5 марта 1973 года, Дэли-Сити, Калифорния… Не успеваю. Я должен вымыть посуду как можно скорее, иначе останусь без завтрака; вчера меня уже лишили ужина, так что мне обязательно нужно поесть. Мама носится по дому и кричит на братьев. Я слышу, как она, громко топая, идет по коридору в сторону кухни. Опускаю руки обратно в обжигающе горячую воду. Поздно. Она заметила, что я стоял без дела.

ШЛЁП! Мама бьет меня по лицу, и я падаю на пол. Я давно понял, что нельзя оставаться там и ждать следующего удара. Мама воспринимает это как неповиновение, начинает бить еще сильнее и — что страшнее всего — оставляет без еды. Я встаю к раковине и стараюсь не встречаться с мамой взглядом, пока она кричит на меня.

Я покорно молчу и киваю в ответ на ее угрозы. «Пожалуйста, — думаю я, — только дай мне поесть. Можешь бить меня, только не оставляй без еды». От очередного удара я бьюсь головой о кухонный кафель. Слезы притворного поражения бегут по щекам, мама резко разворачивается и уходит, явно довольная собой. Я считаю шаги, убеждаюсь, что мать не вернется, и облегченно вздыхаю. Получилось. Она может издеваться надо мной сколько угодно, но ей не выбить из меня желания выжить.

Я домываю посуду и заканчиваю другие утренние дела. В качестве награды меня ждет завтрак — остатки хлопьев с молоком, которые не доел один из моих братьев. Сегодня — «Лаки Чармз». Несколько глазированных подковок плавают в полупустой миске; я проглатываю их как можно быстрее, пока мама не передумала. Она уже делала это раньше. Ей нравится использовать еду как оружие. Она понимает, что нельзя выкидывать объедки в мусорное ведро, иначе я обязательно вытащу их оттуда. Ей известно большинство моих уловок.

Через несколько минут я уже сижу в старом семейном фургоне. Я слишком долго копался на кухне, поэтому меня придется подвозить до школы. Обычно я добираюсь сам — бегу изо всех сил и успеваю как раз к началу занятий, поэтому не могу стащить еду из чьей-нибудь коробки с завтраком.

Мать высаживает моего старшего брата, но мне приходится остаться в машине — ей нужно рассказать о том, что ждет меня завтра. Она собирается отвезти меня к дяде Дэну. Уж он-то «позаботится обо мне». Звучит как угроза. Я испуганно смотрю на мать, притворяясь, будто мне действительно страшно. Дядя Дэн, конечно, строгий, но он точно не будет обращаться со мной так, как она.

Прежде чем фургон полностью останавливается, я бросаюсь на улицу. Мать кричит, чтобы я вернулся. Я забыл свою мятую коробку с завтраком; последние три года ее содержимое не менялось — два бутерброда с арахисовым маслом и несколько морковных палочек. Прежде чем я закрываю дверь, она говорит: «Скажи им… Скажи, что ты врезался в дверь». А потом добавляет голосом, который я очень редко слышу по отношению к себе: «Хорошего дня». Я смотрю в ее опухшие красные глаза. Маму мучает похмелье после вчерашней пьянки. Ее когда-то красивые блестящие волосы висят неровными грязными прядями. Как обычно, никакой косметики, лишний вес, о котором ей прекрасно известно. В последнее время только так она и выглядит.

Я опоздал, поэтому должен сначала зайти в учительскую. Седая секретарша улыбается мне и желает доброго утра. Потом в учительскую заходит школьная медсестра; она ведет меня в свой кабинет, где мы проходим через обычную процедуру. Сначала она внимательно осматривает мое лицо и руки. «Что с твоим глазом?» — спрашивает она.

Я робко отвечаю: «Случайно врезался в кухонную дверь…»

Она улыбается и качает головой. Достает блокнот из ящика стола. Перелистывает несколько страниц и протягивает его мне.

— Вот, — показывает она, — ты говорил это в прошлый понедельник. Помнишь?

Я быстро придумываю новую историю:

— Я играл в бейсбол, и меня ударили битой. Случайно. «Случайно». Я должен говорить это каждый раз. Но медсестру не так просто обмануть. Она мягко ворчит на меня, чтобы я сказал правду. В конце концов я всегда признаюсь, хотя и чувствую, что должен защищать маму.

Медсестра уверяет, что со мной все будет хорошо, и просит снять одежду. Я слышу это уже целый год, так что сразу подчиняюсь. В моей рубашке с длинными рукавами больше дыр, чем в швейцарском сыре. Я ношу ее почти два года. Мама заставляет надевать ее каждый день — это еще один способ унизить меня. Штаны протерлись, а ботинки прохудились так, что видно пальцы. Пока я стою в одном белье, медсестра записывает в блокнот мои синяки и ушибы. Внимательно считает шрамы на моем лице, проверяя, не упустила ли что-нибудь в прошлый раз. Просит меня открыть рот, чтобы посмотреть зубы: передние откололись, когда я ударился о кухонный стол. Делает еще несколько записей. Продолжает осмотр, задерживаясь на старом шраме у меня на животе.

— А сюда, — она глубоко вздыхает, — она ударила тебя ножом?

— Да, мэм, — отвечаю я. «Нет! — кричу про себя. — Я все испортил… снова!»

Медсестра, судя по всему, заметила мое замешательство. Откладывает записную книжку в сторону и обнимает меня. «Боже, — думаю я, — она такая теплая». Не хочу, чтобы она меня отпускала. Хочу и дальше стоять вот так. Я крепко зажмуриваюсь, и несколько секунд в мире не существует ничего, кроме теплоты и чувства защищенности. Медсестра гладит меня по голове. Я вздрагиваю — она случайно задевает шишку, которая осталась после утреннего «разговора» с мамой. Затем медсестра уходит. Я бросаюсь к своим вещам, чтобы поскорее одеться. Никто не знает, но я стараюсь все делать как можно быстрее.

Медсестра возвращается через несколько минут с директором — мистером Хансеном. Вместе с ним приходят мисс Вудс и мистер Зиглер, мои учителя. Мистер Хансен очень хорошо меня знает. Я бываю в его кабинете чаще, чем другие ученики. Он просматривает записи медсестры, пока она рассказывает ему о своих наблюдениях. Я боюсь встречаться с ним взглядом, этот страх вынесен из общения с матерью. А еще я не хочу ничего ему говорить. В прошлом году он позвонил маме и спросил, откуда у меня синяки. В то время он понятия не имел о том, что происходит на самом деле. Мистер Хансен знал только, что я — проблемный ребенок, крадущий еду. Когда я пришел в школу на следующий день, он увидел, что со мной сделала мать. Больше он ей не звонил.

Мистер Хансен хрипло говорит, что с него хватит. Я начинаю трястись от страха. «Он снова позвонит маме!» — молча кричу я. Не выдерживаю и начинаю плакать. Тело трясется, подобно желе, я всхлипываю, как ребенок, и прошу мистера Хансена не звонить матери.

— Пожалуйста, — скулю я, — только не сегодня! Вы не понимаете, сегодня же пятница!

Мистер Хансен уверяет, что не собирается звонить моей матери, и отправляет меня в класс. Первый урок уже закончился, так что я сразу иду на английский к миссис Вудворт. Сегодня контрольная на знание штатов и их столиц. Обычно я хорошо учусь, но в последние месяцы оценки перестали меня волновать, я сдался; уроки больше не помогают отвлечься от того, что творится дома.

Когда я вхожу в класс, остальные ученики начинают зажимать носы, шипеть и фукать. Учительница, заменяющая нашего обычного преподавателя, машет рукой перед лицом. Она не привыкла к моему запаху. Она протягивает мне листок с заданием так, чтобы я не подходил к ней слишком близко. Прежде чем я успеваю занять свое место позади всего класса и открыть окно, меня снова вызывают к директору. Класс вздыхает с нескрываемым облегчением. Я изгой, меня здесь не любят.

Я мчусь в учительскую; тяжело дышу — горло до сих пор болит после вчерашней «игры», придуманной мамой. Секретарь отводит меня в комнату, где отдыхают учителя. Она открывает дверь, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, кто меня ждет. За столом сидят мистер Зиглер, мой классный руководитель, мисс Мосс, учительница математики, школьная медсестра, мистер Хансен и полицейский. Я холодею от страха. Не знаю, что делать: бежать прочь или стоять тут и надеяться, что на меня обрушится крыша. Секретарь закрывает за мной дверь, а мистер Хансен делает знак, чтобы я проходил и садился. Я занимаю место во главе стола и сразу начинаю объяснять, что я ничего не крал… сегодня. Все почему-то улыбаются, хотя только что хмурились. Я еще не знаю, что они решили рискнуть своей работой ради моего спасения.

Полицейский объясняет, почему мистер Хансен вызвал его. Я съеживаюсь в кресле. Полицейский просит меня рассказать о маме. Я мотаю головой. Я и так слишком много болтал, моя мать непременно узнает об этом. Кто-то пытается меня успокоить. Кажется, это мисс Мосс. Она говорит, что все будет хорошо. Я тяжело вздыхаю, скрещиваю руки на груди и неохотно рассказываю о том, что со мной делает мама. Потом медсестра просит меня встать, чтобы полицейский мог рассмотреть шрам у меня на животе. Я пытаюсь убедить их, что это был несчастный случай (ведь мама на самом деле не собиралась бить меня ножом). Плачу и говорю, что мама наказывала меня только потому, что я плохой. Пусть они оставят меня в покое. Внутри ворочается холодный склизкий ком. Я знаю, что после стольких лет никто ничего не может сделать.

Через несколько минут меня просят выйти и подождать у секретаря. Пока я иду к двери, взрослые смотрят на меня и качают головой, словно с чем-то соглашаются. Я беспокойно верчусь в кресле, пока секретарь что-то печатает. Кажется, проходит целая вечность, прежде чем мистер Хансен зовет меня назад в кабинет. Мисс Вудс и мистер Зиглер выходят мне навстречу. Они выглядят счастливыми и одновременно встревоженными. Мисс Вудс садится на колени и обнимает меня. Не думаю, что когда-либо забуду запах ее волос. Она отпускает меня и отворачивается, чтобы я не видел, как она плачет. Вот теперь мне действительно страшно. Мистер Хансен протягивает мне поднос с завтраком из школьной столовой. «Господи, неужели уже столько времени?» — молча удивляюсь я.

Я набрасываюсь на еду и заглатываю ее так быстро, что почти не ощущаю вкус. Через несколько минут от завтрака ничего не остается. Директор уходит и возвращается с коробкой печенья, но на этот раз просит меня есть помедленнее. Понятия не имею, что происходит. Может, за мной приехал отец, который давно уже не живет с мамой? Но это маловероятно. Полицейский спрашивает у меня домашний адрес и телефон. «Ну вот и все! — вздыхаю я про себя. — Я возвращаюсь в ад! Она снова меня накажет!»

Полицейский что-то записывает в блокнот, мистер Хансен и медсестра не мешают ему. Наконец он закрывает блокнот и говорит директору, что получил достаточно информации. Я оглядываюсь на мистера Хансена. Его лицо покрыто потом. Чувствую, как желудок скручивается в узел. Кажется, меня сейчас стошнит.

Директор открывает дверь; сейчас большая перемена, все учителя собрались перед его кабинетом и смотрят на меня. Мне ужасно стыдно. «Они знают, — думаю я, — они знают правду о моей матери. Всю правду». Для меня очень важно, чтобы они знали — на самом деле я не плохой. Я так хочу, чтобы меня любили, чтобы ко мне хорошо относились. Я выхожу в коридор. Мистер Зиглер поддерживает мисс Вудс. Она плачет, без конца всхлипывает и вытирает слезы. Она снова обнимает меня и быстро отворачивается. Мистер Зиглер жмет мне руку.

— Будь хорошим мальчиком, — говорит он.

— Я постараюсь, сэр. — Это все, что я могу сказать. Школьная медсестра молча стоит позади мистера Хансена. Все говорят мне до свидания. Теперь я точно знаю, что отправляюсь в тюрьму. «Ну и ладно, — думаю я, — зато там она не сможет меня достать».

Полицейский ведет меня к машине мимо столовой. Я вижу, как ребята из моего класса играют в вышибалы. Вот они заметили меня и остановились. «Дэвида арестовали! Дэвида арестовали!» — кричат они. Полисмен похлопывает меня по плечу и говорит, что все в порядке. Он сажает меня в машину, и мы отъезжаем от школы; я смотрю назад и вижу, что некоторые ребята с тревогой смотрят мне вслед. Перед тем как я ушел, мистер Зиглер предупредил меня, что расскажет остальным ребятам правду. Я бы все отдал, чтобы оказаться в классе, когда они узнают, что я не такой плохой, как они думали.

Через несколько минут мы подъезжаем к полицейскому участку Дэли-Сити. Я боюсь, что мама уже там, и не хочу вылезать из машины. Полицейский открывает дверь и аккуратно вытаскивает меня наружу. Он отводит меня в большой кабинет, где никого больше нет. Садится на стул в углу, чтобы напечатать какие-то документы. Я искоса поглядываю на него и медленно доедаю печенье. Я растягиваю удовольствие, наслаждаясь каждым кусочком. Неизвестно, когда мне удастся поесть в следующий раз.

Полицейский заканчивает с бумагами, когда время приближается к двум часам. Он снова спрашивает у меня домашний телефон.

— Зачем он вам? — хнычу я.

— Я должен позвонить ей, Дэвид, — мягко говорит он.

— Нет! — твердо заявляю я. — Отвезите меня назад в школу. Вы что, не понимаете? Она не должна узнать, что я вам все рассказал!

Он пытается успокоить меня при помощи очередного печенья и медленно набирает 7-5-6-2-4-6-0. Я смотрю, как вращается диск телефона, потом подхожу к полицейскому. Вытянувшись вверх, я пытаюсь расслышать, что происходит на том конце провода. Мама берет трубку. Ее голос пугает меня. Полицейский машет мне, чтоб я отошел, после чего делает глубокий вдох и начинает:

— Миссис Пельцер, это офицер Смит из полицейского управления Дэли-Сити. Ваш сын Дэвид сегодня не вернется домой. Теперь о нем позаботится Департамент по делам молодежи Сан Матео. Если у вас есть какие-то вопросы, звоните им.

Он вешает трубку и улыбается.

— Ну вот, все не так страшно! — замечает он. Но судя по выражению его лица, он скорее пытается убедить в этом себя, чем меня.

Через несколько миль мы оказываемся на шоссе 280, которое выведет нас из Дэли-Сити. Я смотрю в окно и вижу справа от дороги знак «САМОЕ КРАСИВОЕ ШОССЕ В МИРЕ». Когда мы выезжаем из города, полицейский облегченно улыбается.

— Дэвид Пельцер, ты свободен, — говорит он.

— Что? — Я изо всех сил сжимаю в руках коробку с печеньем. — Не понимаю. Разве вы не отправите меня в тюрьму?

Он снова улыбается и слегка сжимает мое плечо.

— Нет, Дэвид. Честное слово, тебе не о чем беспокоиться. Твоя мать больше никогда тебя не обидит.

Я откидываюсь назад. На секунду меня ослепляет отражение солнца в зеркале заднего вида. Я отворачиваюсь и чувствую, как по щеке бежит слеза.

— Я свободен?

За несколько лет до того, как моя жизнь превратилась в кошмар, у нас была обычная американская семья. Родители окружали меня и двух моих братьев любовью и заботой. Мы жили в скромном доме с двумя спальнями, расположенном в благополучном районе Дэли-Сити. Помню, в солнечные дни я любил смотреть из окна гостиной на ярко-оранжевые башни моста Золотые ворота и силуэт Сан-Франциско вдалеке.

Мой папа, Стивен Джозеф, работал пожарным на станции в центре города. Он был высоким и широкоплечим, а его мускулам любой бы позавидовал. А еще у него были густые кустистые брови, и мне очень нравилось, когда он подмигивал мне и называл Тигром.

Моя мама, Кэтрин Роэрва, была женщиной среднего роста, внешне ничем не примечательной. Я даже не могу вспомнить, какого цвета были ее волосы и глаза. Но одно я помню точно: она буквально светилась любовью к своим детям. Главным маминым качеством была решительность, а еще она отличалась богатым воображением и изобретательностью.

Она старалась самостоятельно решать все семейные проблемы. Однажды, когда мне было четыре года (или пять), мама сказала, что заболела, и вдруг начала странно себя вести. В тот вечер папа работал на станции. После того как мы пообедали, мама внезапно сорвалась с места и начала красить в красный цвет лестницу, ведущую в гараж. Она кашляла от запаха, но продолжала методично возить кисточкой по каждой ступеньке. Краска еще даже не успела высохнуть, когда мама принялась возвращать на место резиновые коврики. Все — и коврики, и мама — покрылось красными пятнами. Наконец она закончила, вернулась в дом и упала на диван. Помню, я спросил маму, почему она положила коврики, не дождавшись, пока краска высохнет. А она улыбнулась и ответила: «Я просто хотела удивить твоего папу».

Что касается домашнего хозяйства, то мама была невероятной чистюлей. После того как мы с братьями заканчивали завтракать, она принималась мыть посуду, дезинфицировать все вокруг, протирать пыль и пылесосить. Она убиралась во всех комнатах каждый день, а когда мы подросли, мама и нас научила следить за порядком в своих спальнях. Перед домом она устроила маленький цветочный сад, который был предметом зависти всех соседей, и методично ухаживала за своими зелеными подопечными. Казалось, все, к чему она прикасается, превращается в золото. Мама ничего не делала наполовину и постоянно говорила нам, что, чем бы мы ни занимались, мы должны отдаваться этому занятию целиком.

А еще она была талантливым кулинаром. Мне кажется, из всех домашних дел ей больше всего нравилось придумывать новые интересные блюда для всей семьи. В те дни, когда папа был дома, мама проводила на кухне большую часть дня. А когда папа работал, она возила нас в город и показывала разные интересные места. Однажды она отвела нас в Чайна-таун. Пока мы ехали по кварталу, мама рассказывала об истории и культуре Китая. Когда мы вернулись, она включила проигрыватель, и дом наполнился прекрасными звуками восточной музыки. Затем она украсила гостиную китайскими фонариками, а вечером нарядилась в кимоно и приготовила на ужин что-то необычное, но очень вкусное. Каждый из нас получил по печенью с предсказанием, которые мама сама нам зачитала. В тот момент мне казалось, что бумажка из печенья определит мою судьбу. Через несколько лет, когда я научился читать, я нашел одну из них. В ней значилось: «Люби и почитай мать свою, ибо она подарила тебе жизнь».

В те дни наш дом был полон животных — кошек и собак, — а в аквариумах плавали яркие экзотические рыбки и морская черепашка по имени Тор. Черепашку я помню лучше всего, потому что мама разрешила мне самому придумать ей имя. Я очень гордился, потому что мои братья уже придумывали имена нашим кошкам и собакам, а теперь наступила моя очередь. Черепашку я назвал в честь любимого героя из мультфильмов.

Большие и маленькие аквариумы стояли по всему дому; точно помню, что два было в гостиной, а один, в котором жили гуппи, — в спальне. Мама украшала их разноцветными камушками и блестящей фольгой, старалась сделать похожими на настоящее морское дно. Мы часто сидели перед аквариумами, пока она рассказывала нам про разные виды рыб.

Как-то в воскресенье одна из наших кошек начала себя очень странно вести. Мама сразу поняла, что с ней происходит. Она собрала нас рядом с животным и объясняла, в чем заключается процесс рождения, пока на свет появлялись маленькие котята. Когда все закончилось, она рассказала нам о великом чуде жизни. Независимо от того, чем занималось наше семейство, мама помогала нам извлечь из этого урок, хотя часто мы и не осознавали, что учимся чему-то.

В те замечательные годы праздники в нашем доме начинались с Хеллоуина. Однажды октябрьской ночью, когда на небо выплыла полная луна, мама позвала нас на улицу, чтобы посмотреть на большую небесную «тыкву». Когда мы вернулись в спальню, она предложила нам заглянуть под подушки, где мы неожиданно обнаружили новые гоночные машинки. Мы с братьями завопили от радости, а мамино лицо осветилось довольной улыбкой.

После Дня благодарения мама обычно спускалась в подвал и возвращалась оттуда с большой коробкой рождественских украшений. Взобравшись на стремянку, она подвешивала к потолку разные гирлянды и венки. И через некоторое время каждая комната в доме наполнялась предпраздничной атмосферой. На дубовом комоде в гостиной мама расставляла красные свечи, а на стеклах рисовала снежные узоры. Окна в нашей спальне она украшала рождественскими огоньками, и каждую ночь я засыпал под их мягкое разноцветное свечение.

Отец всегда приносил большую елку, почти до потолка, и мы всей семьей несколько часов ее наряжали. Каждый год папа поднимал одного из нас к верхушке дерева и разрешал закрепить там рождественского ангела. Закончив с елкой, мы ужинали, забирались в семейный фургон и ездили по окрестностям, любуясь украшениями на соседних домах. Мама всегда говорила, что в следующем году мы еще лучше подготовим наш дом к Рождеству, хотя мы с братьями и так были уверены, что лучше некуда. Вечером мама рассаживала нас у камина, давала каждому по стакану с яичным коктейлем и рассказывала истории, пока Бин Кросби пел по радио свое знаменитое «Белое Рождество». Я так волновался в преддверии праздника, что едва мог уснуть. Иногда мама баюкала меня перед камином, и я дремал под треск поленьев.

Рождество приближалось, и мы с братьями ждали его с растущим нетерпением. Куча подарков у наряженной елки росла день за днем. Когда наступал сочельник, там лежало уже по несколько свертков для каждого из нас.

Двадцать четвертого декабря, после праздничного обеда и пения гимнов, нам разрешали открыть по одному подарку. А потом отправляли спать. Я всегда держал ушки на макушке, надеясь услышать, как к нашему дому летят сани Санта-Клауса. Но каждый раз засыпал до того, как его олени опускались на крышу.

Перед рассветом мама тихонько прокрадывалась в нашу комнату и шептала: «Санта здесь!» Однажды она нарядила нас в желтые пластиковые каски, вроде тех, что носят строители, и в таком виде отправила в гостиную. И потом мы целую вечность распаковывали рождественские подарки, скрытые под плотным слоем оберточной бумаги. Затем мы вместе с мамой в новых костюмах выбегали на задний двор, чтобы через окно полюбоваться нашей елкой. Помню, что в тот год мама стояла там и плакала. Я спросил, почему ей грустно. И она ответила, что она плачет от счастья, ведь у нее такая замечательная семья.

Из-за работы папы часто сутками не бывал дома, и мама возила нас по разным интересным местам, вроде парка «Золотые ворота» в Сан-Франциско. Мы бродили по дорожкам, и она рассказывала нам, как тут было раньше. Она любовалась цветами, растущими в парке, и хотела посадить такие же у нас в саду. В конце прогулки мы всегда посещали аквариум Стейнхарта. Мы с братьями мчались вверх по ступенькам и скрывались за тяжелыми дверями. Там, за медной изгородью с узором из морских коньков, журчал маленький водопад, а в пруду дремали аллигаторы и большие черепахи. Когда я был маленький, то больше всего в парке любил именно аквариум. Однажды я представил, что могу упасть за забор и оказаться в пруду с крокодилами.

Я ничего не сказал вслух, но мама почувствовала мой страх. Она посмотрела на меня и заботливо сжала мою руку в своей ладони.

Весна всегда означала пикники. Накануне вечером мама готовила угощение: жареную курицу, салат, бутерброды и множество сладостей на десерт. На следующий день, рано утром, мы всей семьей ехали в парк Джуниперо Серры. Там мы с братьями как сумасшедшие носились по траве и без устали качались на качелях — все выше и выше. Каждый раз мы выдумывали что-то новое, и маме приходилось звать нас по несколько раз, когда приходило время обеда. Мы заглатывали еду, почти не чувствуя вкуса, и снова мчались на поиски приключений. А родители лежали на одеяле, потягивали красное вино и, улыбаясь, наблюдали за тем, как мы играем.

Настоящим ежегодным чудом были летние каникулы. Мама была главным организатором и вдохновителем. Она продумывала каждую деталь и сияла от гордости, когда все получалось как надо. Обычно мы отправлялись в Портолу или парк Мемориал, где ставили большую зеленую палатку и жили на природе целую неделю. Но если папа поворачивал на север и ехал по мосту Золотые ворота, я знал, что отдыхать мы будем в самом замечательном месте на земле — на реке Рашн-Ривер.

Лучше всего мне запомнилась поездка на реку в тот год, когда я был в детском саду. В последний день занятий мама попросила отпустить меня на полчаса пораньше. Папа посигналил из машины, и я пулей помчался к дороге по склону холма, на котором стояла школа. Меня переполняло счастье, ведь я знал, куда мы едем. Во время путешествия я зачарованно смотрел на бесконечные виноградные поля. Когда мы въехали в Гверневиль, я опустил стекло, чтобы вдохнуть сладкий аромат секвой.

Каждый день означал новое приключение. Мы с братьями в специальных кроссовках лазали по огромному обгоревшему пню или отправлялись купаться на пляж Джонсона. Оттуда нас просто невозможно было увести. Мы выходили из хижины в девять утра, а возвращались только в три. Мама учила нас плавать на мелководье в небольшой заводи. В то лето она показала мне, как правильно держаться на воде. И очень гордилась, когда я наконец научился плавать на спине.

По утрам я просыпался с ощущением, что впереди меня ждет нечто волшебное. Однажды после ужина мама с папой повели нас смотреть на закат. Держась за руки, мы тихо прошли к реке мимо домика мистера Паркера. Зеленая вода казалась гладкой, как стекло. Голубые сойки сердито щебетали на других птиц, а теплый ветер шевелил волосы у меня на макушке. Не говоря ни слова, мы смотрели, как огненный шар солнца тонет за высокими деревьями, оставляя на небе светло-синие и ярко-оранжевые полосы. Вдруг я почувствовал, что кто-то обнимает меня за плечи. Я думал, что это был мой отец. Повернулся и с гордостью обнаружил, что меня крепко прижимает к себе мама. Я слышал, как бьется ее сердце. Никогда мне не было так спокойно и тепло, как в те минуты на берегу реки Рашн-Ривер.

Мои отношения с мамой изменились внезапно, и похвалу сменило наказание. Временами было настолько плохо, что у меня не хватало сил даже отползти в сторону, — пусть от этого и зависела моя жизнь.

В детстве я, наверное, был более шумным ребенком, чем мои братья. К тому же мне всегда не везло: родители ловили на шалостях и проказах именно меня, пусть даже мы с братьями совершали одно и то же «преступление». Сначала меня просто ставили в угол. К тому времени я уже боялся мамы. Очень сильно боялся. И никогда не просил, чтобы меня отпустили пораньше. Я садился и ждал, когда в комнату зайдет кто-то из братьев, чтобы уже они шли к маме и спрашивали, можно ли Дэвиду пойти поиграть.

К тому времени мама стала вести себя совсем иначе. Когда папа уходил на работу, она целыми днями лежала на диване, одетая в банный халат, и смотрела телевизор. Вставала только для того, чтобы сходить в туалет, налить себе что-нибудь выпить или разогреть остатки еды. Когда она кричала на нас, то ее голос — голос нашей заботливой мамы — превращался в визг злобной ведьмы. Вскоре я уже дрожал от страха, стоило ей всего лишь открыть рот. Даже если она ругала моих братьев, я все равно бежал прятаться в комнату, надеясь, что она вернется на диван — к выпивке и телевизору. Через некоторое время я научился определять, какой будет день, по тому, во что она одета. Я мог вздохнуть с облегчением, если мама выходила утром из комнаты в красивом платье и с макияжем на лице. В такие дни она улыбалась нам.

Когда мама решила, что «стояние в углу» уже неэффективно, она перешла к «наказанию зеркалом». Сначала это было незаметной формой наказания. Она просто хватала меня, прижимала к зеркалу и принималась возить заплаканным лицом по холодному гладкому стеклу. Затем она заставляла меня снова и снова повторять: «Я плохой мальчик! Я плохой мальчик!» Я должен был стоять и смотреть в зеркало. И я стоял, вытянув руки по швам, покачиваясь взад и вперед, с ужасом ожидая того момента, когда по телевизору начнется реклама. Я знал: мама тяжелой походкой пройдет по коридору, чтобы проверить, не ушел ли я от зеркала. И еще раз объяснит мне, какой я отвратительный ребенок. Если братья заходили в комнату и видели, что я стою перед зеркалом, то равнодушно пожимали плечами и продолжали играть, словно меня там не было. Сначала я завидовал им и обижался, а потом понял, что они всего лишь пытались уберечь себя.

Пока папа был на работе, мама часто криками и воплями заставляла нас искать по всему дому какую-нибудь вещь, которую потеряла. Обычно поиски начинались утром и длились по нескольку часов. Меня чаще всего посылали в гараж, который находился под домом. Но даже там я дрожал от страха, слыша, как мама кричит на кого-то из братьев.

Это продолжалось долгие месяцы. В конце концов, никого, кроме меня, больше не заставляли искать потерянные вещи. Однажды я забыл, что именно ищу. И когда робко спросил об этом маму, она ударила меня по лицу. В тот момент она лежала на диване и даже не оторвала взгляда от телевизора. Кровь хлынула из носа, и я заплакал. Мама схватила со стола салфетку, оторвала кусок и запихала мне в ноздрю. «Ты прекрасно знаешь, что мне нужно! — рявкнула она. — Вот иди и ищи!» Я сломя голову помчался в подвал и постарался шуметь как можно громче, чтобы мама не усомнилась в моем рвении. Когда я уже стал привыкать к подобным заданиям, то иногда начинал воображать, будто действительно нашел то, что она потеряла. Я представлял, как поднимусь по лестнице, с гордостью отдам ей эту вещь, а она обнимет меня и поцелует. И потом мы будем жить счастливо, совсем как раньше. Но я так ничего и не смог найти, а мама не позволила мне забыть, что я — дрянной, бесполезный мальчишка.

Хоть я и был ребенком, я не мог не заметить, как она менялась в присутствии отца. С причесанными волосами и макияжем на лице, мама вела себя спокойнее. Я очень радовался, когда папа был дома. Если он не на работе, значит, она не будет бить меня, наказывать зеркалом и отправлять в гараж. Отец стал моим защитником. Стоило ему отправиться в гараж, чтобы поработать, я шел следом за ним. Если он устраивался с газетой в любимом кресле, я садился у него в ногах. По вечерам после ужина мы с папой убирали со стола: он мыл посуду, а я вытирал. Я знал, что, пока я рядом с отцом, мне не причинят вреда.

Однажды, когда папа уходил на работу, я пережил глубокий шок. После того как он попрощался с Роном и Стэном, отец встал на колени, положил руки мне на плечи и попросил быть «хорошим мальчиком». Мама стояла позади него, скрестив руки на груди, и зловеще улыбалась. Я посмотрел в глаза отцу и понял в тот же миг, что я — «плохой мальчик». Мне стало холодно, по спине забегали ледяные мурашки. Я хотел схватить папу и никогда не отпускать, но не успел даже обнять: он встал и вышел из дома, не сказав ни слова.

Некоторое время после папиного предупреждения между мной и мамой все было тихо. Когда отец был дома, мы с братьями обычно играли до трех часов дня. Потом мама включала телевизор, чтобы мы могли посмотреть мультики. А для моих родителей наступал «счастливый час». Папа выставлял на кухонный стол бутылки с алкоголем и красивые высокие бокалы. Резал лимоны и лаймы на дольки, выкладывал на маленькое блюдце рядом с банкой вишен. Они часто пили с трех часов и до тех пор, пока мы с братьями не отправлялись спать. Помню, как родители танцевали на кухне под музыку из радиоприемника. Мама с папой прижимались друг к другу и выглядели очень счастливыми. И в такие моменты я думал, что могу забыть о своих бедах. Я ошибался. Мои беды только начинались.

Спустя пару месяцев, в воскресенье, когда отец был на работе, мы с братьями играли в нашей комнате и вдруг услышали, как мама с криками бежит к нам. Рон со Стэном рванули в гостиную, чтобы спрятаться. А я сразу сел на стул. Мама приближалась ко мне, вытянув руки. Я отодвигался вместе со стулом, пока не уперся в стену. Мама смотрела на меня стеклянными глазами, от нее пахло выпивкой. Я закрыл глаза, и удары стали сыпаться на меня со всех сторон. Попытался защитить лицо руками, но мама не давала мне этого сделать. Казалось, избиение не закончится никогда. Наконец мне удалось прикрыть лицо, но мама схватила меня за руку — и в этот момент потеряла равновесие, резко отступив назад. Она резко дернула меня, я услышал, как что-то хлопнуло, и почувствовал резкую боль в плече. Судя по удивленному выражению лица, мама тоже слышала хлопок, поэтому быстро отпустила меня, развернулась и вышла из комнаты, как будто ничего не случилось. Я придерживал правой рукой поврежденную левую и чувствовал, как она наливается болью.

Вечером мы ужинали перед телевизором. Еда стояла на подносе, но когда я попытался взять стакан молока, то понял, что рука меня не слушается. Пальцы шевелились, но все остальное — от плеча до ладони — безвольно висело вдоль туловища. Я умоляюще посмотрел на маму. Она отвернулась. Я чувствовал: что-то со мной не так, — но был слишком напуган, поэтому молчал. Просто сидел вместе со всеми и смотрел на поднос с едой. В конце концов мама разрешила мне пойти спать пораньше, приказав лечь на верхнюю койку кровати. Обычно я ложился на нижнюю. Рука сильно болела, так что я ворочался до утра, стараясь не тревожить ее, пока не уснул.

Но вскоре мама разбудила меня и сказала, что во сне я упал с верхней полки. По дороге в больницу она вела себя так, будто ее сильно беспокоит мое состояние. Когда мама рассказала доктору о моем падении, по его взгляду я понял, что он ей не поверил. Но я слишком боялся наказания, чтобы признаться. Для папы она приготовила еще более трагичную историю. Ему она красочно описывала, как пыталась подхватить меня, когда я падал. Я сидел у нее на коленях, слушал и понимал, что мама больна. Но страх мешал мне рассказать отцу правду. Я понимал, что если открою рот, то следующий «несчастный случай» будет куда серьезнее.

Школа стала для меня настоящим убежищем. Я с радостью проводил время вдали от мамы. На переменах превращался в маленького дикаря и носился по игровой площадке. Я легко заводил друзей и был очень счастлив в школе. И вдруг, в конце весны, когда я пришел домой после уроков, мама затащила меня в свою спальню. Она стала кричать, что меня оставляют на второй год в первом классе, так как я был плохим мальчиком. Я ничего не понимал — у меня же было больше «счастливых мордочек», чем у кого-либо из учеников! Я слушался учительницу, и она ко мне хорошо относилась. Но мама продолжала вопить, что я позорю нашу семью и буду жестоко наказан. Она решила, что отныне мне навсегда запрещено смотреть телевизор. Я останусь без обеда и буду делать по дому все, что она прикажет. После очередной порции ругани мама отправила меня в гараж, и я стоял там, пока не пришло время спать.

А летом, когда вся семья отправилась в поход, меня оставили у тети Джози. Просто высадили из машины, ничего не объяснив. Я чувствовал себя отверженным, когда смотрел вслед удаляющемуся семейному фургону. Мне было очень грустно и одиноко. Я попытался сбежать из тетиного дома, чтобы найти свою семью. По какой-то причине мне очень хотелось быть рядом с мамой. Далеко я не убежал, а позже тетя сообщила маме о моей выходке. Когда папа ушел на дежурство, я сполна заплатил за плохое поведение. Мама лупила меня и пинала, пока я не упал на пол. Я пытался объяснить, что сбежал только потому, что хотел быть вместе с ними. Пытался рассказать, как сильно скучал без нее, но мама запретила мне говорить. Мне было больно, и я не хотел молчать. Тогда мама схватила кусок мыла из ванной и запихнула его мне в рот. С того момента мне разрешалось говорить только в тех случаях, когда она приказывала мне.

Осенью я вернулся в первый класс — и не слишком огорчился. Я знал больше, чем другие ученики, поэтому стал считаться гением. Поскольку меня оставили на второй год, мы со Стэном оказались в одном классе. В школе мы были лучшими друзьями, а дома… мы оба знали, что лучше ему со мной не общаться.

Однажды я прибежал с уроков, чтобы похвастаться своими оценками. А мама снова затащила меня в комнату и начала кричать, что ей пришло письмо с Северного полюса. И в нем говорилось, что я — «плохой мальчик» и Санта ничего мне не подарит на Рождество. Мама была в ярости, ведь я снова опозорил семью. Я стоял, не понимая, что происходит, а она продолжала жестоко издеваться надо мной. Казалось, будто я живу в созданном мамой ночном кошмаре, и мне остается лишь надеяться, что она в конце концов проснется. На Рождество под елкой я обнаружил всего пару подарков, и те пришли от дальних родственников. Утром двадцать пятого декабря Стэн осмелился спросить у мамы, почему Санта не принес мне ничего, кроме двух раскрасок. Она наставительно произнесла: «Санта дарит игрушки только хорошим мальчикам и девочкам». Я заметил, с какой грустью посмотрел на меня брат. Он тоже заметил нездоровое поведение мамы. Поскольку я до сих пор был наказан, даже в Рождество мне пришлось надеть рабочую одежду и заняться домашними делами. Пока я чистил ванну, краем уха услышал, как ругаются мама с папой. Она злилась на него за то, что он купил мне раскраски «у нее за спиной». Мама говорила, что она отвечает за воспитание «мальчишки», а он поставил под сомнение ее авторитет, сделав ему подарок. Чем дольше отец спорил, тем злее она становилась. Я уже знал, что он проиграет и я останусь совсем один.

Несколько месяцев спустя мама стала вожатой нашего скаутского отряда. Когда к нам домой приходили другие ребята, она обращалась с ними, как с королями. Некоторые потом признавались мне, что хотели бы, чтобы их мамы были похожи на мою. Я никогда не отвечал, но про себя гадал, что бы они сказали, узнав правду. Мама была вожатой всего пару месяцев. Когда она бросила это занятие, я облегченно вздохнул, ведь теперь по средам я мог ходить на собрания в гости к другим мальчикам.

Как-то раз я вернулся из школы, чтобы переодеться в синюю с золотым скаутскую форму. Дома были только мы с мамой, и по выражению ее лица я мог сказать, что она жаждет крови. Для начала она повозила меня лицом по зеркалу в спальне. Потом схватила за руку и потащила к машине. Пока мы ехали к дому, где должно было проходить собрание отряда, она рассказывала, что сделает со мной, когда мы вернемся. Я забился в угол между передним сиденьем и дверью, но это не помогло. Она дотянулась до меня, вцепилась пальцами в подбородок и заставила повернуть голову в ее сторону. Я увидел безумные, налитые кровью глаза. Когда мы подъехали к дому новой вожатой, я жалобно проскулил, что был плохим мальчиком, поэтому не смогу сегодня присутствовать на собрании. Она вежливо улыбнулась и сказала, что будет ждать меня в следующую среду. Больше я ее никогда не видел.

Мы приехали домой. Мама приказала мне раздеться и стать возле кухонной плиты. Меня колотило от смеси страха и смущения. Мама объяснила, в чем заключалось мое отвратительное преступление. Оказывается, она часто приезжала к школе, чтобы посмотреть, как мы с братьями играем на площадке во время большой перемены. Она заявила, что своими глазами видела меня играющим на траве, хотя строго-настрого запретила мне делать это. Я быстро ответил, что никогда не играл на траве. Я знал, что мама ошиблась. Наградой за соблюдение правил и честный ответ была тяжелая пощечина.

Затем мама включила газовые горелки на плите. Она рассказала, что прочитала статью о женщине, которая заставляла своего сыне лежать на горячей решетке. Меня охватил ужас. Мозг словно окоченел, а ноги стали вялыми, как желе. Я хотел испариться. Закрыл глаза, желая, чтобы мама исчезла. Когда ее рука сомкнулась на моей, подобно тискам, я уже не мог толком воспринимать происходящее.

— Ты превратил мою жизнь в ад! А теперь я покажу тебе, что это такое! — визгливо расхохоталась она.

С этими словами она поднесла мою руку к оранжево-синему пламени. Кожа словно взорвалась от жары. Я почувствовал запах горящих волос и паленой кожи. Извивался изо всех сил, но она меня не отпускала. Наконец я повалился на пол, встал на четвереньки и начал дуть на обожженную руку.

— Как жаль, что твоего пьяницы-отца тут нет. Уж он бы тебя защитил! — издевательски прошипела мама. И приказала лечь на плиту сверху, чтобы она могла посмотреть, как я горю.

Я плакал и молил о пощаде. Мне было так страшно, что я даже отважился топнуть ногой в знак протеста. Она не обращала внимания на мои слезы и заставляла лезть на плиту. Я смотрел на пламя и отчаянно надеялся, что газ закончится и огонь потухнет.

Внезапно я понял, что чем дольше сопротивляюсь, тем больше у меня шансов выжить. Ведь скоро с собрания скаутов должен прийти мой брат Рон, а мама никогда не вела себя настолько ужасно, если дома был кто-то кроме нас двоих. Чтобы спастись, я должен выиграть время. Я бросил взгляд на кухонные часы. Секундная стрелка никогда еще не двигалась так медленно. Я принялся жалобно спрашивать маму, зачем она это делает, чтобы сбить ее с толку. От таких вопросов она окончательно вышла из себя и начала колотить меня по всему, что попадалось под руку. С каждым ударом я понимал, что выиграл! Все что угодно лучше, чем сгореть на плите.

Наконец я услышал, как распахнулась входная дверь. Рон пришел. У меня чуть сердце не остановилось от облегчения. Мама резко побледнела. Она поняла, что проиграла.

Я воспользовался моментом затишья, чтобы схватить свои вещи и убежать в гараж. Там я быстро оделся, прижался к стене и стал тихонько плакать. Я всхлипывал до тех пор, пока не осознал, что победил. Я выиграл несколько драгоценных минут. Я использовал голову, чтобы спастись. В первый раз я победил!

Стоя в одиночестве в темном сыром гараже, я впервые думал о том, что смогу выжить. Я решил, что буду использовать любые способы, если это поможет победить маму или переждать моменты ее буйного помешательства. Если я хочу выжить, то должен все продумывать заранее. Мне больше нельзя плакать, как маленькому ребенку. Я не сдамся. В тот день я поклялся, что это чудовище никогда больше не услышит, как я умоляю о пощаде.

В промозглом гараже я дрожал не от холода, а от злости и страха. Мне хотелось кричать, но я решил, что не доставлю маме удовольствия своим плачем. Языком зализал ожог на пульсирующей от боли руке и выпрямился. Наверху мама говорила Рону, как она им гордится и ей не нужно беспокоиться о том, что он станет плохим мальчиком.

Все лето после инцидента с плитой я мечтал о возвращении в школу. За исключением короткой передышки во время семейного выезда на рыбалку, наши с мамой отношения подчинялись схеме «бей и беги» — она меня била, а я бежал в спасительный холод гаража. В сентябре начались занятия, мне купили новую форму и блестящую коробку для завтрака. Поскольку мама заставляла меня носить одну и ту же одежду изо дня в день, к октябрю форма стала грязной и потертой. Маму уже не беспокоило, что кто-то может заметить ссадины и синяки у меня на лице и на руках. Когда кто-то спрашивал о них, у меня наготове всегда было несколько оправданий, которые мне в буквальном смысле вбили в голову.

К тому времени мама начала регулярно «забывать» кормить меня обедом. С завтраком дело обстояло не лучше. В удачные дни мне разрешали доесть остатки хлопьев после братьев, но только если я успевал с утра закончить все домашние дела.

По ночам мне ужасно хотелось кушать; мой живот ворчал, будто там поселился злой медведь.

Я смотрел в темноту и пытался успокоить себя мыслью о том, что, «может быть, завтра меня накормят обедом». Спустя несколько часов мне удавалось забыться, но голод преследовал меня и во сне. Мне снились огромные гамбургеры со всевозможными начинками. Я хватал их и подносил ко рту. Я мог четко рассмотреть каждую деталь гамбургера: прожилки жира на мясе, толстые куски плавленого сыра, салат и помидоры, блестевшие от соуса и приправ. Я держал его у самого рта и уже готовился откусить, но ничего не происходило. Я пытался снова и снова, но моя фантазия оставалась безвкусной, как бы сильно я ни напрягался. Через несколько секунд я просыпался, и живот урчал еще тоскливее, чем прежде. Я не мог утолить голод даже во сне.

Вскоре после того как мне стала сниться еда, я начал красть ее в школе. В животе сворачивался холодный комок страха и предвкушения. Предвкушения — поскольку я надеялся утолить голод. Но я также знал, что меня в любой момент могут поймать, и поэтому боялся. Я всегда крал еду перед уроками, пока ребята играли на площадке. Осторожно пробирался вдоль стены классной комнаты, «ронял» свою коробку для завтрака рядом с остальными и садился на корточки, чтобы никто не мог заподозрить, что я копаюсь в чужих вещах. Первые несколько раз было несложно, но потом некоторые ученики стали обращать внимание на пропавшее печенье и конфеты. И вскоре весь класс начал меня ненавидеть. Учитель сообщил о кражах директору, а тот позвонил матери. Круг замкнулся. Звонок директора привел к тому, что мама стала бить меня еще сильнее и давать еще меньше еды.

На выходных, в качестве наказания за кражи, мама вообще отказывалась меня кормить. В ночь с воскресенья на понедельник я, судорожно сглатывая слюну, придумывал новые, более надежные способы добывать еду так, чтобы меня не поймали. Например, я решил красть завтраки в других классах, где меня почти никто не знал. В понедельник утром я выскакивал из маминой машины и мчался к первоклашкам, чтобы успеть до звонка стащить что-нибудь из их коробок. Я старался действовать как можно быстрее, но директору потребовалось немного времени, чтобы вычислить вора.

Итак, в школе меня ненавидели, а дома ждало двойное наказание в виде голода и побоев. К тому времени я фактически перестал быть членом семьи. Я существовал, но меня не признавали. Мама даже перестала использовать мое имя, обращаясь ко мне просто «мальчик». Мне не разрешалось есть с остальной семьей, играть с братьями или смотреть телевизор. Ко мне относились хуже, чем к слуге. Как только я возвращался с уроков, то должен был приступать к выполнению многочисленных заданий, которые без устали выдумывала мама. После того как с домашними делами было покончено, я отправлялся в гараж и стоял там до тех пор, пока не требовалось убрать со стола после ужина и помыть посуду. Я четко уяснил: если мама заметит, что я позволил себе сесть или лечь на пол, последствия будут ужасными. Я стал настоящим рабом.

Папа был моей последней надеждой; он старался, как мог, чтобы добыть для меня хоть немного еды. Он пытался напоить маму, надеясь, что от этого ее настроение улучшится. Убеждал ее изменить отношение ко мне. Даже пытался подкупить, обещая достать чуть ли не звезду с неба. Но все было бесполезно. Мама оставалась непреклонна. А от алкоголя ее характер портился еще больше. Она превращалась в настоящее чудовище.

Я видел, что папины старания помочь мне только ухудшают их с мамой отношения. Вскоре они начали ссориться по ночам. Лежа в кровати, я слышал, как они кричат друг на друга. К тому времени они были порядком пьяны, и мама не стеснялась в выражениях. Неважно, с чего начиналась ссора, в результате они все равно ругались из-за «мальчика». Я понимал, что папа пытается защитить меня, но все равно дрожал от страха. Ведь он снова проиграет, и завтра мне будет только хуже. Когда они только начинали ссориться, мама бросалась к машине и уезжала, стартуя так резко, что шины визжали. Обычно она возвращалась домой меньше чем через час. И на следующий день они оба вели себя так, будто ничего не случилось. Когда папа придумывал повод, чтобы спуститься в гараж и принести мне кусок хлеба, я был ему очень благодарен. Он каждый раз говорил, что не собирается сдаваться.

Но ссоры между мамой и папой происходили все чаще, и он тоже начал меняться. Теперь после очередного скандала он нередко собирал сумку с вещами и уезжал на работу посреди ночи. После того как за ним закрывалась дверь, мама выгоняла меня из кровати и тащила на кухню. Я стоял в одной пижаме, дрожал от холода и страха, а она начинала меня избивать. Но я уже придумал несколько уловок для таких случаев. К примеру, я ложился на пол, притворяясь, что у меня нет сил стоять. Вскоре это перестало работать. Мама хватала меня за уши, поднимала на ноги и начинала кричать мне в лицо, так что у меня глаза слезились от ее алкогольного дыхания. По ночам она обычно вопила одно и то же: это я виноват в том, что они с папой ругаются. Иногда это продолжалось так долго, что у меня ноги начинали дрожать от усталости. Единственным спасением было смотреть в пол и надеяться, что мама наконец выдохнется.

К тому времени, как я перешел во второй класс, мама была беременна четвертым ребенком. Моя учительница, мисс Мосс, начала проявлять ко мне особый интерес. Сперва она спрашивала, почему я стал таким невнимательным и рассеянным. Я врал, что допоздна смотрю телевизор. Но ее это не убедило. Она продолжала допытываться, почему я все время хочу спать, почему моя одежда в таком состоянии, откуда у меня столько синяков. Мама предусмотрительно придумала несколько историй для подобных случаев, и мне оставалось только пересказывать их учительнице.

Шли месяцы, и мисс Мосс становилась все более настойчивой. И однажды она сообщила директору школы о своих наблюдениях. Он знал обо мне лишь то, что я ворую еду у других учеников, поэтому позвонил матери. Его действия произвели эффект взорвавшейся атомной бомбы. Только эта бомба взорвалась у меня над головой. Когда я вернулся из школы, мама вела себя хуже, чем когда-либо. Она была в бешенстве, ведь какая-то учительница-«хиппи» посмела обвинить ее в жестоком обращении с детьми. Мама решила, что обязательно встретится с директором и докажет ему, что это ложь. К концу «разговора» у меня был разбит нос и не хватало одного зуба.

На следующий день после уроков я обнаружил, что мама улыбается так, будто выиграла в лотерею миллион долларов. Она рассказала, как приоделась и с малышом Расселом на руках отправилась к директору. Мама объяснила ему, что у Дэвида слишком живое воображение. Иногда он намеренно причиняет себе боль, чтобы привлечь ее внимание, поскольку новорожденный отнимает у нее слишком много времени и сил. Я легко представил, как она по-змеиному улыбается директору и воркует с Расселом, чтобы произвести хорошее впечатление. В конце разговора мама заявила, что с радостью будет сотрудничать со школой. Они могут звонить ей в любое время, если возникнут какие-либо проблемы с Дэвидом. Учителей проинструктировали, чтобы они не обращали внимания на дикие истории о том, что меня не кормят и избивают дома. Я стоял посреди кухни, слушал, как она хвастается своей победой, и ощущал ужасную пустоту в груди. Теперь мама больше, чем когда-либо, уверена в своей безнаказанности. И мне остается только бояться за свою жизнь. Я мечтал навсегда исчезнуть и никогда не встречаться с другими людьми.

Летом мы всей семьей отправились на реку Рашн-Ривер. Хотя мама обращалась со мной не так уж плохо, ожидание волшебства испарилось. Истории у вечернего костра, жареный зефир, закаты на берегу — все это было в прошлом. В основном мы сидели в домике, и даже купаться на пляж Джонсона ходили очень редко.

Папа изо всех сил пытался сделать каникулы веселее. Для этого он водил меня, Стэна и Рона кататься с новых горок на берегу. Рассел был еще слишком маленьким, поэтому оставался в домике с мамой. Однажды, когда мы с братьями играли у соседей, мама вышла на крыльцо и потребовала, чтобы мы немедленно возвращались. Оказывается, я вел себя слишком шумно, поэтому буду наказан. Она запретила мне идти с папой и братьями на горку. Я сидел на стуле в углу и отчаянно надеялся, что они никуда не пойдут. Ведь мама явно задумала что-то ужасное! Как только они ушли, мама вытащила одну из грязных пеленок Рассела и размазала ее содержимое по моему лицу. Я знал, что, если пошевелюсь, будет еще хуже, поэтому старался даже не смотреть в ее сторону. Она стояла передо мной и тяжело дышала.

Казалось, прошел целый час перед тем, как она опустилась на колени и тихо сказала: «Съешь это».

Я вскинул голову, но по-прежнему избегал смотреть ей в глаза. «Ни за что!» — подумал я. Как и прежде, мое упрямство сделало только хуже. Она начала лупить меня, а я изо всех сил вцепился в стул. Мне казалось, если я упаду, она прыгнет сверху и начнет топтаться по мне.

— Я сказала «Съешь это!», — визжала мама.

Я сменил тактику и принялся плакать. «Тяни время!» — повторял я про себя. Чтобы сосредоточиться, я начал считать. Время было моим союзником. Мои слезы только сильнее разозлили маму, удары посыпались один за другим. Она остановилась лишь, когда заплакал Рассел.

Хотя мое лицо было испачкано в какашках, я был доволен, ведь мне все-таки удалось победить. Я попытался стереть их с лица, стряхивая вонючую жижу на пол. Мама тихо пела Расселу колыбельную, и я представил, как он уютно свернулся у нее на руках. Я молился, чтобы он не заснул. Но через несколько секунд моя удача подошла к концу.

Все еще улыбаясь, мама вернулась ко мне. Схватила за шею и повела на кухню. Там, на столе, лежала еще одна грязная пеленка. От запаха меня едва не вывернуло наизнанку. «Теперь-то ты съешь все!» — сказала мама. Глаза у нее были точно такие же, как в тот день, когда она пыталась сжечь меня на плите. Стараясь не двигать головой, я скосил глаза в поисках ярких часов, которые должны были висеть на стене. Через несколько секунд я с ужасом понял, что они находятся позади меня. Без них я чувствовал себя совсем беспомощным. Я уже знал: в такие моменты мне необходимо сосредоточиться на чем-то, чтобы не потерять контроль над ситуацией. Но я не успел ничего сделать — мамины пальцы сжались у меня на шее, и она злобно прошипела: «Ешь!» Я задержал дыхание. Запах был просто тошнотворным. Я попытался сосредоточиться на краешке пеленки. Секунды текли, как часы. Мама явно разгадала мой план. Она ткнула меня лицом в пеленку и начала возить из стороны в сторону.

Я предугадал ее движение, поэтому, когда она начала придавливать мою голову к столу, успел закрыть глаза и крепко сжать губы. Первым пострадал нос. В ноздри набилось что-то мягкое и теплое, потекла кровь. Я пытался остановить ее и нечаянно шмыгнул носом, так что втянул кусочки кала вместе с кровью. Руками уперся в столешницу и начал выворачиваться из маминых рук. Крутился изо всех сил, но это не помогало. И вдруг она отпустила меня. «Они вернулись! Они вернулись!» — испуганно вздохнула мама. Мигом схватила из раковины выстиранное белье и швырнула его мне.

— Вытри дерьмо с лица! — рявкнула она, а сама бросилась отчищать стол.

Я вытер лицо, но прежде хорошенько высморкался. Через несколько секунд мама запихнула кусок салфетки в мой все еще кровоточащий нос и приказала сесть в угол. Там я провел остаток вечера, по-прежнему ощущая в носу отвратительный запах грязной пеленки.

Больше мы никогда не ездили на реку Рашн-Ривер.

В сентябре я пошел в школу в прошлогодней форме и со старой ржавой коробкой для завтрака. Я был просто олицетворением позора. Каждый день мама складывала в коробку одно и то же: два бутерброда с арахисовым маслом и несколько морковных палочек. Поскольку я больше не был членом семьи, мне не разрешалось ездить в школу на машине вместе с братьями. Поэтому приходилось идти пешком, точнее, бежать, чтобы не опоздать. Таким образом, я не успевал украсть какую-нибудь еду у ребят.

В школе я окончательно стал изгоем. Никто не хотел со мной водиться. Во время большой перемены я жадно заглатывал бутерброды и слушал, как мои бывшие друзья сочиняют про меня издевательские песенки. Их любимыми были «Дэвид-воришка» и «Пельцер-вонюльцер». Мне не с кем было поговорить, никто со мной не играл. Я остался совсем один.

Мама продолжала отсылать меня в холодный гараж на несколько часов. Чтобы не скучать, я выдумывал новые способы добыть еду. Папа по-прежнему время от времени тайком приносил мне остатки ужина, но теперь это происходило все реже. Наконец я понял, что если хочу выжить, то мне придется полагаться только на себя. В школе возможностей добыть еду больше не было. Все ребята теперь прятали свои коробки с завтраком или закрывали их в шкафу в классной комнате. Учителя и директор знали о моих «наклонностях» и присматривали за мной. Так что про еду в школе можно было забыть.

Но в конце концов я придумал способ, который должен был сработать. Во время большой перемены ученикам запрещалось покидать игровую площадку, поэтому вряд ли кто-то ожидал, что я убегу из школы. Я решил, что за перерыв успею добраться до ближайшей бакалеи и украсть печенье, хлеб, чипсы — в общем, что смогу. Я продумывал каждый пункт плана. Когда утром бежал в школу, считал шаги, чтобы определить, сколько времени мне потребуется на дорогу до магазина. Через несколько недель я собрал всю нужную информацию. Единственное, чего мне пока не хватало, так это смелости и решимости. Я знал, что для возвращения потребуется больше времени, ведь нужно будет бежать вверх по холму, поэтому я выделил на это пятнадцать минут. Зато вниз с холма я буду бежать очень быстро, так что хватит и десяти. В результате на магазин остается всего десять минут.

По утрам я сам себе напоминал человека, бегущего марафон. Я пытался беречь силы и при этом не сбавлять скорость. Шли дни, мой план становился все более четким, и приступы голода сменились грезами. Мечты сопровождали меня во время бесконечной работы по дому. Оттирая плитку в ванной, я воображал себя героем сказки «Принц и нищий». Я был принцем, поэтому знал, что в любой момент могу отбросить тряпку и чистящее средство. Во время стояний в гараже я закрывал глаза и притворялся персонажем из какого-нибудь комикса. Но голодные спазмы врывались в мои мечты и вновь и вновь возвращали к деталям плана.

Я продумал его до мельчайших подробностей — и все равно боялся воплотить в жизнь. Во время большой перемены я слонялся по игровой площадке и искал оправдания для своего бездействия. Я убеждал себя, что в этот раз меня обязательно поймают или что мои подсчеты неверны. Периодически в подобные внутренние споры вмешивался желудок: он сердито ворчал и обзывал меня «трусливым цыпленком». Наконец, прожив несколько дней без обеда на скудных остатках завтрака, я решился. Стоило прозвенеть звонку на большую перемену, я выскочил из класса и помчался на улицу; сердце колотилось, как сумасшедшее, легкие горели от быстрого бега. Я добрался до магазина в два раза быстрее, чем рассчитывал. Пока я бродил между полками с продуктами, меня не покидало ощущение, что все вокруг пристально следят за мной. Будто другие покупатели шепотом обсуждают оборванного, неумытого ребенка. И тогда я понял, что мой план обречен: ведь я ни разу не подумал о том, как буду выглядеть в глазах окружающих. Чем больше я беспокоился по поводу внешности, тем сильнее желудок сжимался от страха. Я застыл посреди прохода, не зная, что делать дальше. Начал медленно отсчитывать секунды. Вспомнил, как голодал все это время. Наконец, уже ни о чем не думая, схватил с полки первое, что увидел, развернулся и побежал прочь из магазина. Я крепко сжимал в руке свою награду — пачку крекеров из муки грубого помола.

Приблизившись к школе, я спрятал упаковку под рубашку — с той стороны, где не было дырок, — и вошел на игровую площадку. Затем я закопал ее в мусорную корзину, стоявшую в туалете для мальчиков. Когда начался урок, я отпросился у учителя и вернулся за крекерами, чтобы насладиться ими в тишине. Сглатывая слюну, я зашел в туалет — и увидел, что мусорная корзина пуста. Столько времени я продумывал этот план, столько времени убеждал себя, что наконец-то поем, и все напрасно. Уборщица выкинула мусор раньше, чем я смог до него добраться.

В тот день моя попытка провалилась, но потом мне везло. Хотя один раз я умудрился спрятать украденную еду в парте, а на следующий день обнаружил, что нас перевели в школу на другой стороне улицы. За исключением того, что я снова остался голодным, я даже был рад такому положению вещей. Мне казалось, будто на новом месте я получил новую возможность воровать еду. Теперь я не только таскал завтраки у одноклассников, но и бегал в бакалею почти каждую неделю. Иногда внутренний голос подсказывал мне, что лучше ничего не трогать, и я просто слонялся между рядами. Но потом меня все равно поймали. Управляющий позвонил маме, и дома я был жестоко наказан за свою изобретательность. Мать знала, почему я краду еду, знал и отец, но она по-прежнему отказывалась меня кормить. Чем сильнее становились муки голода, тем отчаяннее я искал новые способы хоть как-то их утолить.

После ужина мама обычно складывала объедки в маленькое мусорное ведро. Потом она вызывала меня из гаража, где я стоял все время, пока семья ела. Мытье посуды было моей ежедневной обязанностью. Я стоял перед раковиной, погрузив руки в горячую воду, и чувствовал, как пахнут остатки ужина в помойном ведре. Сначала даже мысль об этом казалась мне отвратительной, но потом я понял, что других вариантов у меня не осталось. Я старался вымыть посуду как можно быстрее и бежал в гараж, чтобы выбросить мусор. Там, в темноте, осторожно очищая съедобные куски от обрывков бумаги и сигаретных бычков, я заглатывал жалкие остатки ужина и радовался тому, что желудок ворчит уже не так отчаянно, как прежде.

Но и этот способ был изначально обречен на неудачу — в конце концов мама поймала меня с поличным. Несколько недель я не трогал мусорное ведро, но потом мне снова пришлось копаться в нем — так сильно хотелось кушать. Как-то раз я съел выброшенный кусок бекона. И через несколько часов меня скрутила нестерпимая боль. Где-то неделю я страдал от жестокого поноса. Пока я болел, мама сообщила, что специально продержала бекон в холодильнике две недели. Когда он окончательно испортился, она его выкинула. Она знала, что я не смогу устоять перед мясом. После того как я поправился, мама заставляла меня приносить ей мусорное ведро, чтобы она, лежа на диване, проверяла, не осталось ли там чего пригодного в пищу. Она так и не догадалась, что я заворачиваю объедки в салфетки и прячу на самом дне. Я понимал, что она не захочет пачкать руки, копаясь в мусоре, поэтому моя схема некоторое время работала.

Мама чувствовала, что я где-то достаю еду, поэтому начала опрыскивать помойное ведро аммиаком. Я понял: дома мне надеяться не на что, придется снова утолять голод в школе. Раз меня ловят, когда я краду еду у одноклассников, значит, стоит попытать счастья с замороженными обедами в школьной столовой.

Я сумел рассчитать время и отпросился у учителя после того, как грузовик доставил продукты на кухню. Мне удалось незаметно пробраться в столовую и стащить несколько пакетов с замороженными обедами, после чего я скрылся в туалете. Там я, практически не жуя, запихивал в рот ледяные хот-доги и куски картошки; я давился, но остановиться не мог. Вернувшись в класс с полным желудком, я был невероятно горд собой, ведь мне удалось добыть еду!

Пока я бежал домой после уроков, в голове билась лишь одна мысль: завтра снова украду что-нибудь из столовой. Но мама заставила меня передумать. Она затащила меня в ванную и ударила в живот так сильно, что я согнулся пополам. Подтащив меня к туалету, мама приказала запихнуть палец в рот. Я попытался сопротивляться. Воспользовался одним из старых трюков: смотрел на фарфоровый унитаз и начал считать про себя: «Один… два…» До трех я так и не дошел. Мама принялась запихивать мне пальцы в горло, словно хотела самостоятельно вывернуть мой желудок наизнанку. Я отчаянно завертелся, пытаясь отбиться. В конце концов мама отпустила меня, но при одном условии — я все-таки вызову рвоту.

Я прекрасно понимал, что случится потом. Я закрыл глаза, чувствуя, как куски мяса с плеском падают в унитаз. Мама стояла сзади, положив руки на бедра. «Так я и думала. Вот посмотрим, что скажет отец!» Я напрягся, ожидая, что на меня обрушится град ударов, но ничего не случилось. Через пару секунд я обернулся и обнаружил, что мама ушла из ванной. Тем не менее я знал, что самое страшное впереди. Вскоре она вернулась — с небольшой миской. Мама приказала мне выловить из унитаза куски полупереваренной еды и сложить в нее. Поскольку отец ушел в магазин, она собирала доказательства моей вины.

Вечером, когда я закончил с домашними делами, мама оставила меня на кухне, пока они с отцом разговаривали в спальне. Передо мной стояла миска с выловленными из унитаза кусками хот-догов. Я не мог смотреть на них, поэтому закрыл глаза и представил, что я где-то далеко-далеко. Вскоре мама с папой ворвались на кухню.

— Посмотри на это, Стив! — рявкнула мама, указывая на миску. — Теперь ты видишь, что мальчик ворует еду?

По выражению папиного лица я понял, что он уже устал от постоянного «Мальчик сделал то, мальчик сделал это». Глядя на меня, он неодобрительно покачал головой и, запинаясь, произнес:

— Может быть, Роэрва, тебе просто стоит дать мальчику поесть.

Снова вспыхнула ссора, и, как всегда, мама победила.

— ПОЕСТЬ? Ты хочешь, чтобы мальчик ел, Стивен? Ну что же, он будет ЕСТЬ! Он будет есть вот это! — проорала мама, швыряя мне миску с хот-догами и с грохотом закрывая дверь в спальню.

На кухне стало так тихо, что я мог слышать, как напряженно дышит отец. Он осторожно положил руку мне на плечо и сказал:

— Подожди здесь, Тигр. Я посмотрю, что можно сделать.

Он вернулся несколько минут спустя. По его печальному взгляду я сразу понял, что переубедить маму не удалось.

Я сел на стул и ухватил кусок хот-дога из миски. Капли густой слюны капали с пальцев, пока я запихивал его в рот. Я пытался проглотить его и почувствовал, как по щекам бегут слезы. Я всхлипнул и повернулся к отцу, который стоял с банкой пива в руке и смотрел сквозь меня. Он кивнул, чтобы я продолжал. Я не мог поверить, что он просто стоит и смотрит, как я заталкиваю в себя отвратительное содержимое миски. В тот момент я понял, что мы все больше отдаляемся друг от друга.

Я глотал, не жуя, чтобы не чувствовать вкус, пока кто-то не треснул меня по шее.

— Жуй давай! — прорычала мама. — Ешь! Ешь все! — Она ткнула пальцем в обслюнявленные куски.

Я вжался в спинку стула. Слезы текли ручьем по щекам. Прожевав оставшиеся в миске объедки, я запрокинул голову, проталкивая то, что стало поперек горла. Я закрыл глаза и закричал про себя, умоляя желудок не отправлять съеденное обратно. И сидел так, пока не удостоверился, что меня не вырвет. Когда я наконец открыл глаза, то первым делом посмотрел на отца. А тот отвернулся, чтобы не видеть мою боль. Да, я безгранично ненавидел маму, но папу в тот момент я ненавидел еще больше. Человек, помогавший мне в прошлом, теперь неподвижно стоял и смотрел, как его сын ест то, к чему даже собака не притронется.

Когда с полупереваренными хот-догами было покончено, мама переоделась в халат и швырнула мне кипу газет. Отныне они будут моим одеялом, а пол под кухонным столом — кроватью. Я снова посмотрел на отца, но тот вел себя так, будто меня вообще не было в комнате. Собрав все силы, чтобы не расплакаться перед родителями, я, не раздеваясь, забрался под стол и прикрылся газетами, словно крыса в клетке.

Несколько месяцев я спал под кухонным столом, рядом с кошачьим лотком, и даже научился пользоваться газетами и заворачиваться в них так, чтобы сохранять тепло. Потом мама заявила, что я недостоин ночевать с ними в одном доме, и изгнала меня в гараж. Моей кроватью стала старая раскладушка. Чтобы согреться, я старался держать голову поближе к газовому нагревателю. После нескольких особенно холодных ночей я понял, что лучше всего засовывать руки под мышки, а ноги поджимать под себя. Иногда я просыпался в полной темноте и пытался представить, что я — настоящий мальчик, кому-то нужный, кем-то любимый, укрытый теплым одеялом. Некоторое время такие фантазии спасали меня, но холод возвращал в реальность. Я знал, что никто мне не поможет. Ни учителя, ни так называемые братья, ни отец. Теперь я сам по себе, и каждую ночь я молился Богу, чтобы он дал мне сил, укрепил душу и тело. В темноте гаража я лежал на раскладушке и дрожал, пока не проваливался в беспокойный сон.

Однажды, во время ночных фантазий, мне пришла в голову мысль о том, что можно выпрашивать еду по дороге в школу. Хотя «рвотная инспекция» теперь случалась каждый день после уроков, проглоченное утром должно к тому времени перевариться. Теперь я должен бегать в школу еще быстрее, чтобы успеть добыть что-нибудь съестное. Мой план был прост: я стучался в дома у дороги и, если мне открывала женщина, спрашивал, не находила ли она где-нибудь поблизости коробку с завтраком. Чаще всего это работало. По взгляду дам было видно, что им меня жалко. Я заранее придумывал себе фальшивое имя, чтобы никто не узнал, откуда я. Несколько недель новый способ отлично работал, а потом я постучался в дверь маминой знакомой. Моя проверенная временем история «Я потерял коробку с завтраком. Не могли бы вы приготовить что-нибудь для меня?» не сработала. Стоя на крыльце, я понимал, что эта женщина позвонит маме.

В тот день на уроках я молился, чтобы настал конец света. Беспокойно ерзал на стуле, представляя, как мама лежит на диване, смотрит телевизор, напивается и думает, что бы такое сотворить со мной, когда я вернусь к ней домой. После занятий я бежал из школы, и у меня было такое чувство, будто к каждой ноге привязали по мешку с песком. Я молился, чтобы мамина подруга забыла позвонить ей или приняла меня за другого ребенка. А небо было такое голубое, и солнце жарко грело спину. Подойдя к дому, я вскинул голову и зажмурился от яркого света. Интересно, увижу ли я все это снова? Я тихо скрипнул входной дверью, проскользнул в дом и на цыпочках спустился в гараж. В любой момент я ожидал, что мама набросится на меня и швырнет на пол. Но этого не случилось. Я переоделся в рабочую одежду и пошел на кухню — мыть оставшуюся после маминого ленча посуду. Я не знал, где таится угроза, поэтому мои уши превратились в маленькие радары. Я напряженно прислушивался к тому, что происходит в доме, пытаясь понять, куда делась мама. При этом я продолжал мыть посуду, чувствуя, как сводит от напряжения спину. Руки тряслись, я не мог сосредоточиться на том, что делаю. Наконец я услышал, как мама выходит из комнаты и направляется на кухню. Я посмотрел в окно. Там весело смеялись и играли соседские дети. Я закрыл глаза и представил себя одним из них. Почувствовал тепло внутри и улыбнулся.

Сердце пропустило удар, когда я почувствовал, как мама дышит мне в шею. Тарелка выскользнула из рук, но я успел поймать ее прежде, чем она разбилась.

— Ах ты, шустрый маленький засранец! — прошипела мама. — Так быстро бегаешь, что хватает времени еду выпрашивать? Ну что ж… посмотрим, достаточно ли ты шустрый.

Я весь напрягся в ожидании удара. Но ничего не случилось. Я подумал, что мама вернулась на диван перед телевизором, — и снова ошибся. Она стояла позади меня и следила за каждым моим движением. Я видел ее отражение в кухонном окне. Она тоже заметила его и улыбнулась мне. Я чуть не описался от страха.

Вымыв посуду, я приступил к уборке. Мама сидела на унитазе, наблюдая, как я чищу ванну. Пока я на четвереньках оттирал кафельный пол, она спокойно стояла позади меня. Я думал, что она подойдет и пнет меня в лицо, но она ничего подобного не сделала — просто продолжала стоять. Я был сам не свой от недобрых предчувствий. Я точно знал, что она изобьет меня, вопрос в том, где и когда? Мне потребовалась вечность, чтобы закончить с уборкой в ванной. К тому моменту у меня уже руки и ноги тряслись от страха. Не мог сосредоточиться, думал только о грядущем наказании. Когда у меня хватало храбрости поднять голову и посмотреть на маму, она лишь улыбалась и повторяла: «Быстрее, мальчик. Тебе придется двигаться намного быстрее».

К вечеру я весь извелся и почти уснул в гараже, пока семья ужинала наверху. У меня было такое чувство, будто кишки завязались в узел от страха. Мне ужасно хотелось в туалет, но я знал, что без маминого разрешения мне нельзя даже с места сдвинуться, ведь в этом доме я всего лишь пленник. «Может, именно это она и задумала, — подумал я. — Наверное, заставит меня пить собственную мочу».

Сначала подобная мысль показалась мне нелепой, но я знал, что должен быть готов ко всему. Чем больше я размышлял над тем, что она собирается сделать со мной, тем меньше сил у меня оставалось на борьбу. Затем меня осенило: я понял, почему мама целый день ни на шаг от меня не отходила! Она хотела, чтобы я ни на секунду не мог расслабиться в ожидании удара. Но прежде чем я успел придумать, как справиться с этим, мама крикнула мне, чтобы я шел наверх. На кухне она сообщила, что меня спасет только скорость света, и лучше бы мне помыть посуду за рекордное время.

— И конечно, — усмехнулась она, — нет нужды говорить, что ты сегодня останешься без ужина. Но не волнуйся, я помогу тебе избавиться от чувства голода.

После того как с вечерними делами было покончено, мама приказала мне ждать ее внизу. Я стоял, прижавшись спиной к стене, и отчаянно пытался угадать, что же она задумала. Я весь покрылся холодным потом, который, казалось, пробирал до костей. За день я так вымотался, что начал засыпать стоя. Глаза слипались, голова медленно опускалась, и я резко вскидывал ее, пытаясь проснуться, но ничего не помогало: она продолжала болтаться, как поплавок на воде. Я словно впал в транс, душа покинула тело, словно ее унесло течением. Я чувствовал себя легким, как перышко, пока не приходилось снова вскидывать голову, чтобы очнуться. Я прекрасно понимал, что лучше мне не засыпать. Если мама поймает меня спящим, то точно убьет, поэтому я начал смотреть в заплесневевшее от сырости гаражное окно, прислушиваться к проезжающим машинам и наблюдать за красными огоньками пролетающих над нами самолетов. В глубине души я тоже хотел улететь.

Несколько часов спустя, когда Рон и Стэн отправились спать, мама приказала мне идти наверх. Я понял: время пришло. Страх в буквальном смысле сковал мои ноги, я еле-еле поднялся по лестнице. Мама измотала меня морально и физически. Я не знал, чего от нее ожидать, и просто хотел, чтобы она меня побила и отпустила в гараж.

Я открыл дверь и неожиданно успокоился. Весь дом был погружен в темноту, за исключением кухни. Мама сидела за обеденным столом; по тому, как она сутулилась и криво улыбалась, я понял, что она успела хорошенько напиться. Внезапно я почувствовал, что бить меня сегодня не будут. В голове по-прежнему был туман, но я стряхнул с себя оцепенение, когда мама встала и нетвердой походкой прошла к раковине. Она опустилась на колени, открыла тумбочку с чистящими средствами и достала бутылку с жидким аммиаком. Я не понимал, что происходит, и слишком устал, чтобы гадать. Мама взяла ложку, налила в нее аммиака и медленно повернулась ко мне.

Она наступала, капли резко пахнущей жидкости падали на пол, я начал пятиться, и пятился до тех пор, пока не уперся спиной в духовку. Я едва сдерживал смех. «И все? Это все? Она просто заставит меня проглотить ложку аммиака?» — спрашивал я себя.

Я не боялся — слишком устал. Только и мог думать: «Ну хорошо, давай сюда ложку, и покончим с этим». Когда мама наклонилась ко мне, она еще раз повторила, что меня спасет только скорость. Я пытался понять, к чему она это говорит, но измотанный мозг отказывался работать.

Увидев, что я без колебаний открыл рот, мама запихнула холодную ложку с аммиаком мне чуть ли не в горло. Я снова подумал, что легко отделался, а в следующее мгновение понял, что не могу дышать. Горло судорожно сжалось. Меня затрясло, я почувствовал, что глаза сейчас лопнут. Мама с интересом наблюдала за тем, что со мной происходит. Я упал на четвереньки. «Воздуха!» — отчаянно кричал мозг. Я изо всех сил колотил руками по кухонному полу, пытаясь сглотнуть и протолкнуть пузырек воздуха, перекрывший пищевод. И тут мне стало страшно. Слезы потекли по щекам; через несколько секунд накатила слабость, я уже не мог размахивать кулаками, оставалось только царапать пол. Я смотрел прямо перед собой. Перед глазами все плыло, я чувствовал, что теряю сознание. В тот момент я думал, что умру.

Я очнулся от того, что мама хлопала меня по спине. Сила ударов была такова, что я срыгнул, и ко мне вернулась способность дышать. Пока я жадно хватал ртом воздух, мама вернулась к стакану с выпивкой. Сделала большой глоток, посмотрела на меня сверху вниз и дыхнула винными парами. «Вот видишь, не так уж и сложно», — заметила она перед тем, как отпустить меня в подвал — спать на старой раскладушке.

На следующий день представление повторилось, только на этот раз зрителем был отец. Мама хвасталась, что придумала новый способ «отучить мальчика от воровства». Я знал, что все это она делает для собственного извращенного удовольствия. Папа безучастно наблюдал за тем, как она пытается скормить мне ложку аммиака. Но на этот раз я не собирался так легко сдаваться. Маме пришлось самостоятельно открывать мой рот, а я изо всех сил мотал головой, так что большая часть ядовитой жидкости пролилась на пол. Но того, что осталось, мне хватило. Я снова царапал пол в отчаянной попытке вздохнуть и смотрел на отца, пытаясь встретиться с ним взглядом. На этот раз мой мозг работал отлично, но я не мог выдавить из себя ни звука. А отец стоял и равнодушно наблюдал за тем, как я цепляюсь за его ноги. Мама присела, как она обычно присаживалась, чтобы погладить своих собачек, и несколько раз шлепнула меня по спине, прежде чем я потерял сознание.

На следующий день, во время уборки ванной, я подошел к зеркалу, чтобы осмотреть свой обожженный язык. Часть кожи слезла, а то, что осталось, было распухшим и покрасневшим. Я разглядывал раковину и думал, что мне очень повезло остаться в живых.

Хотя мама больше никогда не пыталась накормить меня аммиаком, несколько раз она заставляла меня пить отбеливатель. Но больше всего ей нравилось мучить меня средством для мытья посуды. Она выдавливала дешевую розовую жидкость прямо из бутылки мне в горло и отправляла в гараж. Когда это случилось в первый раз, я сразу бросился к водопроводному крану, не в силах терпеть ужасную сухость во рту. Я наглотался воды, но вскоре понял, что совершил страшную ошибку. У меня начался понос. Я умолял маму, чтобы она разрешила мне воспользоваться туалетом наверху, но она отказалась. Я стоял в гараже, боясь пошевелиться, в то время как жидкая масса текла по ногам прямо на пол.

Я чувствовал себя невероятно униженным и плакал, как ребенок. Никакого самоуважения во мне не осталось. Вскоре я почувствовал, что мне опять нужно в туалет, но страх рассердить маму был сильнее. Когда мои внутренности окончательно взбунтовались, я собрал остатки достоинства и поковылял к раковине, установленной в гараже. Рядом с ней стояло ведро, которое и заменило мне туалет. Я закрыл глаза и задумался над тем, как отмыться самому и отчистить одежду. В этот миг позади меня открылась дверь гаража. Я повернулся и увидел отца. Он равнодушно смотрел на сидящего на ведре сына, перепачканного в каловых массах. В тот момент мне казалось, будто я хуже собаки.

Но мама не всегда выигрывала. Как-то раз меня на неделю отстранили от занятий, и она снова решила позабавиться со средством для мытья посуды. Выдавила мне в рот почти четверть бутылки и отправила чистить кухню. Она-то не знала, что я решил не глотать. Шли минуты, рот наполнялся смесью слюны и чистящего средства. Но я не позволял себе глотать. Когда с кухонными делами было покончено, я помчался вниз выбрасывать мусор. Широко улыбаясь, я закрыл за собой дверь и выплюнул розовую жидкость. В одном из мусорных контейнеров рядом с гаражом я нашел использованное бумажное полотенце и тщательно вытер рот изнутри, стараясь избавиться от мыльного вкуса. После этого я чувствовал себя так, будто выиграл олимпийский марафон, ведь мне удалось обойти маму в ее собственной игре.

Хотя чаще всего маме удавалось пресекать мои попытки добыть еду, иногда мне все-таки везло. Спустя несколько месяцев ежедневного стояния в гараже я осмелел настолько, что начал красть еду из стоявшего там морозильника. Я прекрасно осознавал, что в любой момент могу тяжело поплатиться за свое преступление, поэтому наслаждался каждым куском, как последним в жизни.

В темноте гаража я закрывал глаза и представлял, будто я король, одетый в дорогую мантию, и передо мной — лучшие угощения со всего мира. И когда у меня в руках была корка замороженного тыквенного пирога или кусок тако, я действительно был королем. Подобно королю, сидящему на троне, я гордо смотрел на еду и улыбался.

Лето 1971 года задало тон времени, которое мне осталось провести с мамой.

Мне еще не исполнилось одиннадцати лет, но я уже знал, какие виды наказания меня ожидают. Недостаточно быстро выполнял работу по хозяйству — лишишься еды. Без разрешения посмотрел на нее или одного из ее сыновей — получишь пощечину. Попался на воровстве еды — мама либо воспользуется одним из старых способов либо придумает что-то новенькое и не менее ужасное. Большую часть времени она вполне осознавала, что делает, поэтому я мог предсказать ее дальнейшие действия. Тем не менее я постоянно был начеку и не позволял себе расслабиться, если она находилась где-то поблизости.

Когда июнь сменился июлем, от моего боевого духа почти ничего не осталось. Еда к тому моменту превратилась в практически несбыточную мечту. Как бы усердно я ни работал по дому, остатки завтрака перепадали мне все реже; что касается обеда, то о нем я мог даже не думать. Ужином меня кормили в среднем раз в три дня.

Мне особенно запомнился один из июльских дней. Он начался так же, как и все дни в моей рабской жизни. К тому времени я не ел трое суток. Поскольку летом не нужно было ходить в школу, у меня почти не осталось возможностей добыть еду. Вечером я, как обычно, сидел на нижних ступеньках гаражной лестницы, подложив руки под попу, и прислушивался к доносящимся сверху звукам «семейного» ужина. Теперь мама требовала, чтобы я сидел на руках, откинув голову назад, в позе «военнопленного». Но я не очень строго соблюдал ее указания и периодически засыпал, в полудреме представляя себя одним из членов «семьи» наверху. Я не заметил, как заснул, а разбудил меня грубый окрик мамы: «Живо тащи свою задницу сюда!»

Даже не разобравшись толком, что она говорит, я вскочил и помчался вверх по лестнице. Я молился, чтобы сегодня мне удалось хоть немного утолить голод.

Я принялся торопливо убирать посуду со стола в гостиной, но тут мама позвала меня на кухню. Наклонив голову, я слушал, как она бормочет, сидя за столом:

— У тебя есть двадцать минут! Одной минутой, одной секундой больше — и ты снова останешься голодным! Все понял?

— Да, мэм.

— И смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! — рявкнула она.

Подчиняясь ее приказу, я медленно поднял голову и сразу увидел Рассела, цепляющегося за ее левую ногу. Грубый тон маминого голоса его нисколько не беспокоил. Он спокойно смотрел на меня своими холодными глазами. Хотя Расселу в то время было всего четыре года, он успел стать маминым «маленьким нацистом». Он следил за мной, чтобы я не мог красть еду. Иногда он специально врал маме, чтобы посмотреть, как меня наказывают. Конечно, Рассел был не виноват. Я знал, что мама промыла ему мозги, но это не мешало мне постепенно начинать ненавидеть своего маленького брата.

— Ты слышишь? — крикнула мама. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.

Я поднял глаза и увидел, что она схватила со стола нож для мяса.

— Не успеешь вовремя, я тебя убью! — завизжала мама. Ее слова не произвели на меня никакого эффекта. Она повторяла эту угрозу почти всю неделю. Даже Рассел не обратил внимания на ее слова. Он продолжал цепляться за мамину ногу, словно катался на игрушечной лошадке. Новая тактика явно не доставляла маме особого удовольствия, поэтому она продолжала изводить меня придирками, а кухонные часы тихонько тикали, сокращая отведенное мне время. Я хотел только одного — чтобы она замолчала и я мог приступить к работе. Я отчаянно стремился уложиться в двадцать минут. Мне безумно хотелось кушать. И меня пугала даже мысль о том, чтобы снова лечь спать на голодный желудок.

Но что-то пошло не так. Совсем не так! Я внимательно наблюдал за мамой. Она начала размахивать ножом, но я опять не слишком испугался — она проделывала это не в первый раз. «Глаза, — твердил я про себя, — посмотри ей в глаза!» Я так и поступил. Обычный стеклянный взгляд, ничего странного. Но инстинкты кричали, что что-то идет не так. Не думаю, что она собиралась ударить меня, но тело напряглось почти вопреки моей воле. Наконец я понял, в чем проблема. Рассел продолжал раскачиваться на маминой ноге, она сама размахивала ножом, из-за всех этих движений ее тело принялось заваливаться вперед, и на мгновение мне показалось, что она сейчас упадет.

Мама попыталась вернуть равновесие, шлепнула Рассела, чтобы он слез с ее ноги, и все это — не прекращая кричать на меня. К тому времени движения ее тела напоминали мне взбесившееся кресло-качалку. Забыв о бесполезных угрозах, я представил, что старая пьяница упадет и разобьет лицо, поэтому сосредоточил все внимание на мамином лице. И краем глаза заметил, как непонятный предмет вылетел у нее из руки. Верх живота пронзила острая боль. Я попытался не упасть, но ноги меня не держали, и я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, то почувствовал, как что-то теплое течет у меня по животу. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, где я. Мама посадила меня на унитаз. «Дэвид умрет. Мальчик умрет», — весело напевал Рассел. Стоя на коленях, мама торопливо прикладывала толстый марлевый тампон к тому месту, откуда текла темно-красная кровь. Я знал, что это произошло случайно. Я хотел, чтобы мама знала, что я прощаю ее, но у меня не было сил говорить. У меня не было сил даже на то, чтобы держать голову прямо, она все время валилась вперед. Я потерял счет времени и опять провалился в забытье.

Вскоре я очнулся. Мама по-прежнему стояла рядом и прижимала марлю к моему животу. Она прекрасно знала, что делает. Когда мы были маленькими, мама часто рассказывала мне, Рону и Стэну, что до встречи с папой собиралась стать медсестрой. Поэтому она никогда не терялась, если кто-нибудь из домашних заболевал или получал травму. Я ни на секунду не сомневался в ее способностях и только хотел, чтобы она отнесла меня в машину и отвезла в больницу. Я был уверен, что так она и поступит. Нужно только подождать. Удивительно, но я чувствовал облегчение. В глубине души я понимал, что это конец. Больше я не буду домашним рабом. Даже у мамы не получится соврать о том, что случилось. Мне казалось, что этот несчастный случай освободит меня.

Маме потребовало почти полчаса, чтобы обработать рану. Я не заметил сочувствия в ее глазах. Могла бы хоть пожалеть меня или успокоить, но нет. Закончив с перевязкой, мама равнодушно посмотрела на меня, встала, помыла руки и ровным голосом сообщила, что я должен закончить с посудой за тридцать минут. Я потряс головой, пытаясь понять, что она сейчас сказала. Спустя несколько секунд до меня дошел смысл ее слов. Совсем как в тот раз, когда мама пыталась поджарить меня на плите, она не собиралась признаваться в содеянном даже самой себе.

У меня не было времени на жалость. Часы тикали. Я встал, подождал, пока все перестанет плыть перед глазами, и пошел на кухню. Каждый шаг отдавался острой болью где-то под ребрами, кровь начала просачиваться сквозь футболку. Когда я наконец дошел до раковины, то задыхался, как старый пес.

Из кухни я слышал, как папа в гостиной шелестит газетой. Я сделал глубокий вдох, надеясь, что смогу быстро добраться до отца, но сделал только хуже и от боли повалился на пол. Я понял, что нужно вдыхать воздух быстро и неглубоко. Только так я смог добраться до гостиной. Герой моего детства сидел на дальнем конце дивана. Я знал, что он позаботится о маме и отвезет меня в больницу. Я стоял перед папой и ждал, когда он перевернет страницу и заметит меня. Когда наконец это произошло, я, запинаясь, сказал:

— Папа… ма… ма… мама ударила меня ножом.

Он даже бровью не повел и только спросил:

— Почему?

— Она сказала, что, если я не помою посуду за двадцать минут, она… она меня убьет.

Время словно остановилось. Я слышал, как папа тяжело вздохнул, прикрывшись газетой. Потом он откашлялся и сказал:

— Ну… в таком случае… думаю, тебе лучше вернуться на кухню и помыть посуду.

Я дернулся, не в силах поверить тому, что услышал секунду назад. Отец, наверное, почувствовал мое смятение, с шумом перевернул страницу и продолжил, уже повысив голос:

— Боже мой! А мама знает, что ты стоишь здесь и разговариваешь со мной? Тебе действительно лучше вернуться на кухню и заняться делом. Проклятие, мальчик, нам лучше не расстраивать ее еще больше! Не хватало только, чтобы мы сегодня с ней поссорились…

Папа снова глубоко вздохнул и резко понизил голос. Он почти шептал:

— Я тебе вот что скажу: ты сейчас пойдешь на кухню и будешь мыть посуду. А я постараюсь сделать так, чтобы она не узнала о нашем разговоре. Это будет наш маленький секрет. Просто вернись на кухню и помой посуду. Давай быстрее, пока она нас обоих не поймала!

Я стоял перед отцом в немом изумлении. Он на меня даже не посмотрел. Откуда-то пришло понимание, что если бы он на секунду отвлекся от газеты и встретился со мной взглядом, то почувствовал бы мою боль и увидел, как отчаянно я нуждаюсь в его помощи. Но даже сейчас мама контролировала его, она контролировала всё в этом доме. Мы с отцом оба знали главный принцип «семьи» — если не признавать существование проблемы, то ее и решать не надо. И я стоял перед папой, пытаясь собраться с мыслями, и смотрел, как кровь капает на ковер. Я ждал, что отец вот-вот подхватит меня на руки и увезет прочь из этого дома. Я даже представил, как он разрывает на себе рубашку, под ней оказывается костюм Супермена, и мы вместе улетаем в небо.

Я отвернулся. Во мне не осталось никакого уважения к отцу. Спаситель, на которого я надеялся все это время, оказался пустышкой. Если честно, я больше злился на него, чем на маму. Я мечтал о том, чтобы улететь из дома, но пульсирующая боль грубо возвращала меня в реальность.

Я мыл посуду так быстро, насколько позволяла рана. Очень скоро я понял, что больнее всего становится, когда я шевелю плечами. Постоянно перемещаться между раковиной для мытья посуды и раковиной для споласкивания в таком состоянии тоже было крайне утомительно. Я чувствовал, что меня покидают последние остатки сил. Время, отведенное мамой, истекло, а с ним исчезли и мои шансы на еду.

Больше всего на свете я хотел лечь на пол и снова погрузиться в забытье, но обещание, данное самому себе много лет назад, мешало мне опустить руки. Я хотел показать ведьме, что она победит меня, только если убьет, а я не собирался сдаваться, даже находясь при смерти. Во время мытья посуды я обнаружил, что если встать на мыски и опереться грудью на раковину, то давление с живота немного снимается и становится не так больно. Вместо того чтобы метаться с посудой туда-сюда, я мыл и споласкивал сразу по несколько тарелок. Шкафы для посуды висели у меня над головой, и я чувствовал, что дотянуться до них в таком состоянии будет очень трудно. Взяв тарелку, я встал на мыски и попытался поднять руки над головой, чтобы поставить ее на место. У меня почти получилось, но боль была слишком сильной, и я осел на пол.

К тому времени моя футболка насквозь пропиталась кровью. Когда я попытался встать на ноги, то почувствовал, что меня поддерживают сильные папины руки. Я отодвинулся от него.

— Оставь посуду, — сказал он. — Я сам доделаю. А тебе лучше идти вниз и переодеть футболку.

Не говоря ни слова, я развернулся. Судя по кухонным часам, я потратил на мытье посуды не тридцать минут, а почти девяносто. Крепко держась правой рукой за перила, я медленно спустился в подвал. С каждым шагом футболка все больше пропитывалась кровью.

В конце лестницы меня ждала мама. Когда она снимала с меня футболку, я заметил, что она старается делать это как можно аккуратнее. Но на этом все проявления чувств закончились. Я понял, что для нее это всего лишь разновидность работы по дому. В детстве я видел, что она к животным относится с бóльшим состраданием, чем ко мне.

Я настолько ослабел, что нечаянно упал на маму, когда она переодевала меня в старую, растянутую футболку. Я ждал, что она ударит меня, но мама позволила прижаться к ней на несколько секунд. Потом она усадила меня на ступеньки и ушла, чтобы спустя пару минут вернуться со стаканом воды. После того как я, захлебываясь, выпил все до последней капли, мама сказала, что не может накормить меня прямо сейчас. Она пообещала, что сделает это через несколько часов, когда я почувствую себя лучше. И голос ее вновь был равнодушным, монотонным, лишенным каких-либо эмоций.

Краем глаза я заметил, что калифорнийские сумерки постепенно сменяются полной темнотой. Мама разрешила мне поиграть с мальчиками на подъездной дорожке к гаражу. В голове у меня еще не до конца прояснилось, поэтому мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что именно она сказала.

— Иди поиграй, Дэвид, — настаивала мама.

С ее помощью я, прихрамывая, вышел из гаража. Братья мельком посмотрели на меня, но в тот момент их куда больше интересовали бенгальские огни, которые они зажигали в честь Дня независимости. Шли минуты, и мама проявляла все больше сострадания ко мне. Она обнимала меня за плечи, и мы вместе смотрели, как братья крутят восьмерки при помощи огней.

— Хочешь такой? — спросила мама.

Я кивнул. Держа меня за руку, она опустилась на колени, чтобы зажечь бенгальский огонь. На секунду мне показалось, будто я чувствую запах ее духов, как тогда, в детстве. Но мама уже давно не пользовалась духами или косметикой.

Все время, пока я играл с братьями, я не мог отделаться от мыслей о маме и о том, как изменилось ее отношение ко мне. «Неужели она хочет помириться со мной? — гадал я. — То есть я больше не буду жить в гараже? И меня снова примут в семью?» Хотя в тот момент мне было по большей части все равно. Братья смирились с моим присутствием и даже признали меня, поэтому я вновь почувствовал тепло в груди, а ведь думал, что оно замерзло навсегда.

Мой бенгальский огонь погас. Я повернулся в сторону заходящего солнца. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как я в последний раз смотрел на закат. Я закрыл глаза, стараясь впитать остаток летнего дня. Боль, голод, воспоминания о страшной жизни — все куда-то исчезло. Мне было так тепло, так хорошо… Я открыл глаза, надеясь сохранить это мгновение на всю жизнь.

Перед тем как пойти спать, мама принесла мне воды и сама покормила меня. Я чувствовал себя беспомощным животным, которого пытаются выходить, но мне было все равно.

В гараже я улегся на старую раскладушку. Я старался не думать о боли, но она упорно разъедала живот и огрызалась при малейшем движении. Наконец усталость взяла верх, и я погрузился в сон. Всю ночь меня мучили кошмары. Один раз я проснулся от страха и обнаружил, что весь вспотел. Позади меня послышался какой-то шум. Оказалось, что это мама. Она наклонилась и приложила холодный компресс к моему лбу. Мама сказала, что меня лихорадило всю ночь, но я был слишком слаб, чтобы ответить. Я мог думать только о боли. Потом мама ушла, но легла спать в комнате моих братьев на первом этаже, поближе к гаражу. И мне было спокойнее от того, что она рядом и присматривает за мной.

Я остался один. Вместе с прерывистым сном вернулись кошмары. Я стоял под дождем из горячей красной крови. Во сне я промок насквозь и без конца стирал с себя теплые капли. Утром я проснулся и обнаружил, что руки покрыты коркой засохшей крови. Футболка на животе и на груди была целиком красной. Я чувствовал, что лицо у меня тоже в крови. Позади меня открылась дверь; я повернулся и увидел маму. Я рассчитывал, что сегодня она будет обращаться со мной так же ласково, как и ночью, но жестоко ошибся. Ни улыбки, ни вопросов о том, как я себя чувствую. Холодным голосом мама приказала мне привести себя в порядок и приступать к домашним делам. Я слушал, как она поднимается вверх по лестнице, и понимал, что ничего не изменилось. В этой семье я по-прежнему был отверженным.

После «несчастного случая» прошло три дня, но меня продолжало лихорадить. Я не осмеливался попросить у мамы аспирин, тем более что папа был на работе. Я видел, что она вернулась в нормальное состояние, то есть стала такой же, как и последние несколько лет. Температура у меня была от раны. Глубокий порез на животе открывался еще несколько раз, поэтому я подбирался к раковине в гараже — тихо-тихо, чтобы мама не услышала, — и искал там чистую тряпку. Поворачивал кран ровно настолько, чтобы выпустить несколько капель, потом садился и закатывал промокшую от крови футболку. Вздрагивая от боли, прикасался к ране, глубоко вздыхал и как можно осторожнее сдавливал края. Было так больно, что я бился головой о холодный бетонный пол, почти теряя сознание. Когда у меня хватало сил снова посмотреть на живот, я видел бело-желтую субстанцию, медленно сочащуюся из воспаленной раны. Я не разбирался в таких вещах, но понимал, что туда попала инфекция. В первый момент я хотел подняться в дом и попросить маму промыть порез. Когда я почти встал на ноги, я сказал себе: «Нет. Я не буду просить о помощи эту ведьму». Я достаточно знал о том, как оказывать первую помощь, поэтому был уверен, что смогу сам разобраться с раной. Я хотел сам за себя отвечать и не желал полагаться на маму. Она и так слишком сильно контролирует мою жизнь.

Я снова намочил тряпку и поднес к животу. Поколебавшись пару секунд, я все-таки прижал ее к порезу. Руки тряслись от страха, слезы бежали по лицу. Я чувствовал себя беспомощным ребенком и ненавидел это. «Будешь плакать — сдохнешь. А теперь позаботься о ране», — строго сказал я себе в конце концов. К тому моменту я уже понял, что, скорее всего, от такого пореза я не умру; стиснув зубы, я постарался отрешиться от боли.

Меня хватило ненадолго. Я схватил другую тряпку, скатал из нее валик и запихнул в рот. Все внимание сосредоточил на большом и указательном пальцах левой руки, которыми сдавливал кожу вокруг раны. Правой рукой я стирал вытекающий гной и не останавливался до тех пор, пока из раны не начала течь только кровь. Мне удалось выдавить большую часть мерзкой жижи. Но боль теперь была такая, что я едва стоял на ногах. Тряпка во рту приглушала мои крики, голова кружилась, было такое чувство, будто я стою на краю обрыва. К тому времени как я закончил промывать рану, ворот футболки промок от слез.

Боясь, как бы мама не поймала меня возле раковины — ведь я должен был сидеть на ступенях, — я торопливо убрал грязные тряпки и проковылял назад к лестнице. Перед тем как сесть на руки, я проверил футболку: сквозь повязку просочилось всего несколько капель крови. Я мысленно заставлял рану закрыться. И почему-то мне казалось, что она меня послушается. Я гордился собой и представлял, будто я герой комиксов, прошедший через тяжелые испытания и выживший. Вскоре я уснул, и во сне летел по ярко-синему небу. За спиной у меня развевался красный плащ… Я был Суперменом.

После происшествия с ножом папа стал проводить дома все меньше и меньше времени. Он придумывал всякие веские причины, но я ему не верил. Часто, сидя в гараже, я дрожал от страха и надеялся, что он передумает и никуда не пойдет. Несмотря ни на что, я по-прежнему думал о нем как о защитнике. Когда отец был дома, мама не позволяла себе зайти так далеко.

Кроме того, теперь он стал помогать мне с мытьем посуды после ужина. Папа мыл тарелки, а я вытирал. И пока на кухне шумела вода, мы тихо разговаривали, так что ни мама, ни мои братья не могли нас услышать. Иногда мы молчали по несколько минут для того, чтобы удостовериться: на горизонте все чисто.

Папа всегда начинал первым.

— Как дела, Тигр? — говорил он.

Я всегда улыбался, слыша прозвище, которое папа использовал, когда я был маленьким.

— Все хорошо, — отвечал я.

— Тебе сегодня удалось поесть? — часто спрашивал он.

Обычно я всего лишь молча качал головой.

— Не волнуйся, — говорил отец. — Когда-нибудь мы с тобой выберемся из этого сумасшедшего дома.

Я знал, что папа ненавидит жить здесь, и думал, что в этом только моя вина. Я убеждал его, что буду хорошим и перестану красть еду. Твердил, что буду стараться и делать всю работу по дому. Папа в ответ улыбался и заверял меня, что я ни в чем не виноват.

Иногда, вытирая посуду, я чувствовал, как внутри разгорается огонек надежды. Я понимал, что папа не пойдет против мамы, но, стоя рядом с ним, ощущал себя в безопасности.

Вскоре мама положила конец нашим вечерам на кухне и отняла у меня эти минуты общения с отцом, как отнимала все хорошее в жизни. Она настаивала на том, что мальчику не нужна помощь. Сказала папе, что он уделяет мне слишком много внимания, забывая об остальных членах семьи. И отец сдался без боя. Теперь мама контролировала абсолютно всех.

Через некоторое время папа перестал оставаться дома даже на выходные. Обычно заглядывал на несколько минут после работы; сначала шел к братьям, а потом отыскивал меня (я, естественно, был занят домашними делами). Мы обменивались парой фраз, после чего он уходил. На все это он тратил не больше десяти минут, после чего отправлялся в бар. В одиночестве ему было явно лучше. В те дни папа всегда говорил, что он обязательно придумывает, как нам сбежать. Я улыбался в ответ, но в глубине души понимал, что это только фантазии.

Однажды он опустился передо мной на колени, чтобы сказать, как ему жаль. Я внимательно посмотрел на папу. За последнее время он сильно изменился, и это пугало меня. У него появились темные круги под глазами, лицо и шея стали нездорового красного цвета. Он словно забыл о своей гордой осанке и широких плечах и все время сутулился. А еще я заметил седину в его волосах. В тот день, перед тем как папа ушел, я обнял его крепко-крепко. Потому что не знал, когда увижу снова.

Закончив с домашними делами, я бросился в подвал. Мама приказала мне постирать мою рваную одежду, а вместе с ней — кучу вонючего грязного белья. Но папин отъезд настолько расстроил меня, что я просто-напросто зарылся в тряпки и заплакал. Я плакал и просил его вернуться и забрать меня отсюда. Через несколько минут я заставил себя успокоиться и принялся отстирывать грязь с футболок, которые по количеству дыр уже напоминали швейцарский сыр. Я тер и тер, пока в кровь не ободрал костяшки пальцев. Теперь мне было уже все равно. Без папы мое существование стало окончательно невыносимым. Мне оставалось только мечтать о том, как сбежать из места, которое я отныне называл «сумасшедшим домом».

Один раз, когда папы не было дома особенно долго, мама морила меня голодом десять дней подряд. Как я ни старался, у меня не получалось сделать работу в срок. В результате я оставался без еды. И мама внимательно следила за тем, чтобы у меня не было ни малейшей возможности что-нибудь добыть. Она самостоятельно убирала посуду со стола после ужина и сразу относила объедки в контейнер на улице. Она тщательно проверяла мусорное ведро прежде, чем я относил его на помойку. Холодильник в гараже мама заперла на ключ, который все время держала при себе. Я привык обходиться без еды по три дня, но такая продолжительная голодовка была просто невыносимой. Меня спасала только вода. Доставая лед из морозилки, я тайком брал кубик в рот и сосал его. В гараже я тихо подбирался к раковине и открывал кран, молясь, чтобы он не затрясся и не привлек внимание мамы. Я пил и пил до тех пор, пока у меня желудок не начинал лопаться.

На шестой день я ослабел настолько, что, проснувшись утром, едва смог подняться с кровати. Все домашние обязанности я исполнял со скоростью улитки, практически не соображая, что делаю. Смысл маминых указаний и криков доходил до меня только через несколько минут. Я медленно поднимал голову, чтобы посмотреть на нее, — и видел: для мамы это все было лишь игрой, причем чрезвычайно увлекательной.

— Ой, бедный малыш! — издевательски сюсюкала она. Потом спрашивала, как я себя чувствую, и смеялась в ответ на мои просьбы о еде.

На исходе шестого дня я отчаянно надеялся, что игра ей наскучит и она даст мне что-нибудь — хоть что-нибудь. Мне уже было безразлично что именно.

Однажды вечером, когда «игра» подходила к концу, а я уже переделал все по дому, мама с грохотом поставила передо мной тарелку с едой. Холодные остатки ужина — настоящий деликатес! Но я держался настороже — это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой.

— Две минуты! — рявкнула мама. — У тебя есть две минуты на еду. И все.

Я мигом схватил вилку, но прежде, чем успел донести до рта хоть кусок, мама вырвала у меня тарелку и вывалила еду в мусорное ведро.

— Слишком поздно! — прошипела она.

Я стоял перед ней, не зная, что делать. В голове вертелся только один вопрос: «Почему?» Я не понимал, почему она со мной так обращается. Я стоял так близко к ведру, что легко мог учуять запах объедков. Мама ждала, что я буду копаться в мусоре, но я сдержался и сумел не заплакать.

Позже, спустившись в гараж, я почувствовал, что теряю контроль. Мне смертельно хотелось есть. Я скучал по папе. Но больше всего я нуждался хотя бы в грамме уважения, в капельке достоинства. Сидя на руках, я слышал, как братья лезут в холодильник за десертом, и ненавидел их. Я посмотрел на себя. Кожа пожелтела, мышцы — дряблые и тонкие, как макароны. Когда до меня доносился смех братьев, смотревших телевизор, я молча проклинал их: «Везучие ублюдки! Почему она для разнообразия не хочет побить кого-нибудь из них?» Я плакал и пытался выкричать всю свою ненависть.

Подходил к концу десятый день голодовки. Я только что закончил мыть посуду после ужина, когда мама снова решила поиграть в «съешь все за две минуты». На тарелке лежало всего несколько кусочков еды. Я понимал, что она снова попытается отобрать ее у меня, как и три дня назад, так что не собирался предоставлять ей такой возможности. Поэтому я схватил тарелку и проглотил все, не жуя. За несколько секунд я очистил тарелку и тщательно вылизал ее.

— Ты ешь, как свинья! — презрительно фыркнула мама.

Я виновато наклонил голову, как будто мне действительно было стыдно. Но внутри я смеялся и повторял: «Выкуси! Говори что хочешь! Я получил еду!»

Пока папы не было дома, мама придумала еще одну игру. Она отправила меня чистить ванную, как обычно строго обозначив временные рамки. Но на этот раз она поставила посреди комнаты ведро со смесью аммиака и отбеливателя и закрыла дверь. Когда мама проделала подобное в первый раз, она сказала, что прочитала об этом в газете и захотела попробовать. Хоть я и сделал вид, что напуган, на самом деле я ничуть не боялся. Я просто не знал, что может случиться. И только когда мама закрыла дверь и запретила мне открывать ее, я начал беспокоиться. Запертая комната стала немедленно наполняться резким химическим запахом. Я упал на четвереньки и уставился в ведро. Оттуда расползалась легкая серая дымка. Стоило мне вдохнуть хоть немного, как меня начало рвать. Горло будто огнем обожгло. Через минуту стало невозможно глотать. Глаза слезились от газа, получившегося в результате реакции жидкого аммиака с отбеливателем. Я жутко разозлился, потому что понял: теперь мне точно не уложиться в срок с уборкой ванной.

Следующие несколько минут мне казалось, что я выкашляю внутренности. Я знал, что мама не пожалеет меня и не откроет дверь. Чтобы выжить, я должен был использовать голову. Я вытянулся на полу и ногой подтолкнул ведро к двери. С одной стороны, я хотел, чтобы оно оказалось как можно дальше от меня, с другой — я хотел, чтобы, открыв дверь, мама тоже получила свою порцию газа. Я свернулся калачиком в противоположном углу ванной, прикрыв половой тряпкой рот, нос и глаза. Перед этим я хорошенько намочил ее в унитазе, не решившись воспользоваться раковиной — вдруг мама услышит? Я дышал сквозь тряпку и наблюдал, как серая дымка стелется по полу. Мне казалось, будто меня заперли в газовой камере. А потом я подумал о небольшом вентиляционном отверстии в полу. Я знал, что вентилятор в нем включается и выключается каждые несколько минут, поэтому прижался к нему лицом и вдохнул столько воздуха, сколько вместили легкие. Прошло около получаса, прежде чем мама открыла дверь и приказала мне вылить содержимое ведра в гаражный водосток, пока я не провонял весь ее дом. Она отпустила меня, но потом я почти час кашлял кровью. Из всех маминых наказаний «газовую камеру» я ненавидел больше всего.

К концу лета маме, судя по всему, наскучило наказывать и мучить меня дома. Однажды, когда я закончил с делами по хозяйству, она отправила меня косить лужайки. Вообще-то, я этим не в первый раз занимался. Весной, во время пасхальных каникул, мама тоже посылала меня косить газоны. Она точно определяла, сколько я должен зарабатывать, и приказывала все деньги отдавать ей. Естественно, у меня ни за что на свете не получалось добыть нужную сумму, поэтому как-то раз от безысходности я стащил девять долларов из копилки маленькой девочки, живущей по соседству. Через несколько часов отец девочки пришел к нам домой. Конечно, мама во всем обвинила меня и вернула ему деньги. А когда он ушел, избивала меня до тех пор, пока я весь не покрылся синяками. Но ведь я всего лишь пытался набрать нужную сумму!

Летний план по кошению лужаек грозил обернуться еще большей трагедией, чем пасхальный. Я ходил от дома к дому и спрашивал, не нужно ли кому покосить газон. Выяснялось, что никому не нужно. Понятно, что я представлял собой жалкое зрелище — исхудавший ребенок в рваной одежде. Одна дама решила покормить меня, вынесла обед в коричневой сумке, после чего я пошел дальше искать работу. Через полквартала семейная пара наконец согласилась нанять меня. Я покосил их газон, после чего я помчался домой, рассчитывая спрятать сумку с едой раньше, чем доберусь до нашего квартала. Но ничего у меня не получилось. Все это время мама ездила на машине по улицам и выглядывала меня. И конечно, заметила, как я бегу с пакетом. Прежде чем она успела остановить фургон, я поднял руки вверх, будто был преступником. Помню, тогда я пожелал, чтобы леди Удача хоть раз была со мной.

Мама выскочила из машины, одной рукой схватила пакет с едой, другой — меня. Швырнула меня в фургон и поехала к дому женщины, которая решила меня накормить. Та как раз куда-то вышла. Мама была уверена, что я тайком пробрался в чужой дом и приготовил себе поесть. Я знал, что обладание едой в моем случае было самым страшным преступлением. И молча ругал себя за то, что не спрятал пакет раньше.

Дома мама первым делом хорошенько мне врезала, так что я повалился на пол. Потом она отправила меня на задний двор и приказала сидеть там, пока она поведет «сыновей» в зоопарк. Причем я должен был ждать ее на конкретном месте; тот участок двора был покрыт камнями сантиметра по три в диаметре. Пока я сидел в позе военнопленного, у меня все тело затекло. Постепенно я начал терять веру в Бога. Наверное, Он тоже меня ненавидит. Иначе почему со мной происходят такие вещи? Все мои попытки хоть как-то выжить оборачиваются прахом. У меня никак не получается победить маму, она постоянно оказывается на шаг впереди. Словно надо мной всегда висит черная туча.

Даже солнце не хотело меня греть, оно спряталось за большим облаком, проплывающим над головой. Я поводил плечами, возвращаясь в одиночество своих грез. Не знаю, сколько времени прошло, но вдруг я отчетливо услышал, как мамина машина возвращается в гараж. Сидение на камнях подошло к концу. Интересно, что она сейчас для меня придумает? Я отчаянно молился, чтобы мама не устроила мне «газовую камеру». Она крикнула мне из гаража, чтобы я шел в дом. Мама ждала меня в ванной, и я понял, что мои самые страшные ожидания оправдались. Я начал глубоко дышать, зная, что вскоре свежий воздух мне очень пригодится.

Но, к своему удивлению, я не заметил ведра и бутылок с жидким аммиаком. «Меня что, не буду наказывать?» — подумал я. Рано радовался. Я исподлобья наблюдал, как мама открывает кран с холодной водой. Странно, но к горячему она даже не притронулась. Когда ванна начала наполняться, мама приказала мне снять одежду и лезть в воду. Я послушался, хотя от страха у меня дрожали руки.

— Глубже! — прикрикнула мама. — Твое лицо должно быть под водой, вот так!

Она перегнулась через край ванны, схватила меня за шею двумя руками и опустила мою голову на дно. Я инстинктивно начал брыкаться, отчаянно пытаясь выбраться из воды и вдохнуть. Но мама держала слишком крепко. Я открыл глаза под водой и увидел, как пузырьки воздуха срываются с губ и устремляются к поверхности, когда я пытаюсь кричать. Я мотал головой из стороны в сторону, а они становились все меньше и меньше. Я начал слабеть. Наконец я отчаянно рванулся и схватил маму за плечи. Наверное, мои пальцы сильно впились в ее тело, потому что она меня отпустила. Посмотрела сверху вниз, пытаясь восстановить дыхание.

— А теперь держи голову под водой, иначе в следующий раз я тебя так быстро не отпущу!

Я послушно погрузился в воду, так, что ноздри еда выступали над поверхностью. Я чувствовал себя как аллигатор в болоте. Когда мама вышла из ванной, я понял, что она задумала. Вода в ванне была нестерпимо холодной, мне казалось, будто я лежу в морозилке. Я так боялся мамы, что не шевелился и продолжал держать голову под водой.

Шли часы, у меня начала сморщиваться кожа. Я не решался прикоснуться к самому себя, чтобы хоть чуть-чуть согреться. Время от времени я высовывал голову ровно настолько, чтобы иметь возможность слышать. Если кто-то шел по коридору мимо ванной, я тут же погружался обратно в ледяную воду.

Обычно этим «кем-то» был Рон, Стэн или Рассел. По дороге в свою комнату они иногда заглядывали в ванную, чтобы воспользоваться туалетом. Братья искоса смотрели на меня, качали головой и отворачивались. Я пытался представить, что меня тут нет, но мне было так холодно, что даже фантазии не спасали.

Перед тем как семья села ужинать, мама зашла в ванную и крикнула, чтобы я вылезал и одевался. Я немедленно выскочил и схватился за полотенце.

— Ну уж нет! — взвизгнула она. — Нечего вытираться, так одевайся!

Я без колебаний сделал все, как она сказала. Пока я бежал на задний двор — именно туда меня отправила мама, — одежда на мне промокла до нитки. Солнце уже садилось, но половина двора еще была достаточно освещена. Я постарался усесться так, чтобы попадать под солнечные лучи, но мама приказала мне перебраться в тень. Так что я сидел в самом углу заднего двора в позе «военнопленного» и дрожал от холода. Я мечтал о нескольких секундах тепла, но мои шансы хоть немного обсохнуть таяли с каждой минутой. Через окно я слышал, как члены «семьи» передают друг другу тарелки, полные еды. Иногда до меня доносились смех и веселая болтовня. Поскольку отец был дома, мама обязательно приготовила что-нибудь вкусненькое. Я хотел повернуться и посмотреть, как они едят, но не осмелился. Я жил в другом мире. И не заслуживал даже искоса глядеть на хорошую жизнь.

Ледяная ванна и темный угол во дворе вскоре стали обычным наказанием. Когда я лежал в холодной воде, мои братья приводили друзей, чтобы те посмотрели на меня. Их друзья насмешливо спрашивали:

— Что он на этот раз натворил?

А братья чаще всего пожимали плечами и отвечали:

— Не знаю.

Осенью начались занятия в школе, и я получил временную передышку. Первые две недели уроки вела замещающая учительница, поскольку постоянная болела. Временная учительница была моложе других преподавателей и оказалась более терпимой и снисходительной. В конце первой недели она раздала мороженое тем, кто вел себя хорошо. В тот раз я ничего не получил, но потом стал стараться и в следующую пятницу меня тоже наградили. Новая учительница ставила нам кассеты с популярными песнями и пела сама. Она нам очень нравилась. В конце учебной недели я не хотел уходить из школы. Когда остальные ученики уже покинули класс, она наклонилась и сказала, что мне придется пойти домой. Учительница знала, что я проблемный ребенок. Я сказал, что хочу остаться с ней. Она обняла меня, а потом поставила песню, которая нравилась мне больше всего. После чего я наконец ушел. Я задержался в школе, поэтому домой бежал быстрее обычного, чтобы успеть с делами по хозяйству. Когда я закончил с уборкой, мама отправила меня на задний двор — сидеть на холодном бетоне.

В ту пятницу я смотрел на плотную серую дымку, скрывшую солнце, и беззвучно плакал. Замещающая учительница была так добра ко мне. Она обращалась со мной, будто я был настоящим человеком, а не куском мусора, валяющимся в грязи. Я сидел, жалел себя и думал, где она сейчас и чем занимается. В тот момент я не понимал, что немножко влюбился.

Я знал, что сегодня вечером я останусь голодным — и завтра тоже. Папы не было дома, так что впереди меня ждали ужасные выходные. Я сидел в холодных сумерках на бетоне и слышал, как мама кормит братьев. И мне было все равно. Я закрывал глаза и видел улыбку нашей новой учительницы. В тот вечер меня согревали воспоминания о ее красоте и доброте.

В октябре моя жизнь превратилась в сущий кошмар. Я не мог добыть еду в школе и стал легкой добычей для всяких задир, которые для забавы колотили меня и всячески издевались. После уроков я бежал домой и там засовывал два пальца в рот, чтобы мама могла проверить содержимое моего желудка. Иногда она разрешала мне приступить к работе сразу после осмотра. Иногда наполняла ванну ледяной водой. А если была в очень хорошем настроении, то устраивала мне «газовую камеру». Когда маму утомляло мое присутствие, она отправляла меня косить газоны, но сперва задавала хорошую трепку. Несколько раз она порола меня собачьей цепью. Было ужасно больно, но я стискивал зубы и терпел. Хуже всего было, когда она била меня по ногам палкой от метлы. Иногда после этого я лежал на полу, не в силах пошевелиться от боли. И потом я шел вниз по улице, толкая перед собой старую газонокосилку, пытаясь заработать деньги для той, которая только что так жестоко со мной обошлась.

Наконец пришло время, когда даже присутствие отца перестало приносить облегчение: мама запретила ему видеться со мной. Надежда на то, что моя жизнь изменится, таяла с каждым днем. Я думал, что останусь маминым рабом до самой смерти. Моя воля слабела, сил бороться уже не было. Я перестал мечтать о том, что Супермен или другой воображаемый герой придет и спасет меня. Я уже понял, что папины обещания вернуться и забрать меня были ложью. Я перестал молиться и думал лишь о том, как дожить до конца дня.

Однажды утром, перед уроками, мне велели зайти к школьной медсестре. Она расспрашивала меня, почему я хожу в такой одежде и откуда взялись синяки на руках. Сначала я отвечал, как учила мама. Потом почувствовал, что могу ей доверять, и начал рассказывать ей правду. Она записала что-то в тетрадь, после чего сказала, что я могу обращаться к ней в любое время, если мне захочется с кем-нибудь поговорить. Позже я узнал, что медсестра заинтересовалась мной не просто так, а после докладов, полученных от замещающей учительницы в начале года.

Наступила последняя неделя октября, а вместе с ней — день, когда мамины сыновья по традиции вырезали узоры на тыквах. Я лишился этой привилегии, когда мне исполнилось семь или восемь лет. Когда настал вечер тыкв, мама наполнила ванну ледяной водой, как только я покончил с домашними делами. Она снова предупредила меня, чтобы я держал голову под водой, и на всякий случай сама меня слегка притопила. Потом она вышла из ванной и выключила свет. Скосив глаза влево, я увидел через маленькое окно, что на улице уже темно. Чтобы время бежало быстрее, я считал про себя. Начинал с единицы, а когда доходил до тысячи, начинал все сначала. Часы шли, и вода постепенно вытекала из ванны. Чем меньше ее становилось, тем больше я мерз. Я зажал руки между ног и прижался к правой стороне ванны. Мама поставила специальную кассету для Хеллоуина (она купила ее Стэну несколько лет назад), поэтому дом оглашали завывания призраков и вампиров, скрип дверей и звон цепей. После того как мальчики закончили вырезать узоры на тыквах, мама тихим, но ласковым голосом рассказала им страшную историю. Чем больше я слышал, тем сильнее я ненавидел их всех. Сидеть, как собака, на заднем дворе, пока они ужинают, было плохо, но лежать в холодной ванне и дрожать, пока они едят попкорн и слушают мамины сказки… от этого мне становилось так мерзко, что хотелось кричать.

В тот вечер мамин голос напомнил мне о прежней мамочке, которая любила меня много лет назад. А теперь даже братья не обращали на меня внимания и не считали человеком. Я значил для них меньше, чем призраки, завывающие на кассете. После того как мальчики отправились спать, мама пришла в ванную. Судя по всему, ее удивил тот факт, что я до сих пор лежу там.

— Замерз? — усмехнулась она. — Так почему бы моему драгоценному маленькому мальчику не вытащить свой зад из ванны и не погреться в папиной кровати?

С трудом двигая закоченевшими руками и ногами, я надел трусы и забрался в папину постель, чувствуя, как промокают подо мной простыни. По неизвестным мне причинам мама решила, что я должен спать в родительской комнате, независимо от того, был папа дома или нет. Сама она спала наверху, вместе с братьями. И я молча радовался, что мне не нужно больше ночевать в холодном гараже. В ту ночь папа пришел домой с работы, но я заснул прежде, чем успел ему хоть что-то сказать.

Наступил конец декабря, но никакого рождественского чуда в моей жизни не случилось. А хуже всего были каникулы — две недели в ненавистном сумасшедшем доме без какой-либо возможности скрыться от мамы. На Рождество я получил роликовые коньки. Я не ждал, что мне вообще что-нибудь подарят, но, как выяснилось, они не имели никакого отношения к празднику. Мама намеревалась использовать их в качестве еще одного способа заставить меня страдать. На выходных, в самый мороз, она отправляла меня на улицу, пока другие дети сидели дома в тепле. Я катался по кварталу, практически околевая от холода — у меня даже куртки не было. Из всех соседских детей только я слонялся по улицам. Наш сосед Тони несколько раз замечал меня, когда выходил из дома, чтобы подобрать газету. Обычно он дружелюбно улыбался мне, прежде чем бежать назад в тепло. В попытках хоть немного согреться, я катался так быстро, как только мог. Я проезжал мимо домов, где жарко топились камины, и больше всего на свете хотел оказаться внутри. Мама отправляла меня кататься на несколько часов; меня пускали обратно только тогда, когда находилось какое-нибудь дело по хозяйству.

В конце марта, как раз в начале пасхальных каникул, у мамы начались схватки, и папа отвез ее в больницу в Сан-Франциско. Я изо всех сил молился, чтобы это были настоящие роды, а не ложные схватки, какие случались и прежде. Ведь если мамы не будет дома, папа меня покормит. И никто не станет бить меня — хотя бы несколько дней.

Пока мама была в больнице, отец разрешил мне играть с братьями. Мне сразу приняли назад в семью. Мы играли в «Стар Трек», и Рон уступил мне роль капитана Кирка. В первый же день папа приготовил бутерброды на ленч, и мне даже дали добавки! Когда папа поехал навестить маму, мы вчетвером отправились к соседке по имени Ширли — она жила в доме напротив. Ширли была очень доброй и обращалась с нами так, будто мы были ее детьми. У нее мы играли в пинг-понг или просто носились по лужайке. Ширли немного напомнила мне маму, ту, которая меня не била.

Но через несколько дней настоящая мама приехала из больницы и привезла с собой нового братика по имени Кевин. Прошла пара недель, и все стало как прежде. Папа дома почти не появлялся, а я снова превратился в козла отпущения, на котором мама вымещала свою злость и недовольство.

Она редко общалась с соседями, поэтому все были немного удивлены, когда мама подружилась с Ширли. Они ходили друг к другу в гости почти каждый день. В присутствии Ширли мама играла роль заботливой и любящей матери семейства, как она притворялась, когда у нас дома проходили собрания скаутов. Прошло несколько месяцев, прежде чем Ширли поинтересовалась, почему Дэвиду не разрешают играть с другими детьми. А еще спросила, за что меня так часто наказывают. У мамы было много оправданий на этот счет. Она отвечала, что Дэвид болен или работает над проектом для школы. Наконец, она сказала Ширли, что Дэвид — плохой мальчик, которого нужно постоянно ругать, иначе он не исправится.

Со временем отношения между Ширли и мамой испортились. Однажды ведьма безо всякого повода оборвала все связи со своей подругой. Сыну Ширли больше не разрешалось играть с моими братьями, а мама ходила по дому и обзывала соседку всякими нехорошими словами. Хоть мне так и так нельзя было ни с кем играть, мне было спокойней, когда Ширли приходила к нам домой.

А потом настало лето. Одним воскресным августовским утром мама зашла в родительскую спальню, где я сидел в «позе военнопленного». Она попросила меня встать и сесть на кровать. Затем сказала, что устала от такой жизни. Сказала, что просит прощения, что хочет вернуть все потерянное время. Я широко улыбнулся и крепко-крепко ее обнял. Когда мама обняла меня в ответ и погладила по голове, я заплакал. Она тоже плакала, а я думал, что плохие времена подошли к концу. Я отпустил маму, слегка отодвинулся и посмотрел ей в глаза. Я должен был точно знать. Пусть она повторит.

— Правда, все закончилось? — робко спросил я.

— Все закончилось, милый. Я хочу, чтобы с этого момента ты забыл все, что случилось. Ты ведь постараешься стать хорошим мальчиком?

Я закивал.

— Тогда и я постараюсь быть хорошей мамой.

После того как мы помирились, мама набрала для меня горячую ванну и принесла новую одежду, которую мне подарили на прошлое Рождество. Прежде она не разрешала надевать ее. Затем мама отвезла нас с братьями в боулинг, пока папа сидел дома с Кевином. На обратном пути мы остановились около магазина игрушек, и мама всем купила по волчку. Когда мы приехали домой, она разрешила мне поиграть на улице с братьями, но я забрал волчок и ушел в родительскую спальню. В первый раз за многие годы — за исключением праздников, когда к нам приходили гости, — я ужинал вместе с остальной семьей. Все происходило слишком быстро, и меня не покидало ощущение, что это просто не может быть правдой. Конечно, я был невероятно счастлив, но мне казалось, будто я хожу по яичным скорлупкам. Я боялся, что в любой момент мама может очнуться и превратиться в ведьму. Но этого не случилось. На ужин я ел все что хотел, а потом она разрешила мне посмотреть телевизор с братьями, после чего мы все отправились спать. Я по-прежнему ночевал в родительской комнате, но мама объяснила это тем, что хочет быть рядом с маленьким Кевином.

На следующий день, когда папа был на работе, к нам пришла женщина из социальной службы. Мама отправила нас с братьями играть во дворе, а сама осталась в доме. Они беседовали больше часа. Перед тем как дама ушла, мама позвала меня назад в дом. Женщина из социальной службы хотела поговорить со мной. Она спросила, счастлив ли я. Я ответил, что очень. Спросила, хорошо ли мы ладим с мамой. Я сказал, что хорошо. И наконец, дама поинтересовалась, била ли меня мама. Перед тем как ответить, я оглянулся на маму. Та стояла позади дамы и вежливо улыбалась. У меня будто бомба в животе взорвалась. Думал, что меня вырвет. Я вдруг понял, почему мама так резко изменила свое поведение, почему стала так хорошо со мной обращаться. Каким же я был дураком! Я настолько нуждался в любви, что с радостью купился на ее обман.

Мамина рука на плече вернула меня в реальный мир.

— Ну, милый, отвечай тете, — сказала она, снова улыбаясь. — Скажи, что я морю тебя голодом и избиваю как собаку. — Она захихикала, надеясь, что дама к ней присоединится.

Я посмотрел на женщину из социальной службы. Щеки горели, я чувствовал, что капли пота катятся по спине. У меня не хватило храбрости сказать даме правду.

— Нет, конечно, — ответил я. — Мама со мной очень хорошо обращается.

— То есть она никогда тебя не била? — уточнила женщина.

— Нет… ну… в смысле, мне попадает, только когда я себя плохо веду, — сказал я, стараясь скрыть правду. Судя по маминому взгляду, этого было недостаточно. Она столько лет вдалбливала в меня правильные ответы, а я все испортил. И женщина из социальной службы тоже почувствовала какой-то подвох.

— Ну хорошо, — тем не менее сказала она. — Я просто заглянула, чтобы поздороваться.

Мама попрощалась с дамой и проводила ее до дверей. После того как женщина ушла достаточно далеко, мама с яростью захлопнула дверь.

— Ах ты, маленький засранец! — завизжала она.

Я машинально прикрыл лицо, а мама ударила меня несколько раз и прогнала в гараж. После того как мальчики поужинали, она приказала мне приступать к уборке. Пока я мыл посуду, я вдруг понял, что не слишком расстроен. В глубине души я чувствовал, что мама обращается со мной хорошо не потому, что любит. Я должен был сразу понять это, ведь она вела себя точно так же, когда приезжала бабушка или кто-то из родственников. По крайней мере, у меня было два хороших дня. Целых два дня за несколько лет — в каком-то смысле оно того стоило. Я вернулся к привычному образу жизни и одиночеству. Теперь я, во всяком случае, не должен ходить по яичным скорлупкам и гадать, когда на меня обрушится крыша. Я снова стал слугой в своей семье.

Хоть я уже почти смирился со своей судьбой, особенно плохо и одиноко мне было по утрам, когда папа уходил на работу. В такие дни он просыпался очень рано — в пять часов. Папа не догадывался о том, что я тоже не сплю. Завернувшись в одеяло, я слушал, как он бреется в ванной, а потом завтракает на кухне. Я знал, что если папа обул ботинки, значит, он вот-вот уйдет. Иногда я поворачивался как раз в том момент, когда он заходил в комнату за сумкой с вещами — он всегда брал ее на дежурство. Он целовал меня в лоб и говорил: «Постарайся не злить ее и не попадаться ей на глаза».

Я, как мог, сдерживал слезы, но в конце концов все равно начинал плакать. Я не хотел, чтобы папа уходил. Я никогда не говорил ему об этом, но, уверен, он и так знал. Когда за папой закрывалась входная дверь, я принимался считать шаги — сколько ему нужно, чтобы дойти до подъездной дорожки. Потому слушал, как он уходит все дальше и дальше от дома. Я легко мог представить, как папа идет вниз по кварталу, чтобы за углом сесть на автобус до Сан-Франциско. Иногда — если мне хватало смелости — я выскакивал из кровати и бежал к окну, чтобы посмотреть на папу в последний раз. Но чаще я оставался в постели, перекатывался на теплое место, где он спал, закрывал глаза и еще долго представлял, что он остался дома. А когда я наконец признавал, что папа ушел, то в груди становилось холодно и пусто. Я очень любил папу. Я хотел, чтобы он всегда был рядом, и тихо плакал, потому как не знал, удастся ли мне снова с ним встретиться.

За месяц до того, как пойти в пятый класс, я окончательно разочаровался в Боге.

Когда я сидел в гараже или читал сам себе вслух в полумраке родительской спальни, я все отчетливей понимал, что ничего не изменится в моей жизни. Разве справедливый Бог бросил бы меня на произвол судьбы? Получается, что я действительно никому не нужен, и отчаянная борьба за выживание — единственный выход.

К тому времени, как я решил, что Бога нет, я научился полностью ограждать себя от физической боли. Мама могла бить меня сколько угодно — с таким же успехом она могла вымещать свою злобу на резиновой кукле. Внутри меня осталось лишь два чувства: страх и ярость. Но внешне я походил на робота, едва ли способного на какие-то эмоции; я проявлял их лишь в тех случаях, когда это могло понравиться ведьме. Я сдерживал слезы и запрещал себе плакать: я не хотел, чтобы она радовалась моему поражению.

Я больше не видел снов по ночам и не позволял воображению просыпаться днем. Ушли в прошлое яркие картины того, как я взмываю ввысь и улетаю из проклятого дома в синем костюме Супермена. Когда я укладывался спать, мою душу поглощала черная пустота. По утрам я больше не чувствовал себя бодрым: я просыпался таким же усталым, как и накануне, и говорил себе, что мне осталось жить на день меньше. Я исполнял свои обязанности по хозяйству, и постоянный страх уже не мешал мне — он стал неотъемлемой частью моей души. Поскольку в моей жизни больше не было снов и грез, слова «надежда» и «вера» я воспринимал как бессмысленный набор букв, поскольку они существовали только в сказках.

Когда мама снисходила до того, чтобы покормить меня, я набрасывался на еду, как бездомный пес, и только рычал в ответ на мамины замечания. Я торопливо заглатывал куски, не думая о том, как это выглядит со стороны. Опускаться ниже было просто некуда. Однажды в субботу, когда я мыл посуду после завтрака, мама положила несколько недоеденных блинов в собачью миску. Ее откормленные питомцы потыкались в них носом, послюнявили, но особого интереса не проявили и отправились спать. Позже, когда мне потребовалось положить несколько кастрюль и сковородок на нижнюю полку, я встал на четвереньки над собачьей миской и доел остатки блинов. От них пахло псиной, но меня это нисколько не смущало. Я прекрасно понимал: если ведьма увидит, как я краду принадлежащее ее «собачкам», мне придется несладко. Но я должен был добывать еду любыми способами, потому что хотел выжить.

Внутри у меня все словно замерзло — до такой степени я ненавидел этот мир. Я даже солнце презирал, поскольку знал, что мне никогда больше не разрешат поиграть в его теплых лучах. Я дрожал от злости, если слышал, как снаружи смеются дети. Желудок связывался в узел, стоило мне почувствовать запах еды, ведь она обязательно достанется кому угодно, только не мне. Я хотел взбунтоваться и выплеснуть свою ярость каждый раз, когда меня звали наверх, чтобы исполнять обязанности семейного раба и прибирать за этими уродами.

Я ненавидел маму и всем сердцем желал ей смерти. Но еще я хотел, чтобы она прочувствовала всю глубину моей многолетней боли и одиночества перед тем, как умрет. Все эти годы я неустанно молил Бога о помощи, но Он ответил мне только раз. Когда мне было пять или шесть лет, мама гоняла меня пинками по всему дому. Вечером, перед тем как лечь спать, я встал на колени и начал молиться. Я просил Бога, чтобы мама заболела и не смогла меня больше бить. Я молился, изо всех сил сосредоточившись на своем желании, так долго, что у меня даже голова разболелась. На следующее утро я, к своему удивлению, обнаружил, что маме действительно нездоровится. Она весь день пролежала на диване, почти не двигаясь. Папа был на работе, и мы с братьями ухаживали за ней, будто мы были врачами, а она — пациенткой.

Шли годы, мама била меня все сильнее, а я думал о том, сколько ей лет, и пытался вычислить, когда она умрет. Я мечтал о том счастливом дне, когда ее душу заберут в ад, — только тогда я наконец освобожусь.

А еще я ненавидел отца. Он прекрасно видел, как мне живется, но у него не хватало смелости спасти меня, хотя он столько раз обещал. Но потом, когда я решил проанализировать наши отношения с отцом, я понял, что он считал меня частью проблемы. Думаю, в его представлении я был предателем. Когда ведьма ругалась с папой, она часто вовлекала меня в скандал. Мама выдергивала меня из гаража или отрывала от хозяйственных дел и требовала, чтобы я повторял все слова, которыми папа обзывал ее во время их прошлых ссор. Я понимал: для нее это было лишь частью игры, — но мне выбирать не приходилось. Мамин гнев был гораздо страшнее. Так что я качал головой и робко говорил все, что она хотела услышать. А она принималась кричать, чтобы я повторил это в присутствии папы. Если я что-то не мог вспомнить, мама заставляла меня выдумывать слова. И вот это меня беспокоило гораздо сильнее; в отчаянной попытке избежать наказания, я кусал руку, которая меня кормила. Вначале я пытался объяснить папе, почему я вру и выступаю против него. И он сперва говорил, что понимает, но потом — я почувствовал это — он потерял веру в меня. И вместо того, чтобы пожалеть отца, я стал лишь сильнее его ненавидеть.

Мальчики, живущие наверху, больше не были моими братьями. Сначала они еще пытались меня хоть как-то подбодрить. Но летом 1972 года, очевидно, решили, что бить меня куда веселее. Судя по всему, им тоже понравилось командовать семейным рабом. Когда мальчики подходили ко мне, мое сердце превращалось в камень, и вся накопленная ненависть отражалась на лице. Чтобы хоть как-то отомстить за бесконечные унижения, я периодически шипел сквозь зубы разнообразные оскорбления, когда кто-нибудь из них с важным видом проходил мимо меня. Уверен, никто меня не слышал. Я начал презирать соседей, родственников, всех, кто знал, в каких условиях я живу, — и молчал. Мне ничего не осталось, кроме ненависти.

В глубине души себя я ненавидел больше, чем кого-либо. Постепенно я начал верить, что действительно виноват во всем происходящем — ведь я не пытался остановить это и просто терпел. Я хотел то, что было у других, но не мог получить — и ненавидел их. Я хотел быть сильным, но прекрасно осознавал, что в душе я тряпка. У меня не хватало смелости пойти против ведьмы, так что я заслужил все наказания и унижения. Долгие годы она промывала мне мозги, заставляя кричать: «Я ненавижу себя! Я ненавижу себя!» И ее усилия вполне окупились. За несколько недель до начала пятого класса я ненавидел себя настолько, что хотел умереть.

Школа перестала быть островком спасения. Я пытался сосредоточиться на уроках, но сдерживаемая ярость всегда вырывалась в самый неподходящий момент. Однажды в пятницу (это случилось зимой 1973 года), без каких-либо видимых причин, я вскочил и выбежал из класса, крича на всех, кто попадался мне на пути. Я хлопнул дверью так, что из нее чуть не вылетело стекло. В туалете я изо всех сил колотил кулаком по плитке до тех пор, пока окончательно не выдохся. Тогда я сполз на пол и начал молиться, чтобы случилось чудо. И конечно, чуда не произошло.

Я даже не могу сказать, что в школе мне приходилось легче, чем в сумасшедшем доме моей матери. Поскольку я был изгоем, другие ученики на переменах довершали то, что не успевала закончить ведьма. Особенно старался Клиффорд — школьный задира. Он ловил меня после уроков, когда я бежал домой, и избивал, чтобы покрасоваться перед друзьями. Мне оставалось только падать на землю, прикрывая голову, пока Клиффорд и его банда развлекались, пиная меня что есть силы.

Моя одноклассница Эгги была мучительницей другого типа. Каждый день она придумывала новые, более изощренные способы показать, до какой степени я ей противен и как она хочет, чтобы я «сдох». Ее стиль можно было назвать «безграничным снобизмом». Эгги была предводительницей небольшой группы девочек. Помимо ежедневной травли меня, они занимались в основном тем, что хвастались новой одеждой. Судя по всему, других интересов у них не было. Я всегда знал, что Эгги меня терпеть не может, но только в последний день четвертого класса выяснил до какой степени. Мама Эгги была нашим классным руководителем. Накануне каникул Эгги пришла в школу, всем своим видом показывая, что ее сейчас стошнит: «Дэвид Пельцер-вонюльцер будет учиться в моем классе в следующем году!» Действительно, Эгги считала, что день прожит зря, если она не высказывала какое-нибудь едкое замечание в мой адрес.

Я не воспринимал ее всерьез до тех пор, пока мы всем классом не отправились на морскую прогулку в Сан-Франциско. Я стоял в одиночестве на носу корабля и смотрел в воду; Эгги подошла ко мне и, зловредно улыбаясь, тихо сказала: «Прыгай!» Ее слова удивили меня, и я посмотрел ей в глаза, пытаясь понять, что именно она имела в виду.

— Я сказала, что ты должен прыгнуть, — тихим ровным голосом повторила Эгги. — Я все про тебя знаю, Пельцер, так что это твой единственный выход.

Потом я услышал, как за ее спиной кто-то произнес:

— Она права, Пельцер. Прыгай.

Голос принадлежал Джону, нашему однокласснику, одному из дружков Эгги. Я посмотрел через поручень: холодные зеленые волны разбивались о борт корабля. На секунду я представил, как погружаюсь в море. Естественно, я утону. У этого есть и положительные стороны: я точно избавлюсь от Эгги, ее друзей и всего ненавистного мира. Но здравый смысл взял верх над желанием сбежать, поэтому я поднял голову и посмотрел Джону в глаза. Я не отводил взгляд до тех пор, пока он не прочувствовал мою злость и не развернулся, уводя с собой Эгги.

В пятом классе нашим главным учителем стал мистер Зиглер. Он понятия не имел, отчего все считали меня проблемным ребенком. После того как школьная медсестра сообщила ему, почему я крал еду и носил такую одежду, мистер Зиглер стал прилагать еще больше усилий, чтобы обращаться со мной как с обычным ребенком. Помимо преподавания он занимался выпуском школьной газеты и в начале года должен был собрать группу детей, которые придумают для нее название. Мне в голову пришла остроумная и запоминающаяся фраза, и неделю спустя мой вариант вместе с остальными был представлен на общешкольное голосование. Предложенное мной название выиграло с большим отрывом. В тот день, когда результаты уже были известны, мистер Зиглер отвел меня в сторонку и сказал, что очень гордится мной. Я впитал его похвалу как губка. Мне так давно не говорили ничего хорошего, что я чуть не расплакался. После уроков, убедив меня, что ничего страшного не случится, мистер Зиглер вручил мне письмо для мамы.

Я бежал домой в приподнятом настроении и добрался быстрее, чем обычно. Но я недолго оставался счастливым. Мама разорвала конверт и пробежалась глазами по письму.

— Ммм… мистер Зиглер пишет, что я должна тобой гордиться, раз уж ты придумал название для школьной газеты. А еще говорит, что ты один из лучших учеников в классе. Наверное, ты у нас особенный! — насмешливо произнесла она.

Внезапно ее взгляд стал невероятно холодным, она ткнула в меня пальцем и прошипела:

— Уясни кое-что, маленький сукин сын! Тебе не удастся меня впечатлить! Ты никто! Вещь! Ты не существуешь! Ты выродок, ублюдок! Я тебя ненавижу и хочу, чтобы ты сдох! Сдох! Слышишь меня? Сдох!

Разорвав письмо на маленькие кусочки, мама вернулась к телевизору. Я стоял неподвижно и смотрел на бумажные снежинки, рассыпавшиеся по ковру, — все, что осталось от послания мистера Зиглера. Хоть я и слышал это прежде, слово «вещь» ударило меня сильнее, чем когда-либо. Мама лишила меня права на существование. Я сделал все что мог, чтобы добиться ее признания. Но снова провалился. В груди словно дырка образовалась. Мама сказала все это не потому, что была пьяной, нет, она действительно так думала. Мне стало бы легче, если бы она вернулась с ножом и прикончила меня в тот самый миг.

Я опустился на колени и попытался собрать письмо из жалких бумажных клочков. Ничего у меня не получилось. Я выкинул обрывки в мусорное ведро, отчаянно желая умереть. В тот момент я правда верил, что смерть — лучше, чем такая жизнь. Не будет у меня никакого счастья. Потому что я никто. «Вещь».

Мне было настолько плохо, что я подсознательно надеялся, что мама действительно убьет меня. К тому же я чувствовал: в конце концов так и случится. Для меня было важно только когда. Поэтому я начал специально раздражать ее, чтобы она сорвалась и прекратила мои страдания. Я стал убираться спустя рукава, специально забывал вытереть пол в ванной, чтобы мама или кто-нибудь из «их высочеств» поскользнулся и расшибся о твердый кафельный пол. По вечерам я мыл посуду так, что на тарелках оставались куски пищи и пятна соуса. Я хотел, чтобы ведьма поняла: мне больше нет дела до нее.

Мое отношение к жизни изменилось, и я начал бунтовать. Переломным моментом стала поездка в бакалею. Обычно я оставался в машине, но в тот день мама почему-то решила взять меня с собой. Она приказала мне держаться одной рукой за тележку и опустить голову, а я нарочно поступил наперекор ее словам. Я знал, что она не будет устраивать сцену на людях, поэтому шел перед тележкой, убедившись, что нахожусь на достаточном расстоянии от ведьмы. Братья начали дразнить меня, а я отвечал им со всей злостью. Я просто сказал себе, что не собираюсь больше это терпеть.

Мама знала, что остальные покупатели смотрят на нас и могут услышать, поэтому несколько раз ласково брала меня за руку и тихо просила успокоиться. Я же чувствовал себя невероятно живым, ведь здесь, в магазине, именно я держал ситуацию под контролем. Хотя стоит нам оказаться на улице, как я жестоко поплачусь за свое поведение… Так оно и вышло: мама отвесила мне звонкий подзатыльник уже по пути к машине. Когда мы забрались в фургон, она приказала мне лечь на пол перед задним сиденьем, и ее мальчики с радостью топтались по мне всю дорогу, мстя за то, что я огрызался на них и на маму. Как только мы приехали, ведьма налила в ведро жидкий аммиак и отбеливатель. Наверное, она догадалась, что я использую половую тряпку в качестве противогаза — иначе зачем было швырять ее в ядовитую смесь? Как только дверь ванной захлопнулась за мамой, я бросился к вентиляционному отверстию. Но оно не работало. Из него не поступало ни капли свежего воздуха. Я пробыл в ванной не меньше часа, судя по тому, что весь пол маленькой комнаты покрылся серым туманом. Глаза постоянно слезились, от чего их только сильнее щипало. Я сплевывал мокроту и тяжело дышал до тех пор, пока не потерял сознание. Когда мама наконец открыла дверь, я рванулся в коридор, но она схватила меня за шею. Ведьма попыталась сунуть мою голову в ведро, но я отчаянно сопротивлялся, и она сдалась. Но и мне пришлось сдаться. После продолжительного пребывания в «газовой камере» я вернулся к прежнему трусливому существованию. Но при этом постоянно ощущал, как где-то глубоко внутри что-то накапливается и растет, как лава в вулкане, и грозится непременно вырваться наружу.

Единственным существом, помогавшим мне не сойти с ума, был мой младший брат Кевин. Он был красивым ребенком, и я любил его. Месяца за три до его рождения мама разрешила мне посмотреть специальный выпуск рождественских мультфильмов. Программа закончилась, и ведьма почему-то отправила меня в комнату братьев. Спустя несколько минут она ворвалась туда, схватила меня руками за шею и принялась душить. Я мотал головой из стороны в сторону, пытаясь освободиться. Воздуха не хватало, перед глазами замелькали черные точки. Я изо всех сил пнул маму в ногу, чтобы она отпустила. И вскоре пожалел об этом.

Через месяц после того как ведьма попыталась меня придушить, мама сказала, что я так сильно ударил ее по животу, что ребенок родится с врожденными дефектами. Я почувствовал себя убийцей. Мама без конца твердила об этом; она заготовила несколько версий случившегося для тех, кто хотел ее слушать. Например, она говорила, что попыталась обнять меня, а я в ответ пнул ее — или ударил — в живот. Она утверждала, что я просто ревную ее к новому ребенку. Что боюсь, вдруг из-за него она будет уделять мне меньше внимания. А я на самом деле очень любил Кевина, но из-за того, что мне не разрешалось даже смотреть на него — как и на других братьев, — не мог показать, как я к нему отношусь. Помню, однажды в субботу мама увезла мальчиков на бейсбольный матч в Оукленд, а папа остался присматривать за Кевином, пока я выполнял обычную домашнюю работу. Когда я закончил со всеми делами, папа вытащил Кевина из колыбели. Я с удовольствием наблюдал, как он ползал по полу в своем забавном комбинезоне. Я подумал, что мой братик — очень красивый малыш. И тут Кевин поднял голову и улыбнулся мне. Мое сердце растаяло. Он на секунду заставил меня забыть обо всех страданиях. Его невинность очаровала меня; я ходил за ним по дому, вытирал ему слюни и постоянно держался на шаг позади, чтобы он вдруг не поранился. До того как мама вернулась, я успел поиграть с ним в ладушки. Он так заразительно смеялся, что у меня потеплело на сердце. Потом, в самые черные моменты, я всегда думал о братике. И улыбался внутри, когда слышал, как он смеется.

Воспоминания о недолгом опыте общения с Кевином вскоре поблекли, и ненависть снова завладела моим сердцем. Я боролся с этим чувством, но оно было сильнее меня.

Я знал, что меня никогда не будут любить, что я никогда не буду жить, как мои братья. Но хуже всего то, что я прекрасно понимал: пройдет совсем немного времени, и Кевин научится ненавидеть меня так же, как остальные.

Той осенью мама начала вымещать свое недовольство и на других людях. Конечно, сильнее всего она по-прежнему изводила меня, но теперь доставалось друзьям, мужу, брату и даже ее собственной матери. Я и до этого замечал, что мама не ладит со своей семьей. Она считала, будто все пытаются указывать ей, как надо жить. В присутствии других членов семьи она чувствовала себя не в своей тарелке и особенно не любила оставаться наедине с матерью, поскольку та тоже была сильной, волевой женщиной. Бабушка обычно говорила, что маме следует купить новое платье или сходить в салон красоты, причем была готова сама все оплатить. Ее дочь не только отказывалась от предложений, но и принималась кричать до тех пор, пока бабушка не покидала наш дом. Иногда она пыталась помочь мне, но от этого становилось только хуже. Мама настаивала на том, что ее внешний вид и то, как она воспитывает детей, «никого не касается». После нескольких подобных столкновений бабушка почти перестала нас навещать.

Приближалось время праздников, и мама все чаще ссорилась с бабушкой по телефону. Она обзывала собственную мать такими словами, которые нормальному человеку и в голову-то не придут. А доставалось в результате их ссор опять же мне, потому что, бросив трубку, мама искала, на ком бы выместить злость. И конечно находила. Однажды, сидя в подвале, я услышал, как мама зовет братьев на кухню и сообщает, что у них больше нет бабушки и дяди Дэна.

Отношения между мамой и папой испортились окончательно. Когда он приходил с работы — на десять минут или на целый день, — она принималась кричать, стоило ему переступить порог. В результате у папы вошло в привычку напиваться перед возвращением домой. Чтобы поменьше общаться с мамой, он брался за всякие подработки. Ему доставалось даже на службе. Мама часто звонила на пожарную станцию и выплескивала свой гнев на отца. Она называла его «бесполезным пьяницей» и «неудачником». После нескольких таких звонков пожарный, бравший трубку, перестал звать папу к телефону. Мама бесилась и опять вымещала на мне свою злость.

На какое-то время мама даже запретила папе появляться дома, так что мы виделись с ним только в Сан-Франциско, когда ездили за деньгами. Как-то раз по пути к отцу мы проехали через парк «Золотые ворота». Хотя моя злость никуда не делась, я все-таки вспомнил о тех временах, когда это место так много значило для нашей семьи. И братья тоже притихли. Кажется, они почувствовали, что парк потерял для нас свою притягательность, потому что мы никогда уже не придем сюда всей семьей, как раньше. Наверное, тогда братья впервые ощутили, что и для них закончились счастливые времена.

На какое-то время мама смягчилась по отношению к отцу. Однажды в воскресенье она посадила всех в машину; мы объездили несколько музыкальных магазинов в поисках кассеты с немецкими песнями. Мама хотела создать особенное настроение, когда папа придет с работы. Большую часть дня она провела на кухне, готовя роскошный обед с таким энтузиазмом, какого я не наблюдал уже много лет. Несколько часов мама занималась прической и макияжем. Она даже платье надела и на краткий миг стала той женщиной, какой была когда-то. Я вдруг подумал, что Бог наконец ответил на мои молитвы. Мама ходила по дому, переставляя все, что, по ее мнению, лежало не на своем месте, а я мог думать только о еде. Я так надеялся, что сегодня ее сердце оттает и она позволит мне поужинать с семьей… Напрасно.

К полудню все было готово. Мы ждали, что папа вернется в час, так что мама подбегала к двери каждый раз, когда мимо дома проезжала машину, чтобы встретить отца с распростертыми объятиями. Около четырех часов сослуживец привел пьяного папу. Отца удивил роскошный обед и внешний вид жены. Я слышал напряженный мамин голос: она изо всех сил сдерживала себя и старалась не сорваться. Через несколько минут папа ввалился в комнату. Я удивленно посмотрел на него — никогда не видел отца в таком состоянии. От папы так сильно пахло алкоголем, что в комнате дышать было невозможно. Стоять на ногах и держать глаза открытыми было для него непосильной задачей. Еще до того, как папа открыл дверь шкафа, я понял, что он собирается делать. И когда он принялся набивать вещами свою рабочую сумку, я расплакался. Я хотел стать маленьким и тоже влезть в его сумку, чтобы он забрал меня с собой.

Уложив вещи, папа опустился на колени, посмотрел на меня мутными, покрасневшими глазами и что-то пробормотал. Чем дольше я вглядывался в его лицо, тем сильнее у меня дрожали ноги. В голове без конца крутились вопросы: «Куда делся мой герой? Что с ним случилось?» Когда папа открыл дверь комнаты, пьяный друг, ждавший снаружи, чуть не сшиб его с ног. Папа покачал головой и печально произнес:

— Я больше не могу. Не выдержу. Твоя мать, этот дом, ты… Я больше не могу терпеть.

Перед тем как закрылась дверь, я услышал еле различимое: «Мне… мне… очень жаль».

В тот год День благодарения вышел отнюдь не праздничным. Мама в кои-то веки вспомнила обо мне и разрешила есть за столом с остальными членами семьи. Я сидел, вжавшись в стул, и внимательно следил за тем, чтобы не сделать и не сказать чего-нибудь, что может разозлить ведьму. Я чувствовал растущее напряжение между родителями. Они почти не разговаривали, да и братья предпочли молча жевать индейку. До конца обеда оставалось совсем немного, когда разразился скандал. А потом папа ушел. Мама вытащила из тумбочки бутылку с «успокоительным» и устроилась на диване. Она сидела, таращилась в пустоту и выпивала стакан за стаканом. Пока я убирал со стола и мыл посуду, я почувствовал, что на этот раз мамино поведение задело не только меня. Братья явно испытывают тот же страх, к которому я успел притерпеться за столько лет.

И все же родители не спешили окончательно рвать отношения. Они старались быть вежливыми друг с другом. Но к Рождеству оба устали от притворства. Ни мама, ни папа не выдержали постоянного напряжения и натянутых улыбок. Я сидел на лестнице, ведущей в гараж, братья открывали рождественские подарки, а родители снова обменивались едкими замечаниями и оскорблениями. Я молился, чтобы они помирились, хотя бы на Рождество. И думал, что, если Бог действительно захочет сделать маму с папой счастливыми, мне придется умереть.

Несколько дней спустя мама упаковала папины вещи в коробки и отнесла их в фургон, после чего мы все поехали в Сан-Франциско. Отец ждал нас перед грязным мотелем в нескольких кварталах от пожарной станции. Его лицо выражало явное облегчение. Я окончательно приуныл. Столько лет бесполезных молитв — и мама с папой все равно разводятся. Я сжал кулаки так крепко, что еще чуть-чуть — и разорвал бы ногтями кожу на ладонях. Пока мама с отцом и братья осматривали его комнату в мотеле, я сидел в машине и проклинал папу. Я ненавидел его за то, что он бросил семью. Но возможно, я гораздо больше завидовал папе — ведь ему удалось сбежать, а мне нет. Я по-прежнему должен жить с мамой. Перед тем как наш фургон отъехал от мотеля, папа нагнулся к открытому окну и передал мне какой-то сверток. Он сказал, что в нем — информация, которую он обещал достать мне для домашнего задания в школе. Я знал, что папа рад наконец избавиться от мамы, но я также заметил, что он с грустью смотрел нам вслед, когда мы уезжали домой.

На обратном пути в машине воцарилась мрачная атмосфера. Если братья и решались разговаривать между собой, то старались делать это как можно тише, чтобы не расстроить маму. Когда мы добрались до Дэли-Сити, она попыталась развеселить своих мальчиков и повела их в «Макдоналдс». Я, как обычно, сидел и ждал их в машине. Через открытое окно я смотрел на небо, словно укрытое тоскливым серым покрывалом. Я чувствовал, как туман оседает холодными каплями на лице. И с каждой секундой все отчетливей понимал: теперь маму ничто не остановит. Я лишился последней надежды. У меня больше не было сил бороться. Я чувствовал себя приговоренным к смерти, с той единственной разницей, что я понятия не имел, когда настанет время казни.

Я хотел выскочить из машины, но был так напуган, что не мог и пошевелиться. И я ненавидел себя за эту слабость. Вместо того чтобы бежать, я вцепился в сверток и попытался уловить запах папиного одеколона.

Когда я понял, что ничего у меня не выйдет, то чуть не разрыдался. В тот миг я ненавидел Бога больше, чем что-либо или кого-либо в этом мире. Ведь Он знал, как отчаянно я боролся за жизнь все эти годы, но вместо того, чтобы помочь, Он лишь равнодушно наблюдал за моими мучениями. Он поскупился даже на такую малость, как запах папиного лосьона после бритья. Бог забрал у меня последнюю надежду. Я молча проклинал Его, мечтая о том, чтобы никогда не рождаться на свет.

Вдруг я услышал, как мама с братьями подходят к машине. Я быстро вытер слезы и вернулся в свою раковину. Когда наш фургон выезжал с парковки перед «Макдоналдсом», мама посмотрела на меня и улыбнулась своей страшной улыбкой:

— Теперь ты мой. Твой отец далеко, он не сможет защитить тебя.

Я знал, что отныне все мои попытки спастись будут обречены на провал. Мне не выжить. Я понимал, что она убьет меня — не сегодня, так завтра. В тот день я мечтал, чтобы мама пожалела меня и убила быстро.

Пока братья жадно поглощали гамбургеры, я осторожно, чтобы никто не заметил, сложил ладони вместе, склонил голову, закрыл глаза и начал молиться. Когда наш семейный фургон подъехал к гаражу, я почувствовал, что мое время пришло. Перед тем как открыть дверь машины, я поднял голову и, ощутив мир в душе, прошептал:

— И избавь меня от зла. Аминь.

Округ Сонома, Калифорния

Зима 1970 года, Дэли-Сити, Калифорния.

Пятого марта 1973 года я получил долгожданный ответ на свои молитвы. Меня спасли. Учителя и другие работники начальной школы имени Томаса Эдисона не смогли больше закрывать глаза на то, что творится в моей семье, и обратились в полицию.

Все случилось в мгновение ока. Я плакал навзрыд, когда прощался с учителями, предчувствуя, что больше их никогда не увижу. Они смотрели на меня со слезами на глазах, потому что наконец-то узнали обо мне всю правду — настоящую правду. Узнали, почему я был непохож на других детей, почему от меня плохо пахло, почему я одевался в обноски, почему копался в мусорных ведрах в поисках куска еды.

Перед тем как я ушел, мой классный руководитель, мистер Зиглер, подошел, чтобы попрощаться лично. Он пожал мне руку и попросил быть хорошим мальчиком. А потом прошептал, что расскажет остальным ребятам о том, что со мной случилось. Его слова значили для меня очень много. Ведь я столько лет мечтал о том, чтобы другие ребята, мои одноклассники, да и все вокруг, относились ко мне как к равному — как к человеку.

Полицейскому пришлось подтолкнуть меня, чтобы я наконец вышел из учительской:

— Дэвид, нам пора идти.

Я вытер нос, всхлипнул в последний раз и послушался. В голове крутились тысячи мыслей — и среди них ни одной хорошей. Я ужасно боялся того, что случится, когда мама узнает. Никто прежде не отваживался ей перечить. Как только мама выяснит, что я все рассказал, мне крышка.

Пока полицейский вел меня к машине, до меня доносились крики и смех ребят, которые высыпали на игровую площадку во время большой перемены. Когда мы отъезжали, я весь извертелся, чтобы в последний раз посмотреть на школу. Я проучился там несколько лет, но ни с кем не смог подружиться. Единственное, о чем я жалел, так это о том, что не успел попрощаться с учительницей английского, миссис Вудворт, которая в тот день была на больничном. Пока я был пленником собственной матери, миссис Вудворт, сама того не зная, помогла мне справиться с одиночеством при помощи книг. Я провел сотни часов в холодном полумраке гаража, читая о приключениях смелых героев. И это заглушало мою боль.

Заполнив несколько форм в участке, полицейский позвонил моей матери и сообщил, что я не вернусь домой. И со всеми вопросами она может обращаться в городской совет по делам молодежи. Я неподвижно сидел на стуле и со смесью ужаса и воодушевления слушал разговор офицера с мамой. Можно было только представить, что сейчас творится у нее в голове; я буквально видел, как капли пота выступают на лбу у злобной ведьмы — все больше и больше с каждым словом, произнесенным полицейским. После того как он повесил трубку, я подумал, что, кроме него, еще никто так с ней не разговаривал.

Судя по тому, как быстро он собирался, мы должны были вскоре покинуть участок. Я не слишком помогал ему тем, что постоянно крутился под ногами и без конца спрашивал: «Что она сказала? Что она сказала?» Офицер отказывался отвечать. Когда мы выехали из города, он сразу задышал свободнее. Слегка снизив скорость, он повернулся ко мне и сказал:

— Дэвид, ты свободен. Твоя мать больше никогда не причинит тебе боль.

В тот момент я не смог полностью воспринять смысл его слов. Я пребывал в полной уверенности, что он везет меня в какую-то тюрьму, где сидят плохие дети. Мама мне много лет обещала, что я туда попаду, а я давно решил, что лучше жить в тюрьме, чем с ней. Поэтому в ответ на слова офицера я повернулся к окну и подставил лицо солнцу, не обращая внимания на бегущую по щеке одинокую слезу.

Сколько себя помню, я всегда спешил вытереть слезы и спрятаться в своей скорлупе. Но в этот раз мне почему-то не хотелось этого делать. Я почувствовал, как слеза скатилась на губы, ощутил ее соленый привкус и позволил солнечным лучам высушить мокрую дорожку на щеке. Я хотел сохранить воспоминания об этой слезе — первой за много лет, которая появилась не от горя, страха или обиды, но от чувства радости и свободы. Я знал, что с этого момента все в моей жизни изменится.

Полицейская машина остановилась возле окружной больницы; меня сразу же забрали на осмотр. Медсестру явно повергло в ужас мое состояние. Стараясь действовать как можно аккуратнее, она вымыла меня с головы до ног и вытерла губкой перед тем, чтобы подготовить к обследованию. Я старался не смотреть на нее. Я сидел на холодном металлическом столе для осмотра в старых порванных трусах и чувствовал, как горят от стыда уши. Когда медсестра подошла, чтобы вымыть мое лицо, я отвернулся и зажмурился изо всех сил. После того как она закончила с процедурами, я наконец смог осмотреть комнату, оклеенную желтыми обоями с героями мультика про собачку Снупи. Потом я обратил внимание на собственное тело. Кожа на руках и ногах была причудливого желто-коричневого оттенка. Багровые круги свежих синяков наползали на синеющие старые, отмечая те места, куда мама меня била или где я сам ударялся о мебель после того, как мама меня пинала. Когда доктор вошел в смотровую, мои руки и ноги его явно обеспокоили. Потом он долго изучал мои пальцы. Кожа на них была сухой и красной после многолетнего контакта с разными чистящими средствами, при помощи которых я наводил порядок в доме. Доктор слегка ущипнул меня за кончики пальцев и спросил, чувствую ли я что-нибудь. Я покачал головой. Некоторое время назад я и сам заметил, что ничего не чувствую кончиками пальцев. Хотя доктору это явно не понравилось, он заверил меня, что беспокоиться не о чем, так что и я перестал думать об этой проблеме.

После осмотра знакомый полицейский долго водил меня по больничным коридорам, пока у меня брали кровь на анализы, делали кучу тестов и даже просвечивали при помощи рентгена. Под конец я уже слабо соображал, что происходит. Мне казалось, что я наблюдаю за собой со стороны, как будто смотрю фильм про мальчика по имени Дэвид Пельцер. Сначала я очень боялся и даже просил полицейского осматривать каждую комнату и заглядывать за каждый угол, прежде чем мы могли туда пройти. Я знал, что где-то там затаилась мама, что она в любой момент схватит меня и утащит обратно в «сумасшедший дом». Офицер сперва отказывался, но я дышать не мог от страха, и ужас в моих глазах заставил его отнестись серьезно к моей просьбе. В глубине души я знал, что все происходит слишком быстро — слишком легко я сбежал от мамы.

Несколько часов спустя я снова встретил медсестру, которая мыла меня, когда я приехал в больницу. Она наклонилась ко мне, чтобы что-то сказать. Я ждал, но она молча смотрела мне в глаза, а потом отвернулась. Я услышал, как она всхлипывает. Потом ко мне подошел доктор. Он похлопал меня по плечу и дал сумку, где лежал крем для рук. Он посоветовал мне держать руки в чистоте и не прикасаться к моющим средствам без перчаток. Я посмотрел на полицейского, потом на свои руки. Я не очень понимал, чего от меня хотят. Руки как руки, всегда такими были — темно-красными, с потрескавшейся и облезшей кожей. Зудели, конечно, время от времени, но в целом я на них не жаловался. Прежде чем полицейский увел меня, доктор отвел его в сторону и сказал:

— Убедитесь, что Дэвида будут хорошо кормить. И что он будет проводить побольше времени на солнце. — Потом он слегка понизил голос: — А где она? Вы же не отвезете его обратно к…?

Офицер встретился глазами с доктором:

— Не волнуйтесь. Я дал мальчику слово, что его мать больше никогда не причинит ему боль.

В тот момент я почувствовал себя в безопасности. Стоя рядом с полицейским, я хотел обнять его за ногу, но понимал, что не стоит этого делать. Глаза у меня светились от счастья. Этот полицейский стал моим героем.

Через несколько минут после того, как мы отъехали от больницы, офицер сбавил скорость и свернул на узкую однополосную дорогу, извивающуюся среди холмов. Я опустил окно и начал с восторгом осматривать проплывающие мимо высокие секвойи и заросшие травой пригорки. Вскоре машина остановилась.

— Вот мы и приехали, Дэвид. Ты поживешь здесь какое-то время под присмотром опекунши.

Полицейский указал на самый красивый дом, который я когда-либо видел. Прежде я ничего не слышал об опекунах, но это место мне сразу понравилось. Мой новый дом был похож на гигантскую бревенчатую хижину с множеством окон. Позади него я смог разглядеть большой двор, откуда доносились веселые крики и смех, отражавшиеся в протекавшей мимо речушке.

Пожилая женщина, заведовавшая временным приютом, встретила меня на пороге кухни и попросила, чтобы я называл ее «тетя Мэри». Я поблагодарил полицейского за все, что он сделал, и пожал ему руку так крепко, как только мог. Мне было неловко, ведь из-за меня ему пришлось задержаться на работе. Он присел передо мной и очень серьезно сказал:

— Дэвид, я стал полицейским, чтобы помогать таким детям, как ты.

Услышав эти слова, я обнял его за шею, не обращая внимания, что руки еще горят после больничных процедур:

— Спасибо, сэр.

— Всегда пожалуйста, Дэйв, — ответил он, после чего вернулся в машину, помахал мне рукой на прощание и уехал. А я даже не спросил, как его зовут.

После восхитительного ужина (тетя Мэри сама приготовила для меня филе палтуса) я познакомился с другими ребятами, живущими в ее доме. Их было семеро, и у каждого нашлись свои причины для разлуки с родителями. Я смотрел им в глаза и видел пустоту, печаль, тревогу, смятение. Я раньше и не думал, что кроме меня существуют другие нелюбимые дети; много лет мне казалось, что я такой один. Сначала я стеснялся, но потом ребята стали расспрашивать меня о том, почему я здесь оказался и что со мной случилось. И я решил, что глупо будет отмалчиваться.

Наклонив голову, я признался, что мама не любила меня, потому что от меня всегда были одни проблемы. Когда я произносил эти слова, у меня уши пылали от стыда: я не хотел, чтобы кто-то знал о нашем с мамой секрете. Но мое признание их не сильно поразило, здесь я был таким же, как и все остальные. Ребята сразу приняли меня, и я почувствовал силы, которые вдруг появились непонятно откуда. С того момента я превратился в маленького неугомонного дикаря и принялся носиться по дому, будто мне кто-то штаны поджег. Я шутил, смеялся, визжал от счастья, гоня прочь годы одиночества и тишины.

Меня невозможно было остановить. Я бегал из комнаты в комнату и скакал по кроватям. Прыгал высоко и пару раз даже стукнулся головой о потолок. В конце концов приложился так, что даже искры из глаз посыпались. Но мне было все равно. Ребята стояли вокруг, хлопали в ладоши и подбадривали меня. Они смеялись совсем не так, как мои одноклассники — те в основном издевались надо мной и отпускали язвительные шуточки. Этим ребятам было по-настоящему весело.

Но рано или поздно мне пришлось прекратить свои проказы: пробегая через гостиную, я чуть не сшиб торшер. И тетя Мэри на автомате схватила меня за руку. Она явно собиралась хорошенько отчитать своего нового воспитанника, но вдруг заметила мою реакцию на ее жест. Я в ужасе заслонил лицо руками и отчаянно пытался унять дрожь в коленках. Тетя Мэри была строгой женщиной и не первый год работала с детьми, но в этот раз она не стала на меня кричать, хотя на других детей ей случалось повышать голос. Тем более что я мгновенно успокоился и сдулся, как воздушный шарик. Тетя Мэри отпустила мою руку и опустилась на колени:

— Что она делала с тобой?

— Простите, — запинаясь, проговорил я. Я не знал, чего можно ожидать от тети Мэри, поэтому весь сжался и забормотал: — Я был плохим мальчиком, я заслужил то, со мной сделали!

Перед сном, когда я уже лежал в кровати, тетя Мэри пришла, чтобы подоткнуть мне одеяло. А я заплакал и сквозь слезы попытался объяснить ей, что боюсь, вдруг мама придет и заберет меня. Тетя Мэри сидела рядом и тихо говорила, что я в безопасности, до тех пор, пока я не успокоился. После того как она ушла, я не сразу заснул, и долго лежал и смотрел в потолок. Деревянные балки напомнили мне о старом доме, в котором мы останавливались, когда всей семьей отдыхали в Гверневилле. Наконец я уснул с мыслью о том, что где-то там, в темноте, мама выжидает удобного момента, чтобы схватить меня.

А во сне я стоял посреди длинного темного коридора. С противоположного конца на меня двигалась пугающая тень. Приближаясь, она все больше становилась похожей на маму. И вот тень окончательно превратилась в человека. Мама шла на меня, а я не мог даже пальцем пошевелить. Хотя если честно, то и не пытался. С каждым маминым шагом я все четче различал ее покрасневшее, распухшее от выпивки лицо и полные ненависти глаза. В руках она держала блестящий нож, которым, несомненно, собиралась проткнуть меня насквозь. И тут я развернулся и побежал прочь. Изо всех сил отталкиваясь ногами от пола, я мчался по коридору в поисках выхода. Казалось, что я бегу уже целую вечность. Когда сил не осталось, коридор повернул — и замкнулся. Я почувствовал пропитанное алкоголем дыхание мамы на шее и услышал ее ледяной голос. Она говорила, что выхода нет и что она никогда меня не отпустит.

В этот момент я смог вырваться из сна. Лицо и грудь были покрыты холодным потом. Не зная, проснулся я или нет, я закрыл лицо руками. После того как сердце перестало бешено колотиться, а дыхание выровнялось, я отважился посмотреть вокруг. Я по-прежнему лежал в одной из комнат временного приюта. На мне по-прежнему была пижама, которую принесла тетя Мэри. Я торопливо ощупал себя, чтобы убедиться, не появилось ли на теле новых ран. «Сон, — сказал я сам себе. — Это был всего лишь дурной сон». При этом я никак не мог поверить своим глазам, а в ушах до сих пор звенели мамины слова: «Я никогда тебя не отпущу, никогда!»

Я выскочил из кровати, нашарил в темноте старую одежду и натянул ее поверх пижамы. Потом я вернулся под одеяло, но забился в самый угол, прижав колени к груди. Я боялся уснуть. Отныне мама поселилась в моих снах. Я чувствовал, что меня забрали по ошибке и скоро мне придется вернуться в «сумасшедший дом». В ту ночь (как и в последующие), пока другие дети спали, я сидел на кровати, обняв колени, раскачивался взад и вперед, напевая себе под нос что-то успокаивающее. Или же смотрел в окно и слушал, как ветер шелестит в кронах секвой. Я твердил, что больше не подпущу к себе этот кошмар.

В приюте я впервые встретился с представителем социальной службы по защите детей. К нам приехал ангел по имени мисс Голд. Длинные светлые волосы, сверкающие на солнце, и ясное лицо как нельзя лучше подходили к такой фамилии.

— Привет, — сказала она. — Я твой социальный работник.

С этих слов начались долгие, изматывающие беседы: мне приходилось объяснять вещи, которые я и сам толком не понимал. Во время первого сеанса я пристроился на самом краешке дивана, готовый в любой момент сорваться и убежать, а мисс Голд села на другой конец. Пока мы разговаривали, она незаметно подвигалась все ближе и ближе, до тех пор, пока не смогла взять меня за руку. Сначала я боялся и избегал прикосновений. Мне казалось, что я не достоин ее доброты. Но мисс Голд не отпускала мою руку и, нежно гладя меня по ладони, стала говорить, что хочет помочь. В тот день она пробыла со мной почти пять часов.

И последующие визиты мисс Голд оказались такими же продолжительными. Временами я был слишком напуган, чтобы говорить, поэтому мы молчали по несколько минут. Порой, без каких либо видимых причин и неожиданно для самого себя, я принимался плакать. Но мисс Голд не сердилась. В такие моменты она крепко прижимала меня к себе, баюкала, как малыша, и шептала, что все будет хорошо. Иногда мы с ней просто лежали на диване, говорили о вещах, не имеющих никакого отношения к моему ужасному прошлому, а я играл с ее длинными золотистыми локонами. Она обнимала меня, а я с наслаждением вдыхал цветочный аромат ее духов. Вскоре я начал доверять мисс Голд.

Она стала моим лучшим другом. После уроков, едва завидев ее машину, я срывался с места и бежал к дому тети Мэри, зная, что мисс Голд приехала ко мне в гости. Наши беседы всегда заканчивались тем, что она крепко обнимала меня. Потом мисс Голд каждый раз наклонялась ко мне и заверяла, что никто не имел права так со мной обращаться и что я ни в чем не виноват. Я и прежде слышал эти слова, но за много лет мама успела хорошенько промыть мне мозги, так что я не мог просто так их принять. Все случилось слишком быстро. Однажды я спросил мисс Голд, зачем ей нужна информация о маме и обо мне. И пришел в ужас, когда она сказал, что окружной суд намерен использовать ее против моей матери.

— Нет! — взмолился я. — Она не должна узнать, что я вам рассказал! Нельзя так!

Мисс Голд заверила меня, что я все сделал правильно, но я не успокоился и еще долго думал над ее словами. И пришел к совсем другому выводу. Сколько себя помню, от меня всегда были одни проблемы. Меня постоянно наказывали, значит, я постоянно делал что-то не так. Если родители выясняли отношения, то в конце концов я всегда становился предметом ссоры. Неужели мама действительно поступала неправильно? А может, я заслужил ежедневные наказания в течение нескольких лет? Ведь я на самом деле врал и крал еду. И папа ушел из семьи из-за меня. Неужели суд отправит маму в тюрьму? Что тогда случится с моими братьями?

В тот день, после отъезда мисс Голд, я сидел в одиночестве на диване и искал ответы на множество вопросов, без устали крутившихся в моей голове. У меня было такое чувство, будто внутренности медленно превращаются в холодное желе. «Господи! Что же я наделал!»

Спустя несколько дней, в воскресенье, играя с ребятами в баскетбол, я услышал знакомое громыхание нашего семейного фургона. У меня сердце остановилось от ужаса. Я закрыл глаза, надеясь, что сплю, и все это — лишь очередной кошмар. Когда мозг убедил меня в том, что это не так, я рванулся в дом, нашел тетю Мэри и вцепился в нее мертвой хваткой:

— Это… это… моя… — вот и все, что я смог из себя выдавить.

— Да, я знаю, — спокойно ответила тетя Мэри, кладя руку мне на плечо. — Все будет хорошо.

— Нет! — закричал я. — Вы не понимаете! Она заберет меня обратно! Она нашла меня!

Я попытался вырваться, чтобы убежать и спрятаться где-нибудь в доме, но тетя Мэри крепко держала меня за руку.

— Я не хотела тебя расстраивать, — сказала она. — Мама всего лишь привезла твои вещи. В среду ты должен будешь пойти в суд, и она хочет, чтобы ты хорошо выглядел.

— Нет! — снова закричал я, сходя с ума от страха. — Она заберет меня! Она только за этим приехала!

— Дэвид, успокойся! Я здесь, я никуда не уйду, так что никто тебя не увезет. Поэтому, пожалуйста, ведите себя прилично, молодой человек!

Тетя Мэри изо всех сил старалась меня успокоить. Но я, вытаращив глаза, смотрел, как мама идет по дорожке к дому, а за ней — четверо ее сыновей.

Я сел рядом с тетей Мэри. Как только мама вошла, я в мгновение ока, как хорошо выдрессированный пес, превратился в то, что она делала из меня на протяжении многих лет, — в неодушевленный предмет. Мне потребовалось всего лишь несколько секунд, чтобы из веселого мальчика снова стать невидимым домашним рабом.

Мама поздоровалась с тетей Мэри, а в мою сторону даже не посмотрела, как будто меня в комнате не было.

— Расскажите — как мальчик? — спросила она воспитательницу, словно я не сидел там же, на диване.

Я посмотрел на тетю Мэри. Мамино поведение неприятно удивило ее, но она старалась этого не показывать. Только взгляд выдавал недовольство тети Мэри.

— Дэвид? С Дэвидом все в порядке, спасибо. Он сидит рядом со мной, если вы не заметили, — ответила она, прижимая меня к себе.

— Да, — сухо сказала мама, — заметила.

Я чувствовал, как ее ненависть прожигает меня насквозь.

— Как он ладит с другими детьми?

Тетя Мэри вскинула голову:

— Хорошо. Дэвид — очень вежливый мальчик, он охотно помогает мне по дому. И всегда спрашивает, не нужно ли что-нибудь сделать по хозяйству.

Тетя Мэри наконец осознала, что мама не собирается обращаться ко мне напрямую.

— Да? Но вам следует быть начеку, — предупредила ее мама. — Дома и в школе он пытался причинить боль другим детям. Мальчик жесток. Ему нужны особое внимание и дисциплина; только я знаю, как держать его в узде. Вы же совсем не знаете мальчика.

Я почувствовал, что рука тетя Мэри, которой она прижимала меня к себе, вдруг напряглась. Сама воспитательница слегка наклонилась вперед и улыбнулась маме такой улыбкой, что мне на секунду показалось, будто она сейчас влепит ей пощечину.

— Дэвид — замечательный мальчик. Иногда Дэвид не слушается… но этого стоило ожидать, учитывая, через что Дэвид прошел!

Внезапно я понял, что происходит. Мама пытается подчинить тетю Мэри, установить контроль над ней, но у нее ничего не получается. Внешне я вел себя так, будто ничего не изменилось: весь сжался, ссутулился и смотрел на маму, как побитый щенок. Но на самом деле я весь превратился в радар; мои уши ловили каждое слово, каждый звук. «Наконец-то! — торжествующе думал я. — Наконец-то кто-то поставил ее на место! Ура!»

Мое лицо светлело по мере того, как голос тети Мэри становился все жестче. Мне нравилось то, что происходило в гостиной. Я даже отважился поднять голову и заглянуть маме в глаза. Внутри я улыбался: «Господи, как же здорово!» Я следил за разговором, будто смотрел теннисный матч, постоянно поворачивая голову то влево, то вправо. Тетя Мэри не оставляла попыток заставить маму признать меня. А я кивал в ответ на ее слова, открыто соглашаясь с воспитательницей.

Давно уже я не чувствовал такой уверенности. В кои-то веки я был человеком. «Я человек!» — повторял я про себя. И даже постепенно начал расслаблять напряженные мышцы. Я больше не боялся. Все было хорошо — до тех пор, пока не зазвонил телефон. Я повернулся в сторону кухни, где стоял аппарат. После двенадцатого звонка я понял, что тете Мэри придется ответить. И действительно, она повернулась к телефону. Я вцепился в ее руку. «Да ладно! — мысленно убеждал я того, кто так настойчиво нам звонил. — Никого нет дома! Просто положи трубку!» Но телефон не сдавался. Шестнадцатый, семнадцатый, восемнадцатый — звонки не кончались. «Повесь трубку! Ну же, повесь трубку!» Тетя Мэри снова попыталась встать. Я упорно не давал ей подняться с дивана. Когда она все-таки пошла на кухню, я пошел за ней. Тетя Мэри остановилась на полпути и принялась отцеплять мою руку, палец за пальцем:

— Дэвид, пожалуйста. Это всего лишь телефон. Ради бога, успокойся и веди себя нормально. А теперь вернись в комнату.

Я не двигался и пытался встретиться взглядом с тетей Мэри. Нескольких секунд ей хватило. Она все поняла и кивнула.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Пойдем на кухню вместе.

Я облегченно вздохнул и последовал за ней. Внезапно я почувствовал, как кто-то хватает меня за руку и дергает назад. Пока я отчаянно пытался сохранить равновесие, тетя Мэри свернула за угол и скрылась на кухне. Мама сидела буквально в нескольких сантиметрах передо мной. Закусив губу, я попытался унять дрожь в коленях. Но тяжелое, прерывистое дыхание мамы сбивало меня с толку. Ее лицо постепенно приобретало ярко-красный оттенок. Хотя глаза мамы были скрыты за темными очками, я чувствовал, какой злобой они горят. Я рванулся, чтобы пойти за тетей Мэри, но мама не собиралась меня отпускать.

Я уставился на ковер, мечтая о том, чтобы она ушла. Мама еще сильнее сжала мою руку.

— Посмотри на меня! — прошипела она.

Я замер и почувствовал, как начинаю замерзать изнутри. Хотел закричать, но голос куда-то пропал. Мама смотрела мне прямо в глаза, а этого я вынести не мог. Я зажмурился и почувствовал, как ее лицо приблизилось к моему. А потом она заговорила со мной. И куда только подевался равнодушный тон, с которым она обращалась к тете Мэри? Сейчас ее слова буквально сочились ядом.

— Ах ты маленький ублюдок! Сейчас ты уже не выглядишь таким самодовольным! А что случилось? Что случилось? Тетя Мэри ушла, да? — издевалась она. Потом мама подтянула меня к себе, так что я почувствовал на лице капельки слюны. Ее голос стал ледяным. — Ты хоть понимаешь, что творишь? Понимаешь? Ты знаешь, какие вопросы они мне задавали? Представляешь, как опозорил эту семью? — спросила она, махнув рукой в сторону братьев, сидевших рядом с ней.

Я почувствовал, что сейчас упаду. Ноги превратились в желе, меня отчаянно затошнило.

Мама улыбнулась, продемонстрировав темно-желтые зубы:

— Они думают, что я пыталась причинить тебе вред. Интересно, зачем бы я стала это делать?

Я пытался повернуться в сторону кухни. Судя по доносящимся оттуда звукам, тетя Мэри все еще разговаривала по телефону.

— Мальчик! — прошипела мама. — Ты должен вот что уяснить: мне все равно, что они скажут! Мне все равно, что они сделают! Ты от меня никуда не денешься, я получу тебя обратно. Ты слышал? Я получу тебя обратно!

Тут мама услышала, как тетя Мэри кладет трубку. Она мгновенно отпустила мою руку и оттолкнула от себя. Забившись в кресло, я смотрел, как в комнату возвращается моя спасительница. Тетя Мэри устроилась рядом со мной.

— Прошу прощения, — сказала она.

Мама похлопала глазами, а потом беззаботно махнула рукой. Внезапно она начала вести себя, как благородная дама из высшего света. Игра началась.

— За что? Ах, за телефон? Ничего страшного. В любом случае, мне… то есть нам пора собираться.

Я искоса посмотрел на братьев. Они неподвижно сидели на диване, уставившись в одну точку. Интересно, что они обо мне думают? Выражение лица у них такое, будто все они, за исключением младшего, Кевина, были бы рады вытащить меня на улицу и хорошенько отпинать. Я знал, что они ненавидят меня, и понимал, что заслужил это, раскрыв посторонним людям семейную тайну.

Я попытался представить, как им живется в мамином доме без меня. Мне оставалось лишь надеяться, что они смогут простить своего брата. Почему-то я чувствовал себя дезертиром. Я также молился, чтобы никто из них не продолжил эту цепочку ненависти. Мне было их очень жаль. Я сбежал, оставив их в настоящем аду.

Последовал очередной обмен любезностями, потом мама в последний раз предупредила тетю Мэри насчет моего ужасного характера, после чего они уехали. Хотя я ясно слышал, как колеса семейного фургона шуршат по гравию подъездной дорожки, я продолжал сидеть на стуле как приклеенный. Я оставался там до вечера, раскачиваясь взад и вперед, без конца повторяя мамину угрозу: «Я получу тебя обратно! Я получу тебя обратно!»

В тот вечер я потерял аппетит, ничего не ел за ужином. Когда пришло время спать, я вертелся с боку на бок до тех пор, пока не скинул с себя одеяло и не уселся, прижав колени к груди. Мама была права. В глубине души я знал, что она заберет меня назад. Я смотрел в окно спальни и плакал. До меня доносились шум ночного ветра, шелестящего в листве, и скрип веток, трущихся друг об друга. Я понимал, что выхода у меня нет.

На следующий день я пошел в школу, но никак не мог сосредоточиться на занятиях. Я бродил по школьному двору, как зомби. После уроков я вернулся в приют и встретил там мисс Голд.

— Дэвид, через два дня мы поедем в суд. Мне нужно задать тебе несколько вопросов, чтобы окончательно прояснить дело. Все в порядке, милый? — спросила она, тепло мне улыбнувшись.

Я ничего ей не ответил и сел на дальний конец дивана. Я не мог смотреть в глаза мисс Голд. И мои следующие слова ее порядком напугали:

— Думаю, мне вообще не стоит ничего говорить.

Мисс Голд даже рот открыла от неожиданности. Она попыталась что-то сказать, но я поднял руку и прервал ее. Затем я взял назад все заявления насчет мамы, какие смог вспомнить, и сказал, что солгал. Сообщил мисс Голд, что именно я был причиной всех домашних проблем. Рассказал, как падал с лестницы, как врезался в косяки. Как сам себя калечил и тыкал ножом. Наконец я расплакался и принялся убеждать мисс Голд, что моя мама — замечательная, добрая женщина, которая сажает цветы, содержит дом в идеальном порядке и заботится о своей семье. А я всего лишь ревновал ее к другим братьям и пытался добиться внимания. И только я виноват во всем, что случилось.

Мисс Голд не знала, что сказать. Она села рядом со мной. Попыталась взять меня за руку, но я отталкивал ее тонкие пальцы. Мои слова поразили ее до такой степени, что она сама начала плакать. Слезы мисс Голд были черными от туши и подводки для глаз и бежали темными ручейками по ее щекам. После нескольких часов бесплодных попыток она вконец отчаялась.

— Дэвид, милый, — всхлипнула она. — Я ничего не понимаю. Почему ты не хочешь со мной поговорить? Пожалуйста, дорогой!

Затем она решила сменить тактику. Мисс Голд встала перед диваном и серьезно посмотрела на меня:

— Дэвид, ты знаешь, насколько важен этот суд? Я всем в своем офисе рассказала о храбром мальчике, который решился открыть мне свой секрет. Мы рассчитываем на твою помощь!

Я смотрел сквозь мисс Голд, словно ее вообще не было в комнате.

— Нет, я не думаю, что должен что-то говорить, — холодно произнес я.

Мисс Голд наклонилась, пытаясь заглянуть мне в глаза.

— Дэвид, пожалуйста! — взмолилась она.

Но мне было все равно. Я понимал, что социальный работник хочет помочь мне, но маминого гнева я боялся куда больше, чем гнева мисс Голд. С того момента, как мама объявила, что заберет меня обратно, мой новый мир рухнул, словно его и не было.

Мисс Голд снова попыталась взять меня за руку, но я отвернулся.

— Дэвид Джеймс Пельцер! — не выдержала она. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Понимаешь, что делаешь? Будь любезен, приведи в порядок свои мысли. Вскоре тебе нужно будет определиться, так что соберись!

Мисс Голд села на диван, так что я оказался между ее коленями и спинкой.

— Дэвид, пойми, в жизни человека есть несколько моментов, когда от того, какое решение он примет, зависит вся его дальнейшая жизнь. Я могу тебе помочь, но только если ты сам этого захочешь. Ты понимаешь, что я говорю?

Я снова отвернулся. Мисс Голд внезапно вскочила с дивана. Кровь прилила к щекам, руки начали трястись. Я смотрел на нее, пытался сдержать чувства, но не мог. Моя злость вырвалась наружу.

— Нет! — воскликнул я. — Это вы не понимаете! Вы ничего не понимаете! Она получит меня обратно! Она победит. Она всегда побеждает. Никто не может остановить маму. И вы не сможете! Она заберет меня к себе!

Мисс Голд побледнела.

— Господи! — прошептала она, наклоняясь ко мне. — Это она так сказала? Дэвид, милый…

Мисс Голд протянула руки, чтобы обнять меня.

— Нет! — закричал я — Почему вы не оставите меня в покое? Уходите! Уйдите, я прошу!

Несколько секунд мисс Голд продолжала смотреть на меня, потом встала, резко развернулась на каблуках и вылетела из комнаты. Вскоре я услышал, как с грохотом захлопнулась кухонная дверь. Ни о чем не думая, я кинулся вслед за мисс Голд, но почему-то застыл посреди комнаты и начал наблюдать за ней в окно. Она размашистым шагом шла по крутой дорожке к своей машине. Потом споткнулась, выронила документы, попыталась поймать их на лету, но от этого стало только хуже. «Черт!» — выругалась она. Документы разлетелись по лужайке, мисс Голд кинулась их собирать, но снова споткнулась и на этот раз упала. Схватившись одной рукой за колено, другой она прикрыла рот, явно сдерживая рыдания. Я видел, насколько ее расстроило мое поведение. Наконец мисс Голд встала, подобрала бумаги и на этот раз с куда большей осторожностью пошла по дорожке. Громко хлопнув дверью машины и забравшись на сиденье, она дала выход раздражению, несколько раз стукнувшись лбом о руль. Даже стоя на кухне, я слышал, как рыдает мисс Голд, которую я уже начал считать своим ангелом-хранителем. Через несколько минут она вытерла слезы, завела двигатель и уехала.

Я тоже с трудом сдерживал слезы. В тот миг я понимал, что вряд ли когда-нибудь смогу простить себя за предательство мисс Голд, но я выбрал меньшее из двух зол. Я знал, что своей ложью защитил маму, следовательно, поступил правильно. Она ведь все равно доберется до меня, и никто не сможет ее остановить. Потом я вспомнил, как добра была ко мне мисс Голд. И внезапно понял, что сильно подвел ее. Я не хотел никому вредить и причинять боль, особенно мисс Голд. От этих мыслей я буквально окаменел. Стоя посреди кухни временного приюта, я мечтал лишь о том, чтобы превратиться в жука, заползти под какой-нибудь камень в саду и остаться там навсегда.

Два дня спустя мисс Голд приехала за мной, чтобы отвезти в окружной суд. Когда машина только тронулась, я забился в угол и стал смотреть в окно; мы молчали. Мисс Голд ехала по шоссе 280 вдоль акведука; много лет назад наша семья этой же дорогой добиралась до парка «Мемориал». Наконец мой ангел-хранитель немного оттаял; мисс Голд тихим голосом принялась объяснять, что сегодня решится, окажусь ли я под постоянной опекой суда или же вернусь к маме. Я не понял, что значит «опека суда», зато вздрогнул, услышав о возвращении в родной дом. Искоса посмотрев на мисс Голд, я задался вопросом, на чьей машине я поеду после слушания: вместе с ангелом-хранителем или в старом семейном фургоне? Я спросил ее, возможно ли, что мама заберет меня прямо сегодня. Мисс Голд в ответ похлопала меня по руке и кивнула. Сердце ушло в пятки. У меня не было сил сопротивляться. После нашего разговора на выходных я не мог нормально спать. И чем ближе мы подъезжали к суду, тем яснее я чувствовал, как тает защита, которой окружила меня мисс Голд, и на горле все крепче сжимается петля маминых угроз.

Руки сами собой сжались в кулаки. Начался обратный отсчет.

Вдруг кто-то ласково погладил меня по плечу. Я инстинктивно закрыл лицо от удара, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: я задремал. Глубоко вздохнув, я помотал головой, стараясь успокоиться.

— Дэвид, — начала мисс Голд, — прошу тебя, выслушай меня очень внимательно. Сейчас с тобой говорит Пэм, а не мисс Голд, твой друг, а не социальный работник. Понимаешь?

У меня вырвался тяжелый вздох. Я знал, что до суда осталось всего несколько километров.

— Да, мэм, понимаю.

— Дэвид, твоя мама поступила с тобой плохо. Очень плохо. Нельзя так обращаться с детьми. Она больна.

Хотя голос Пэм был тихим и спокойным, я видел, что она вот-вот расплачется.

— Помнишь, в понедельник я сказала тебе, что однажды тебе придется принять очень важное решение? Так вот, этот день настал. И решение, принятое сегодня, повлияет на всю твою оставшуюся жизнь. Сегодня ты — и только ты — определишь свою судьбу. Я сделала все, что могла. Твои учителя, школьная медсестра, тетя Мэри — они тоже сделали все, что было в их силах. Но теперь твоя очередь. Дэвид, ты ведь такой молодец. Я вижу, что ты очень храбрый мальчик. Далеко не у всех детей хватает мужества рассказать о таких вещах. Однажды то, что с тобой случилось, останется в прошлом… — Мисс Голд на секунду замолчала. — Дэвид, я верю, что ты можешь спасти себя.

— Мне не кажется, что я храбрый, мисс Голд, — робко ответил я. — Я себя чувствую… предателем.

— Дэвид, — улыбнулась Пэм, — ты ни в коем случае не предатель! Даже не думай об этом!

— Но если мама больна, что будет с моими братьями? — спросил я. — Вы им поможете? Что, если она ополчится на одного из них?

— Сейчас я должна позаботиться в первую очередь о тебе. Мы не получали сообщений о том, что твоя мама издевалась или издевается над другими детьми. Но с чего-то надо начинать. Давай решать проблемы по мере их поступления. Согласен? И Дэвид… — Мисс Голд заглушила машину. Мы стояли у здания суда.

— Да, мэм?

— Я хочу, чтобы ты знал: я тебя люблю.

Я посмотрел в глаза мисс Голд, чистые, добрые, без малейшего намека на ненависть.

— Я правда тебя люблю, — повторила она, погладив меня по щеке.

Я кивнул, стараясь сдержать подступившие слезы, прижался лицом к ее ладони и все-таки заплакал. Я плакал, потому что прекрасно понимал: совсем скоро мне придется предать Пэм.

Через несколько минут мы зашли в приемную суда, и мисс Голд взяла меня за руку. Мама и мальчики сидели на одной из длинных скамеек. Мисс Голд кивнула, когда мы проходили мимо них; краем глаза я заметил, что в честь суда мама надела красивое платье и уложила волосы.

А у Рона нога была в гипсе.

Никто не обратил на меня внимания, но я все равно почувствовал мамину ненависть. Мы с мисс Голд сели подальше от них, ожидая, когда судья вызовет нас. Ожидание было невыносимым. Внезапно мне в голову пришла идея: я тихо попросил у мисс Голд ручку, листок бумаги и быстро написал несколько предложений.

Мисс Голд прочитала записку и кивнула, разрешая передать ее матери. Я кинулся к маме, сразу превратившись в прежнего Дэвида, в мальчика, не имеющего права на любовь. Прижав руки к бокам и уставившись в пол, я ждал, что она хоть как-то отреагирует: закричит, ударит, оттолкнет. Но мама вела себя так, будто меня вообще там не было. Тогда я отважился поднять голову и, избегая встречаться с маминым взглядом, робко протянул ей записку. Она выдернула бумажку из моих пальцев, бегло прочитала ее и тут же разорвала. Опустив голову, я поплелся назад к мисс Голд; она обняла меня за плечи, но ничего не сказала.

Через несколько минут нас вызвали в зал суда. Я сидел за темным столом и испуганно смотрел на строгого мужчину в темной мантии.

— Не бойся, — прошептала мисс Голд. — Судья будет задавать тебе вопросы. И очень важно, чтобы ты говорил правду, — сказала она, сделав ударение на последних словах.

Зная, что моя судьба вот-вот решится, я нервно похлопал мисс Голд по руке:

— Простите, что причинил вам столько хлопот…

Я хотел рассказать ей правду — настоящую правду, — но не мог собраться с духом. Недостаток сна лишил меня силы воли. Мисс Голд ободряюще улыбнулась, сверкнув жемчужно-белыми зубами. Я почувствовал знакомый цветочный аромат ее духов. Закрыл глаза, глубоко вдохнул…

Прежде чем я понял, что происходит, секретарь начал зачитывать номер дела. Когда он упомянул мое имя, я вскинул голову и встретился взглядом с судьей, который внимательно смотрел на меня.

— Да, да, дело Пельцера. Помню. Я полагаю, окружной представитель здесь? — спросил он.

Мисс Голд откашлялась и подмигнула мне:

— Началось. Пожелай мне удачи!

Судья обратился к мисс Голд:

— Слово предоставляется окружному представителю органов социальной защиты.

— Спасибо, Ваша Честь. Основываясь на результатах медицинского обследования Дэвида Пельцера, свидетельских показаниях его бывших учителей, работников школы и моих отчетах, округ настаивает на передаче мальчика под постоянную опеку суда.

Я, не отрываясь, смотрел на мисс Голд и едва различал, что она говорит. То есть я прекрасно видел, что она открывает рот, но голос ее почему-то был хриплым и неуверенным. Потом я заметил, что у нее дрожат колени. И закрыл глаза. «Вот и все», — подумал я. Когда мисс Голд вернулась на место, она сразу постаралась скрыть трясущиеся от волнения руки за материалами дела.

— Миссис Пельцер? Вы хотели бы что-то добавить? — спросил судья.

Все присутствующие в зале мгновенно повернулись в мамину сторону. Сначала я подумал, что она не расслышала судью, поскольку продолжала смотреть на его стол с абсолютно равнодушным выражением лица. Потом я понял, чего она добивается: она пытается смутить его взглядом.

— Кхм… Миссис Пельцер! Вы хотели бы что-то добавить по поводу вашего сына, Дэвида?

— Мне нечего сказать, — ровным голосом ответила мама.

Судья потер лоб, потом покачал головой:

— Хорошо. Спасибо, миссис Пельцер. Это будет отмечено в протоколе. — Затем он обратился к мисс Голд: — Случай необычный и непростой. Я внимательно прочитал все материалы дела и обратил внимание вот на что….

Судья углубился в подробности, и я потерял счет времени. Внутри все медленно сжималось. Я знал, что через несколько минут суд закончится и мама заберет меня назад в «сумасшедший дом». Я посмотрел в ее сторону: от маминого лица по-прежнему веяло каменным холодом. Я закрыл глаза и представил, как снова сижу в позе военнопленного на ступенях лестницы, ведущей в гараж. Пусть сейчас я не хотел есть (в приюте хорошо кормили), но даже воспоминание о том, как я страдал от голода, заставило меня содрогнуться. Я не знал, смогу ли вернуться к такому существованию. Я всего лишь мечтал избавиться от боли и унижений.

— Дэвид? — Мисс Голд слегка встряхнула меня, чтобы вернуть в реальность. — Дэвид, судья хочет, чтобы ты встал.

Я потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок. Судя по всему, я снова задремал.

— Зачем? Я не понимаю…

Мисс Голд взяла меня за локоть:

— Давай, Дэвид. Судью нужно слушаться.

Я посмотрел на мужчину в мантии — он кивнул, словно соглашаясь со словами мисс Голд. К горлу подкатил комок, стало тяжело дышать. Когда я отодвинул стул и встал, мисс Голд похлопала меня по руке:

— Все в порядке. Просто скажи судье правду.

— Итак, молодой человек, — начал судья. — Если коротко, то суть в следующем: в зависимости от того, что ты скажешь, либо суд решит, что твое дальнейшее пребывание в родительском доме невозможно и тебя необходимо поместить под опеку социальных служб… либо ты вернешься и будешь и дальше жить со своей матерью.

У меня глаза расширились от страха. Я не верил, что этот момент настал. Все присутствующие смотрели на меня. Пальцы дамы с седеющими волосами замерли над печатной машинкой. Во время заседания я заметил, что стоило кому-то что-то сказать, как она тут же начинала с невероятной скоростью шелестеть клавишами. И теперь она ждала моих слов. Я с трудом сглотнул и сжал кулаки. Мама тоже смотрела на меня, но ее взгляд не выражал ничего, кроме ненависти.

Тогда я постарался сосредоточиться на судье. Еще раз сглотнул и приготовился рассказывать, что врал учителям и мисс Голд, что на самом деле только я виноват во всех проблемах, что мама никогда меня не обижала. Краем глаза я заметил, что она не спускает с меня глаз.

Время остановилось. Я зажмурился и представил, как вернусь в «сумасшедший дом». Уже вечером мама снова будет бить меня и устраивать «газовую камеру»; спать я буду в гараже на старой раскладушке, опять начну в ужасе ждать рекламу и мечтать о том, чтобы сбежать и зажить нормальной жизнью, стать обычным ребенком, который не боится умереть от голода и может играть с другими детьми…

Мисс Голд не заметила, как я искоса посмотрел на нее, глубоко вздохнул и вдруг снова почувствовал цветочный запах духов. Этот аромат окружал ее в тот день, когда она в первый раз увидела меня, когда в первый раз обняла, когда мы лежали на диване и говорили обо всем на свете. Я вспомнил, как играл с ее волосами.

Перед глазами замелькали картины моей недолгой жизни во временном приюте: вот я смеюсь вместе с другими ребятами, а вот мы играем в баскетбол, в прятки или просто носимся по дому тети Мэри; в конце дня она стоит на крыльце и зовет нас ужинать, но мы не слышим ее, потому что ушли на берег залива или охотимся на змей на лугу. Я открыл глаза и посмотрел на свои руки. Кожа на пальцах потеряла нездоровый красный цвет и перестала шелушиться. Я даже успел немного загореть.

Я чувствовал, как мама сверлит меня взглядом. Словно пытаясь ускользнуть от него и собраться с мыслями, я снова вдохнул спасительный цветочный запах.

Я задержал дыхание буквально на секунду и, прежде чем моя храбрость окончательно улетучилась, выпалил:

— Сэр, я не хочу жить с ней! Простите меня, пожалуйста! Я не хотел рассказывать! Не хотел, чтобы от меня были проблемы!

Мама прожигала меня взглядом. У меня подкосились ноги, я чуть не упал обратно.

— Значит, решили, — объявил судья. — Постановлением суда несовершеннолетний Дэвид Пельцер помещается под опеку суда. Опека суда будет осуществляться до достижения им возраста восемнадцати лет. Дело закрыто! — быстро закончил он и ударил молотком по куску дерева.

Я стоял, не в силах осознать случившееся. Мисс Голд вскочила и обняла меня так крепко, что я испугался, как бы она не сломала мне ребра. Меня со всех сторон окружили ее волосы, я даже ими чуть не подавился. Через несколько секунд мой ангел-хранитель опомнился. Я вытер слезы и шмыгнул носом. Потом посмотрел на судью — и он мне улыбнулся. Я улыбнулся в ответ. На мгновение мне показалось, что Его Честь даже подмигнул мне!

Прожигавший меня лучами ненависти мамин взгляд замигал и потух.

Мисс Голд положила руки мне на плечи:

— Дэвид, я так горжусь тобой!

И прежде чем она успела сказать что-то еще, я прервал ее:

— Мне очень жаль, мисс Голд! Я не хотел вам врать. Простите меня за то, что заставил вас плакать. Вы когда-нибудь сможете меня простить? Я всего лишь хотел…

Вместо ответа она убрала волосы у меня со лба и внимательно посмотрела мне в глаза:

— Шшш… Все хорошо. Я знала, что ты поступишь правильно. А теперь твоя мама хочет…

— Нет! — закричал я. — Она заберет меня назад!

— Тише! Она всего лишь хочет попрощаться с тобой, — заверила меня мисс Голд.

Пока мы с ангелом-хранителем медленно шли к выходу из зала суда, я пытался разглядеть маму. Она тоже плакала. Мисс Голд подтолкнула меня вперед, но я не спешил, пока не удостоверился, что мой ангел никуда не уйдет и будет рядом. Чем ближе я подходил к маме, тем сильнее я плакал. Часть меня не хотела с ней расставаться. Мама раскинула руки, и я кинулся к ней, забыв обо всем. Мама обняла меня, словно я снова был маленьким мальчиком. И ее чувства были совершенно искренними.

Потом она отпустила меня, взяла за руку и повела к машине. Я не боялся. Возле фургона мама вручила мне несколько пакетов с новой одеждой и игрушками. Открыв рот, я смотрел на все это богатство и не знал, что думать.

Голос подвел меня, когда я собрался прощаться с братьями. В ответ на мое невнятное «пока» они почти дружелюбно кивнули. А я почувствовал себя предателем и решил, что они ненавидят меня за неумение держать язык за зубами.

— Я буду скучать по тебе, — всхлипнула мама.

— Я тоже! — вырвалось у меня прежде, чем я сообразил, что говорю.

Хоть я и радовался решению суда, непонятно откуда взялась грусть. Я разрывался между свободой и желанием остаться с мамой и семьей. Все было слишком хорошо, чтобы поверить в это. Одежда, игрушки, возвращение в приют… Но больше всего я радовался теплоте маминых объятий.

— Прости меня за все, — плакал я. — Мне правда очень жаль. Я не хотел рассказывать.

— Это не твоя… — начала мама, но потом замолчала и продолжила уже другим, более уверенным голосом: — Все в порядке. А теперь послушай меня. У тебя появился шанс начать все сначала. И я хочу, чтобы ты был хорошим мальчиком.

— Я буду! — ответил я, размазывая слезы по щекам.

— Нет! — холодно поправила меня она. — Отнесись к этому серьезно! Ты должен быть хорошим мальчиком. Должен стать лучше, чем был.

Я посмотрел в ее покрасневшие опухшие глаза. В тот момент мама действительно желала мне лучшей жизни. Я понял, что она знала, какой вердикт вынесет суд, раньше, чем зашла в зал.

— Я буду хорошим. Буду очень стараться, — сказал я, распрямляя плечи, как когда-то в подвале, после очередной «игры». — Ты будешь гордиться мной. Я все сделаю, чтобы ты мной гордилась.

— Это неважно, — возразила мама. Перед тем как попрощаться, она еще раз обняла меня: — Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Я отвернулся и, всхлипывая и шмыгая носом, пошел к мисс Голд. Я не оглядывался. Мне нужно было подумать над тем, что сказала мама. «Чтобы ты был счастлив». Такое чувство, будто она отпускала меня. Я почти потерял сознание, когда добрался до мисс Голд. Она помогла мне загрузить в машину драгоценные мамины подарки. Потом мы стояли и смотрели, как уезжает старый семейный фургон. Я махал на прощание всем его пассажирам, но только мама ответила на мой жест. Из-за поднятого окна я не слышал, что она говорит, но по губам смог прочитать: «Будь счастлив».

— Как насчет мороженого? — вдруг предложила мисс Голд, чтобы снять напряжение.

Я выпрямился и улыбнулся:

— Отличная идея, мэм!

Пэм нежно взяла меня за руку, сжала мои пальцы своими, тонкими и изящными, и мы отправились в кафетерий.

Мы шли мимо машин и высоких деревьев; я почувствовал исходящий от них едва уловимый запах и остановился. Запрокинув голову, я смотрел на солнце. Так продолжалось несколько минут: я старался вобрать в себя все ощущения этого дня. Теплый ветер, шевелящий мои волосы. Ярко-зеленую траву. Я больше не дрожал от страха: мой мир изменился.

Мисс Голд не торопила меня. Она тоже смотрела на солнце.

— Дэвид, с тобой все будет в порядке?

— Да! — уверенно улыбнулся я. — Я просто хочу навсегда запомнить первый день моей свободы!

Я очень долго не мог прийти в себя после суда. Нет, я сразу понял, что мама больше не может причинить мне боль — физическую боль. Но внутренний голос продолжал нашептывать, что кошмар моего детства еще не закончился, что мама затаилась где-то там, свернулась, подобно гремучей змее, и ждет удобного момента, чтобы отомстить.

При этом другая часть меня переживала из-за того, что я вообще больше никогда не увижу свою семью: ни маму, ни папу, ни братьев. И мысль о том, что я недостоин жить вместе с ними, что меня просто выкинули за ненадобностью, не давала мне покоя. Я пытался убедить себя, что окружные социальные службы и суд совершили чудо, подарив мне возможность начать все с чистого листа. Я старался оградить себя от прошлого и похоронить темные воспоминания. Мне казалось, что можно просто выключить их, как свет в комнате.

Я довольно легко прижился в доме тети Мэри и без труда привык к новой школе. Хотя в приюте я чувствовал себя свободно и делал все, что душе угодно, одноклассников я стеснялся и старался с ними не общаться. Мне было трудно заводить друзей. Я предпочитал держаться подальше от других учеников, потому что, например, не знал, что отвечать, когда они спрашивали, почему я не живу с родителями. И если они вдруг начинали допытываться, я что-то невнятно бубнил и отворачивался. Я не мог смотреть им в глаза.

Бывали, конечно, моменты, когда я с радостью объявлял, что живу в приюте. Я гордился своей новой семьей и открыто признавался в этом. А потом один из старших подопечных тети Мэри отозвал меня в сторону и предупредил, что не стоит всем подряд рассказывать об этом.

— Потому что многие ребята не любят таких, как мы, — хмуро объяснил он.

— Таких, как мы? О чем ты говоришь? — спросил я. — Мы же ничего плохого не сделали.

— Не переживай, младший брат. Очень скоро ты все поймешь. Поэтому веди себя тихо и держи рот на замке.

Я послушался его совета, так как осознал, что в новой жизни мне придется мириться с новыми предрассудками.

Во время перемен между уроками я наблюдал за другими детьми: они играли в догонялки и в гандбол, а я бродил по площадке, как лунатик, и вспоминал свою старую школу. Я скучал по мистеру Зиглеру, который рисовал улыбающиеся солнышки на моих контрольных, по мисс Вудворт и ее сложным тестам на правописание, по библиотеке, куда нас водила мисс Хоувелл, чтобы послушать песню «Битлз» «Octopus’s Garden».

В новой школе я совсем потерял интерес к учебе. Я перестал успевать по предметам, которые с легкостью понимал еще несколько недель назад. Теперь я сидел за серо-стальной партой, рисовал какие-то загогулины в тетрадке, временами задремывал и считал минуты до конца урока. Когда-то школа была для меня убежищем, а сейчас стала тюрьмой, удерживающей вдали от уютного дома тети Мэри, где можно играть с друзьями и веселиться. Поскольку я перестал обращать внимание на то, что делаю, мой когда-то четкий наклонный почерк превратился в корявый и неразборчивый.

Что касается приюта тети Мэри, то странное чувство юмора и наивная готовность радоваться мелочам сделала меня популярным среди воспитанников постарше. Если кого-то из них отпускали вечером в город, они охотно брали с собой «младшего брата». Иногда ребята воровали шоколадные батончики в местных магазинах. Поскольку мне очень хотелось, чтобы меня считали «своим», я сразу втянулся, тем более у меня был многолетний опыт подобных краж. Если кто-то брал два батончика, я брал четыре. Мне казалось, что это совсем просто, и после нескольких походов я стал в некотором роде легендой среди приютских ребят. В то же время я полностью осознавал, что поступаю плохо. Я также понимал, что старшие ребята используют меня, но мне было все равно, ведь после стольких лет изоляции я наконец-то оказался частью группы.

Потом я начал красть не только в магазине, но и в приюте. Дожидался, пока все уйдут, пробирался на кухню, таскал оттуда куски хлеба и прятал под подушкой. А по ночам съедал добычу, накрывшись одеялом, как затаившаяся в норке мышь с куском сыра. Когда мне надоел хлеб, я решил стащить один из кексов, которые хранились в холодильнике. И опять спрятал добычу под подушку. А проснувшись утром, обнаружил марширующую по кровати армию муравьев. Я мигом выскочил из-под одеяла, собрал постельное белье, тихонько пробрался в туалет и вытряхнул в унитаз все сладости вместе с муравьями. На следующий день тетя Мэри, готовившая нам завтраки в школу, обнаружила пропажу кексов, но обвинила во всем Терезу, одну из девочек, живущих в приюте.

Хотя Терезу сурово отчитали и в наказание заставили сидеть в комнате после уроков, я не признался. В приюте я крал не потому, что пытался кому-то что-то доказать. Мне просто было спокойнее, когда я знал, что у меня есть запас еды на случай, если я проголодаюсь.

Тете Мэри не потребовалось много времени, чтобы вычислить, кто в действительности повинен в кражах. С этого момента она стала тщательнее следить за мной, когда я был дома, и сделала все возможное, чтобы остановить мои вылазки в город. Сначала мне было стыдно, потому что я предал ее доброту и не оправдал доверие. Хотя с другой стороны, меня не слишком волновало, что думает обо мне «старая дева» тетя Мэри. Единственное, к чему я стремился — стать «своим» среди старших ребят.

Рано или поздно, у тети Мэри должно было кончиться терпение, что и случилось в начале июля. В результате меня отправили к другим опекунам. Мне не терпелось увидеть свой новый дом, я нетерпеливо подпрыгивал на сиденье машины мисс Голд и без конца задавал ей вопросы. Когда-то мне точно так же хотелось увидеть приют, но я побаивался обращаться к полицейскому, который вез меня туда. Моя приемная мать — Лилиан Катанзе — вышла нам навстречу. Пока мы по широкой лестнице поднимались в гостиную, я крепко прижимал к себе коричневую хозяйственную сумку: в ней лежали мои вещи. Накануне вечером я аккуратно собрал все, что мне пригодится на новом месте, и теперь старался не выпускать сумку из рук.

Просто я уже привык: если что-то оставляешь, оно больше к тебе не вернется. Помню, как-то раз во время моей жизни в приюте одного из ребят забрали в приемную семью. Стоило ему выйти за порог, остальные превратились в стаю бешеных пираний. Они набились в его комнату, за несколько минут успели перевернуть кровать, обыскать шкаф, корзину с бельем, в общем, побывали всюду в поисках одежды, игрушек или других сокровищ. Больше всего радовались те, кому удавалось найти забытые деньги.

Я очень быстро понял, что воров не слишком беспокоило, пригодятся им находки или нет. Если ты завладел какой-нибудь вещью, то потом ее в любом случае можно на что-нибудь обменять — на работу по дому, сладости или деньги. Как обычно, я быстро приноровился к такому порядку и стал присоединяться к охоте каждый раз, когда кого-нибудь забирали из приюта. Я понял, что лучше попрощаться с отъезжающим в доме, а не провожать его до машины, и держаться поближе к опустевшей комнате, чтобы потом опередить других ребят. При этом мы никогда не начинали охоту раньше, чем ребенок уезжал, тем самым отдавая ему дань уважения. Сделки в основном заключались накануне, а соседям по комнате предоставлялось право первой добычи. Я тоже оставил в приюте что-то из одежды и несколько игрушек.

«Ребята, наверное, уже обыскивают мою комнату», — размышлял я в тот момент, когда ко мне обратилась миссис Катанзе:

— Ну, Дэвид, о чем ты думаешь?

По-прежнему не выпуская сумку из рук, я покивал головой, после сказал:

— У вас очень красивый дом, мэм.

Миссис Катанзе шутливо погрозила мне пальцем:

— Только вот этого не надо! Все здесь зовут меня «Лилиан» или «мама». Так что и ты можешь звать меня мамой.

Я снова кивнул, но в этот раз не так поспешно. Мне почему-то не хотелось называть мамой миссис Катанзе, с которой я познакомился всего несколько минут назад.

Дамы увлеклись разговором, и я не слишком прислушивался к ним до тех пор, пока Лилиан не наклонилась к мисс Голд и не спросила:

— Никаких контактов? Совсем никаких? — настойчиво повторила она, недоверчиво качая головой после каждого слова.

— Все правильно, — ответила мисс Голд. — Дэвид не должен общаться с матерью и братьями за исключением тех случаев, когда миссис Пельцер заранее попросит о встрече.

— А что отец? — поинтересовалась Лилиан.

— Здесь никаких проблем. У него есть ваш номер, и он скоро с вами свяжется. Отец Дэвида не участвовал в судебном слушании, но я сообщила ему о решении.

Миссис Катанзе слегка понизила голос:

— Есть ли что-нибудь еще, о чем мне нужно знать?

— Да, — начала мисс Голд. — У Дэвида сейчас период адаптации. Он немного гиперактивен, легко увлекается и поддается чужому влиянию. А еще не может держать руки в карманах, если вы понимаете, о чем я.

Сидя на диване, я делал вид, что не интересуюсь их разговором, но на самом деле ловил каждое слово.

— Дэвид, — обратилась ко мне миссис Катанзе, — почему бы тебе не подождать на кухне, а я приду через несколько минут.

Идя за Лилиан, я продолжал прижимать к себе хозяйственную сумку. Миссис Катанзе дала мне стакан с водой, после чего вышла из комнаты и закрыла за собой дверь. Я болтал ногами и наблюдал за стрелкой кухонных часов. Средняя успела сдвинутся всего на пару делений, когда дверь снова открылась.

Мисс Голд улыбнулась мне, прежде чем крепко обнять.

— Я уверена, что тебе тут понравится, — сказала она. — Тут неподалеку есть детский парк, а еще у миссис Катанзе много подопечных, так что тебе будет с кем играть. Я скоро приеду тебя проведать, поэтому постарайся вести себя хорошо!

Я торопливо обнял мисс Голд, думая, что все равно увижу ее через несколько дней, а потом помахал ей на прощание из окна на втором этаже. Прежде чем отъехать от дома, мисс Голд послала мне воздушный поцелуй. Вскоре ее машина скрылась из виду, а я все стоял и не знал, что делать.

— Дэвид, — подошла ко мне миссис Катанзе, — хочешь посмотреть свою комнату?

— Да, мэм! — радостно ответил я.

Лилиан взяла меня за руку:

— Ты же помнишь, что я тебе сказала?

— Простите, — кивнул я. — Я иногда забываю, что мне говорят.

Миссис Катанзе отвела меня в первую комнату по коридору. Сложив вещи в шкаф, я устроился на односпальной кровати, стоящей возле стены. Лилиан присела рядом:

— Дэвид, я хочу рассказать тебе о некоторых правилах этого дома. Ты должен сам содержать свою комнату в чистоте, а также помогать по хозяйству. Нельзя заходить в чужие комнаты без разрешения. У нас тут не принято обманывать и красть. Если хочешь куда-то пойти, нужно сначала спросить у меня и сообщить, куда именно ты собрался и когда вернешься.

— То есть я могу ходить, куда мне вздумается? — уточнил я, пораженный неожиданно свалившейся на меня свободой.

— В разумных пределах, естественно, — улыбнулась Лилиан. — Это дом, а не тюрьма. Пока ты ведешь себя хорошо, к тебе и относятся соответственно. Все понятно?

— Да, миссис Катанзе, — медленно ответил я. Не получалось пока называть ее мамой.

Лилиан ободряюще похлопала меня по ноге, после чего вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Я откинулся на кровать, пахнувшую кондиционером для белья. Из окна доносился шум проезжающих мимо машин. Я слушал их, пока не начал дремать. Уже проваливаясь в сон, я понял, что в доме миссис Катанзе почему-то чувствую себя в безопасности.

Через некоторое время меня разбудили громкие голоса на кухне. Потирая глаза, я вышел из комнаты и направился туда, откуда доносился запах еды.

— Это он? — недоверчиво спросил мальчик с длинными светлыми волосами. — Это же не ребенок, это крысеныш какой-то!

Лилиан перегнулась через стол и шлепнула разговорчивого по руке:

— Ларри, следи за языком! Дэвид, не обращай внимания. Познакомься, — продолжила она, не сводя глаз со светловолосого, — это Ларри-младший. А Большой Ларри сейчас подойдет.

— Да ладно тебе, Ларри, он вроде ничего, нормальный. Привет, меня зовут Конни. Не смей рыться в моих вещах, понял?

Когда Конни наклонилась ко мне, я чуть не задохнулся от приторного запаха ее духов. Она была довольно привлекательной: блестящие черные волосы, длинные ресницы и короткое платье. Я не мог не обратить внимания на ее ноги. Конни внезапно покраснела и отшатнулась от меня:

— Мам, да он маленький извращенец!

— Что такое «изварщенец»? — удивленно посмотрел я на миссис Катанзе.

Лилиан только рассмеялась в ответ:

— Это кое-кто, кто не должен смотреть на девушек в коротких платьях!

Я не слишком понял, что она имеет в виду, поэтому решил переспросить. Но в этот момент миссис Катанзе повернулась в сторону двери:

— А вот и Большой Ларри.

Запрокинув голову, я смотрел на высокого парня с темными кудрявыми волосами. У него было доброе лицо и умные, веселые глаза за очками с темными дужками. Большой Ларри с улыбкой пожал мне руку.

— Мам, — повернулся он к Лилиан, — я сегодня в кино хотел пойти. Можно Дэйва с собой взять?

Лилиан улыбнулась в ответ:

— Я не против, только присматривай за ним, хорошо?

— Ага! — поддакнул Ларри-младший.

— Только повнимательнее, а то вдруг он испугается или увидит что-нибудь… неприличное!

Через час мы с Большим Ларри отправились в кино. Он оказался стеснительным и по-детски непосредственным. И сразу мне понравился. Мы гуляли по бесконечным улицам Дэли-Сити и болтали о всякой чепухе. Только о том, почему попали в семью Катанзе, мы друг друга, конечно, не спрашивали. Мне еще у тети Мэри объяснили, что этого нельзя делать. Когда мы дошли до кинотеатра, то уже стали друзьями.

Большой Ларри сказал, что смотрел фильм «Живи и дай умереть» уже раз десять, поэтому я никак не мог понять, зачем он снова на него пошел. Но уже через десять минут после начала сеанса до меня начало доходить. Игра актеров, быстрая, энергичная музыка, сопровождавшая их действия, — я мгновенно оказался под властью фильма. На протяжении долгих лет, лежа на старой раскладушке в темном, холодном гараже, я мечтал об опасных приключениях — и теперь наконец увидел их на экране. Пока Ларри таращился на девушек в бикини, я затаив дыхание следил за тем, как Джеймс Бонд в очередной раз в последний момент ускользал из лап смерти, успевая попутно спасти мир от неминуемой гибели. После фильма «Живи и дай умереть» образ этого спецагента навсегда отпечатался в моей памяти, как когда-то Супермен.

Следующий день тоже был особенным. Руди, муж Лилиан, и сама миссис Катанзе погрузили подопечных в две машины, заполнили багажники всякой провизией и отправились на ежегодный пикник по случаю Дня независимости в парк Джуниперо Серры. Когда-то, когда я еще был членом маминой семьи, мы тоже ездили туда вместе с папой. В парке я помогал Лилиан выгружать сумки с едой, но не знал, что с ними потом делать.

— И куда мне это ставить? — спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Дэвид, просто положи куда-нибудь, — ответил Руди.

— Но все столы уже заняты другими людьми! — грустно заметил я.

Лилиан подошла к Руди и взяла его за руку.

— Мы знаем, Дэвид, — сказала она. — И эти люди — наша семья.

Я посмотрел на ряды взрослых, пьющих содовую и пиво. Повсюду носились дети, играющие в салочки.

— Неужели все эти люди — ваши дети?

Внезапно я услышал чей-то крик и мгновенно спрятался в своей защитной раковине, увидев, что к нам бежит незнакомая женщина в смешных сандалиях на толстой деревянной подошве.

— Мама, папа! — радостно кричала она, пытаясь обнять одновременно и Лилиан, и Руди.

Я удивленно смотрел на незнакомку: она не была похожа ни на мистера, ни на миссис Катанзе.

Лилиан тем временем расплакалась от обилия чувств; наконец она вытерла слезы, передала платок обнимавшей ее женщине, закрыла глаза и постаралась взять себя в руки.

— Дэвид, — прерывисто вздохнула она, — познакомься, это Кэти, одна из первых девочек, попавших к нам.

И вот тогда я все понял. К тому моменту Руди и Лилиан окружила небольшая толпа людей, и мне оставалось лишь беспомощно вращать головой из стороны в сторону.

— Мама, папа, я нашла работу! А еще вышла замуж. Я хожу в вечернюю школу, а это… это мой новый ребенок! — объявила Кэти, а бородатый мужчина передал Руди малыша, завернутого в желтое одеяло. — Мама, папа, как же я рада вас видеть! — воскликнула Кэти сквозь слезы.

Вокруг Руди и Лилиан скакали дети, требующие немедленного внимания, бывшие подопечные обнимали опекунов и знакомили их со своими семьями. Через несколько минут я наконец выбрался из толпы и отправился на верхушку ближайшего холма. Оттуда открывался замечательный вид на расположившийся неподалеку аэропорт; я мог до бесконечности смотреть на взлетающие самолеты.

— Неплохо, да? — раздался позади меня знакомый голос.

Я повернулся и увидел Большого Ларри.

— Каждый год одно и то же, только больше народу приезжает. Наверное, можно сказать, что они действительно любят детей, — подмигнул мне Ларри. — А ты как думаешь?

— Это невероятно! Тут человек сто, а то и больше! — воскликнул я. — Ты раньше бывал в этом парке?

— Да, в прошлом году. А ты?

Я не торопился с ответом, наблюдая, как гигантский авиалайнер отрывается от земли и устремляется на запад.

— Когда я был маленьким… — Я запнулся, неуверенный, хочу ли продолжать. Я давно держал в себе эти слова, и делиться ими было не так просто. Но все же я откашлялся и заговорил: — Мои родители — настоящие мама и папа — всегда возили нас с братьями в этот парк, когда мы были детьми… — Я улыбнулся воспоминаниям. — Проводили тут целый день: устраивали пикник у подножия холма, качались на качелях…

Я закрыл глаза, представляя себя, Рона и Стэна в детстве. Мы были так счастливы… Интересно, что они сейчас делают?

— Дэвид! Эй, Дэвид! Земля вызывает, прием! — прокричал Ларри, соединив руки наподобие громкоговорителя.

— Извини, — на автомате ответил я. — Думаю… думаю, мне надо прогуляться.

Спросив разрешения у Лилиан, я спустился с холма по мощеной дорожке. Через несколько минут я оказался на той самой поляне, где мы с родителями устраивали пикники. Тогда я еще был членом идеальной семьи. Теперь я стал ребенком, не слишком понимающим, кто он и зачем живет. Я подошел к качелям и присел на один конец. Ковырнул носком песок, чувствуя, как он набивается в ботинки. И снова начал погружаться в воспоминания, как вдруг…

— Эй, мистер! Ты будешь качаться или нет? — спросил непонятно откуда взявшийся маленький ребенок.

Я слез с качелей и отошел в сторону. Внутри снова стало пусто и тоскливо. Передо мной, в тени деревьев, сидела молодая пара. Они заняли тот же столик, который много лет назад занимали мама с папой. Женщина встала и начала звать детей, положив руки на пояс, — так делала и моя мама, когда ей нужно было докричаться до нас с братьями. На секунду я встретился взглядом с этой дамой. Она улыбнулась мне и приветливо кивнула. Потом я услышал, как к столу бегут дети, и закрыл глаза, снова задумавшись о том, что же случилось с нашей семьей. В голове крутилось всего два вопроса: почему мама так со мной обращалась и любила ли она меня когда-нибудь?

Вечером того дня я ужасно хотел поговорить с миссис Катанзе, но не смог набраться смелости. На следующее утро я спал допоздна и пришел на кухню, когда все уже позавтракали.

— Ее тут нет, крысеныш, — прошипел Ларри-младший. — Придется самому готовить.

Я стоял посреди кухни и пытался сообразить, что же делать. Готовить я не умел, а где лежат кукурузные хлопья — и есть ли они? — не знал.

— Итак, — начал тем временем Ларри-младший, — до меня дошли слухи, что твоя мама частенько колотила тебя. Ну и каково это? В смысле, что ты чувствуешь, когда твое лицо используют вместо половой тряпки?

Гаденыш опять принялся за свое. Каждый раз, стоило Ларри-младшему оказаться со мной в одной комнате, он начинал меня унижать. Я закусил губу, пытаясь придумать достойный ответ. Но ничего приличного в голову не приходило, а внутри все так и кипело от злости.

— И чего ты молчишь? Мне же интересно! Серьезно, расскажи, каково это, когда из тебя вышибают дерьмо? И почему ты не давал ей сдачи? Может быть, ты сопля трусливая?

Я развернулся и побежал в свою комнату. Хоть я и захлопнул за собой дверь, до меня все равно доносился издевательский смех Ларри-младшего. Я забрался в кровать и разревелся, сам не знаю почему. После этого я целый день не выходил из комнаты.

— Миссис Катанзе, а я правда сопля трусливая? — спросил я Лилиан на следующий день, когда она повезла меня в торговый центр.

— Сопля трусливая? Дэвид, ты где таких слов набрался?

Я не хотел ябедничать на Ларри-младшего, но он был плохим человеком и все равно мне не нравился. И я до сих пор мучился из-за того, как он и другие старшие ребята обращались со мной. Поэтому, тяжело вздохнув, я все-таки сказал Лилиан правду.

— Не обращай на него внимания, — подумав, ответила она. — Ему сейчас нелегко приходится. Дэвид, у нас дома полный комплект… — Я озадаченно посмотрел на нее. — В смысле, очень много ребят с самыми разными потребностями. И у Ларри сейчас тот возраст, когда ему хочется бунтовать против всех и вся. Просто старайся обходить его стороной. Он тебя проверяет. Ему нужно время, чтобы привыкнуть к новому человеку. Хорошо?

— Да, мэм. Я понимаю, но он назвал меня «соплей трусливой» из-за того, что я не могу дать сдачи? А разве это правильно — давать сдачи собственной маме?

Миссис Катанзе переключила передачу и аккуратно припарковалась на площадке перед парком «Танфоран». Потом она повернулась ко мне и сняла очки.

— Нет, Дэвид, — твердо сказала она. — Ты не сопля трусливая — это точно. Я не знаю всего, что с тобой случилось, но в том, что ты не трус, я уверена. А теперь вылезай. Я получила из округа счет на сумму 127$, чтобы купить тебе новую одежду. И… — Лилиан задорно улыбнулась, — я планирую их сейчас потратить! Итак, урок номер один: пойдем за покупками!

Когда Лилиан взяла меня за руку, я радостно воскликнул:

— Сто двадцать семь долларов! Это же такая куча денег!

— Не для растущего мальчика. А ты ведь планируешь и дальше расти? Округ в этом году больше денег на тебя не выделит. Ничего, когда свои дети будут, сам все поймешь, — заключила Лилиан, и мы вошли в огромный торговый центр.

Спустя три часа мы вернулись домой с тремя большими сумками. Улыбаясь от уха до уха, я закрылся в комнате и аккуратно достал новую одежду. Затем я разложил по цветам футболки, носки и трусы, после чего убрал все в ящики. Присел на кровать, подумал, открыл ящики и переложил все по-новому. И так четыре раза. Наконец, я медленно выдвинул ящик и осторожно достал темно-синюю футболку.

Дрожащими руками я поднес ее к лицу и вдохнул запах новой ткани. «Да! — ликующе подумал я. — Это моя одежда! Ее до меня никто не носил! Это не тряпки, которые заставляла меня носить мама, и не вещи, которые она хранила по несколько лет, прежде чем выдать мне из жалости, и даже не футболки, в которых я ходил у тети Мэри, а до меня — еще куча других детей».

— Да! — воскликнул я уже во весь голос. И беззаботно покидал все вещи обратно на кровать.

Мне потребовалась куча времени, чтобы аккуратно сложить их обратно, но меня это не слишком беспокоило — в кои-то веки я от души веселился.

Через несколько дней, перед ленчем, Лилиан долго разговаривала с кем-то по телефону, а я в это время смотрел телевизор в гостиной. Повесив трубку, она позвала меня на кухню.

— Как ты себя сегодня чувствуешь? — спросила она.

Я пожал плечами.

— Хорошо, наверное, — ответил я. А потом испуганно уточнил, глядя на Лилиан расширившимися от страха глазами: — Я что-то сделал не так? У меня неприятности?

— Нет, нет, — спокойно ответила она. — И давай уже прекращай говорить это каждый раз, когда тебя о чем-то спрашивают. Зачем ты так делаешь?

Я опустил голову. Я понимал, что ей это не нравится, но не мог объяснить, почему чувствую себя в опасности каждый раз, когда кто-то обращается ко мне с вопросом.

— Не знаю, — тихо ответил я.

Лилиан вздохнула:

— Ладно, давай поедим. Я выгоню из кухни Ларри-младшего, так что мы сможем посидеть вдвоем. Согласен?

Я просиял и радостно закивал головой. Я любил, когда мы с миссис Катанзе делали что-то вдвоем. В такие моменты я чувствовал себя особенным.

Пока Лилиан делала бутерброды, я занялся пачкой чипсов. Когда я только приехал, она сначала предупредила меня, а потом, увидев, что я не придал особого значения ее словам, приказала притормозить с едой и научиться хорошо вести себя за столом. Я послушался, перестал тянуть в рот все, что попадалось на глаза, и запихивать пищу с такой скоростью, будто ее могут в любой момент отобрать. И теперь я улыбался Лилиан, доказывая, что на самом деле могу есть с закрытым ртом.

Миссис Катанзе не спеша жевала бутерброд. Я уже собрался спросить, почему она так медленно ест, когда кто-то громко постучался в дверь. «Я открою!» — выпалил я и, на ходу хрустя чипсами, помчался вниз по лестнице. Резко рванул на себя дверь — и чуть не подавился. В голове что-то взорвалось. Я не мог отвести взгляд от того, кто стоял на пороге. Я не мог отвести взгляд от нее.

— Так и будешь стоять? Не пригласишь нас войти? — вежливо поинтересовалась мама.

Я услышал, как по лестнице спускается Лилиан.

— Здравствуйте… Я Лилиан Катанзе. Мы с вами сегодня говорили по телефону. Мы с Дэвидом как раз заканчивали ленч.

— Мы же договорились на час, все правильно? — требовательным тоном спросила мама.

— Ммм… да, да, конечно. Входите, — пригласила ее Лилиан.

Мама вошла в дом, а за ней — мои братья. Стэн был последним; широко улыбаясь, он втащил в прихожую велосипед, который бабушка подарила мне на прошлое Рождество. Помню, в тот день мама даже разрешила мне два раза прокатиться. Я раньше никогда не ездил на велосипеде, поэтому несколько раз упал, прежде чем разобрался, как на нем держаться. К концу дня я наехал на гвоздь, и у велосипеда спустило колесо. Но теперь у него были спущены обе шины, и не хватало нескольких деталей.

Только меня это не сильно волновало. Яркий желто-красный велосипед с жестким сиденьем был одним из моих сокровищ. И я не ожидал, что мама его вернет.

Мама с братьями пробыли в доме миссис Катанзе всего несколько минут, и Лилиан постоянно была рядом. Хотя мама вела себя не так холодно и отстраненно, как у тети Мэри, она все равно со мной не разговаривала. А ведь мне столько всего нужно было ей рассказать! Я хотел отвести ее в свою комнату, похвалиться новой одеждой и рисунком, который я сделал в школе. Но прежде всего мне хотелось доказать маме, что я на самом деле достоин ее одобрения.

— Ну что ж, — сказала мама, вставая с дивана. — Мы просто на минутку заскочили. Запомни, Дэвид, я буду время от времени заглядывать, чтобы проверить, как ты себя ведешь. Так что будь хорошим мальчиком, — добавила она таким тоном, что у меня волосы на затылке зашевелились.

Лилиан подняла руку, прежде чем я успел хоть что-то сказать.

— Спасибо вам, что заглянули, миссис Пельцер. И пожалуйста, предупреждайте заранее, когда решите заехать в гости, — заметила она, когда мама уже выходила.

Я помчался вверх по лестнице и застыл перед высоким окном, наблюдая, как мама и братья загружаются в старый семейный фургон. Когда они отъезжали, я изо всех сил махал им на прощание, но никто не заметил. В глубине души я знал, что все напрасно. Но по-прежнему мечтал, чтобы хоть раз — один-единственный раз — кто-нибудь улыбнулся и помахал мне в ответ.

Лилиан подошла и молча обняла меня за плечи. Постояла так некоторое время, потом вздохнула и спросила:

— Значит, это твоя мама? Все в порядке?

Я кивнул. Потом посмотрел на Лилиан. У меня слезы катились по щекам, но я не обращал на них внимания.

— Она ведь меня не любит? Просто… просто я не понимаю. Почему она даже разговаривать со мной не хочет? Неужели я такой плохой? И почему вы не сказали, что она приедет? Почему? — Я всхлипнул, вытер нос рукавом и продолжил: — Я устал от того, что она обращается со мной так, будто я… будто я — пустое место. Устал от нее, от братьев… и от Ларри-младшего тоже устал! — Я ткнул пальцем в окно. — Вы же видели, она мне ни слова ни сказала! Никогда со мной не разговаривает. Никогда! — Я опять повернулся к Лилиан: — Скажите, я правда такой плохой? Я же стараюсь быть хорошим. Очень стараюсь. Я не просил ее приезжать!

Я начал беспокойно шагать по гостиной, зачем-то вскидывая руки и потрясая ими в воздухе.

— Разве я просил ее бить меня… просил морить меня голодом… просил отправлять меня спать в гараж, как будто я… животное какое-то? Она ведь мне даже одеяло не давала! А я так мерз иногда по ночам… в гараже очень холодно было. И я, как мог, старался согреться, но не жаловался ей! — плакал я, продолжая ходить из стороны в сторону.

На секунду я остановился, шмыгнул носом и закрыл глаза. Я снова увидел себя на кухне маминого дома. Я стою перед раковиной, а рядом лежит вонючая розовая салфетка. Я глубоко вздохнул и открыл глаза.

— Один… один раз, это в субботу было… она приказала мне подобрать собачьи какашки… Я был на кухне; она — в гостиной, лежала на диване перед телевизором. Она целыми днями только и делает, что смотрит телевизор. И мне всего-то нужно было выкинуть какашки в мусорное ведро — она бы даже не заметила! В том смысле, что к тому времени, как она заметила, уже ничего нельзя было бы поделать. Но я все равно их съел — потому что она мне приказала. И я плакал, не в полный голос, конечно, я про себя плакал. И не потому, что съел… а потому что позволяю ей так со мной обращаться. Столько лет я позволял ей так со мной обращаться! Столько лет мне было ужасно стыдно, но я ничего не мог поделать!..

Я уже не мог успокоиться. Меня трясло от слез, но я продолжал говорить:

— Я никому не рассказывал. Никому. Никогда. Наверное, Ларри прав. Наверное, я действительно трус.

— Дэвид, господи! — Тут я заметил, что Лилиан тоже плачет. — Мы не знали…

— Посмотрите… — Я задрал рубашку. — Вот. Сюда она меня ножом ударила. Она не хотела. Это случайно вышло. Но знаете почему?

Лилиан резко побледнела. Она закрыла глаза и поднесла руку ко рту, сдерживая рыдания. Наконец, она справилась с собой:

— Нет, Дэвид, не знаю. Почему она это сделала?

— Она сказала, что убьет меня, если я не помою «чертову посуду за двадцать минут». Неплохо, да? И знаете, что самое смешное? С тех самых пор, как она меня пырнула, я хотел сказать ей, что знаю: это было не нарочно. Я мечтал о том, чтобы несчастный случай помирил нас, чтобы она поняла, что зашла слишком далеко. И нельзя больше держать в тайне, что творится у нас дома. Я хотел, чтобы она знала: я не держу на нее зла за то, что она меня чуть не убила. Но нет! Я же плохой мальчик! Она даже разговаривать со мной не хочет. Будто… будто я преступник какой-то!

Я почувствовал, как руки сами собой сжимаются в кулаки. Я смотрел на миссис Катанзе и медленно водил головой из стороны в сторону.

— Да что ж такое?! Она со мной даже не разговаривает! Почему? Почему? Почему?!

Лилиан опустила передо мной на колени.

— Дэвид, прости, я не знаю, — всхлипывая, произнесла она. — Тебе нужно поговорить с кем-то, кто сможет тебе помочь. Ты должен выбросить это из головы. Нельзя такое в себе держать. Тебе нужен кто-то квалифицированный… кто знает, что делать. Мы с мисс Голд попробуем найти такого человека. Согласен?

Я почувствовал, что куда-то уплываю. Попытался сосредоточиться на лице Лилиан: я видел, как движутся ее губы, но не мог разобрать, что она говорит. Миссис Катанзе заметила, что мне нехорошо, взяла меня за руку и отвела в комнату. Там я лег в кровать, а она присела рядом и начала гладить меня по волосам.

— Все хорошо, — шептала она. — Я здесь. Все будет хорошо.

Через несколько часов я проснулся и почувствовал себя свежим и отдохнувшим. Вместе с миссис Катанзе мы спустились в прихожую, чтобы осмотреть велосипед. Мне хватило всего одного взгляда, чтобы с отвращением покачать головой.

— Это Стэн сделал, — сказал я — Наш мастер на все руки. Он так мне мстит.

— Дэвид, — твердо сказала Лилиан, — вопрос в том, что ты собираешься делать. Будешь сидеть тут и расстраиваться или же возьмешь и починишь велосипед?

Она замолчала на секунду, словно обдумывая неожиданно пришедшую ей в голову идею.

— Знаешь, а что, если… ты заработаешь деньги и на них починишь велосипед? Как тебе такой вариант?

Через несколько минут я поднялся наверх и устроился на диване. Телевизор не включал — мне не давала покоя мысль о том, чтобы починить велосипед. Когда Большой Ларри пришел с работы, я побежал к нему в комнату и спросил, что он думает по этому поводу. Весь вечер мы с ним сидели и разрабатывали план, как поскорее достичь цели. Время близилось к одиннадцати, когда мы закончили, зато Ларри гарантировал, что я смогу починить велосипед меньше чем через месяц. Друг заявил, что он «мастер-стратег» (я понятия не имел, о чем это он), и заверил меня, что если я все буду делать правильно, то Лилиан и Руди дадут мне сколько угодно денег.

— Да ладно! — ахнул я. — Быть такого не может.

И на следующий день я применил в действии схему «рыба-прилипала». Я не отходил от Лилиан ни на шаг, умоляя, чтобы она дала мне какую-нибудь дополнительную работу. Наконец миссис Катанзе не выдержала и всплеснула руками:

— Хорошо! Я сдаюсь! Вот, возьми эти тряпки и иди почисть ванную. Надеюсь, ты знаешь, как это делать.

Я улыбнулся и подумал: «Вы даже не представляете, насколько хорошо я это знаю!» Потом я посмотрел на Лилиан и наклонил голову к плечу.

— Сколько? — спросил я.

— Что, прости? — недоуменно моргнула миссис Катанзе.

— Сколько я получу за уборку ванной? — объяснил я совершенно серьезным тоном.

Лилиан понимающе закивала:

— Ммм… вот оно что! Ладно, парень, давай договоримся: я дам тебе четверть…

И прежде чем Лилиан успела закончить предложение, я перебил ее:

— Нет, это мало!

— Ух ты жадюга! И сколько же ты хочешь?

Я стушевался. Большой Ларри не сказал мне, что делать в такой ситуации.

— Не знаю, — смущенно ответил я, чувствуя, как куда-то испаряется вся накопленная уверенность.

— Тогда я тебе вот что скажу, — Лилиан нависла надо мной, — я дам тебе тридцать центов. Либо столько, либо нисколько.

Большой Ларри научил меня, что после этих слов нужно сразу соглашаться. Я торжествующе кивнул:

— Договорились. Закрепим сделку.

Я протянул Лилиан руку и по выражению ее лица понял, что она не ожидала от меня такой прыти. Мне казалось, что я не только заставил ее заплатить, но и выпросил денег больше, чем она изначально планировала мне дать.

На уборку ванной я потратил два часа, но миссис Катанзе сказала, что это обычная «рабочая норма». Судя по всему, в выигрыше в результате осталась она, а не я. Оттирая до блеска плиточный пол, я думал о том, что вечером обязательно поговорю с Большим Ларри. Наш гениальный план почему-то себя не оправдал!

Но все мое недовольство испарилось, когда Лилиан опустила мне в руку две блестящие монетки достоинством в пять и двадцать пять центов. Забыв поблагодарить ее, я побежал в комнату, нашел специально припасенную для такого случая банку и отпустил в нее честно заработанные деньги. С тех пор я каждый день проверял свой «сейф» и добавлял несколько монет. За месяц я заработал почти четыре доллара — более чем достаточно для того, чтобы починить велосипед. Во всяком случае, я так думал. Потом мне удалось уговорить Тони, сына Лилиан, чтобы он отвез меня на своем подержанном оранжевом пикапе в магазин запчастей. Я уже успел надоесть ему со своим велосипедом, поэтому он сам разговаривал с продавцом и заказывал все нужные детали. И когда мы получили чек, я не заметил, что Тони отдал продавцу больше наличных, чем у меня было.

В тот день я без разрешения взял инструменты и принялся чинить велосипед. На десятый раз мне удалось подсоединить насос и накачать обе шины. Слизнув кровь с ободранных костяшек пальцев, я запрыгнул на велосипед и первый раз в жизни издал победный клич, после чего несколько раз выехал на дорогу, не обращая внимания ни на что на свете.

Я запомнил двадцать первое августа 1973 года как мой день на моем велосипеде. Тогда я впервые почувствовал себя нормальным ребенком. Мне хотелось, чтобы этот летний день никогда не заканчивался. Столько лет, стоя в подвале, я слушал, как мимо нашего дома, вопя от радости, проносятся ребята на велосипедах, и отчаянно завидовал им. И наконец я сам оказался на их месте. В то день я проехал вверх и вниз по улице раз сто, не меньше! Миссис Катанзе пришлось чуть ли не силой затаскивать меня в дом.

— Дэвид Пельцер, уже час как стемнело! А ну живо домой! — сердито кричала она, пока я в очередной раз с независимым видом проезжал мимо.

Хотя ноги, непривычные к постоянному кручению педалей, начинали гудеть, я все равно не хотел, чтобы это день заканчивался. Лилиан стояла, уперев руки в боки, и наблюдала за тем, как я, пыхтя и отдуваясь, везу велосипед к крыльцу. Судя по выражению ее лица, она собиралась меня хорошенько отругать. Но я устало улыбнулся и, очевидно, сбил ее с толку.

— Ну ладно, — проворчала она, совсем не так сердито, как хотела. А потом обняла меня: — Заходи в дом. Не переживай: завтра будет новый день. Когда закончишь помогать мне по дому, сможешь покататься в парке.

— Ура! — закричал я, победно потрясая в воздухе кулаком.

На следующее утро, едва встав с кровати, я обнаружил, что с трудом могу согнуть ноги. Я посмотрел в зеркало и улыбнулся:

— И все равно: ура!

Почувствовав вкус свободы, я стал почти все время проводить, катаясь на велосипеде. Теперь, стоило мне проснуться, я тут же бросался к окну, благо, мне никогда не приходило в голову занавесить его, и проверял, какая там погода. После этого я заглатывал завтрак, выполнял домашние задания и пулей мчался на улицу, крикнув миссис Катанзе, что я ушел.

Лилиан обычно смотрела из кухонного окна за тем, как я отъезжаю. Чтобы лишний раз покрасоваться перед ней, я отпускал руль и махал миссис Катанзе одной рукой. Иногда я разгонялся до такой степени, что мне казалось, будто я сейчас взлечу. Набрав скорость, я ставил ноги на переднюю раму и лениво катался по свежескошенной траве парковых лужаек, пока не доезжал до игровой площадки. Больше всего меня тянуло к трехъярусной деревянной крепости. Там я лазал по веревкам, бегал и прыгал по подвесному мосту, на ходу придумывая себе приключения. Я забирался на самый верхний уровень, чтобы перевести дыхание, и вытягивался на деревянном полу, а теплые солнечные лучи, пробившиеся сквозь густые кроны парковых деревьев, гладили меня по спине.

Едва заслышав чужой смех, я подползал к краю и принимался с интересом наблюдать за другими ребятами, которые играли с друзьями или родителями. Я бы с радостью к ним присоединился, но мне было страшно. Мешало непонятное чувство, что я не такой, как они.

Я играл в парке до тех пор, пока желудок не начинал слишком громко выражать возмущение. Тогда я вскакивал на велосипед и мчался домой. У меня вошло в привычку громко сообщать о своем приходе, едва переступив порог: «Я вернулся!» Обычно Лилиан сразу откликалась, но как-то раз я услышал в ответ только тишину. Я недоуменно пожал плечами и побежал на кухню.

Я оглядывался в поисках миссис Катанзе, когда услышал за спиной не самый приятный голос:

— Ее здесь нет, крысеныш.

Ларри-младший. В прекрасном расположении духа, судя по всему.

Я очень хотел осадить его, но вместо этого закусил губу и опустил голову. Помня совет Лилиан, я предпочитал признавать победу Ларри, прежде чем он успевал разозлиться. Но в этот раз он не собирался так легко меня отпускать. Когда я попытался проскользнуть мимо него и скрыться в комнате, чтобы там спокойно дождаться миссис Катанзе, Ларри-младший преградил мне путь. А потом схватил за руку.

— И куда же собрался наш маменькин сынок? — издевательски спросил он, сжимая пальцы.

Я с ненавистью покосился на Ларри, пытаясь вывернуться из его хватки.

— Эй, ладно… пусти! — пробормотал я.

— Да, Лар… Ларри, пус… пусти ребен… ребенка, — вмешался Крис, еще один подопечный Лилиан и Руди. Я удивился, увидев его на кухне: обычно он сидел в своей комнате.

Ларри-младший меня не отпустил, и по недоброму выражению лица я понял, что он намерен переключиться на Криса. Он в последний раз сжал мою руку, после чего оттолкнул в сторону.

— Бе… бе… что там бормочет наш идиотик? Разве идиотик не должен сидеть в своей комнатке? — издевательски присюсюкивая, спросил Ларри-младший.

У Криса был корковый паралич[1]. Я видел, как больно ранят его шутки Ларри. Меня столько лет унижали, так что я прекрасно понимал, что он чувствует. А Ларри только этого и добивался. Неловко покачиваясь, Крис подошел к своему обидчику почти вплотную. Ларри нахмурился и поднял руку с явным намерением хорошенько врезать расхрабрившемуся «брату». Я живо представил, как он бьет Криса и вышибает ему зубы.

— Нет! Хватит! Остановись! — завопил я, не думая, как Ларри может на это отреагировать.

Ларри-младший не остановился, но в последний момент отвел кулак в сторону и всего лишь взлохматил Крису волосы.

— Псих! — фыркнул он. — Как же легко вас, идиотов, запугать!

Я почувствовал, что начинаю закипать.

— Пошел к черту! — огрызнулся я.

Глаза Ларри расширились от удивления.

— Вы посмотрите-ка, маменькин сынок еще и разговаривать умеет! Ой, как страшно! Я тебе вот что скажу, крысеныш! — рявкнул Ларри, припирая меня к кухонному столу. — Не думай, что тебе это сойдет с рук!

Я знал, что он больше и сильнее, но в тот момент мне было уже все равно.

— Отвали, придурок, — ответил я. — Ты меня уже достал. Думаешь, раз ты старше и сильнее, значит, можешь так с нами обращаться? А что, если кто-то начнет тебя задирать?

Мои слова его явно озадачили. Потом Ларри-младший потряс головой, и к нему вернулось нахальное выражение лица.

— Ты что, доктором Споком себя возомнил? — язвительно поинтересовался он.

«Это он вообще сейчас о ком? При чем тут вулканец из „Стар-Трек“?» — задумался я.

— На твоем месте, — продолжил Ларри, — я бы перестал лезть в чужие дела и укатился куда подальше на своем велосипеде. В противном случае, — злорадно ухмыльнулся он, — твое лицо могут использовать в качестве половой тряпки.

Мое терпение лопнуло. Единственное, о чем я мечтал в тот момент, так это хорошенько врезать Ларри. И меня не смущала разница в росте — по ногам вскарабкаюсь!

— Надоело! Хватит! — завопил я. — Сколько можно?! Ты… ты… — я задыхался от злости, — придурок! Думаешь, что большой, да? Ты всего лишь мешок с дерьмом, вот ты кто! Нет, ты даже не дерьмо, ты пустое место! Крутым себя считаешь? Конечно, ведь это так круто — задирать Криса. Хочешь подраться? Так давай дерись! Покажи, что ты можешь! Давай, ты же у нас крутой! Что стоишь?..

Пальцы сжались в кулаки. Я знал, что поступаю плохо, но я столько лет терпел унижения и издевательства от людей, подобных Ларри, что теперь не мог сдерживаться. То, как он обращался с Крисом, окончательно вывело меня из себя. Нужно было что-то делать.

Тяжело дыша, я приближался к Ларри. Кровь стучала в ушах. Ларри нахмурился, ему явно было не по себе от моей настойчивости. Впервые в жизни я нападал — и мне это нравилось! Ларри скривился и толкнул меня, так что я ударился головой о кухонный стол. Наверное, сильно ударился, но от злости даже не заметил этого.

Прежде чем выйти из кухни, Ларри погрозил Крису кулаком:

— Идиотик, ходи с оглядкой. А то вдруг полетишь вниз со ступенек и сломаешь свою отсталую шею? Все бывает! И если тебе нужен телохранитель, найди кого-нибудь покрепче этой сопли трусливой. А что касается тебя… — Ларри повернулся ко мне, — следи за тем, что говоришь. Если бы я… хотел начистить тебе циферблат, то сделал бы это вот так… — И он щелкнул пальцами. — Короче, вы двое, не попадайтесь мне на глаза! Поняли? Урроды, — бросил он напоследок.

Я вцепился в столешницу и не отпускал до тех пор, пока не услышал, как Ларри изо всех сил хлопнул дверью своей комнаты, так что окна на втором этаже задрожали. Через несколько секунд я наконец смог отцепить пальцы, которые чуть не свело от напряжения. Закрыв глаза, я попытался успокоиться. Кажется, прошла целая вечность, прежде чем мне удалось выровнять дыхание.

Когда буря улеглась, я оглянулся в поисках Криса, но он куда-то исчез. Выбежав из кухни в гостиную, я услышал, как хлопнула дверь его комнаты. Я рванул вниз, постучался к нему и, не дожидаясь ответа, вошел. Он сидел возле кровати и смотрел в пол. Крис выглядел совершенно спокойным, если бы не текущие по лицу слезы.

— Ларри ударил тебя? — спросил я, наклонив голову.

— Не… не… нет! Я сам… сам… мо-могу о себе позаботиться! И мне не нужен кы-кы-кырысеныш, чтобы меня защищать! — запинаясь, выдавил он.

— О чем ты говоришь? — удивился я. — Ларри — самый большой подонок на планете. Я устал от того, что он все время нас с тобой задирает.

Крис вскинул голову:

— Ты… эээ… бы луч-ч-ше о себе позаб-б-ботился. Мо-можешь угодить в неприятности. Если м-м-мама услышит, ка-как ты ругаешься, она…

Я отмахнулся от предостережений Криса, а он вздохнул, встал с пола и, прихрамывая, пошел к стереосистеме. Он взял красную кассету и вставил ее в магнитофон (так он называл свой большой проигрыватель с колонками). Я прежде ничего подобного не видел. Послышался треск, который вскоре сменился песней «Joy to the World» группы «Three Dogs Night». Крис сел на кровать и принялся притопывать старыми кроссовками в такт музыке. Я устроился рядом, посидел немного — и вдруг понял, что именно сделал неправильно.

— Крис, — тихо сказал я, — прости. Я не соображал, что делаю.

Он кивнул в знак того, что не держит на меня зла. Я улыбнулся:

— Слушай, а что Ларри имел в виду, когда говорил, что «начистит мне циферблат»?

Крис засмеялся, не обращая внимания на нитку слюны, протянувшуюся из уголка его рта:

— Ээээ… эээ… это значит, что он собирался тебя поколотить!

— Понятно, — хмыкнул я. — Ну а к тебе-то он зачем полез? Ты же ему никогда ничего не делал.

— Эх, парень, — улыбнулся Крис, сверкнув глазами, — а ты… ты забавный, да, сме-мешной. По-посмотри на меня. Ларри не нужен повод. Такие люди, как он, пристают ко… ко мне, потому что я… я… другой. И ты то-то-тоже другой. Сам маленький, а рот большой и не закрывается.

Я откинулся на кровать, а Крис принялся рассказывать, что настоящие родители бросили его, когда он был совсем маленьким, и с тех пор он мотается по приютам и опекунам. Сменил около десятка мест, прежде чем попал к Руди и Лилиан. И только у Катанзе понял, что такое настоящий дом и настоящая семья. Чем больше я слушал Криса, тем яснее осознавал, как сильно мы похожи. Точнее, я был похож на него несколько месяцев назад. Но в его глазах я видел страх. Крис сказал, что это его последний год в семье Руди и Лилиан.

— В смысле? — спросил я в перерыве между песнями.

Крис тяжело сглотнул и постарался сосредоточиться, чтобы внятно ответить:

— Э-э-это з-значит, что… мм… когда т-т-тебе исполнится восем-м-мнадцать… ты д-должен съехать от опекунов и начать ж-жить сам-мостоятельно.

— А тебе сейчас семнадцать? — уточнил я.

Крис кивнул.

— И куда же ты пойдешь?

Крис опять уставился в пол. Он потирал руки, будто ему было холодно, и молчал. Сначала я подумал, что он не расслышал мой вопрос. Но когда Крис обернулся и посмотрел на меня, я понял, чего он боится и почему плакал.

Я кивнул и не стал настаивать на ответе.

После ссоры с Ларри-младшим я старался не попадаться ему на глаза, да и вообще держался особняком от других детей. Но когда мы все-таки встречались, а поблизости никого не было, я не считал нужным скрывать свою ненависть. Иногда Ларри лишь огрызался в ответ, но гораздо чаще гонялся за мной по всему дому. В конце концов он всегда меня ловил и швырял на пол.

Однажды Ларри ударил меня несколько раз и вдруг принялся кричать:

— Скажи «дядя»!

Я не понимал, чего он от меня хочет, и отчаянно старался вывернуться из-под Ларри. Но он уселся мне на грудь и продолжал прохаживаться кулаками по моему лицу и плечам.

— Не буду! — крикнул я в ответ.

Ларри задыхался, пот капал у него со лба.

— Назови меня «дядей»! Скажи! — не сдавался он. — Скажи: «Дядя!»

Хотя борьба с Ларри порядком измотала меня, я не собирался отступать. К тому же я чувствовал, что его силы тоже на исходе.

— Не дождешься! Ты мне не дядя. Слезай!

Со странным смешком Ларри наконец встал с меня. От облегчения я тоже начал смеяться. Когда я оторвался от пола и сел, Ларри похлопал меня по спине.

— Ты в порядке? — спросил он.

Я кивнул.

— Знаешь что, крысеныш? А ты не такой трус, как я думал. Никогда не сдаешься. — Он покачал головой. — Только ты сумасшедший сукин…

Я внезапно вскочил и набросился на Ларри, опрокидывая его обратно на пол. Он так удивился, что даже не пытался сопротивляться.

— Я не сумасшедший! — рычал я, тыкая пальцем ему в лицо. — И не смей, слышишь, не смей меня так называть! — закричал я, чувствуя, что сейчас расплачусь.

На первом этаже хлопнула входная дверь — миссис Катанзе вернулась. Я не отводил взгляд от Ларри до последнего момента, после чего скрылся в своей комнате.

— Что происходит? — послышался устало-сердитый голос Лилиан. — Вы двое опять подрались? Мы разве об этом не говорили?

— Миссис Катанзе, я не виноват, это все крысеныш, — тихо ответил Ларри. — У него с головой непорядок. В смысле, он псих! Я с ним просто играл, а он вдруг на меня набросился.

Я отошел от двери и расплакался.

Не знаю, почему я так себя повел. Я очень старался слушать других детей, живших в доме Катанзе. Я мечтал о том, чтобы они меня приняли, отчаянно хотел им понравиться. И все равно я не мог понять, почему они так себя ведут. «Наверное, — подумал я, — это потому, что я тупой. А может, и правда сумасшедший».

Услышав слабый стук в дверь, я резко развернулся. Быстро вытер нос рукавом и только потом открыл.

— Можно? — тепло улыбаясь, спросила миссис Катанзе. Я кивнул и отошел от двери.

— Значит, вы с Ларри взялись за старое? — спросила Лилиан.

Я снова кивнул, но на этот раз не так быстро.

— И что же нам делать?

Я закрыл глаза, не пытаясь сдержать слезы.

— Я просто не понимаю, почему мне так плохо, — заплакал я.

Миссис Катанзе вздохнула и обняла меня за плечи.

— Не переживай, — сказал она, ероша мне волосы на макушке. — Мы постараемся вместе пройти через это.

Несколько дней спустя Руди и Лилиан отвезли меня к доктору. Мистер Катанзе остался в машине, а миссис Катанзе повела меня в приемную. Прошло несколько минут, прежде чем пожилая дама попросила Лилиан пройти в другую комнату. Когда миссис Катанзе вернулась, она присела передо мной на корточки и сказала, что сейчас я встречусь со специальным доктором, который поможет мне справиться с проблемами «вот тут» — она легко постучала меня пальцем по лбу.

Я должен был идти за той пожилой дамой. Она открыла дверь и махнула рукой, чтобы я вошел. Настороженно оглядываясь, я переступил порог. Дверь закрылась. Я стоял посреди темной комнаты, где, кроме меня, никого не было. Я оглянулся в поисках окна, но шторы были задернуты. Комната производила зловещее впечатление. Я не решался пошевелиться до тех пор, пока голос из темноты не предложил мне садиться. Я подскочил от неожиданности, поскольку был уверен, что в комнате никого нет. Доктор включил настольную лампу.

— Садись, — повторил он.

Я послушался и залез на большой стул. Сидеть было не слишком удобно, но я боялся сказать об этом и молча смотрел на доктора, ожидая, что он начнет говорить.

«Я в тот кабинет пришел? Это доктор? Не может быть, что он психиатр!» — думал я.

Секунды превращались в минуты. Сколько я ни старался, я не мог различить лицо незнакомца в полутьме. А он явно изучал меня, положив сцепленные в замок руки на стол. Я принялся осматривать кабинет. Краем глаза я заметил длинную кушетку у дальней стены. Другие стены были заняты книжными шкафами, на полках теснились многочисленные тома в строгих переплетах.

Доктор продолжал изучать меня взглядом, а я принялся нервно теребить руками края футболки. Да сколько можно?

— Простите, сэр, вы психиатр? — не выдержал я. — Мне лучше лечь на кушетку или остаться здесь? — спросил я хриплым голосом.

Доктор молчал. Я чувствовал себя неуютно и не знал, куда деть руки. Внезапно доктор наклонился вперед.

— Почему ты спрашиваешь? — послышался его ровный голос.

Я вскинул голову и удивленно посмотрел на него:

— Сэр? — Я не был уверен, что правильно расслышал его слова.

Мужчина откашлялся.

— Почему ты спрашиваешь? — повторил он, делая ударение на каждом слове.

Я сжался, стараясь казаться как можно меньше. Что ему говорить? Наверное, целая вечность прошла, прежде чем я ответил:

— Не знаю…

Доктор мигом схватился за карандаш и принялся что-то записывать в тетради. Через секунду карандаш исчез. Доктор улыбнулся. Я не сдержался и улыбнулся в ответ. Я знал, что мой ответ прозвучал довольно глупо, поэтому пытался придумать что-то поумнее. Мне не хотелось, чтобы доктор считал меня идиотом. Поэтому я выпрямился и обвел взглядом кабинет:

— Темновато у вас тут, правда?

— Неужели? — Доктор снова взялся за карандаш и застрочил в тетради.

Я понял: он будет записывать все, что бы я ни сказал.

— А этот вопрос ты зачем задал? — спросил доктор.

Я решил подумать, прежде чем открывать рот.

— Ну… потому что… здесь темно, — пробормотал я наконец.

— А ты боишься темноты, так? — Доктор словно пытался мне подсказывать.

«Сумасшедший, — испуганно подумал я. — Он думает, что я сумасшедший!» Я вжался в стул, не зная, что ему ответить. В тот момент мне очень хотелось, чтобы миссис Катанзе ворвалась в кабинет и забрала меня отсюда.

Последовало долгое молчание. Я предпочел не открывать рот и не рыть себе могилу, поэтому сосредоточился на собственных пальцах. Доктор снова прочистил горло.

— Итак, тебя зовут Дэниэл?

— Дэвид, сэр. Меня зовут Дэвид, — гордо произнес я, поднимая голову. Хотя бы на этот вопрос я знал ответ!

— И ты живешь с опекунами, правильно?

— Да… сэр, — медленно ответил я, раздумывая, куда ведут его вопросы.

— Расскажи мне, почему так получилось, — попросил доктор, сцепляя руки в замок за головой и откидываясь на кресле.

— Что, простите? — нерешительно произнес я. Вдруг я неправильно понял вопрос?

Доктор наклонил голову вперед.

— Расскажи мне, юный Дэвид, почему ты оказался у опекунов, — сказал он с явным раздражением в голосе.

Его слова подействовали на меня хуже пощечины. Я вдруг почувствовал себя абсолютно беззащитным. Мне не хотелось злить доктора, но я просто не понимал, зачем он просит меня о таких вещах.

— Я… эммм… я не знаю, сэр.

Доктор взял карандаш и принялся постукивать по столу тупым концом.

— То есть ты говоришь, что понятия не имеешь, почему оказался в чужой семье? Я тебя правильно понял? — уточнил он, снова делая пометки в тетради.

Я закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Я не знал, какой ответ доктор хотел от меня услышать, поэтому просто придвинулся к его столу:

— Что вы пишете, сэр?

Он моментально закрыл рукой тетрадь. Судя по выражению его лица, мое поведение доктору явно не нравилось. Я снова вжался в спинку стула, а он впился в меня глазами.

— Наверное, мне стоит обозначить некоторые правила. Здесь я задаю вопросы. Я психиатр, а ты, — он указал на меня карандашом, — пациент. Надеюсь, теперь мы друг друга поняли.

Он кивнул, словно говоря, что я должен с ним согласиться, а когда я кивнул в ответ, улыбнулся.

— А сейчас, — продолжил он уже более приветливым тоном, — расскажи мне о своей матери.

В голове прояснилось, но от слов доктора мне почему-то стало обидно. Согласен, я не слишком сообразительный мальчик, но это не значит, что со мной можно обращаться, как с дурачком. Психиатр тем временем пристально изучал выражение моего лица и продолжал делать пометки.

— Ну, — неуверенно начал я, с трудом подбирая слова, — моя мама, она… На самом деле, я не думаю, что она…

Доктор махнул рукой, призывая меня замолчать.

— Нет! Здесь я анализирую и делаю выводы, а ты всего лишь отвечаешь на вопросы. А теперь скажи, почему твоя мать с тобой плохо обращалась.

Я резко выдохнул и уперся глазами в стену за письменным столом. Попытался представить, что находится за окном, скрытым за занавесками. Оттуда доносился шум проезжающих мимо машин. Я представил, как Руди сидит в своем «крайслере» и слушает по радио старые песни…

— Молодой человек? Дэниэл! Ты со мной? — громко спросил доктор.

От его голоса я только глубже вжался в спинку стула. Мне было стыдно, что я отвлекся, будто маленький ребенок.

— Я спросил, почему твоя мать плохо с тобой обращалась.

Неожиданно для себя я огрызнулся:

— Откуда мне знать? Вы же психиатр — вот вы мне и расскажите! Я не понимаю, зачем вы задаете мне… такие вопросы… а каждый раз, когда я пытаюсь ответить на них, вы меня обрываете. Почему я должен рассказывать вам о себе, если вы даже имя мое запомнить не можете?

Я замолчал, чтобы перевести дыхание, и в этот момент услышал непонятное дребезжание. Доктор нажал на кнопку, поднес к уху телефонную трубку, молча выслушал собеседника, кивнул, затем вернул трубку на место. Помахал рукой, призывая меня успокоиться, после чего вернулся к своей тетради:

— Сможешь повторить это в следующий раз? На сегодня наше время истекло, так что… посмотрим… я запишу тебя на следующую неделю. Что ты об этом думаешь? Мне кажется, мы неплохо начали, Дэниэл. Согласен? Увидимся на следующей неделе. До свидания, — сказал он и склонился над столом, очевидно занятый более важными делами.

Я смотрел на него, не понимая, что происходит. Как я должен был на это реагировать? «Неужели сеансы у психиатра всегда так проходят?» — задумался я. Нет, такого просто не может быть. Я чувствовал: что-то не пошло не так, и, скорее всего, проблема во мне. Посидев неподвижно несколько секунд, я молча слез со стула и пошел к двери. Когда я открыл ее, доктор едва слышно пожелал мне хорошего дня. Я обернулся и улыбнулся ему.

— Спасибо, сэр! — сказал я настолько бодро, насколько мог.

За несколько недель до того, как пойти в шестой класс, я начал постепенно отключать эмоции. К тому времени у меня уже не осталось сил что-то чувствовать. Моя новая жизнь напоминала качели: вжуух! — и я на солнечной стороне, где мне разрешают играть с другими детьми, кататься на велосипеде и есть столько, сколько хочется; вжууух! — и я попадаю в тень, где надо мной издеваются старшие ребята, а сам я, подобно преданной собаке, день за днем жду, когда же приедет папа. Я прекрасно осознавал, что внутри меня происходят перемены, все словно замерзает, но я не пытался с этим бороться. Напротив, я сказал себе: если я хочу выжить, мне придется стать очень сильным, и тогда никто больше не посмеет меня обидеть.

Иногда, вместо того чтобы кататься на велосипеде по парку, я отправлялся в местную бакалею, набивал карманы сладостями и уходил, не заплатив ни цента. Если честно, мне не нужны были все эти конфеты, я бы просто не смог их есть в таком количестве. Я крал только для того, чтобы убедиться, что не попадусь. Я чувствовал, как внутри все сжимается, когда я просчитываю следующий шаг; мне нравилось покалывание в позвоночнике, которое возникало, когда удавалось выскользнуть незамеченным. Иногда я воровал в одном и том же магазине по несколько раз в день. После этого я не бежал домой, чтобы спрятать добычу под кроватью, а либо раздавал ее детям в парке, либо складывал аккуратной кучкой возле входа в бакалею.

Когда это занятие мне наскучило, я решил «поднять ставки» и перешел на игрушечные модели. Моя самонадеянность возросла до такой степени, что иногда я просто врывался в магазин, хватал с полки первую попавшуюся модель и, как ни в чем ни бывало, направлялся к выходу. Обычно это занимало не больше минуты. Некоторые ребята, жившие по соседству, прознали о моих «подвигах» в бакалее и стали ходить за мной по пятам, чтобы увидеть в действии. Не скрою, мне нравилось их внимание. В конце концов, ребята стали просить украсть что-нибудь специально для них. Но меня волновало лишь то, что они принимали меня за «своего». Это напоминало мне те дни, когда я играл с младшими ребятами дома у тети Мэри. У миссис Катанзе я точно так же нуждался в одобрении и внимании, поэтому, когда кто-то звал меня по имени или здоровался при встрече в парке, холод в груди отступал, становилось теплее.

Перед тем как украсть что-то серьезное, я все тщательно продумывал. Прежде чем приступить к делу, я представлял каждый угол, каждый поворот, вспоминал, как лежат игрушки на полке. Выбирал пути отступления, основной и запасной. На случай, если меня ловили с поличным, у меня тоже было два плана спасения: первый заключался в том, чтобы использовать заранее выдуманную ложь, а если она не помогала, нужно было переходить ко второму, то есть убегать со всех ног.

Однажды, когда группа ребят ждала меня возле магазина, я снова отключил все свои чувства и превратился в киборга — получеловека-полумашину. Миссия: схватить и уйти. Джонни Джонс попросил украсть для него модель самолета «Летающая крепость В-17». Я принял вызов, три раза глубоко вдохнул, после чего потянул на себя стеклянную дверь магазина. Сначала до меня доносились подбадривающие крики ребят, но потом дверь закрылась за моей спиной, и их голоса смолкли. Я знал, что Джонни сейчас где-то в магазине, наблюдает за мной. Он хотел лично удостовериться в моей храбрости. Но я не переживал по этому поводу. У меня была конкретная цель, я должен был исполнить свою миссию.

Чтобы скрыться от бдительных продавцов, я прошел вдоль первого ряда полок к другому концу магазина. Затем повернул направо и замедлил шаг. К тому моменту мои уши превратились в радары, улавливающие любой звук, который издавали продавцы или покупатели. Я снова повернул направо и быстро обернулся, чтобы проверить, не идет ли кто за мной. Все было чисто. Наконец, на верхней полке четвертого ряда я увидел свою цель, и сердце забилось как сумасшедшее. Я знал, что это задание станет настоящим испытанием. На секунду меня посетило дурное предчувствие, я даже подумал о том, чтобы отказаться от этой затеи, но… «Ответ отрицательный», — механическим голосом сказал я сам себе. Когда я потянулся к верхней полке, то сначала услышал, а потом и увидел краем глаза, что кто-то идет в мою сторону. Я постарался успокоиться и встал на цыпочки, чтобы дотянуться до нужной модели. Секунду спустя самолет был у меня в руках. С каменным лицом я пошел к выходу мимо Джонни Джонса, который довольно ухмылялся мне вслед.

Сердце билось так отчаянно, словно пыталось вырваться из грудной клетки. Осталось самое сложное. Я стоял перед выходом из магазина, до победы было рукой подать. Стараясь привлекать как можно меньше внимания, я вжал голову в плечи и прислушался, не стоит ли кто-нибудь за моей спиной. Вдруг меня выследили и теперь требуют, чтобы я остановился? Но пока мне везло. Теперь нужно было открыть дверь ровно настолько, чтобы я смог выскользнуть, а если кто-нибудь решит меня схватить, то ему потребуется приложить дополнительные усилия и потратить лишнее время, таким образом давая мне шанс сбежать. Я улыбнулся своим мыслям, думая, что все предусмотрел.

За стеклянной дверью меня ждали ребята. Они хлопали и весело кричали, предчувствуя мою победу. Джонни уже успел выйти из магазина, так что стоял среди друзей и восхищенно наблюдал за моими действиями. На секунду — на одну-единственную секунду — я отвлекся и подумал, что после этого приключения ребята точно примут меня в свою компанию. В прошлом они иногда жестоко подшучивали надо мной, когда мы гуляли в парке, и я прекрасно знал, что между собой они посмеиваются над «приемышем» Дэйвом, но я молча терпел. Потому что такое внимание все равно лучше, чем ничего.

Расправив плечи и высоко подняв голову, я выскользнул из магазина. К тому моменту ребята уже громко смеялись, привлекая внимание прохожих. Мне показалось, что кто-то вышел из магазина вслед на мной. Когда я протянул модель самолета Джонни, смех усилился. Сам Джонс хохотал так, что с трудом держался на ногах. Я позволил себе расслабиться и посмеяться вместе со всеми.

— Дэвид, — простонал Джонни. — Я бы хотел… о нет, это слишком! — прыснул он. — Я бы хотел, чтобы ты познакомился с моим папой.

В тот же миг мои ноги превратились в ледяные тумбы. Повернувшись, я увидел, что за моей спиной все это время стоял мужчина в красной рубашке сотрудника магазина с табличкой «Управляющий мистер Джонс».

Он вырвал игрушечную модель из моих рук, а потом схватил меня за футболку. Опустив голову, я зашел в магазин. Когда стеклянная дверь закрылась за спиной мистера Джонса, я увидел, как ребята вскочили на велосипеды и уехали, весело выкрикивая «Попался!».

— Мы уже давно следим за тобой. Сын рассказал о том, что ты делаешь… Дэвид.

Я закрыл глаза и сокрушенно подумал, каким же дураком я был. Нет, я переживал не из-за того, что крал. Все это время я прекрасно осознавал, что поступаю плохо, и принимал это как факт. И я так же чувствовал, что когда-нибудь удача отвернется от меня. Но чтобы меня поймал отец кого-то из ребят! Я слышал, что Джонни сам таскает шоколадки из магазина по соседству. «Нужно было догадаться! — угрюмо подумал я. — Ведь знал же, что они никогда не примут меня и не будут считать ровней».

Через час я вернулся к Лилиан. Едва открыв дверь, я услышал, что она вскочила с дивана и направляется в мою сторону. Я поднимался по лестнице, а миссис Катанзе стояла наверху, уперев руки в бедра. И лицо у нее было ярко-красное.

Сев за кухонный стол, я приготовился слушать, как она ругает меня и сообщает о своих последних наблюдениях за моим поведением. Пока Лилиан говорила, я просто смотрел куда-то сквозь нее и кивал, так как знал, что от меня требуется хоть какая-то реакция. Затем я попытался убедить миссис Катанзе, что мне очень жаль. Едва слова извинения вырвались наружу, они даже мне самому показались неубедительными. Я не верил в то, что говорю. Когда Лилиан закончила меня ругать, я поплелся в свою комнату и пролежал на кровати остаток дня, бездумно таращась в потолок. Миссис Катанзе сказала, что я буду под домашним арестом всю следующую неделю. «Большое дело!» — хмыкнул я про себя.

Вскоре после того как Руди вернулся с работы, меня снова позвали на кухню. Я тоскливо вздохнул: «Начинается второй раунд…»

— Понятия не имею, что с тобой творится, — сразу начал мистер Катанзе, — но лучше тебе меня послушать. Я не собираюсь терпеть воров в своем доме! Я знаю, что сам смотрел сквозь пальцы на некоторые твои действия, да и Лилиан была с тобой не слишком строга. Не отрицаю. Я также знаю, что в прошлом тебе жилось несладко, но… больше такое поведение я терпеть не намерен. Твоя мать постоянно названивает. Ты ругаешься, обманываешь, дерешься с другими детьми, хлопаешь дверью — ты хоть представляешь, сколько стоят двери? Представляешь?

Я покачал головой.

— Больше, чем ты когда-либо сможешь заработать. Я сам работаю целыми днями, потому что люблю вас, дети. Но с этим я мириться не намерен. Ты слышишь меня? — рявкнул Руди.

Я кивнул, хотя мне было все равно, и мистер Катанзе это прекрасно знал.

— Это ты таскаешь мои сигареты?

— Нет, сэр! — вскинулся я.

— И ты хочешь, чтобы я тебе поверил? — холодно посмотрел на меня Руди. — Значит так, если я услышу, что ты снова попал в неприятности… твоя маленькая задница отправится в Хиллкрест.

— В Хиллкрест? — Я почувствовал, что кровь отхлынула от лица.

— О, теперь ты меня слушаешь! Поспрашивай других ребят… — Руди махнул рукой в сторону. — Например, Ларри-младшего. Я его уже раза два туда возил, так, Ларри?

Ларри-младший, все это время тихо посмеивавшийся надо мной за спиной Руди, мигом посерьезнел. Мне даже показалось, что я заметил испуг в его глазах.

— Да, пап, — робко ответил он, склонив голову.

— Я не хотел этого делать, потому что ты еще маловат, но, видимо придется. Если потребуется, я тебя волоком дотащу до машины. Запомни, есть два рода людей, которых я не терплю: лжецов и воров! — выпалил Руди, в то время как миссис Катанзе подошла к мужу и попыталась его успокоить. — И Лилиан может выплакать себе все глаза, но будет так, как я сказал. Я ясно выразился, молодой человек?

Я кивнул.

— Тебе что, гордость не позволяет внятно ответить «да» или «нет»? — раздраженно произнес мистер Катанзе.

— Да, сэр! — дерзко ответил я. — Я все понял!

— Тогда марш в свою комнату. Ты под домашним арестом.

Я сидел на кровати и чувствовал, как внутри все так и бурлит. «Подумаешь! — твердил я про себя. — Под арестом! Большое дело». Я не сердился на Руди и Лилиан за то, что они меня отругали. Я даже на ребят не злился, хотя они меня подставили. Нет, я был в ярости от того, что позволил себе ослабить защиту. «Дэвид! — кричал я. — Как ты мог быть настолько глупым?» Я даже вскочил с кровати и начал ходить туда-сюда по комнате, все больше и больше переживая по поводу того, что творится в моей жизни.

На следующий день я делал работу по дому спустя рукава. Два-три раза махнул метелкой, вместо того чтобы нормально вытереть пыль, и пылесосил так, что на ковре это почти не отразилось. Когда с делами было покончено, Руди повез Лилиан за покупками. Оставшись в одиночестве, я забрался в кресло с регулируемой спинкой (обычно в нем сидел мистер Катанзе) и стал переключать каналы. А когда понял, что утренние мультики уже идут, потерял интерес и к этому занятию.

Я медленно сполз с кресла и подошел к окну в гостиной. «Может, папа приедет завтра?» — подумал я, а потом отругал себя за глупость. Внезапно шум с улицы привлек мое внимание. Мимо нашего дома проехал какой-то мальчик на велосипеде. Я помчался в комнату, вытряхнул деньги из копилки, схватил куртку и сбежал вниз по лестнице. Затем с гордостью вытащил собственный велосипед и специально хлопнул дверью так сильно, как только мог. Я решил убежать от Лилиан и Руди.

Подгоняемый попутным ветром, я несся по улицам Дэли-Сити прямо к кинотеатру «Серрамонте-6». Решение было принято, так что я ни о чем не думал, и на душе у меня было совсем легко. Прицепив велосипед к ограде, я купил билет и посмотрел фильм про Джеймса Бонда три раза подряд, после чего перешел к другим картинам. Вечером смотритель кинотеатра выгнал меня, чтобы закрыть заведение на ночь. И вот тогда я начал сомневаться в разумности своего решения… Отцепив велосипед, я почувствовал, как промозглый холод забирается под куртку. Когда желудок недовольно заурчал, я полез в карман, чтобы пересчитать свои сбережения. Два доллара тридцать центов. Я вздохнул, убрал мелочь и приказал желудку заткнуться, после чего стал думать о том, где укрыться на ночь. Чтобы согреться, я вскочил на велосипед и принялся изо всех сил нажимать на педали. И только проехав мимо последних знакомых домов, в чьих окнах постепенно гасли огни, я понял, что время близится к полуночи.

Вскоре я оказался на улице, ведущей к моей старой начальной школе. Я проехал мимо игровой площадки, откуда доносился тоскливый скрип качелей на ветру. Затем слез с велосипеда и повел его вверх по бесконечному подъему Истгейт-авеню. Оказавшись в самом начале Крестлайн-авеню, я, как и несколько недель назад, спрятался в кустах и принялся пристально всматриваться в туманную улицу.

Я не мог побороть желание проехаться по дороге, но благоразумно остановился за несколько домов до маминого. Мягкий желтый свет пробивался из-за штор ее спальни. Интересно, мама когда-нибудь меня вспоминает? Я стал думать, как моим братьям живется в ее доме, но в этот момент холодный ветер дунул мне прямо в затылок, и я поторопился поднять воротник куртки. В тот миг я вдруг понял, что дом, за которым я тайком наблюдал, перестал быть любимым местом скаутов (мама была замечательной вожатой, другие дети мне завидовали, потому что не знали, какая она на самом деле) и больше не славился лучшими рождественскими украшениями в квартале (много лет назад мама начинала готовиться к этому празднику чуть ли не сразу после Дня благодарения). Когда мама выключила свет в спальне, я произнес молитву, после чего развернулся и поехал назад к кинотеатру. Ту ночь я провел, свернувшись калачиком под внешним выходом кондиционера, и к утру промерз буквально до костей.

Весь следующий день я просидел в кинотеатре и заснул во время фильма «Выход дракона» с Брюсом Ли. Когда меня снова оттуда прогнали, я устремился к местной забегаловке «У Дэнни», где, захлебываясь слюной, разглядывал тарелки на столах других посетителей. Управляющий терпел меня некоторое время, а потом сел рядом и стал расспрашивать о том, кто я и откуда. И через несколько минут я продиктовал ему номер Катанзе. Я даже успел съесть бургер до того, как за мной приехал Руди на своем синем «крайслере».

— Дэвид, — начал он, не сердито, а скорее устало, — я не собираюсь тебя ругать. Просто так больше продолжаться не может. Ты должен взять себя в руки.

Когда он привез меня домой, я быстро принял в ванную, после чего улегся в кровать и сразу же заснул, пока Руди с Лилиан обсуждали, что со мной делать.

На следующий день к нам заглянул редкий гость — мисс Голд. Она показалась мне не такой оживленной, как прежде. А еще она забыла меня обнять.

— Дэвид, что происходит? — твердо спросила она после краткого приветствия.

Я теребил края рубашки, стараясь не встречаться взглядом с мисс Голд.

— Почему вы ни разу не приехали меня повидать? — едва слышно спросил я.

— Что, прости? Дэвид, помимо тебя есть и другие дети, которым нужна моя помощь. Ты же понимаешь это, не так ли?

— Да, мэм, — согласился я. Мне было стыдно из-за того, что я отнимал у мисс Голд время, которое она могла бы потратить на других детей, но я ужасно по ней соскучился. До суда мы виделись очень часто, и я привык к тому, что она все время рядом.

— Дэвид, миссис Катанзе рассказала мне, что у тебя большие проблемы с привыканием к новой жизни. Ты никак не освоишься на новом месте. Тебе не нравится этот дом? Что творится внутри тебя? Куда делся тот милый маленький мальчик, с которым я познакомилась несколько недель назад?

Я смотрел на свои руки и не знал, что ей ответить. Помолчав минуту, мисс Голд сказала:

— Не переживай, я знаю, что случилось у психиатра. Это не твоя вина. Мы найдем кого-нибудь, кто умеет работать с детьми…

— Я не ребенок, мне уже двенадцать, и я устал от того, что меня все задирают! — холодно перебил ее я. Я должен был остановиться прежде, чем дам волю той стороне своей личности, о наличии которой прежде не подозревал.

— Дэвид, что тебя так беспокоит?

— Я не знаю, мисс Голд, иногда я просто… — Я всхлипнул и не смог закончить предложение.

Мисс Голд пересела ко мне поближе и пальцами приподняла мой подбородок, чтобы видеть заплаканное лицо:

— Дэвид, ты хорошо спишь? Выглядишь не очень. Тебе здесь нравится?

— Да, мэм, — закивал я. — Мне здесь очень нравится! Миссис Катанзе хорошая. Просто иногда я… иногда мне становится страшно. Я пытаюсь объяснить ей почему, но не могу. Я столько всего не понимаю, и от этого становится еще хуже.

— Милый, тебе, может быть, будет трудно это принять, но то, что ты сейчас чувствуешь, совершенно нормально. Если бы ты не был напуган и растерян, вот тогда бы я начала беспокоиться. А так с тобой все в порядке. Но что меня действительно беспокоит, так это твое поведение. Я же знаю, что ты ведешь себя так не потому, что ты плохой мальчик. Я права? И мистер Катанзе сейчас не слишком тобой доволен, верно?

— То есть со мной все нормально?

— По большей части, да, — улыбнулась мисс Голд. — Нам еще предстоит разгладить несколько морщинок, но если мне удастся сделать так, что ты изменишь свое поведение, то все будет хорошо. Ты ни о чем не хочешь меня спросить?

— Хочу, мэм… Вы что-нибудь слышали о моем отце?

Мисс Голд удивленно подняла брови:

— А разве он не приезжал к тебе в гости? Он должен был заглянуть сюда несколько недель назад, — добавила она, листая записную книжку.

Я покачал головой, подтверждая ее опасения.

— Я отправил ему несколько писем, но, боюсь, указал неверный адрес, потому что не получил ни одного в ответ. А папиного телефона у меня нет. Вы не знаете, с ним все в порядке?

Мисс Голд с трудом сглотнула:

— Ну… мне известно, что твой отец сменил квартиру… а еще его перевели на другую пожарную станцию.

Я почувствовал, что у меня вот-вот слезы хлынут из глаз.

— А можно мне ему позвонить? Я просто хочу услышать папин голос!

— Милый, у меня с собой нет его номера. Но я обещаю, что постараюсь связаться с ним в ближайшее время. Уже сегодня попытаюсь до него дозвониться. Ты поэтому ездил к дому своей матери и хотел поговорить с ней несколько недель назад?

— Не знаю, — сдавленным голосом ответил я. Почему-то я не решался рассказать мисс Голд, что наблюдал за маминым домом еще и в ту ночь, когда сбежал от Руди и Лилиан. — Но почему мне запрещено ей звонить?

— Дэвид, скажи мне, что ты хочешь от нее услышать? Чего ты ждешь? — ласково спросила мисс Голд, сама, судя по всему, нуждавшаяся в ответах.

— Я просто не понимаю, почему мне не разрешают видеться с ней и с братьями. Да что там видеться, мне даже разговаривать с ними запрещено! Что я сделал? Я просто хочу знать…. почему все так получилось. Я не хочу превратиться в такого же человека, как она. Психиатр сказал, что я должен ненавидеть маму. Мисс Голд, лучше вы мне скажите, что я должен делать.

— Мне не кажется, что тебе следует ненавидеть свою мать — и кого-либо другого, если уж на то пошло. Как бы поточнее выразиться? — Мисс Голд прижала палец к губам и подняла глаза к потолку. — Дэвид, твоя мама похожа на раненое животное. У меня нет логического объяснения ее поведению. Я не знаю, почему она сменила номер и вообще поступает так, как поступает. — Мисс Голд притянула меня к себе. — Дэвид, ты — слегка запутавшийся маленький мальчик, то есть, прости, двенадцатилетний молодой человек. Ты слишком много думаешь об одних вещах и совсем не уделяешь внимания другим. Я знаю, что раньше тебе приходилось продумывать каждый свой шаг и прибегать к разнообразным уловкам, чтобы выжить, но теперь нужно оставить это в прошлом. Вполне возможно, ты никогда не найдешь ответов на свои вопросы, а я не хочу, чтобы случившееся в детстве терзало тебя всю оставшуюся жизнь. Я понятия не имею, почему кто-то делает подобное с собственными детьми, и, может быть, никогда не пойму. Но тебе следует беспокоиться о том, что ты делаешь сейчас, в эту самую минуту, а не копаться в прошлом. Я буду делать все возможное, чтобы помочь тебе, но и ты должен постараться держать себя в руках.

Мисс Голд обняла меня и не отпускала несколько минут. Наконец я услышал, как она всхлипнула, и поторопился взглянуть в лицо своему любимому социальному работнику.

— Почему вы плачете? — спросил я.

— Милый, я просто не хочу тебя терять, — ответила она, улыбаясь сквозь слезы.

— Я не буду больше убегать! — улыбнулся я, чтобы успокоить ее.

— Дэвид, единственное, что я сейчас могу тебе посоветовать: постарайся вести себя хорошо. Я не хочу тебя терять.

— Я буду стараться, обещаю, — сказал я, желая убедить ангела в своей искренности.

После приезда мисс Голд ко мне вернулось хорошее настроение. Я словно оттаял. Перестал вспоминать сумасшедшего психиатра, не ссорился с Ларри-младшим и с гордостью исполнял свои обязанности по дому. Даже когда меня сажали под домашний арест, я не возмущался. Вместо того чтобы запираться в комнате, я спускался на первый этаж, брал у Руди воск для полировки машины и принимался надраивать свой велосипед. Я держал комнату в идеальном порядке и с нетерпение ждал, когда же придет осень и начнутся занятия в школе.

В классе я продолжал держаться особняком и молча наблюдать за тем, как другие дети хвастаются новой одеждой и разноцветными фломастерами. На переменах я обычно сидел на траве и смотрел на мальчишек, играющих в американский футбол. И однажды мяч прилетел мне прямо в лицо. Потирая ушибленную щеку, я услышал, как ребята смеются. А самый старший из них крикнул: «Эй, кинь нам мяч!» Я разволновался, потому что до этого ни разу ничего подобного со мной не случалось. Да я попросту не знал, как нужно правильно держать в руках этот мяч! Понятно, что у меня не получилось бы его красиво кинуть, но я все равно попытался подражать другим ребятам. Резко втянул воздух и кинул мяч вперед. Неловко переваливаясь, он пролетел всего несколько метров и упал.

— Это что сейчас было? — посмеиваясь, сказал тот самый мальчик. — Ты никогда раньше мяч в руках не держал?

Прежде чем я смог хоть что-то сказать, ему ответил мой одноклассник:

— Да… я вам про него рассказывал. Посмотрите, во что он одет. Такое чувство, что его мама одевает. Не парень, а какое-то недоразумение.

Услышав его слова, я раскинул руки в стороны и оглядел себя с ног до головы. Я гордился своей одеждой, особенно синей рубашкой. Конечно, на коленях красовались заплатки, а кроссовки слегка истрепались с тех пор, как мне их купили, но, на мой взгляд, вещи были еще совсем новые.

После этого я посмотрел на других ребят и сразу заметил, что их одежда гораздо красивее. Некоторые носили модные черные свитера с высоким горлом. Я опять оглядел себя, и мне стало стыдно. Но в тот момент я не очень понимал почему.

В классе я жутко нервничал каждый раз, когда учитель вызывал меня к доске. Иногда я запинался и не мог выговорить ни слова. Учитель недовольно качал головой и сажал меня на место, а ребята из футбольной команды тут же принимались передразнивать мое невнятное бормотание, в то время как я вжимался в стул и опускал голову над учебником, пытаясь спрятаться от их язвительных замечаний. Во время уроков английского я писал истории о том, как меня разлучили с родными братьями и теперь мы пытаемся найти друг друга. Свои рассказы я сопровождал рисунками, на которых нас разделяли темное море или высокие горы. Для этого мне приходилось брать карандаши у учительницы, зато на картинках появлялись широкие улыбки, а в конце концов — и огромное счастливое солнце, сиявшее надо мной и моими братьями.

Однажды, когда я возвращался из школы, несколько ребят из футбольной команды начали дразнить меня из-за того, что я беру карандаши у учительницы. Мне очень хотелось сказать им в ответ что-нибудь грубое, но я знал, что в результате выйдет только хуже, поэтому я просто побежал, сгорая от стыда. И вскоре наткнулся на другого одноклассника. Его звали Джон; он тоже почти не общался с другими ребятами и сильно отличался от них. Неряшливо одетый, с длинными черными волосами, Джон чем-то напоминал меня. Только у него была немного странная походка, и его никто не задирал. Столкнувшись с Джоном, я вдруг заметил у него в руке сигарету.

— Привет, — сказал он. — Ты новенький?

— Да, — ответил я, радуясь тому, что мы шли рядом.

— Не переживай из-за этих парней, — посоветовал Джон, кивая назад. — Я знаю, каково тебе приходится. Мой отец избивал маму и меня. Сейчас он с нами не живет.

Я сразу понял, что Джону пришлось несладко. А он продолжил рассказывать, как его родители развелись и матери теперь приходится работать целыми днями, чтобы прокормить его и братьев. От его слов мне стало совсем плохо. Мы попрощались на углу. И остаток пути я чувствовал, как привычный холод воцаряется в моей груди. Почему-то я боялся возвращаться в дом Лилиан.

На следующий день я встретил Джона на школьном дворе во время перемены. Он выглядел очень расстроенным из-за того, что учитель отчитал его перед всем классом за отсутствие домашнего задания. Хотя, скорее, не расстроенным, а раздосадованным. Джон хвастался передо мной и еще двумя ребятами, что обязательно поквитается с учителем. Он явно отвечал за свои слова, поэтому я подошел поближе, чтобы услышать его план во всех подробностях.

— Эй, ты же не собираешься на меня донести?

— Ни за что! — заверил его я.

— Тогда ладно. Знаешь, для того, чтобы ходить со мной, тебе придется стать членом моей банды. А это не так просто. Подходи после уроков на школьную стоянку. И я расскажу тебе, какой у меня план.

Я пообещал Джону, что приду, хотя и понимал, что напрашиваюсь на неприятности. В классе он всегда держался несколько заносчиво; даже благополучные ребята из футбольной команды старались его не задевать. В тот день на уроках я почти не слушал учителя, а все прокручивал в голове наш разговор и несколько раз подумал о том, чтобы отказаться. Наконец я решил: когда прозвенит звонок, буду сидеть в классе до последнего. Потом выберусь из школы, не заходя на стоянку, а завтра скажу Джону, что забыл.

Когда закончился последний урок, я поднял крышку парты, словно мне срочно потребовалось что-то оттуда достать. Я слышал, как переговариваются ребята, выходя из класса. Потом все стихло, я подумал, что опасность миновала, опустил крышку… и обнаружил, что Джон стоит прямо передо мной. Тяжело вздохнув, я смирился с тем, что мне придется пойти с ним. Когда мы вышли из школы, Джон поднял воротник своей черной куртки. На стоянке его с нетерпением дожидались друзья, тоже старавшиеся выглядеть как можно круче.

— Значит так, — объявил Джон. — Я решил, что этот парень достаточно хорош, чтобы вступить в нашу банду. И сейчас он спустит шины на новой машине мистера Смита. И под шинами я подразумеваю как минимум два колеса, — уточнил он, глядя мне прямо в глаза. — Таким образом, мистеру Смиту даже запаска не поможет. Умно, правда? — усмехнулся Джон.

Я отвернулся. Когда я крал сладости и игрушки из магазинов, то знал, что поступаю плохо. Но прежде я никогда не портил чью-то личную собственность, да и сейчас тоже не стремился. Я почувствовал, что все смотрят на меня. С трудом сглотнул:

— Эммм, Джон…. Мне кажется, что нам лучше не…

Джон моментально покраснел и ткнул меня кулаком в плечо:

— Эй, парень, разве ты не говорил, что хочешь быть моим другом и вступить в мою банду?

Его друзья подошли поближе, словно отрезая мне путь к отступлению.

— Да-да, все верно. Я сделаю это. Но потом ты примешь меня в банду, и мне не придется делать что-либо подобное в будущем, понятно? — произнес я внезапно осипшим голосом, поскольку страх свел на нет все мои попытки казаться крутым.

Джон одобрительно хлопнул меня по спине:

— Вот видите, я же говорил! Парень что надо!

Я прищурился и попытался изобразить суровое выражение лица. Внутри все похолодело.

— Сделаем это! — решительно сказал я.

Джон подвел меня к блестящему светло-желтому седану. Кивнул, а потом поспешил убраться с места преступления. Его подручные, хихикая, последовали за главарем «банды».

Глубоко вздохнув, я присел на колени, все еще не веря в то, что творю. Я чувствовал, как отчаянно колотится сердце. Мне хотелось встать и убежать, куда глаза глядят, но я яростно затряс головой, чтобы избавиться от подобных мыслей. «Давай! — прикрикнул я на себя. — Просто сделай это!»

Прежде чем открутить колпачок с клапана покрышки, я внимательно огляделся по сторонам. Пальцы начали дрожать, хотя я еще даже не приступил к делу. Мне казалось, что за мной наблюдают тысячи глаз, а когда кто-то неподалеку захлопывал дверь автомобиля, звук отзывался оглушительным грохотом у меня в ушах.

Наконец черный резиновый колпачок упал на землю возле колеса. Я тут же выхватил карандаш из заднего кармана. На мгновение обернулся и встретился глазами с Джоном. Он внимательно наблюдал за каждым моим движением; поднятые брови и кривая ухмылка говорили о том, что он не слишком доволен расторопностью новичка. «Давай же спускай воздух!» — проговорил он одними губами.

Задержав дыхание, я изо всех сил вставил острый конец карандаша в клапан. Воздух начал с шипением вырываться наружу через крохотное отверстие. Я вдруг понял: теперь кто угодно может услышать, что я тут делаю. Я заколебался и снова оглянулся на Джона; тот кивнул, чтобы я продолжал. Меня накрыло толстым одеялом страха. «Нет! — кричал я про себя. — Это неправильно!» Решительно отломил кончик карандаша, встал и пошел к выходу с парковки мимо Джона, который все еще ждал, что я вернусь к заданию. В результате банда преследовала меня до дома своего предводителя, осыпая градом язвительных насмешек.

На следующий день Джон продолжил издеваться надо мной. На школьном дворе он подошел и безо всякого повода толкнул меня так, что я полетел на землю. Пока я поднимался, вокруг успел сформироваться небольшой кружок из мальчишек, с восторгом подначивавших нас криками: «Драка! Драка!» Вжав голову в плечи и ни на кого не глядя, я попытался прорваться сквозь толпу. Презрительные оскорбления стали мне наградой за благоразумие.

Новость о том, что я предал Джона и его банду, облетела школу за считаные секунды. Я сразу почувствовал холодное отчуждение со стороны окружающих, но сейчас переносить его почему-то было гораздо тяжелее, чем в начальной школе имени Томаса Эдисона.

На следующее утро я призвал на помощь весь свой актерский талант, чтобы показать Лилиан, как плохо я себя чувствую. Я жутко не хотел идти в школу. Рассказать миссис Катанзе про Джона или про то, что меня презирают остальные ученики, я не мог. В противном случае Руди и мисс Голд ужасно разозлились бы.

Я выдержал несколько недель, а потом сдался. Извинился перед Джоном и его бандой. И чтобы доказать свою дружбу, преподнес ему украденную накануне пачку «Мальборо».

— Все в порядке, парень, — улыбнулся Джон. — Мы с парнями забудем про твою слабость, но тебе по-прежнему необходимо пройти испытание, если хочешь вступить в банду.

Я кивнул, хотя в памяти крутились истории о том, как он избивал ребят из своей банды, пока они не падали на землю от боли. Я представил себя с окровавленным лицом, разбитыми очками и обломками зубов во рту и посмотрел Джону в глаза, стараясь держаться как можно круче.

— Без проблем, выдержу, — спокойно ответил я.

— Нет, парень, — ответил Джон, взмахнув незажженной сигаретой. — Для тебя я приготовил кое-что особенное. Слушай внимательно. Я устал от мистера Смита. Он считает себя крутым, потому что работает учителем. Он написал письмо моей матери; из-за него она глаз с меня не спускает. Поэтому… нужно… сжечь его класс!

У меня челюсть отвисла от изумления.

— Да ладно! Ты что, серьезно?

— Дэйв, я не говорю, что ты должен это делать. Я всего лишь хочу, чтобы ты постоял на стрёме. Понимаешь, я не могу рассчитывать на этих слабаков. Они трусы, каких поискать. Но ты… крепкий орешек… — Джон подмигнул мне и добавил внезапно изменившимся голосом: — Если ты вздумаешь донести на меня, размажу по стенке, понял?

Я с трудом сглотнул, чувствуя, как внутри все холодеет.

— Успокойся, Дэйв, — сказал он прежним тоном. — Я же не говорю, что нам нужно сделать это сегодня. Просто будь рядом, когда понадобишься. Договорились?

— Договорились, — кивнул я. — Я тебе помогу. Я справлюсь.

Я пошел прочь, думая, что Джон только строит из себя крутого. «Никто не решится поджечь школу! — убеждал я себя. — Но вдруг он серьезно? И что мне тогда делать?» Я не мог рассказать миссис Катанзе или учителям. Что бы ни случилось, я не сдам Джона. Не потому, что он мне нравится, нет. Просто не хочу, чтобы меня «размазали по стенке», а потом унижали каждый день до конца обучения в школе.

На переменах Джон преследовал меня, напоминая об обещании преподать урок учителям, а я прятался от него, как мог, стараясь, чтобы это было не слишком заметно. Шли недели, и я уже начал подумывать, что он просто выпендривается перед теми, кто его слушает. Временами, стоило собраться толпе, я тоже принимался хвастаться, что мы с Джоном разработали «план», который всем в школе покажет, насколько мы круты. И чем больше я болтал, тем больше народу приходило меня послушать. Поразительно, ребята, прежде изводившие меня насмешками, теперь с жадностью ловили каждое мое слово. Через несколько дней вдохновенных рассказов я дошел до того, что внезапно исключил Джона из «плана» и остался единственным участником дела.

Прошло еще несколько недель, и «план» окончательно вылетел у меня из головы, как однажды после уроков Джон подошел, холодно посмотрел мне в глаза и приказал ждать его через час возле школы. Я почувствовал, как сводит судорогой горло.

— Конечно, я буду на месте, — пообещал я, прежде чем успел выдумать отговорку.

Час спустя, входя в школу, я отчаянно молился, чтобы Джон струсил. Но запах горящей бумаги подсказал мне, что мой новый «друг» собрался довести дело до конца. Я сорвался с места, чтобы найти источник, и вскоре оказался в классе мистера Смита. Там я обнаружил Джона: он склонился над развороченным вентиляционным отверстием в полу, а оттуда валил черный дым. Я застыл, не веря своим глазам. Никогда не думал, что он действительно на это решится.

— Джон! — закричал я.

Тот аж подскочил от неожиданности:

— Господи, Дэйв! Ты где был? Давай… помощь нужна!

Я стоял позади него, не зная, что делать.

— Помоги мне, говорю! Нужно затушить огонь! — воскликнул Джон.

У меня что-то перемкнуло в голове, я мог лишь стоять и смотреть, как дым продолжает выходить из дыры в полу. Через несколько секунду Джон отшатнулся от огня:

— Ничего не получится! Слишком сильно горит! Все, я сматываюсь. Бежим, Дэйв!

И прежде чем я смог что-то ответить, Джон скрылся в коридоре.

Я наклонился над отверстием, хотя глаза слезились от дыма и дышать было нечем. Маленький оранжевый огонек начинал разрастаться в настоящий пожар. Я мигом схватил жестяную банку с зажигательной смесью, которую оставил там Джон, и вытащил ее из вентиляционного отверстия. К несчастью, я стиснул банку так сильно, что часть расплескалась и попала в том числе и мне на руку. То, что пролилось, мгновенно воспламенилось. На секунду я подумал, что банка сейчас взорвется, да и моя рука вместе с ней.

Поэтому я с воем отбросил банку в сторону и оглянулся в поисках помощи. Время словно остановилось; наконец я услышал топот маленьких ног, идущих по коридору. Младшеклассница остановилась в нескольких метрах от меня и ахнула от ужаса.

— Приведи помощь! — закричал я. — Включи тревогу! Включи пожарную тревогу!

Но девочка вместо этого закрыла рот руками и продолжала наблюдать за происходящим огромными от страха глазами.

— Что застыла? — рявкнул я. — Действуй!

Девочка испуганно моргнула.

— Да… сейчас позову кого-нибудь! — пролепетала она и побежала по коридору.

Некоторое время спустя до меня донесся перезвон пожарной тревоги. Но ждать, пока приедут пожарники, было опасно. Я схватил с подоконника горшок с цветами и попытался засыпать пламя. Я знал, что огню нужен кислород, поэтому продолжал засыпать землю в отверстие, пока не убедился, что пламя задохнулось.

Разорив половину горшков в классе и насыпав внушительную горку, я наконец-то смог перевести дух. Из-под земли еще вырывались струйки дыма, но я знал, что опасность миновала. Вытерев пот с лица черными от грязи и копоти руками, я прислушался к тому, что творится в школе. До меня донесся чей-то крик: «Сюда! Здесь горит!» Охваченный страхом, я замер, но мгновение спустя уже несся по коридору к выходу из школы. Когда я оказался на улице, мимо меня с воем проехало несколько пожарных машин. Не знаю почему, но мне захотелось поприветствовать борцов с огнем, и я помахал им. А один пожарник, сидевший в кузове машины, улыбнулся и помахал мне в ответ.

На следующее утро я встретил Джона на углу улицы, неподалеку от его дома. Мы договорились отрицать причастность ко вчерашнему пожару, и он снова повторил свою угрозу.

— Впрочем, — добавил он, широко улыбнувшись, — теперь ты полноправный член банды. Я назначаю тебя вице-президентом.

Я чувствовал себя королем мира, когда входил в класс. Все повернулись в мою сторону, а мистер Смит вскочил из-за стола, схватил меня за руку и потащил к директору.

— Как ты мог это сделать? — спрашивал он по дороге. — Никогда бы не подумал, что ты способен на такое.

Вскоре я предстал перед директором школы, который объявил, что собирается звонить в полицию, шефу пожарной бригады и моим опекунам. Я вздрогнул, услышав его последние слова. С этого момента я мог думать лишь о том, как отреагирует на эту новость Руди…

— Прежде чем ты скажешь что-нибудь, — обратился ко мне директор, — хочу тебе сообщить, что мы уже вычислили, что именно ты устроил пожар.

— Нет! — испуганно воскликнул я. — Я этого не делал! Честное слово, сэр!

— Неужели? — холодно улыбнулся директор. — Хорошо. Я тебе верю. Покажи руки.

Я вытянул руки вперед, не понимая, зачем он просит меня об этом. Директор перегнулся через стол и слегка поскреб пеньки обгоревших волос.

— Думаю, я видел достаточно, — сказал он, выпуская мои руки.

— Но я этого не делал! — заплакал я.

— Посмотри на себя. От тебя несет дымом. У меня есть показания учителей; говорят, ты хвастался, что собираешься поджечь школу. Ради бога, у тебя отец — пожарный. Ничего больше не говори. Скоро сюда приедет полиция, можешь им рассказать свою историю. Подожди в соседней комнате. Мне нужно сделать несколько звонков. — Директор махнул рукой, приказывая мне выйти.

Я закрыл дверь в его кабинет и начал оглядываться в поисках стула. Пожилая секретарша молчала, но от нее волнами исходило негодование. Я кивнул ей и сел возле стены. Дама злобно посмотрела на меня, фыркнула что-то вроде: «Не нужны нам тут приемыши!» — и отвернулась.

Я мигом вскочил со стула и подошел к секретарше.

— Я знаю, что вы обо мне думаете! Все вы! Только я этого не делал! — закричал я и вышел из приемной, громко хлопнув дверью.

Секунду спустя оттуда вылетел директор, потрясая кулаком. Плохо соображая, что происходит, я пустился бежать — и бежал до тех пор, пока не оказался перед домом Джона. Перепрыгнув через забор, я забрался в его домик на дереве и стал ждать, когда он вернется из школы.

— Это было круто! Ты сбежал! — завопил Джон несколько часов спустя, когда обнаружил меня у заднего входа в свой дом.

— Что? — не понял я.

— Парень, ребята в школе думают, что полиция пришла тебя арестовывать, а ты отбился и сбежал. Это просто супер! — Он на секунду замолчал, восхищенно глядя на меня. — И все считают, что ты крутой!

— Погоди-ка! Замолчи! — остановил его я. — Директор считает, что это я устроил пожар. Он даже не сомневается в моей вине. Ты должен мне помочь. Расскажи им правду!

— Да ни за что на свете! — отшатнулся Джон, вскидывая руки. — Ты теперь сам по себе.

Я в отчаянии замотал головой. Слезы были на подходе, но я сдерживал их, как мог.

— Джон, это серьезно. Ты должен мне помочь. Что мне делать?

— Ладно, ладно, я понял. Домой тебе идти нельзя… Я тебе вот что скажу. Будешь прятаться здесь, пока не придумаем, что делать.

— Хорошо, — ответил я, чувствуя, как сдавливающий грудь страх постепенно отступает. — Только ты все равно должен рассказать им, что случилось на самом деле.

Джон скривился и начал бормотать что-то невразумительное, но я схватил его за рубашку и встряхнул:

— Заткнись и слушай! Ты поджег школу! Я ничего не сделал! Я спас твою задницу! Я погасил огонь! И ты расскажешь им правду! Ты понял меня? — прокричал я.

Вся крутость Джона сразу куда-то подевалась. Он съежился и пробормотал, не глядя мне в глаза:

— Да… конечно. Завтра расскажу, хорошо? Успокойся. В ту ночь я дрожал на самодельной кровати в домике на дереве. Вечером я попытался позвонить Лилиан, но бросил трубку, едва услышал строгий голос Руди. «Дэвид! — сказал он после долгого молчания. — Я знаю, что это ты! И если ты себе не враг, то лучше…»

На следующий день я не мог дождаться, когда Джон вернется из школы. Казалось, уроки длятся целую вечность.

Наконец он вернулся и сразу открыл заднюю дверь. Я вбежал в дом, чтобы немного согреться.

— Ну? — спросил я, растирая руки. — Все в порядке? Ты же признался, так?

Меня переполняло облегчение, ведь теперь все знают правду и я могу вернуться к Катанзе. Но Джон как-то странно сутулился и уставился в пол. Прежде чем он произнес хоть слово, я понял, что обречен.

— Эй, ты же обещал! — возмутился я.

— Ну… директор вызвал меня к себе, — начал Джон тихим голосом, продолжая изучать свои ботинки. На секунду он замолчал, и я подумал, что он подыскивает очередное оправдание. А он вдруг поднял голову и улыбнулся: — Я сказал ему… что это ты поджег класс. Что это была твоя идея.

У меня затряслись руки.

— Ты что сделал? — спросил я внезапно охрипшим голосом. — Что ты сделал?

— Что я сделал? — ухмыльнулся Джон. — Я ничего не сделал. А вот тебе нужно уйти. Ты не можешь здесь больше оставаться, — сухо сообщил он.

— И куда мне идти? — спросил я, ошарашенный происходящим. — Что мне делать?

— Надо было думать об этом прежде, чем ты поджег школу!

— Я думал, что ты мой друг… — жалобно произнес я, но Джон отвернулся.

В моей жизни все летело кувырком. Опять.

Секунду спустя я тихо закрыл дверь и медленно побрел к ближайшему торговому центру в надежде украсть немного еды. Я шел вдоль дороги и прятался в кустах, едва заслышав подъезжающую машину. «Это глупо! — прикрикнул я про себя. — Нельзя так жить!» Я повернулся и пошел к Руди и Лилиан. Глубоко вздохнув, я открыл дверь, поднялся по лестнице и вошел в гостиную, где работал телевизор. Ларри-младший встретил меня улыбкой голодного крокодила:

— Он… вернулся!

Лилиан вскочила, уронив плед, которым укутывала ноги:

— Господи, Дэвид, где ты был? С тобой все в порядке?

Прежде чем я успел ответить, пол задрожал от тяжелой поступи Руди, мчавшегося по коридору в нашу сторону.

— Где он? — кричал мистер Катанзе.

С трудом сглотнув, я собрался произнести заготовленную речь, в которой все сводилось к простому недопониманию. Я хотел объяснить, что на самом деле погасил огонь, а не поджег школу. Я думал, что потом Руди покричит на меня минут десять и, может, даже посадит под домашний арест за побег. Но если Катанзе узнают правду, то все придет в норму. Поэтому я улыбнулся Руди, который навис надо мной, как разгневанный дракон, и начал:

— Вы ни за что не поверите, но…

— Ты прав, я уж точно не поверю! — проревел Руди. — Я ни единому твоему слову больше не поверю! За последние два дня нам позвонили из школы, полиции, комиссии по делам несовершеннолетних, а еще с нами вдруг захотели пообщаться твой отец и твоя мать! С той самой минуты, как он переступил порог нашего дома… — повернувшись к Лилиан, мистер Катанзе ткнул пальцем в мою сторону, — я тебе говорил, чтобы следил за своим поведением, а ты вот что натворил! Ты о чем, черт возьми, думал? Поверить не могу! Мало тебе воровства? Решил репутацию заработать? Говоришь, что чувствуешь себя потерянным, что не вписываешься в компанию, ничего не понимаешь… Зато теперь я понял, кто ты такой! Ты поджигатель! Все ясно. Это ты поджигал траву в округе?..

— Бог мой, Руди, успокойся, — вмешалась Лилиан. — Он тогда еще даже не приехал.

— Я достаточно видел. И достаточно слышал. С меня хватит: он должен уйти! — выкрикнул Руди. Затем он покачал головой и сел на диван, всем своим видом сообщая, что разговор окончен.

Последовало долгое молчание. Мистер Катанзе тяжело дышал, а Лилиан неподвижно сидела рядом, не зная, что делать. Еще несколько минут назад мне казалось, что я легко смогу переубедить Руди, но теперь я понял, что все мои прошлые поступки заставили его принять такое решение. Он считал, что я виноват, и доказывать обратное было бесполезно. Я посмотрел на мистера Катанзе глазами, полными слез. Я так хотел, чтобы он мне поверил.

— Крокодильи слезы могут подействовать на Лилиан, но со мной этот номер не пройдет, — предупредил Руди.

Я откашлялся, после чего тихо спросил:

— Папа звонил?

Лилиан молча кивнула, после чего осторожно подергала мужа за рукав:

— Думаю, нам всем пора спать. Утром посмотрим…

— Очнись, Лил! — раздраженно перебил ее Руди. — Ради бога, мальчик не очередной шоколадный батончик украл. Речь идет о поджоге школы!

— Нет! — воскликнула миссис Катанзе. — Директор считает, что в этом замешан его одноклассник!

Руди устало потер лоб. Я заметил круги у него под глазами.

— Лил, разве это важно? Он приемный ребенок. Его поймали на краже в магазине. Его мать звонит в полицию и сообщает, что он хулиганит на улицах. Как ты думаешь, кому они поверят? Нет, все, это была последняя капля.

Лилиан расплакалась:

— Руди, но я же знаю! Я знаю, что он хороший мальчик! Он просто…

В тот момент мне захотелось обнять миссис Катанзе и забрать всю боль, которую я ей причинил.

— Тише, тише… — Руди попытался успокоить жену. — Лил, я понимаю, что он не такой плохой… но Дэвид одной ногой стоит в могиле, а другой — на банановой кожуре. И упорно продолжает рыть себе яму, так что…

Мистер Катанзе умолк и снова потер лоб.

— Дэвид, — ободряюще произнес он наконец, положив руки мне на плечи. — Я знаю, что накричал на тебя, и ты теперь думаешь, что я чудовище или вроде того. Но я действительно переживаю; в противном случае, я отказался бы от тебя гораздо раньше. С тобой творится что-то ужасное, и, боюсь, я ничем не могу помочь. Вот почему я так расстроен. Но что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знал: нам не все равно… — Руди замолчал, словно собираясь с мыслями. Затем он снова посмотрел на меня и сжал мои плечи. — Прости, сынок, но я больше ничего не могу сделать. Завтра я отвезу тебя в Хиллкрест.

Мистер Катанзе больше не сдерживал слезы.

Пока Руди Катанзе вез меня в тюрьму для несовершеннолетних Сан-Матео, я несколько раз чуть не потерял сознание. У меня было такое чувство, будто грудь стянуло огромным резиновым жгутом. Даже когда Руди прощался со мной, я не мог сосредоточиться на том, что он говорит, с ужасом ожидая, что случится в ближайшем будущем. Накануне вечером Ларри-младший в красках живописал мне, что старшие ребята делают с маленькими нежными мальчиками — со «свежим мясом» то есть. Я почувствовал себя ужасно униженным, когда мне пришлось раздеться перед работником тюрьмы, который записывал мои данные, раздвинуть ягодицы, перед тем как отправиться в душ, и потом надеть пахнущую затхлостью форменную одежду.

Я вздрогнул, когда за моей спиной захлопнулась толстая дубовая дверь камеры. Мне потребовалось меньше минуты, чтобы оценить, куда я попал. Стены из грязно-белых шлакобетонных блоков. Вытертый цементный пол. Я сложил мокрое полотенце, смену белья и носки в крохотную тумбочку. Сел возле кровати, прикрученной к стене, и вдруг почувствовал, что страшно хочу в туалет. Только тогда я заметил, что в камере нет ванной комнаты. Укрывшись с головой черным шерстяным одеялом, я наконец почувствовал, как тугой «резиновый жгут» начинает ослабевать. Несколько секунд спустя я уснул.

В первый раз дверь моей камеры открылась после обеда; я вышел в коридор с таким ощущением, будто иду по яичным скорлупкам. Другие дети казались мне настоящими великанами, а не подростками. Первые несколько дней я в основном пытался придумать, как здесь выжить. Лучше затеряться на заднем плане, не привлекать к себе внимания и в кои-то веки постараться держать рот на замке. Во время первой недели в тюрьме Хиллкрест я стал свидетелем шести яростных драк, причем три из них произошли потому, что ребята не смогли договориться, кто первый будет играть в бильярд. Мне повезло: я отделался всего лишь несколькими шишками, и то заработал их сам, потому что ходил, опустив голову и глядя под ноги, чтобы ни с кем не встретиться взглядом. И конечно, я старался держаться подальше от стола для бильярда.

Чуть легче стало, когда меня перевели из секции для новичков, то есть крыла «А», в расположенное над ним крыло «С», где размещались гиперактивные ребята помладше. Вскоре я узнал, что в этом крыле правила были не такие строгие. И я больше не прятался в своей комнате, стоило только персоналу тюрьмы отвернуться, отправив заключенных по камерам. Взрослые в крыле «С» были более открытыми, охотнее шли на контакт с детьми, поэтому я чувствовал себя в относительной безопасности.

А потом случилось нечто совсем неожиданное: меня вызвали из комнаты отдыха и сообщили, что ко мне пришел посетитель. Краем уха слушая, что можно и что нельзя делать во время общения с гостями, я чувствовал, как внутри все сжимается от радости. До сих пор я не знал, что ко мне могут приходить гости, и теперь пытался угадать, кто же решил меня проведать.

Вбегая в маленькую комнату для посещений, я уже предвкушал встречу с Лилиан или мисс Голд. Но, увидев посетителя, едва сдержался, чтобы не отпрянуть. За небольшим столом возле стены сидел отец. Помимо мамы, папа был последним человеком, которого я бы хотел увидеть во время моего пребывания в тюрьме для несовершеннолетних.

Схватившись за спинку стула, я заметил, как дрожат мои руки.

— Итак, Дэвид, — обратился ко мне отец абсолютно бесстрастным голосом. — Как поживаешь?

— Хорошо, сэр, — быстро ответил я, стараясь не встречаться с ним взглядом.

— Понятно… а ты подрос. Когда мы виделись в последний раз?

— Год назад, сэр.

Наконец я решился посмотреть на папу. В тот момент я смутно помнил нашу последнюю встречу. Наверное, тогда я еще жил в мамином доме. Сейчас папа, облокотившийся на стол, казался мне очень худым. Лицо и шея стали красными и морщинистыми. Когда-то тщательно расчесанные черные волосы поседели и висели неровными жирными прядями. Папа практически ежесекундно кашлял. Наконец он залез в карман куртки и достал оттуда пачку сигарет. Вытянул одну, постучал ею по столу, после чего зажег. Сделав несколько затяжек, отец сумел справиться с дрожью в руках.

А мне все еще было стыдно смотреть ему в глаза.

— Эмм… пап, прежде чем ты что-нибудь скажешь… Я просто хочу, чтобы ты знал…

— Замолчи! — внезапно прикрикнул на меня отец. — Даже не начинай вешать мне лапшу на уши! — Глубоко затянувшись, он затушил сигарету и достал новую. — Ради бога, если на станции кто-нибудь узнает о том, что ты сделал… ты хоть представляешь, чем это мне грозит? Как будто у меня без этого проблем мало!

Я весь сжался, мечтая исчезнуть.

— Ты доволен? — рявкнул папа. — Теперь у твоей матери полностью развязаны руки! — Он снова затянулся и продолжил, потрясая сигаретой: — Господи! Ну вот что тебе еще нужно было? Мне начала названивать эта женщина из социальной службы…

— Мисс Голд? — пробормотал я, но папа не обратил на меня внимания.

— И когда я наконец нашел время, чтобы поговорить с ней, вдруг выясняется, что ты крадешь вещи из магазинов, сбегаешь из дома и ввязываешься во всякие…

— Папа, подожди, я правда…

— Закрой рот, Дэвид, пока я тебе его не закрыл! — прорычал отец. Выпустив облако дыма, он, прищурившись, посмотрел на меня: — Ты не можешь нормально жить, так? Разве недостаточно того, что полиция забрала тебя из школы, а матери и братьям пришлось таскаться по судам? Как так можно? Ты же все получил. Новую жизнь с чистого листа. И всего-то надо было сидеть и не высовываться. Но ты же так не можешь, правильно? Ты хоть представляешь, что твоя мать хочет с тобой сделать? Представляешь? — возмущенно спросил папа, повысив голос. — Она требует, чтобы я подписал какие-то бумаги. Преследует меня с ними уже… знаешь, сколько это продолжается? — Этот вопрос он задал скорее самому себе, нежели мне. — Знаешь, сколько она уже ходит за мной по пятам с этими проклятыми документами?

Я покачал головой, даже не пытаясь вытереть слезы с лица.

— Несколько лет! С тех самых пор, как выгнала тебя из дома. Черт, а может, она была права? Может, тебя действительно нужно было… Думаешь, мне легко? Знать, что мой сын находится в таком месте? — Папины глаза были настолько холодными, что, казалось, могли проморозить меня насквозь. — Поджог. Тебя обвиняют в поджоге! Черт, может, она права. Может, ты на самом деле неисправим.

Я смотрел, как оранжевый ободок на сигарете подбирается все ближе к папиным пальцам. Что я мог сказать?

— Ну что ж… — сказал отец, помолчав несколько минут. — Мне еще нужно машину вернуть. Я… это… — Он оборвал себя на полуслове и резко встал из-за стола.

На прощание я все-таки решился посмотреть отцу в глаза. Они оказались неожиданно усталыми и пустыми.

— Спасибо, что приехал повидать меня, — пробормотал я, надеясь, что мой голос звучал не слишком уныло.

— Ради бога, мальчик, постарайся не впутываться в неприятности! — бросил он в ответ. Уже стоя на пороге комнаты, папа обернулся и взглянул на меня: — Я очень многим пожертвовал ради тебя. И я устал; видит бог, я очень устал. Я сожалею о многих вещах в своей жизни. И тебе я могу простить многое, даже то, что ты сделал с нашей семьей, но поджог — поджог я тебе простить не могу. И никогда не прощу.

Он ушел, захлопнув за собой дверь. Я сидел и бездумно таращился на стену.

— Я люблю тебя, пап, — сказал я в пустоту.

За обедом, когда множество ребят толпились возле контейнеров с едой, сражаясь за каждую порцию, я тоскливо грыз салат и чувствовал себя невероятно одиноким. Только я был виноват в том, что мои родители были несчастливы. Только из-за меня они развелись, только из-за меня начали пить и только из-за меня отец — человек, спасший столько жизней, — был вынужден жить в убогой съемной квартире. Я намеренно выставил напоказ наш семейный секрет. Внезапно я понял, что папа был прав. Он все это время был прав.

После обеда, пока я мыл полы в столовой, ко мне подошел работник тюрьмы.

— Пельцер, к тебе посетитель, — сообщил он.

Несколько минут спустя я снова стоял перед маленькой комнатой. Глубоко вдохнув, я зажмурился и потянул на себя дверь, молясь, чтобы за столом сидела не мама. Проморгавшись, я понял, что ко мне пришла Лилиан. Она перегнулась через стол и тепло обняла меня.

— Как твои дела? — участливо спросила миссис Катанзе.

— Замечательно! Теперь замечательно! — радостно воскликнул я. — Вы даже не представляете, как… как здорово, что вы приехали!

Лилиан улыбнулась и сжала мои руки в своих ладонях:

— Дэвид, пожалуйста, успокойся и выслушай меня. Нам о многом нужно поговорить, поэтому будь внимателен. Отец уже приезжал к тебе?

— Да, мэм! — с готовностью ответил я.

— А ты не мог бы мне рассказать, о чем вы говорили?

Я откинулся на спинку стула и постарался представить встречу с папой от начала и до конца, чтобы ничего не упустить в своем рассказе.

— Может быть, он говорил о каких-то документах? Важных бумагах? — поинтересовалась Лилиан тем временем.

— Да вроде нет. Во всяком случае, я не помню, — ответил я, почесывая в затылке.

Миссис Катанзе сжала мои руки так сильно, что мне стало немного неуютно.

— Дэвид, пожалуйста, — взмолилась она. — Постарайся вспомнить! Это очень важно.

Перед глазами мгновенно возник образ отца, который раздраженно жалуется на то, что мама не дает ему покоя и требует подписать какие-то бумаги. Я попытался вспомнить, что именно он говорил.

— Папа рассказывал, что мама была права и он собирается подписать бумаги, в которых говорится, что я неисправим… — В последнем слове я был неуверен.

— Но он их еще не подписал? — подскочила Лилиан.

— Не… не знаю… — Я пожал плечами.

— Да что ж такое! — взорвалась миссис Катанзе. Я втянул голову в плечи, убежденный, что снова сделал что-то неправильно. Лилиан какое-то время смотрела в сторону, собираясь с мыслями, потом обратила внимание на мою реакцию. — Нет! Нет! Ты ни в чем не виноват. Дэвид. Просто… ты разговаривал с матерью? Может, она приезжала тебя навестить?

— Нет, мэм! — твердо ответил я.

— Хорошо. А теперь слушай меня внимательно, Дэвид. Ты не должен встречаться с теми, кого ты не хочешь видеть. Понятно? Это очень важно. Когда тебе говорят, что пришел посетитель, сначала узнай, кто именно приехал. — Лилиан замолчала, стараясь успокоиться. Я видел, что она едва сдерживает слезы. — Милый, я не должна говорить тебе подобные вещи, но… не встречайся со своей матерью. Она пытается убедить окружной суд, что тебя нужно изолировать.

— То есть оставить в тюрьме или что-то вроде того? В учреждении? Я про это знаю, все в порядке!

— Кто тебе такое сказал? — Лилиан резко побледнела.

— Женщина, которая занимается охраной психического здоровья. Она говорит, что работает со всеми детьми, которые попадают в Хиллкрест. Она меня все время просит дать согласие на… Точно! — Я вспомнил. — Вот оно что! Эта женщина говорит, что для меня будет гораздо лучше, если я соглашусь отправиться в учреждение.

Судя по выражению лица Лилиан, я сказал что-то страшное.

— Я думал, что, подписав бумагу, я просто обещаю, что буду вести себя как можно лучше, пока я здесь. Это не так, миссис Катанзе?

— Дэвид, это ловушка! Она пытается тебя обмануть! — В голосе Лилиан отчетливо слышались панические нотки. — Послушай меня! Я попытаюсь объяснить еще раз: твоя мать заявляет, что твое поведение в прошлом вынудило ее применять подобные дисциплинарные меры. И все потому, что ты был неисправим. Она хочет отправить тебя в психиатрическую лечебницу! — выдохнула Лилиан.

Я отшатнулся и недоверчиво посмотрел на миссис Катанзе.

— Это… в дурдом, что ли? — выдавил я, чувствуя, как начинает бешено колотиться сердце.

Лилиан вытащила платок из сумки:

— Я могу потерять лицензию опекуна, но мне… мне теперь все равно. Я разговаривала с мисс Голд, и мы думаем, твоя мать придумала весь этот план с психбольницей, чтобы оправдать собственную жестокость по отношению к тебе. Понимаешь?

Я кивнул.

— Твоя мама связалась с этой женщиной из охраны психического здоровья и наговорила про тебя всяких ужасов. А теперь я хочу тебя кое о чем спросить, только ты должен сказать мне правду, хорошо? Ты когда-нибудь устраивал пожар в гараже маминого дома? — осторожно поинтересовалась Лилиан.

— Нет! — воскликнул я. Затем опустил голову и сцепил пальцы. — Один раз… — Лилиан стиснула зубы, а я продолжил: — Один раз, когда мне было, кажется, четыре года, я раскладывал салфетки на столе перед ужином, задел свечку — и они загорелись! Но я клянусь, что это было не нарочно! Просто несчастный случай, миссис Катанзе!

— Хорошо, хорошо, — поспешила ответить Лилиан. — Я тебе верю. Дэвид. Но твоя мать… она все знает. И про кражи из магазина, и про побег, и даже про то, что у тебя были проблемы с психиатром. Мисс Голд переживает, что могла сказать твоей матери больше, чем той следовало знать… но она обязана держать миссис Пельцер в курсе событий. Что ж такое творится? Никогда прежде не видела, чтобы кто-то так отчаянно пытался отправить собственную плоть и кровь в…

Я почувствовал, как кровь прилила к лицу.

— Что значит — проблемы с психиатром? Я же ничего не сделал!

— Дэвид, я всего лишь передаю тебе слова мисс Голд…

— И почему мне больше не разрешают с ней видеться? — перебил я миссис Катанзе.

— Потому что теперь у тебя есть полицейский надзиратель Гордон Хатченсон, — ответила Лилиан, недовольно качая головой: она торопилась вернуться к прежнему разговору. — А теперь, пожалуйста, послушай. Мне об этом знать не полагается, но, насколько я поняла, психиатр в своем заключении написал, что у тебя наблюдается склонность к агрессии и жестокому поведению. Что ты вроде бы выскакивал со стула, носился по комнате, размахивая руками и чуть ли не набросился на него. Это правда? — Лилиан явно чувствовала себя не в своей тарелке от того, что приходилось задавать подобные вопросы.

Я яростно замотал головой:

— Нет, мэм! Он же сказал мне, что я должен ненавидеть свою маму, помните? — закричал я и так резко отодвинулся от стола, что ударился о стену. — Что происходит? Ничего не понимаю! Я этого не делал! Я вообще ничего не делал!

— Тише, тише! — попыталась успокоить меня миссис Катанзе. — Мисс Голд считает, что твоя мать все это время выжидала, когда ты совершишь ошибку. И теперь ты в ее власти.

— Но как это может быть? Я же с вами живу! — жалобно спросил я, чувствуя, как начинается рушиться мой недавно обретенный мир.

— Дэвид, — вздохнула Лилиан. — Мы с Руди всего лишь твои опекуны, назначенные судом. Есть документ, согласно которому мы должны о тебе заботиться. Мы тебя опекаем. И по закону твоей матери предоставлена достаточная свобода действия. Благодаря этому она и может нанести ответный удар. Скорее всего, она пытается упрятать тебя в сумасшедший дом с тех самых пор, как суд вынес окончательное решение, и то, что произошло в школе, играет ей на руку.

— Что со мной теперь будет? — тоскливо спросил я.

— Милый, я хочу, чтобы ты понял: ты должен сам бороться за свою жизнь. Если твоей матери удастся убедить окружной суд, что она действует в их интересах, то тебя положат в психиатрическую лечебницу. И если это случится… — Лилиан больше не могла сдерживать слезы. — Дэвид, пожалуйста, помни: что бы тебе ни говорили, мы с Руди стараемся помочь тебе. И мы на все пойдем ради этого. Нужно будет нанять адвоката — наймем. Нужно будет сходить в ад и вернуться — и это сделаем. Мы будем бороться за тебя! Иначе какие же мы опекуны?

Лилиан замолчала и отвернулась, чтобы вытереть слезы, а я решил пока не задавать ей вопросов. Наконец она более-менее пришла в себя и продолжила тихим, спокойным голосом:

— Я не знаю, почему так происходит, но многие смотрят на опекунов сверху вниз. И эти люди считают, что только плохие дети оказываются на нашем попечении. Иначе почему от вас отказываются родители? Поэтому они стараются не допускать вас в свое общество — им так спокойнее. Понимаешь?

Я молча покачал головой. Лилиан прижала палец к губам, раздумывая, как бы мне это объяснить.

— Ты же знаешь, что означает слово «предрассудки»?

— Да, мэм.

— Вот это они и есть. Если эти люди признают или хотя бы попробуют допустить тот факт, что опекунство необходимо, то им придется всерьез задуматься над тем, почему некоторые дети попадают к опекунам. То есть согласиться, что в нашем обществе существуют такие проблемы, как алкоголизм, жестокое обращение с детьми, что дети убегают от родителей, принимают наркотики и так далее. Понимаешь? За последние годы мы достигли определенных успехов, но по-прежнему являемся небольшим закрытым обществом. А ведь многие дети страдают точно так же, как и ты. Им приходится делать все, чтобы выживать, и больше всего на свете они боятся, что кто-то узнает об их семейном секрете. К ним относятся с большим предубеждением, поэтому если ребенок, за которого отвечают опекуны, попадает в неприятности, то…

Ее слова обрушились на меня, как тонна кирпичей. Теперь я понял. Грудь сдавило, словно кто-то затянул на ней толстый кожаный ремень.

— То есть… — прохрипел я. — Раньше… когда я к вам только приехал и попал в неприятности…

— Да, — прошептала Лилиан.

— Я слышал, что вы тогда сказали… но не хотел понимать.

Миссис Катанзе сжала мои руки в своих:

— Милый, все это в прошлом. Я знаю, что тебе здесь нелегко приходится, но все равно прошу: веди себя хорошо. Я тебя очень прошу, — подчеркнула она. — Надзиратели пишут отчеты о твоем поведении и передают их тому самому Гордону Хатченсону, о котором я тебе уже говорила. Ты же с ним встречался, так?

— Да, мэм, — ответил я.

— Эти отчеты могут помешать твоей матери отправить тебя в больницу. Сейчас все, что у нее есть, — набор выдуманных историй. Она сделала из тебя какого-то сумасшедшего ребенка… хотя иногда мне кажется, что у тебя действительно что-то не в порядке с головой! — Лилиан улыбнулась, показывая, что это шутка. — Если мы сможем доказать в суде, что ты не поджигал школу и вел себя как примерный мальчик, то твоей матери больше никто не поверит.

— И что я должен делать?

— Просто будь собой, Дэвид, — ласково посмотрела на меня миссис Катанзе. — Вот и все. Даже не пытайся быть кем-то, кем ты не являешься. Те, кто здесь работает, сразу заметят, если ты начнешь притворяться. Помнишь, каким ты был, когда приехал к нам? До того, как начались неприятности? Вот будь таким же, хорошо? Но, — предупредила Лилиан, — тебе больше нельзя ошибаться. Держи себя в руках, даже если очень злишься. И постарайся пореже открывать рот. Ясно?

Я снова кивнул.

— Дэвид, если можно так выразиться, то ты сейчас засунул голову в пасть льву. Одно неверное движение — и он тебе ее откусит. За двенадцать лет ты вынес больше, чем многие из нас за всю жизнь. Если ты тогда не сломался и выстоял, то теперь-то… нельзя сдаваться. И расслабляться тоже нельзя! Делай все, что говорит тебе мистер Хатченсон и персонал тюрьмы. Понимаю, это звучит несколько странно, но в Гордоне я уверена. Я давно его знаю, поэтому поверь мне: он лучший. А ты подумай сто раз, прежде чем что-то делать. Хорошо?

Миссис Катанзе держала меня за руки, а мне хотелось просить прощения за все проблемы, которые я навлек на нее и ее семью. Но я уже столько раз говорил ей это, ничего не вкладывая в свои слова. Так почему сейчас она должна мне поверить? Я смотрел в ее добрые глаза и понимал, что из-за меня она не спит по ночам, что переживает за меня и волнуется.

Лилиан словно почувствовала мою тревогу и широко улыбнулась.

— Кстати, чуть не забыла! У меня кое-что для тебя есть, — сказала она и залезла в сумочку, чтобы секунду спустя вытащить оттуда жестяную коробочку вишен в шоколаде. Лицо миссис Катанзе сияло от удовольствия, когда она протягивала мне подарок.

— Конфеты? — спросил я.

— А ты посмотри, — подмигнула она.

Я осторожно приподнял крышку и чуть не завопил от радости, увидев внутри черепашку, которая поселилась у меня, когда я жил у Лилиан и Руди. Крохотный питомец вытянул шею, а я аккуратно вытащил его из коробки и положил к себе на ладонь. Черепашка быстро спряталась в панцирь.

— С ней все в порядке? Она хорошо кушает?

— Да, да, — поторопилась заверить меня Лилиан. — Я о ней забочусь, меняю воду…

— Через день? — уточнил я, беспокоясь о питомце.

— Через день, да, я помню. Вот уж не думала, что когда-нибудь буду ухаживать за старой черепашкой.

— И совсем она не старая, наоборот, совсем маленькая еще! — Я нежно погладил черепашку по панцирю. — Мне кажется, вы ей нравитесь!

Лилиан эта новость не слишком обрадовала. Хотя, возможно, миссис Катанзе просто не понравилось, что я сунул черепашку ей прямо под нос.

— Дэвид, — нежно сказала она, осторожно отодвигаясь от рептилии и гладя меня по голове, — вот смотрю я на вас с черепашкой… Если бы только люди в суде это видели.

Я осторожно вернул питомца в коробку из-под конфет. Затем взял Лилиан за руку.

— Я знаю, что плохо вел себя и заслуживаю наказания, но обещаю — даю честное-пречестное слово, — что буду хорошим. Обещаю… мама.

В тот вечера, стоя возле окна в камере, я почувствовал, как мою душу переполняет незнакомое прежде теплое чувство. «Я сделаю это! — поклялся я. — Я докажу миссис Катанзе, мистеру Хатченсону и маме, что я хороший мальчик!» Я знал, что до судебного заседания осталось всего несколько недель. И это значит, что мне нужно хорошенько потрудиться. Я уснул сразу, в кои-то веки не ворочаясь от страха и беспокойства.

В течение следующих дней я набрал вдвое больше очков за хорошее поведение, чем когда-либо прежде. Я-то думал, что и раньше вел себя неплохо, но, когда Карл Мигель, старший инспектор крыла «С», похвалил меня перед всеми за отличную неделю, я решил доказать, что могу и лучше. Так, к концу следующей недели я достиг лучшего результата, который когда-либо показывали в этом крыле, то есть золотого. Мистер Хатченсон сказал, что обычно даже самым послушным детям на это требуется почти целый месяц. Я скромно улыбнулся, мысленно похвалив себя за то, что так быстро справился. Во время этого разговора мистер Хатченсон также сообщил, что судебное слушание по моему делу перенесли на несколько дней.

— И когда же оно будет? — спросил я.

— Уже послезавтра, — сказал он. — Все в порядке?

— Да, сэр, — ответил я, надеясь, что мой голос прозвучал уверенно, хотя на самом деле я дрожал от страха.

— Дэвид, не хочу тебя пугать и рассказывать, что может случиться в суде. Понимаешь, сложно предположить, чем все кончится. Так что мой тебе совет: не волнуйся, держи себя в руках и — если, конечно, ты веришь в Бога — молись.

Оставшись в одиночестве в камере, я почувствовал, что никак не могу сосредоточиться. Поэтому я закрыл глаза и начал читать молитву, гоня прочь страх и тревожные предчувствия.

Прошло два бесконечных дня, и вот я уже сижу в суде. Спина прямая, голова высоко поднята; я стараюсь вспомнить все, чему меня учили миссис Катанзе и мистер Хатченсон. Позади меня сидит Лилиан, я быстро оборачиваюсь и улыбаюсь ей. Справа, на одной из передних скамеек, я замечаю маму. Тру глаза, убеждаюсь, что они меня не обманули. Мама действительно сидит там, а на коленях у нее уютно устроился Кевин.

И вся моя уверенность неожиданно испаряется.

— Она здесь! — испуганно шепчу я Гордону.

— Я знаю. Соберись, — спокойно отвечает он.

Несколько минут спустя объявили номер моего дела.

Вжавшись в сиденье, я искоса посмотрел на маму, но она не спускала глаз с судьи. Тем временем мой адвокат (я до этого видел его всего раз в жизни, да и то за несколько минут до начала слушания, в приемной) встал и начал сыпать цифрами, датами и официальными терминами, о значении которых я мог только догадываться. Я даже засомневался, о моем ли деле идет речь.

Наконец мой адвокат сел, и судья передал слово другому человеку в темном костюме. Он сидел справа от меня. Когда подошла его очередь, этот мужчина неторопливо встал и с достоинством откашлялся.

— Что бы он ни сказал, держи себя в руках. Не улыбайся, не двигайся, вообще не показывай никаких эмоций, — напомнил Гордон, похлопав меня по колену.

— Ваша честь, десятого января этого года несовершеннолетний Дэвид Пельцер умышленно устроил пожар в одном из классов начальной школы Монте Кристо.

Я почувствовал, как внутри нарастает паника.

— Ваша честь, хочу отметить, что этому несовершеннолетнему и раньше случалось вести себя крайне агрессивно. У вас имеется краткий отчет психиатра, который занимался с Дэвидом Пельцером, а также показания его учителей и других сотрудников начальной школы Монте Кристо. Помимо этого социальный работник, занимавшийся делом несовершеннолетнего, подтвердил, что «хотя наивность Дэвида очаровывает, временами за ним нужен особый надзор. Находясь в доме своих опекунов, Дэвид демонстрировал достаточно агрессивное поведение по отношению к остальным воспитанникам; были отмечены неоднократные ссоры с другими детьми и тяга к разрушению».

Я поймал себя на том, что медленно сползаю под стол. Человек, когда-то подаривший мне свободу, теперь обрекает меня на заточение в сумасшедшем доме. Адвокат тем временем поблагодарил судью и, кивнув моей матери, вернулся на свое место.

— Вы это видели? — спросил я Гордона, слегка толкая его локтем в бок.

— Шшш… — приструнил меня он, — ты все испортишь!

— Возражения? — скучающим голосом спросил судья у моего адвоката.

— Ваша Честь, — с готовностью подскочил он, — показания мисс Голд вырваны из контекста. Я настаиваю на том, чтобы Ваша Честь полностью ознакомились с ее свидетельством. Что касается обвинения в поджоге, то дело основывается исключительно на косвенных уликах. Хотя Дэвида с самого начала сделали главным подозреваемым, у меня имеются свидетели, которые настаивают на том факте, что Дэвид остановил пожар, устроенный другим несовершеннолетним. Его поведение во время нахождения в тюрьме для несовершеннолетних было — цитирую — «исключительно хорошим». И наконец, хочу заметить, что опекуны Дэвида, мистер и миссис Катанзе, с нетерпением ожидают его возвращения. Спасибо, Ваша Честь, у меня все.

Судья записал что-то на бумажке, после чего кивнул второму адвокату, который только этого и ждал.

— Ваша Честь, никаких доказательств непричастности несовершеннолетнего к поджогу представлено не было. При этом есть свидетельства того, что он неоднократно демонстрировал серьезные отклонения в поведении. Также у меня на руках имеются письменные показания биологической матери несовершеннолетнего, миссис Пельцер, из которых следует, что мальчик несколько раз устраивал пожар в подвале своего прошлого места жительства. Миссис Пельцер с прискорбием признается, что не могла контролировать несовершеннолетнего Дэвида при помощи обычных дисциплинарных мер; она также заявляет, что этот ребенок склонен манипулировать окружающими и демонстрирует агрессию по отношению к ним. Я также рекомендую вам ознакомиться с отчетом, составленным после его перевода к опекунам в марте прошлого года. Ваша Честь, боюсь, это очевидно: с несовершеннолетним Дэвидом Пельцером не могли справиться ни родители, ни опекуны. Административный совет округа считает, что ребенок может стать тяжелой ношей для общества. Рекомендуется немедленно провести психиатрическую экспертизу с возможным последующим перемещением в учреждение, где ему обеспечат надлежащий уход.

— О чем он говорит? — У меня голова пошла кругом от тех слов, которые произносил адвокат.

Прежде чем Гордон успел ответить или хотя бы цыкнуть на меня, судья потер виски и обратился к мистеру Хатченсону:

— Полицейский надзиратель?

Гордон застегнул пиджак на все пуговицы и встал.

— Служба надзора за несовершеннолетними правонарушителями рекомендует продолжить наблюдение и воспользоваться услугами другого психиатра. Мой собственный опыт общения с Дэвидом показывает, что он не представляет никакой угрозы ни для себя, ни для окружающих. Рекомендую вернуть его опекунам.

— Тоже мне, любители наказаний, — хохотнул судья, после чего обратился к моему адвокату: — У Дэвида Пельцера имеются судимости?

— Нет, Ваша Честь, — ответил адвокат, наклоняясь вперед.

Судья откинулся на спинку кресла. Когда он посмотрел на меня, я почувствовал, как шевелятся волосы на затылке. Нервно почесал правую руку и, затаив дыхание, стал ждать, какое решение он вынесет. Судья пригладил усы, потом вдруг кивнул, ни к кому конкретно не обращаясь, и повернулся к стенографистке:

— Поскольку для обвинения в поджоге нет серьезных доказательств… суд приговаривает Дэвида Пельцера к ста дням тюремного заключения, учитывая то время, которое он уже провел в Хиллкресте. И не для протокола. — Судья снова посмотрел на меня. — Молодой человек, обвинение в поджоге — самое серьезное, что вам вменяется. Единственная причина, по которой вы избежали наказания, — отсутствие прямых доказательств. Хотя вы, вполне возможно, действительно не совершали этого преступления, вы, тем не менее, довольно долго ходили по очень тонкому льду. И все же у вас есть и хорошие качества, а также великолепные наставники… — Он улыбнулся миссис Катанзе. — Так что будьте умницей, постарайтесь воспользоваться и тем и другим.

Сразу после этого судья стукнул молотком по подставке, объявляя, что слушание окончено.

— Тебя выпустят через тридцать четыре дня, — радостно прошептал Гордон.

— Но я же ничего не сделал! — жалобно прохныкал я.

— Не важно, — сухо ответил мистер Хатченсон. — Тебе еще повезло. Поверь мне, парень, этот человек, — он указал на судью, — настоящий Санта-Клаус. Если бы обвинение представило более серьезные доказательства, я бы сейчас наряжал тебя в смирительную рубашку и отправлял на веселую ферму. Кроме того, старик почему-то хорошо относится к таким тощим сорванцам, как ты. А сейчас… — Гордон притворно нахмурился, — назад в клетку, животное!

Я хихикнул и встал, но улыбка тут же исчезла с моего лица, потому что перед нами неожиданно возникла мама.

— Вы еще пожалеете! Горько пожалеете о своей ошибке! Вот увидите! Я предупреждала эту даму из социальной службы, а теперь предупреждаю вас! — прошипела она, тыкая пальцем в мистера Хатченсона. — Этот мальчик — зло во плоти! Вы сами в этом убедитесь, когда он на кого-нибудь набросится. Чем скорее его упекут в психушку, тем скорее вы поймете, что я все делала правильно! Не думайте, что я так легко его отпущу. Это еще не конец! — Она резко развернулась и, не оглядываясь, вышла из зала суда, таща за собой Кевина.

Я придвинулся к Гордону, который почему-то был бледным, как мел.

— А где твоя мама живет? — спросил он, натянуто улыбаясь.

— Дома, — ответил я, пожимая плечами.

— Да? — Гордон удивленно поднял брови. — А разве ты его не сжег? В смысле, если ты устроил пожар в подвале, то от дома-то ничего не осталось!

— Ну да! — засмеялся я, когда понял, что он всего лишь шутит.

После того как меня выпустили из тюрьмы для несовершеннолетних, все изменилось. Другие подопечные Руди и Лилиан стали смотреть на меня с подозрением. Стоило мне зайти в комнату, как разговоры тут же прекращались, и я наталкивался на фальшивые, вымученные улыбки. Если я пытался с ними поболтать, то через некоторое время обнаруживал, что стою отдельно от всех, засунув руки в карманы. И поскольку никто не горел желанием со мной общаться, я вскоре уходил, чувствуя, как меня провожают не слишком дружелюбными взглядами. Даже Большой Ларри, которого я раньше считал своим «старшим братом», старался лишний раз не смотреть в мою сторону. Несколько дней я еще терпел такой холодный прием, а потом почти перестал выходить из комнаты. Меня не слишком волновало даже то, что велосипед стал покрываться ржавчиной.

Однажды, в июле 1974 года, перед выходными к нам заехал Гордон Хатченсон. Если честно, я был жутко рад его видеть, потому что мне очень хотелось хоть с кем-то поговорить. Но что-то в его взгляде удержало меня от веселой болтовни. По угрюмому выражению лица Гордона я понял: у меня опять неприятности.

— Что случилось? — тихо спросил я.

Гордон положил руку мне на плечо.

— Боюсь, тебе пора собирать вещи, — сказал он с явным сочувствием в голосе.

Я резко отшатнулся от него, перед глазами возникла камера Хиллкреста.

— Почему? — воскликнул я. — Что я сделал?

Гордон мягко объяснил, что я ни в чем не виноват. Просто ему стало известно о тех проблемах, с которыми я столкнулся, вернувшись к Катанзе. Он также добавил, что в последнее время подыскивал для меня место у других опекунов, где не так много детей.

— А еще, — признался он, — я сейчас тоже в непростой ситуации. В следующий понедельник из Хиллкреста выходит мальчик постарше тебя, и… в общем, его отправляют сюда, на твое место. Поэтому тебе придется уехать.

Я хотел заплакать, но вместо этого молча ушел в свою комнату. Сердце бешено колотилось от страха… и радостного волнения, ведь я не знал, что со мной случится и каким будет мой новый дом. Я стал вытаскивать вещи из ящиков, срывать верхнюю одежду с вешалок и запихивать все в большую коричневую сумку. Несколько минут спустя я прервался на мгновение, чтобы в последний раз оглядеть комнату, в которой спал, плакал, играл, а еще очень много думал в этот последний год. Даже когда мне казалось, что мир рушится, я всегда мог укрыться в тишине и безопасности моей комнаты. Тихо закрыв дверь, я зажмурился и мысленно отругал себя за глупость. Еще у тети Мэри я узнал два главных правила, которым должен следовать каждый ребенок, попавший к опекунам: ни к кому не привязываться и не привыкать к чужому дому. И я умудрился нарушить оба. Насколько наивным я был, если сумел убедить себя, что буду жить с Руди и Лилиан до конца жизни! Сдерживать слезы становилось все труднее.

После того как Гордон созвонился с моими новыми опекунами, ему пришлось буквально силой оттаскивать меня от Лилиан. Я крепко обнял ее на прощание, пообещал быть хорошим мальчиком и часто-часто звонить. Миссис Катанзе улыбалась мне сквозь слезы и говорила, что будет скучать. Когда мы наконец вышли из дома, Гордон закинул сумку с моими вещами на заднее сиденье своего автомобиля и сказал, чтобы я сел в машину. Пока мы выезжали на дорогу, я, не отрываясь, смотрел на дом Руди и Лилиан. Миссис Катанзе стояла возле того самого окна, рядом с которым я провел множество часов в ожидании отца, и даже не пыталась стереть с лица потеки черной туши. Я еще раз помахал ей рукой и подумал, что они с Руди относились ко мне гораздо лучше, чем мои настоящие родители.

Несколько минут мы с Гордоном молчали. Потом он смущенно откашлялся и искоса посмотрел на меня:

— Дэйв, я понимаю, что все происходит слишком быстро, но…

— Я ведь ничего плохого не сделал! — всхлипнул я.

Гордон выглядел раздосадованным, но я чувствовал, что он злится скорее на себя.

— Послушай! — сказал он (несколько громче, чем намеревался). — Очень, очень редко ребенок остается у опекуна столько времени, сколько ты провел с Лилиан и Руди. Ты знаешь об этом? Ты у них прожил… больше года, так? Это рекорд, поверь мне!

Я уныло кивнул, зная, что он говорит правду. Мне и так повезло больше, чем многим детям. Я отвернулся к окну, наблюдая, как мимо проносятся знакомые городские места. Но Гордон снова нарушил молчание:

— Эмм… Дэвид, прости, что я на тебя все вот так вывалил. Просто иногда я забываю, каково это быть ребенком в твоем положении. Я еще вчера подписал бумаги о переводе тебя в другой дом, но застрял в суде, поэтому даже позвонить не смог, и сегодня приходится все впопыхах делать. К тому же к Катанзе поселят другого ребенка, поэтому… короче, я не знаю, что с тобой делать.

— Можете отвезти меня обратно к Лилиан, — тихо предложил я.

— Не могу, — покачал головой Гордон. — Я уже сказал, что вчера выписал тебя из их дома, поэтому официально они больше не являются твоими законными опекунами. В общем, трудно объяснить, в чем тут дело. Но проблема в том, что теперь я должен найти тебе новый дом.

Слушая немного бессвязное бормотание Гордона, я перебирал в голове содержимое большой коричневой сумки, чтобы убедиться, все ли я взял. И тут у меня сердце сжалось от страха. Я понял, что забыл велосипед и черепашку! Гордон только посмеялся, когда я рассказал ему о своих переживаниях, и я понял, что это не такая серьезная проблема. Конечно, черепаха и велосипед много для меня значили, но сейчас куда важнее было решить, где я буду жить в ближайшее время.

Гордон остановился возле своего дома. Следующие несколько часов телефонная трубка практически не отрывалась от его уха; он умолял опекунов на другом конце провода взять меня хотя бы на несколько дней, но тщетно. В конце концов он в ярости отшвырнул телефон.

— Да что ж такое! — выругался он. — Ни одного свободного места! Никогда домов не хватает!

Кое-как успокоившись, он снова взялся за телефон. Когда на том конце ответили, его голос мгновенно изменился. Хотя Гордон стоял спиной ко мне, я все равно слышал, как он тихо спрашивает:

— В крыле «А» есть свободные камеры? Тогда придержите одну для Пельцера. Нет, нет, он ни в чем не обвиняется. Я просто пытаюсь его хоть куда-то пристроить, а свободных мест в домах нет. Хорошо, спасибо. Я вам позвоню перед тем, как мы приедем.

Когда Гордон посмотрел на меня, он понял, что я уже знаю, где проведу эту ночь.

— Прости, Дэвид. Я не знаю, что еще можно сделать.

К тому моменту я был настолько морально измотан, что мне было все равно. Если честно, то я даже соскучился по ежедневной рутине Хиллкреста и надзирателям, особенно по Карлу Мигелю. Но прежде чем я успел сказать Гордону, что не против вернуться в тюрьму, он радостно щелкнул пальцами, схватил куртку со стула и устремился к машине. Когда мы уселись в автомобиль, Гордон торжествующе улыбнулся:

— И как я раньше об этом не подумал? Опекуны не смогут отказать, стоит им только посмотреть на тебя. Знаю, это не слишком честно, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

Я нахмурился, пытаясь понять, что именно задумал Гордон. И только я открыл рот, чтобы расспросить его о наших дальнейших действиях, как он резко нажал на тормоз, и ремень безопасности плотно обхватил меня, швырнув обратно на сиденье.

— Ну вот! — гордо объявил мистер Хатченсон, не обращая внимания на мой ошарашенный вид. — Мы приехали! Улыбнись и покажи им, какой ты милый.

Он явно был в восторге от собственной предприимчивости, когда стучался в дверь незнакомого мне дома. Не дождавшись, пока нам откроют, Гордон вошел без разрешения, и я торопливо последовал за ним, чувствуя себя грабителем, тайком пробравшимся в чужое жилище. В дверях кухни показались встревоженные неожиданным визитом хозяева.

— Ни о чем не волнуйся, просто сиди смирно, — подмигнул мне Гордон и кивком указал на ближайший диван.

Затем он резко развернулся и, раскинув руки, устремился на кухню:

— Гарольд! Элис! Как же я рад вас видеть! Надеюсь, у вас все хорошо!

Я покачал головой, в который раз поражаясь хамелеонистой изменчивости Гордона. Иногда своей способностью мгновенно подбирать нужную манеру поведения и очаровывать кого угодно он напоминал ненормальных парней из телевизионных шоу, которые пытаются всучить вам новую машину.

Но еще до того как мистер Хатченсон уселся за кухонный стол, я понял, что нам придется несладко. Мужчина в соломенной шляпе — Гарольд Тёрнбоу — недовольно следил за действиями Гордона.

— Нет, никак не можем взять еще одного. Комнат свободных не осталось, — объявил он, доставая из пачки тонкую сигарету.

Я уже было схватился за сумку с вещами и устремился к двери, как заговорила женщина, Элис:

— Погоди, Лео. Посмотри на него, вроде хороший парнишка. — Она улыбнулась мне, и я робко улыбнулся в ответ.

— Нам не положено держать у себя мальчиков. Лицензии на них нет, и ты прекрасно об этом знаешь, — напомнил Гарольд.

— Это всего на несколько дней! — вмешался Гордон. — Пока я не найду ему других опекунов. Я подыщу ему новое место примерно к понедельнику. В крайнем случае к среде. Вы действительно окажете мне и Дэвиду большую услугу.

— А документы? — спросила Элис.

— Эммм… — Гордон задумчиво посмотрел на потолок. — В данный момент у меня нет их при себе, но… я привезу все бумаги на следующей неделе, и мы… проставим даты задним числом. Господи, уже столько времени! Мне пора. Еще раз спасибо. Увидимся на следующей неделе, — протараторил он и выскочил из дома раньше, чем Гарольд и Элис успели передумать.

А я остался сидеть на диване в обнимку с коричневой сумкой. Я старался не поднимать голову, хотя Гарольд и Элис пришли в гостиную и принялись настороженно рассматривать своего нового подопечного.

— Ну и где он будет спать? — недовольно спросил мужчина.

Немного поразмыслив, Элис решила, что подселит меня к Мишель, семнадцатилетней воспитаннице, которая работала по ночам. Гарольду эта идея не слишком понравилась. Он заявил, что неприлично мальчишке делить комнату с девушкой. Стараясь произвести хорошее впечатление, я подошел к Гарольду, заглянул ему в глаза и наивно сообщил, что совсем не против.

Судя по всему, я сказал что-то не то, поскольку следующие четыре ночи я провел на диване в гостиной, укрываясь несколькими шерстяными одеялами. Не знаю, почему Гарольда так расстроили мои слова, но они хотя бы меня не выгнали. И на том спасибо.

На следующей неделе, наскоро уложив вещи назад в коричневую сумку, я попрощался с Элис, залез в машину Гордона и отправился к новым опекунам. Мистер Хатченсон заявил, что нашел идеальный дом, и пусть меня не смущает тот факт, что его владельцы никогда прежде не воспитывали приемных детей и вообще получили лицензию только вчера. Не скажу, что меня это обрадовало. В животе заворочался холодный комок дурных предчувствий. Чем больше Гордон убеждал меня в благонадежности новых опекунов, тем яснее я осознавал, насколько он отчаялся подыскать мне хорошее место.

Проехав полмили, Гордон остановил машину перед невысоким коричневым домом. Едва ступив на дорожку, я вздохнул и с притворной радостью улыбнулся женщине, стоявшей на крыльце. Прежде чем мистер Хатченсон успел нас представить, она сбежала по ступенькам и прижала меня к груди. Потом она начала гладить мое лицо шершавыми ладонями, а я стоял, опустив руки, и не понимал, что нужно делать. Может, она обозналась и ждала кого-то другого? Вдоволь потрепав меня за щеки и еще пару раз крепко стиснув в объятиях, дама наконец отступила назад, чтобы хорошенько посмотреть на своего первого воспитанника.

— Какая прелесть! — воскликнула она и, видимо от избытка чувств, принялась трясти меня за плечи, так что моя голова замоталась из стороны в сторону. — Так бы тебя и съела! Гордон, он тааакой милый! Дэвид, — громко сообщила она, буквально затаскивая меня в дом, — я столько времени ждала, когда же ко мне приедет такой милый мальчик!

Я почти ввалился в маленькую гостиную, отчаянно пытаясь обрести равновесие. Но стоило мне хоть немного сориентироваться в пространстве, как эта сумасшедшая женщина толкнула меня на диван. Гордон изо всех сил старался ее успокоить, подсовывая огромную кипу документов, с которыми она должна была ознакомиться, прежде чем стать моей опекуншей. Он чуть ли не силком усадил ее на диван и принялся рассказывать о том, что я из себя представляю. Гордон специально несколько раз повторил, что со всеми вопросами она должна сразу обращаться к нему.

— Ой, не волнуйтесь! — беззаботно ответила дама, улыбаясь и сжимая мою руку. — Разве могут быть проблемы с таким маленьким мальчиком?

Мы с Гордоном одновременно моргнули от неожиданности, после чего мистер Хатченсон начал прощаться.

— В таком случае, — сказал он, — мне уже пора. Надеюсь, вы поладите.

Я проводил Гордона до двери. Перед тем как уйти, он наклонился и прошептал, чтобы хозяйка дома не услышала:

— Постарайся быть хорошим маленьким мальчиком!

Я раздраженно поморщился. Как будто у меня был выбор!

После того как Гордон уехал, дама вернулась на диван. Покачав головой, она принялась тереть глаза, и я уже подумал, что она собирается плакать, как моя новая опекунша сказала с улыбкой:

— Нет… ну вы только посмотрите! Какой милый мальчик!

Я улыбнулся в ответ и протянул ей руку:

— Я Дэвид Пельцер.

Женщина ахнула, прикрыв рот ладонью:

— Ох, и о чем я только думаю! Я Джоанна Налс, ты можешь звать меня миссис Налс. Что думаешь об этом?

Я кивнул; с каждой секундой я все четче осознавал, что Джоанна воспринимает меня скорее как ребенка, чем как тринадцатилетнего подростка. И мне это не слишком нравилось.

— Очень мило с вашей стороны… миссис Налс, — ответил я.

Внезапно она вскочила с дивана и с гордостью показала фотографию мужа, вставленную в рамку.

— Это Майкл, — с нежностью произнесла она. — Мистер Налс. Он работает на почте, — сообщила Джоанна, прижав фотографию к груди, будто это был маленький ребенок. Мне стало как-то неуютно.

Но после встречи с мистером Налсом я почувствовал себя гораздо лучше. Он попросил называть его просто Майклом. Судя по тому, как посмотрела на него супруга, миссис Налс не слишком понравилось то, что он не следует ее правилам и так легко сходится с незнакомым ребенком.

При Майкле она всегда вела себя сдержанно и даже слегка раздраженно, но стоило ему уйти на работу, как Джоанна вновь начинала обращаться со мной так, будто я был ее куклой. Она сама мыла мне голову, на велосипеде разрешала кататься только до угла, а вместо двух с половиной долларов на карманные расходы, к которым я привык у Катанзе, я получил от миссис Налс два четвертака.

— Только постарайся все сразу не тратить! — заботливо предупредила она.

— Не беспокойтесь, не потрачу, — заверил ее я. Да и на что можно было потратить такую «огромную» сумму денег?

Из-за подобных ограничений я большую часть времени слонялся без дела по дому Джоанны. Сидя в гостиной, обставленной в лучших традициях каталога «Avon», я от скуки листал дамские журналы. Ближе к обеду я уже не знал, куда себя деть, поэтому устраивался перед телевизором и смотрел мультфильмы про «Спиди-гонщика». И когда я уже не мог больше пялиться в экран, я шел в свою комнату и принимался за раскраску, которую Джоанна мне подарила.

При этом меня не покидало ощущение какой-то неправильности происходящего. Точно так же я чувствовал себя, когда еще жил с мамой. По вечерам сквозь закрытую дверь в спальню до меня доносились звуки семейного скандала. Несколько раз Майкл довольно громко высказывал претензии по поводу моего присутствия в его доме. Я знал, что идея оформить опеку над ребенком принадлежала Джоанне. Сама миссис Налс не могла иметь детей, и ей было очень одиноко. Когда Майкл и Джоанна начинали ссориться, я тут же вспоминал о том, что творилось в моей собственной семье. И хотя я понимал, что никакая физическая опасность мне не грозит, я все равно забивался в дальний угол комнаты, натянув одеяло на голову. Однажды, незадолго до начала занятий в школе, мистер и миссис Налс кричали друг на друга так громко, что дрожали стекла в доме.

На следующее утро я попытался поговорить с Джоанной, которая явно была на грани срыва. Но в результате весь день просидел, забившись в угол дивана и глядя на то, как она раскачивается взад и вперед в кресле, тихо подвывая и прижимая к груди свою свадебную фотографию. Вечером я тихо ушел в свою комнату и аккуратно сложил в сумку вещи. В тот момент я понял, что вряд ли надолго задержусь в этом доме.

Но первый день в средней школе Парксайд заставил меня забыть о проблемах с Налсами. В классе мы сидели за большим круглым столом, и другие ученики смотрели в мою сторону безо всякой враждебности. Они, конечно, подшучивали над новичком, но скорее весело, чем злобно. Поэтому я позволил себе расслабиться. Стивен, одноклассник, сидевший рядом, толкнул меня локтем в бок и прошептал, что девочка, сидящая за другим столом, постоянно оборачивается в мою сторону.

— Ну и что? — удивился я. — И в чем дело?

— Это значит, что ты ей нравишься! — Стивен посмотрел на меня как на дурачка. — И если она тебе тоже нравится, то ты должен назвать ее шлюпкой, — объяснил он.

Я покачал головой, поскольку не был уверен, что именно обозначает это слово. Но другие ребята поддержали Стивена, и я решил, что нужно закрепить свой успех в классе, поэтому подошел к той девочке и прошептал:

— Ты самая красивая шлюпка, которую я когда-либо видел.

В классе мгновенно воцарилась звенящая тишина, хотя до этого ребята довольно активно болтали. Все повернулись в мою сторону. Девочки за столом закрыли лица руками. А я тяжело вздохнул, понимая, что снова все испортил.

Урок закончился, ребята устремились к выходу, и у двери образовался затор. Когда мне наконец удалось выйти из класса, я не успел сделать и пары шагов, как что-то заслонило от меня солнце. Я поднял голову и увидел самого большого восьмиклассника, которого встречал в своей жизни.

— Как ты назвал мою сестру? — грозно спросил он.

Я с трудом сглотнул и попытался придумать, что ему ответить. Но вместо разумных объяснений в голову лезла всякая чепуха, поэтому я сказал правду.

— Шлюпкой, — прошептал я. И секунду спустя кулак старшеклассника врезался в мой нос. Я даже не заметил, что произошло, но потом пришла боль, и я почувствовал, как по лицу течет кровь.

— Так как ты ее назвал? — ехидно переспросил он.

Я зажмурился и повторил свой ответ.

Удар.

После того как его кулак шестой раз отпечатался на моем лице, до меня наконец дошло: не стоит произносить слово «шлюпка», потому что оно означает что-то очень плохое. Я извинился перед этим гориллоподобным парнем, а он в ответ еще раз мне врезал и пригрозил:

— Никогда больше не называй мою сестру шлюхой!

Вернувшись домой, я заперся в своей комнате и попытался починить треснувшие очки. Из-за этого я не заметил, что Джоанна даже не вышла меня встречать. Мне очень хотелось спросить у нее или у Майкла, что означает слово «шлюха». Но по тому, как они общались друг с другом, я видел, что лучше мне самому разбираться со своими проблемами.

Пару недель спустя, придя из школы, я обнаружил миссис Налс рыдающей на диване. Бросив рюкзак на пол, я кинулся к ней и спросил, что случилось. Сквозь слезы Джоанна объяснила, что они с Майклом разводятся. Оглушенный, я опустился на диван. Миссис Налс рассказала, что у ее мужа интрижка с другой женщиной. Я не знал, что такое «интрижка», но решил не уточнять, поэтому просто кивнул, а Джоанна зарыдала еще сильнее.

Я сидел рядом с миссис Налс и держал ее за руку, пока она не уснула. Меня переполняло чувство гордости: первый раз в жизни я кому-то помог. Выключив свет в гостиной и накрыв Джоанну одеялом, я в очередной раз проверил, все ли вещи сложены в коричневую сумку. Потом я лежал на кровати и думал, что тоже каким-то образом виноват в разводе Налсов. Два дня спустя Джоанна стояла на крыльце и, плача, смотрела, как скрывается за углом машина мистера Хатченсона. А у меня даже не было сил помахать ей на прощание.

Я залез в карман штанов и вытащил оттуда мятый листок бумаги, на котором были записаны адреса и телефоны моих бывших опекунов. Попросил у Гордона ручку и решительно зачеркнул Джоанну и Майкла Налсов. Я не испытывал никакого сожаления по поводу отъезда. Если бы я хоть на секунду позволил себе заскучать по Джоанне, Элис и Лилиан, то не выдержал бы и разревелся. А я уже устал плакать. Поэтому аккуратно сложил листок с адресами и сунул обратно в карман. Запретив себе думать о Налсах (и о ком-либо еще), я повернулся к окну. Недоуменно моргнул. На секунду мне показалось, что Гордон едет в сторону Дэли-Сити.

— А мы не ошиблись дорогой? — хрипло спросил я.

— Дэвид, — вздохнул мистер Хатченсон. — Дело в том, что свободных опекунов не осталось. Единственная семья, которая может тебя взять, живет неподалеку от твоей мамы.

— И насколько неподалеку? — жалобно спросил я, борясь с желанием выпрыгнуть из машины.

— Меньше чем в паре километров от твоего старого дома, — сухо ответил Гордон.

Вскоре мы подъехали к начальной школе имени Томаса Эдисона. Я знал, что от нее до маминого дома как раз не больше двух километров. Грудь сдавило, стало трудно дышать. Мысль о том, что придется жить рядом с мамой, заставляла сердце пропускать удары. Но при этом мне не давала покоя моя старая школа. Я прижал лицо к стеклу. Явно что-то изменилось.

— А что случилось со школой? — спросил я, напряженно вглядываясь в знакомое здание.

— Теперь здесь средняя школа. И ты будешь туда ходить.

Я вздохнул. «Ну почему обязательно все должно меняться?» — тоскливо подумал я. Еще секунду назад я радовался тому, что встречусь с учителями, которые спасли мне жизнь, но теперь меня лишили и этого удовольствия. И только когда Гордон отъехал от школы и повернул в сторону, противоположную маминому дому, я вздохнул с облегчением. У меня возникло ощущение, что я перенесся назад во времени; мы ехали по знакомым мне улицам, мимо домов, построенных в том же стиле, что и мой родной дом на Крестлайн-авеню. Теперь они почему-то казались мне очень маленькими. И, несмотря на происходящее, я не боялся. И даже позволил себе улыбнуться, когда ветер взъерошил макушки пальм, растущих перед небольшими коттеджами, и те будто помахали мне большими зелеными ладонями. Не верится, что с момента моего спасения прошло почти два года. Я опустил стекло и полной грудью вдохнул прохладный сырой воздух.

Гордон припарковал машину на вершине крутого холма. По красным ступенькам мы прошли к дому, который был как две капли воды похож на мамин. Гордон постучал, нам тут же открыли, и я увидел свою новую опекуншу… Сказать, что я удивился, значит ничего не сказать.

— Все в порядке? — наклонился ко мне Гордон. — Надеюсь, у тебя нет никаких предрассудков на этот счет?

Я покачал головой, хотя, если честно, еще не успел прийти в себя.

— Какие предрассудки? — с наигранной веселостью переспросил я, желая успокоить мистера Хатченсона. На самом деле у меня еще никогда не было темнокожих опекунов.

Высокая женщина пожала мне руку и сказала, что ее зовут Вера. Я по привычке занял место на диване в гостиной, в то время как Гордон и Вера ушли на кухню. Поскольку мне больше нечем было заняться, я принялся внимательно изучать свой новый дом. Судя по тому, что я видел, расположение комнат было точно такое же, как и у мамы. Только в ее доме стены насквозь пропитались удушливым сигаретным дымом и постоянно пахло собачьей мочой, а у Веры было светло и чисто. Чем больше я смотрел вокруг, тем шире становилась моя улыбка.

Вскоре Гордон вышел из кухни и сел рядом со мной на диван. Положив руку мне на колено, он предупредил, что я должен обходить мамин дом как минимум за километр. Я кивнул, все своим видом показывая, что не забуду его слова. Но при этом меня не покидала мысль о том, что мама сама найдет меня.

— Вы расскажете ей, что я здесь живу?

— Ну, — нерешительно начал мистер Хатченсон, с трудом подбирая слова, — по закону я должен сообщить твоей матери, что ты находишься в пределах города. И не собираюсь говорить ей ничего, кроме этого. Ты же знаешь, мы с ней не слишком в хороших отношениях, — улыбнулся он, но через секунду резко посерьезнел: — И ради бога, Дэвид, держись от нее подальше! Я ясно выразился?

— Так точно! — ответил я, отдавая ему честь.

Гордон хлопнул меня по колену и встал с дивана. Пришла пора прощаться. Я проводил его до двери — уже в который раз. Эпизод с расставанием на пороге незнакомого дома стал не слишком приятной, но, к сожалению, неотъемлемой частью наших отношений. В такие моменты мне всегда было немного страшно. И Гордон всегда чувствовал это.

— Все будет хорошо, — постарался успокоить меня он. — Джонсы — замечательные люди. Я загляну проведать тебя через пару недель.

Он пожал мне руку, и Вера закрыла за ним дверь.

— Прости, но сегодня мы тебя не ждали, — извиняющимся тоном сообщила она, пока мы шли по узкому коридору, в конце которого находилась дверь в спальню.

Мне предстояло жить в комнате с белыми стенами, где, кроме двух матрасов, не было никакой мебели. Вера смущенно объяснила, что я буду делить комнату с ее младшим сыном. Я постарался выдавить из себя благодарную улыбку, после чего меня оставили одного. Я медленно вытащил свои вещи из сумки и сложил их ровными стопками возле матраса. Потом свалил все в кучу и сложил еще раз, представляя, будто раскладываю их по ящикам. Внезапно на меня накатила такая тоска, что захотелось упасть на матрас и разреветься. В тот момент я отчаянно скучал по Лилиан и Руди, к которым мне нельзя было вернуться.

После обеда меня познакомили с другими ребятами, находившимися на попечении Джонсов. Семь подростков ютились в гараже, оборудованном под жилое помещение. Все свободное пространство было занято матрасами. Единственными источниками света были две старые лампы, а вещи мальчиков хранились в висящих на стенах самодельных полках. От этого мне стало еще хуже, но грусть куда-то испарилась после того, как я познакомился с Джоди, мужем Веры. Зайдя в дом, он захохотал, подобно Санта-Клаусу, и подбросил меня так высоко, что я чуть не ударился головой о потолок. Вскоре я узнал одно из главных правил семьи Джонс: когда бы Джоди ни приходил домой, все бросали свои дела и начинали соперничать за его внимание. Да, на первый взгляд они жили бедновато, но это не мешало Вере, ее мужу, их родным и приемным детям быть крепкой и дружной семьей. А мне оставалось лишь надеяться, что я пробуду у них достаточно долго, чтобы запомнить номер их телефона.

Первый день в средней школе Фернандо Ривьеры оказался большим прогрессом по сравнению с моим «дебютом» в Парксайде. И все потому, что я держал рот закрытым и старался смотреть по большей части себе под ноги. Во время перемены я расспросил всех, кого мог, чтобы узнать, куда делись мои старые учителя, и выяснил, что их перевели в другие школы. Так что здесь у меня не было ни одной родной души. И я чувствовал себя несчастным и одиноким, пока не подружился с Карлосом, тихим испанским мальчиком. У нас совпадали почти все уроки, а на перемене мы с ним слонялись по школе. Оказалось, мы с ним очень похожи; а еще меня очень радовал тот факт, что, в отличие от моего бывшего «друга» Джона из школы Монте Кристо, Карлос не был подлым или заносчивым. Поскольку он не слишком хорошо разговаривал по-английски, мы с ним по большей части молчали. И при этом без труда понимали мысли друг друга по взглядам, жестам и выражениям лиц. Вскоре мы стали не разлей вода. После уроков мы всегда встречались у дверей школы, чтобы идти домой вместе.

Однажды, от нечего делать, я предложил Карлосу посмотреть новое здание начальной школы имени Томаса Эдисона, которое находилось через дорогу от нас. Пока мы бродили по коридорам, я удивленно разглядывал младшеклассников: какими мелкими они мне казались! Беззаботно смеясь, малыши бежали на игровую площадку или к родителям, которые ждали их у ворот школы. Заглядевшись по сторонам, я повернул за угол и столкнулся с ребенком постарше. Извинившись, я уже собрался идти дальше, как вдруг понял, что передо мной стоит Рассел, мой младший брат. От неожиданности он отшатнулся от меня. Я вглядывался в лицо брата и ждал, что в любую секунду он завопит от ужаса и побежит прочь сломя голову. Но я не мог заставить себя уйти. Рассел моргнул. Я почувствовал, как напрягается тело, и приготовился сорваться с места. Прищурившись, я наблюдал, как кривятся губы Рассела. Втянул воздух и подумал: «Ну вот, Дэвид, сейчас начнется!»

— Ну и ну! Дэвид! Откуда ты взялся? Как у тебя дела? — сдавленно спросил Рассел.

Я не знал, что ответить. Он серьезно это говорит? Или сейчас ударит меня и помчится рассказывать маме? Я повернулся к Карлосу, но тот лишь в замешательстве пожал плечами. А мне ужасно хотелось обнять Рассела. В горле внезапно пересохло.

— У меня… У меня все хорошо, — пробормотал я, тряхнув головой. — А ты в порядке? В смысле, как у тебя дела? Как там дома? Как мама?

Рассел опустил голову, и я обратил внимание на его стоптанные кроссовки. Только тогда я понял, насколько заброшенным выглядит мой младший брат. Тонкая, как бумага, кожа нездорового цвета, темно-красные отметины на руках. Я заглянул ему в глаза — и все понял. Долгие годы я был единственным ребенком, на котором мама вымещала свою злость. А теперь она нашла замену своему домашнему рабу. И я не знал, что сказать Расселу, как объяснить, что мне очень жаль.

— Ты хоть представляешь, что будет, если она узнает, что я с тобой разговаривал? — едва слышно прошептал Рассел. — Все очень плохо. По-настоящему плохо. Она все время кричит и ругается. И пьет больше, чем прежде. И все остальное делает больше, чем прежде, — сказал он, по-прежнему глядя на свои кроссовки. Он знал, что я его пойму.

— Я могу помочь! — вырвалось у меня. — Правда, могу!

— Мне… мне пора идти. — Рассел развернулся и отошел на несколько шагов, потом замер. Постоял немного и сказал: — Давай встретимся завтра после школы. — Затем обернулся и широко мне улыбнулся: — Как же я рад снова тебя видеть!

Я подошел к брату. В тот миг мне было физически необходимо стать к нему ближе. Я вытянул руку вперед:

— Спасибо. Увидимся завтра.

Когда Рассел ушел, я объяснил Карлосу, что это был мой брат.

— Si, hermano, si, — понимающе закивал он.

Весь день я не мог думать ни о ком, кроме Рассела. Мне не терпелось увидеться с ним снова. «Но как я ему помогу?» — в то же время думал я. Первой мыслью было привести его к Джонсам, чтобы Джоди вызвал полицию и моего брата спасли точно так же, как когда-то спасли меня. Но что, если я все придумал и красные отметины на руках Рассела — это всего лишь результат слишком активной игры на детской площадке? Может, младший брат опять пытается меня подставить, совсем как раньше, когда он подкладывал шоколадные батончики в мою сумку для завтрака, а потом бежал к маме и говорил, будто я опять ворую еду в магазинах? За такие доносы мама разрешала ему смотреть, как она наказывает меня за преступление. Она приучила его шпионить за мной, но он ведь был всего лишь ребенком в то время.

Ночью я никак не мог уснуть и без конца ворочался с боку на бок, пытаясь решить, что же делать. Ближе к утру меня сморил сон. И во сне я увидел ее. Сначала услышал тяжелое хриплое дыхание. Я обернулся; наши глаза встретились, и я стал медленно приближаться к маме. Я хотел спросить у нее, всего лишь спросить — почему? Почему я? Почему Рассел? Мои губы задвигались, но из них не вырвалось ни единого звука. А мамино лицо мгновенно стало пунцово-красным. «Нет! — закричал я сам себе. — Нельзя так больше! Прекрати, все кончено!» Внезапно у мамы над головой возник сияющий нож с острым, как бритва, лезвием. Я понял, что нужно бежать, но ноги меня не слушались. Затаив дыхание от ужаса, я следил за ножом, который мгновенно оказался у мамы в руках. В ту секунду я понял, что сейчас умру, закричал от страха, но не услышал ничего, кроме сдавленного писка. Я рванулся и…

…ударился головой об пол. Во сне я скатился с матраса и теперь пытался подняться на ноги. Вокруг было темно, и я не понимал, проснулся я или продолжаю спать. Прищурился, напряженно вглядываясь в темноту. Сердце билось где-то в горле. «Господи! — прошептал я. — А что, если она все еще здесь?» К счастью, сын Джоди выбрал именно этот момент, чтобы хорошенько всхрапнуть. Вздохнув с облегчением, я забрался на свой матрас, быстро оделся, прижал колени к груди и просидел так до самого утра, не смыкая глаз.

После уроков мне пришлось чуть ли не силой тащить Карлоса в начальную школу. «Плохая идея! — повторял он. — Твоя mamasita, она loca, бешеная», — сказал он, покрутив пальцем у виска, чтобы я лучше его понял. Я кивнул, но вернуться на улицу отказался. После ночного кошмара ничто не могло помешать мне встретиться с братом.

Мы с Карлосом стояли в том же коридоре, где я вчера столкнулся с Расселом. После звонка из классов высыпала толпа детей. Те, что поменьше, мельтешили у нас под ногами, но я не обращал на них внимания, продолжая высматривать Рассела, пока не увидел его в дальнем конце коридора. Он стоял, опустив голову.

— Рассел! — крикнул я. — Я здесь!

Брат обернулся в мою сторону; он не улыбался и явно избегал смотреть мне в глаза.

Кто-то крепко схватил меня за руку и потянул назад. Я попытался успокоить Карлоса, который с опаской оглядывался по сторонам и повторял:

— Мне здесь не нравится. Твоя мама loca!

— Не сейчас! — огрызнулся я. — Моему брату — hermano — нужна помощь. Как мне, помнишь? — Я ткнул пальцем в сторону Рассела, который медленно пробирался сквозь шумную толпу детей. Я хотел пойти к нему навстречу, но Карлос не сдавался и продолжал меня удерживать.

— Нет! — кричал он. — Жди здесь!

Но я больше не хотел ждать. Рывком сбросив с себя руку Карлоса, я устремился к Расселу, стараясь по пути не затоптать какого-нибудь первоклашку. А брат по-прежнему боялся смотреть в мою сторону. Я остановился на полпути. Внутри все похолодело от нехорошего предчувствия. Ноги подкосились. Еще до того, как Карлос начал кричать, я понял, что зря сюда пришел.

— Беги, Дэвид! — завопил мой друг. — Беги!

Я не заметил, откуда именно она появилась. Может быть, все это время стояла в каком-нибудь классе и наблюдала. А теперь вышла и направлялась ко мне. Холодные, злые глаза, опухшее лицо — ничего не изменилось с момента нашей последней встречи. Дети, словно чувствуя исходящую от нее угрозу, разбегались в разные стороны. Рассел остановился в нескольких дюймах от меня и испуганно покосился на маму. Ее улыбка не предвещала ничего хорошего. Потом мама медленно залезла в сумочку, которую все это время прижимала к себе. На долю секунды в ее взгляде отразилось что-то, похожее на сомнение, но в следующий миг она вытащила наружу блестящий кусок металла…

От ужаса я совсем перестал соображать, потерял равновесие и завалился на спину, не отрывая глаз от мамы. Карлос начал оттаскивать меня назад. Я не мог избавиться от ощущения, что это всего лишь продолжение ночного кошмара, но попытки друга поставить меня на ноги были довольно реальными.

Когда я наконец вернулся в вертикальное положение, мама протянула костлявые пальцы к моей шее. Она стояла так близко, что я чувствовал отвратительный запах давно не мытого тела. И тут я все-таки пришел в себя. Мы с Карлосом развернулись и стали пробираться к выходу. Я видел, как мама схватила Рассела за руку и устремилась вслед за нами. Карлос упорно тащил меня к стоянке. А я уже с трудом переставлял ноги, потому что от страха едва мог дышать. Бестолково размахивая руками, я укрылся за первой попавшейся машиной и попытался выяснить, удалось ли нам оторваться от погони. Карлос не хотел оставаться там, поэтому, убедившись, что мама отстала, мы решили поскорее убраться с площадки для машин. Мои ноги по-прежнему дрожали от страха; оступившись на бордюре, я потерял равновесие и вылетел на проезжую часть. Секунду спустя я налетел грудью на капот движущейся машины. Краем глаза я успел заметить, как испуганно распахивает глаза женщина, сидящая за рулем. Потом я почувствовал, что начинаю скатываться на землю; в отчаянной попытке удержаться я вцепился в дворники, но это меня не спасло. Я закрыл глаза и свалился прямо перед машиной. В ушах у меня звенело от собственных криков.

Одно мгновение — и вот моя голова ударяется об асфальт. Визжат тормоза. Я пытаюсь закрыть голову руками. Откуда-то доносится еще чей-то крик. А у меня уже не хватает воздуха. Очевидно, машина все-таки успела остановиться. Я решаюсь открыть глаза и сквозь пальцы вижу ребристую покрышку — прямо у меня под носом.

Карлос вытянул меня на тротуар и помог встать — в который раз за этот день. Опершись на него, я похромал прочь с парковки. Женщина, едва не переехавшая меня, вышла из машины. Она смотрела мне вслед, ее всю колотило от пережитого испуга.

Мама на полной скорости прошла к семейному фургону мимо места аварии. Я не сказал ни слова, но Карлос и так все понял. Я едва держался на ногах, поэтому ему пришлось чуть ли не волоком тащить меня вверх по холму, с которого много лет назад я весело бежал навстречу маме. Теперь я спешил в противоположном направлении.

С вершины холма нам с Карлосом было отлично видно, как дети и взрослые машут руками в нашем направлении. Но, к счастью, за нами никто не пошел. Вскоре машины стали покидать стоянку. Я внимательно следил за тем, как пустеет парковка. Мне нужно было понять, что собирается делать мама, поскольку я не знал, в какую сторону бежать. Через некоторое время я покачал головой: «Она уехала! Я не вижу ее фургона!»

Но Карлос схватил меня за руку (она все еще болела после столкновения с машиной) и ткнул пальцем вниз. На дороге, огибающей холм, я заметил мамину машину. С выражением бешеной ярости на лице она без конца сигналила водителям, из-за которых не могла свернуть налево. Мы с Карлосом кивнули друг и другу и, не сговариваясь, помчались на другую сторону улицы и вверх по дороге к его дому. Не знаю, откуда у меня взялись силы на подобный марш-бросок. Скорее всего, нас подгонял знакомый рев старого глушителя — этот звук я бы ни с чем не перепутал.

Пулей взлетев на крыльцо своего дома, Карлос вытащил из кармана связку ключей и попытался вставить их в замочную скважину. «Скорее!» — взмолился я. Но у Карлоса от страха так дрожали руки, что вместо этого он выронил ключи, и они со звоном отлетели к нижней ступеньке. Старый фургон, натужно ревя, взбирался на холм, а я стоял и как зачарованный смотрел на упавшую связку. «Ключи! — внезапно осенило меня. — Мама из сумочки не нож вытащила, а ключи!»

— Дэвид, очнись! — воскликнул Карлос.

Я вздрогнул, быстро сбегал за ключами и кинул их другу. Он наконец смог открыть замок, после чего я, буквально на четвереньках, перевалился через порог и захлопнул дверь. Родителей Карлоса не было дома. Едва отодвинув занавеску, мы осторожно выглянули в окно, и как раз в тот момент, когда мамин фургон пронесся мимо нас по улице. Мы уже были готовы рассмеяться от облегчения, и вдруг я снова услышал знакомый звук: мама возвращалась, только теперь она сбросила скорость и притормаживала каждые несколько метров, внимательно вглядываясь в окна домов.

— Она нас ищет! — прошептал я.

— Да, — отозвался Карлос. — Твоя мама точно loca.

Просидев у окна в гостиной почти час, мы решили, что опасность миновала. Карлос вышел проводить меня, и где-то на полпути к дому Джоди он весело улыбнулся, сверкнул карими глазами и сказал:

— Совсем как Джеймс Бондо!

— Да! — с готовностью рассмеялся я. — Джеймс Бондо! Ну ладно, до завтра!

Мы пожали друг другу руки и разошлись, уверенные, что увидимся в школе. На секунду я повернулся и увидел, как мой друг скрылся за углом. В тот момент я еще не знал, что больше мы никогда не встретимся.

Остаток пути я бежал без оглядки, надеясь добраться до дома Джонсов без происшествий. Но едва переступив порог, понял, что самое страшное впереди. На кухне Вера и Джоди кричали друг на друга так, что было слышно по всему дому. Значит, мама уже успела позвонить…

Я прошмыгнул мимо кухни в свою комнату, понимая, что скоро Джоди будет кричать уже на меня. Сидя на матрасе, я думал о том, как мало времени мне потребовалось, чтобы нарушить одно из главных правил мистера Хатченсона: держись подальше от своей матери. «Скоро Гордон повезет меня обратно в тюрьму для несовершеннолетних», — тоскливо вздохнул я.

Прошло несколько минут, скандал продолжался, но Джоди все не приходил. Я прислонился ухом к двери, чтобы разобраться, по поводу чего мои опекуны так долго спорят. И вдруг обнаружил, что они ругаются совсем не из-за меня. Оказывается, виновата какая-то девчонка. Я тихо выбрался из спальни и проскользнул в комнату, где жили ребята постарше. Стоило мне войти, как все тут же повернулись и недовольно посмотрели в мою сторону: очевидно, я им помешал. Действительно, я застал их в самый разгар сборов: парни наспех укладывали в пакеты и наволочки одежду и другие нехитрые пожитки. У меня появилось очень нехорошее предчувствие, но я решил не пугаться раньше времени.

— Что случилось? Куда вы все собрались?

— Дом закрывают. Ты тоже лучше иди паковать вещи, потому что завтра нас всех отсюда прогонят, — коротко объяснил Бобби, самый старший из подопечных Веры и Джуди.

— Почему? — ахнул я. — Что не так с домом?

Никто не ответил. Тогда я пробрался мимо беспорядочно сваленных матрасов и схватил Бобби за рубашку. Он посмотрел на меня сверху вниз, и я заметил, что глаза у него мокрые и покрасневшие. А я и не знал, что старшие ребята тоже плачут. Бобби печально покачал головой:

— Джоди обвиняют в изнасиловании несовершеннолетней.

— Что? — Я не верил своим ушам.

— Несколько месяцев назад Джонсы оформили опеку над одной девчонкой, а теперь она заявляет, что ее изнасиловали, хотя Джоди и наедине-то с ней никогда не оставался. Если спросишь меня, то я уверен, что она лжет. Эта девчонка вообще ненормальная, — нахмурился он. — А теперь отправляйся собирать вещи. И не забудь посмотреть в корзине для белья. Проваливай отсюда, короче.

Мне потребовалась ровно минута на то, чтобы снова набить коричневую сумку своими вещами. Аккуратно складывая одежду, я запретил себе переживать по поводу случившегося с Джонсами. Она были очень хорошими опекунами, и я искренне жалел, что Джоди обвиняют в таком ужасном преступлении, но в первую очередь я должен собрать свои пожитки. Для меня это вопрос выживания.

На следующее утро к дому подъехала вереница машин, и подопечных Джонсов стали увозить одного за другим. Вскоре пришла и моя очередь прощаться. Я поцеловал Веру в щеку и прижался к санта-клаусовскому животу Джоди. Пока машина социального работника уезжала все дальше от их дома, я достал из кармана листок с адресами и вычеркнул оттуда Джонсов. В их доме я пробыл всего лишь два месяца. Получается, что за три года я меняю уже третьих опекунов.

Социальный работник сказал, что некоторым из ребят, живших со мной, придется какое-то время побыть в тюрьме для несовершеннолетних, потому что свободных место у опекунов сейчас нет. Он также объяснил, почему Гордон не смог за мной приехать. Оказалось, что мистер Хатченсон сейчас болеет.

— Но, — водитель ободряюще улыбнулся, — Гордон дал мне адрес опекунов, которые могут приютить тебя на несколько дней.

Я неловко заерзал на сиденье и кивнул. «Конечно! — подумал я. — Сколько раз уже это слышал!»

Пару часов спустя я выскочил из машины социального работника и помчался к дому мистера и миссис Тёрнбоу. Ворвавшись в гостиную, я первым делом крепко обнял Элис. Через некоторое время в дверь вежливо постучался социальный работник.

— Вы двое знаете друг друга? — удивленно спросил он, проходя в дом.

Я кивнул, не отпуская Элис. Сердце скакало в груди, как бестолковый щенок.

— Миссис Тёрнбоу, — помявшись, начал социальный работник. — Я знаю, о таких вещах нужно предупреждать заранее, но мы находимся в очень сложной ситуации… Мы можем оставить у вас Дэвида… на некоторое время? — с надеждой спросил он.

— У меня, правда, нет свободных комнат, и я не могу поселить его с кем-нибудь из девочек. Действительно нет других вариантов?

Сердце заныло. Я очень хотел остаться у Элис. Глаза наполнились слезами, и я обернулся на социального работника, который не знал, что сказать. Потом я посмотрел на Элис: она тоже явно была в затруднении.

— Я не думаю, что это хорошо, в смысле, хорошо для Дэвида, — покачала головой миссис Тёрнбоу.

Последовало долгое молчание. Я отпустил Элис и стал разглядывать ковер.

— Ладно, — обреченно вздохнула она. — Но вы хотя бы можете точно сказать, как долго он тут пробудет? Думаю, я могу снова положить его на диване в гостиной. Конечно, если ты не против, Дэвид.

Я закрыл глаза. Тоска отступила. В голове кружились тысячи мыслей. Мне было все равно, где спать: на диване, на матрасе, да хоть на кровати из гвоздей. Главное, чтобы у меня было место, которое я мог назвать домом.

Итак, я остался у Элис Тёрнбоу. Дни складывались в недели, а я по-прежнему понятия не имел, что ждет меня в будущем. Элис подобная неопределенность раздражала, и в конце концов она записала меня в среднюю школу Парксайд. Хотя я был рад вернуться к старым учителям, навязчивое ожидание неприятностей никуда не делось. Уходя из школы после уроков, я не знал, приду ли на следующий день. Возвращаясь к Элис, я каждый раз с опаской выглядывал из-за угла, боясь увидеть перед домом машину социального работника, который увезет меня неизвестно куда. Я без конца расспрашивал миссис Тёрнбоу, стараясь выведать хоть какие-то новости про Гордона Хатченсона. Я просто хотел знать.

Недели превращались в месяцы; я все еще спал на диване и хранил вещи в коричневой хозяйственной сумке. Моя одежда истрепалась и местами даже заплесневела, потому что я стирал ее только по субботам или по воскресеньям, когда был уверен, что меня никуда не увезут. После того как я забыл у Катанзе свою черепашку, мне больше не хотелось ничего терять. Каждый вечер, когда все ложились спать, я молился, стоя на коленях возле дивана, чтобы Гордон приехал и сказал, что со мной будет.

Однажды после школы Элис позвала меня к себе. Тяжело вздохнув, я приготовился к плохим новостям… и, как оказалось, не зря. Миссис Тёрнбоу сообщила, что завтра я записан на прием к психиатру. Я яростно замотал головой. Элис обняла меня за плечи, ей было известно о том, чем закончился мой прошлый опыт общения с психиатром. Интересно, откуда она знала об этом, если я ей ничего не говорил?

— Вам мистер Хатченсон рассказал? То есть вы с ним разговаривали, а он даже ни разу не заехал меня проведать? — недовольно спросил я. Не слишком приятно, когда всем вокруг известны твои секреты.

И тогда миссис Тёрнбоу призналась, что в данный момент делает все возможное, чтобы я остался у нее. Правда, оформление опеки может занять некоторое время, так как ей необходимо получить лицензию на присмотр за мальчиками.

— Но не переживай, — улыбнулась она. — Мы с Гарольдом решили, что были бы очень рады, если бы ты остался с нами.

Не раздумывая, я крепко обнял Элис и поцеловал. Потом повторил про себя ее последние слова и нахмурился:

— В смысле, Гарольд тоже хочет, чтобы я остался?

Элис засмеялась:

— То, что он почти не разговаривает с тобой, еще не значит, что ты ему не нравишься. Ему просто нужно время, чтобы привыкнуть. И если честно, не только ему. Но поверь мне на слово, если бы ты не нравился Гарольду, то не остался бы в этом доме. — Она сжала в руках мои худые ладони. — На самом деле он относится к тебе гораздо лучше, чем ты думаешь.

Слова Элис очень многое значили для меня. С тех пор как я, не подумав, объявил, что могу спать в одной комнате с девочкой, мне казалось, будто Гарольд не слишком мне доверяет, да и вообще считает странным. Он со мной почти не разговаривал; все наше общение сводилось к его попыткам заставить меня читать, вместо того чтобы смотреть телевизор. Каждый вечер, после ужина, Гарольд как по расписанию брал с полки какой-нибудь вестерн в мягкой обложке, выкуривал несколько сигарет и ровно в девять ложился спать.

Я уважал мистера Тёрнбоу, хотя он, скорее всего, об этом не догадывался. Гарольд был плотником и очень любил свое ремесло. Я надеялся, что пробуду в их с Элис доме достаточно времени, чтобы он успел меня чему-нибудь научить. С самого детства я мечтал о том, что когда-нибудь построю бревенчатую хижину на Рашн-Ривер; теперь я иногда представлял, как мы с Гарольдом вместе работаем над проектом, и надеялся, что это поможет нам сблизиться. Может быть, думал я, так я смогу доказать мистеру Тёрнбоу, что чего-то стою.

На следующий день, поддавшись на уговоры Элис, я сел в автобус и отправился на встречу с новым психиатром, доктором Робертсоном. К счастью, он оказался полной противоположностью своему коллеге, о котором я до сих пор вспоминал со смесью страха и отвращения. Доктор Робертсон пожал мне руку и попросил называть его просто Дональдом. Его кабинет был залит теплым солнечным светом, но больше всего меня радовал тот факт, что этот доктор обращался со мной как с человеком.

Я приезжал к нему каждую неделю. Хотя Дональд не заставлял меня ни о чем говорить, я вскоре обнаружил, что сам охотно рассказываю ему о своем прошлом. При этом я мог спрашивать его о чем угодно, даже о том, стану ли я таким же, как моя мать. Хотя доктор Робертсон и пытался перенаправить мои мысли в другое русло, я настаивал на своем и упорно искал ответы на мучившие меня вопросы. Я научился доверять Дональду, и он осторожно провел меня по самым болезненным участкам моего прошлого.

Доктор Робертсон действительно хотел помочь мне разобраться, именно поэтому он посоветовал несколько книг по базовой психологии. И вскоре мы с Гарольдом уже не могли поделить настольную лампу, стоявшую возле дивана, — по вечерам я читал книги Нормана Винсента Пила о самоуважении и другие, менее понятные, например «Ваши ошибочные стороны». Вскоре я увлекся теориями доктора Абрахама Маслоу о человеческих потребностях и способностях выживать. Временами я совершенно терялся в сложных и непонятных словах, но не отступал и вскоре обнаружил, что, оказывается, мне есть чем гордиться. Хоть я не до конца разобрался в себе и не смог полностью избавиться от чувства гнетущей пустоты, зато понял, что на самом деле я гораздо сильнее, чем большинство ребят из школы, живущих «нормальной» жизнью.

Постепенно я начал полностью доверять Элис и рассказывал ей обо всем, что меня тревожило и волновало. Обычно мы болтали по утрам, перед тем как я уходил в школу. Если я сильно нервничал и начинал запинаться, миссис Тёрнбоу старалась мне помочь. Она научила меня бороться с заиканием: нужно не спешить и представлять, что я произношу слова, прежде чем озвучивать их. И через несколько недель мои речевые проблемы исчезли.

Каждую субботу, досмотрев очередной выпуск «Американской эстрады», Элис заводила машину, и мы отправлялись в тот самый торговый центр, где миссис Катанзе покупала мне одежду. Обычно мы шли в кино, потому что это был единственный способ заставить меня сидеть смирно в течение длительного промежутка времени. Я всегда остро переживал происходящее с героями, поэтому пристально следил за тем, что творилось на экране, и почти не двигался, сцепив руки в замок. Если нам попадался не слишком интересный фильм, я развлекался тем, что пытался предугадать основные сюжетные ходы. Зато если Элис покупала билеты на что-то стоящее… Я научился ценить сложные сценарии и восхищаться режиссерской работой. После каждого сеанса мы с Элис долго не могли успокоиться и активно обсуждали только что увиденное.

Иногда она покупала мне игрушки, причем абсолютно без повода. «Просто потому что», — отмахивалась Элис от моих вопросов. Сначала я чувствовал себя неуютно, отчасти из-за того, что не привык получать подарки, отчасти из-за того, что прекрасно знал, как усердно работает Гарольд, экономя каждый пенни. Со временем я научился принимать подарки, но не скажу, что это далось мне легко.

И все-таки главный подарок мистер и миссис Тёрнбоу сделали, сами того не осознавая. Готовя меня к взрослой жизни, они в то же время дали мне возможность побыть ребенком, чего раньше со мной никогда не случалось. Стараясь показать Элис и Гарольду, как много они для меня значат, однажды за обедом я вытащил из кармана замусоленный листок бумаги и порвал его на мелкие кусочки.

— И что все это значит? — нахмурился Гарольд, в то время как Элис украдкой смахнула набежавшие слезы.

— Это значит, что мне больше не нужен список! — гордо заявил я. — И ваш номер я выучил наизусть! Хотите послушать?

Элис улыбнулась и кивнула.

— Пять — пять — пять — два — шесть — четыре — семь! — четко проговорил я, глядя Гарольду прямо в глаза.

— Мда… придется сменить номер, — проворчал мистер Тёрнбоу, прежде чем подмигнуть мне.

На второй год обучения в старшей школе мне все надоело. Из-за того, что я постоянно переезжал и редко задерживался на одном месте больше нескольких месяцев, меня определили в класс для отстающих. Сначала я возмутился, а потом понял, что в этом есть и положительные моменты: здесь от меня никто ничего не требовал. К тому времени я окончательно забросил большую часть предметов, потому что твердо знал: мое будущее не имеет никакого отношения к школе. Сорок восемь часов в неделю я пропадал на всевозможных работах и с каждым днем убеждался, что знания, полученные на уроках, вряд ли пригодятся мне в реальном мире.

Я продолжал отчаянно искать новые источники заработка еще и потому, что мне уже исполнилось семнадцать, а значит, остался всего год до окончания опеки. После уроков я сломя голову бежал домой, переодевался и, даже не присев, отправлялся либо в ресторан, либо на завод по производству пластика, где нередко трудился до двух часов ночи. Вскоре я почувствовал, что сверхурочные и постоянный недосып не проходят даром. В школе учителя делали мне замечания, когда я начинал храпеть на уроках. Одноклассники издевательски посмеивались надо мной, а у меня не было сил, чтобы поставить их на место. Некоторые из них приходили в рестораны, где я работал, и не упускали случая продемонстрировать свое превосходство перед девушками или похвастаться дорогими костюмами. Эти ребята были твердо уверены, что им, в отличие от меня, никогда не придется хвататься за такие подработки, чтобы выжить.

Иногда, в редкие свободные часы, я ходил в гости к мистеру Тэпли, преподавателю английского. Если у него в это время не было уроков, он чаще всего проверял тетради. Я садился перед ним, упирался локтями в парту и забрасывал мистера Тэпли бесконечными вопросами о моем будущем. Он знал, что мне нелегко живется, но я почему-то стеснялся признаться, отчего все время засыпаю на занятиях. Мистер Тэпли отрывался от кипы тетрадей, приглаживал редеющую шевелюру и давал мне парочку советов — вполне достаточно, чтобы пережить очередные выходные, во время которых я пытался сделать домашние задания на неделю вперед.

Хоть я и хватался за любую возможность подзаработать, я старался организовывать свое расписание так, чтобы освобождать каждый второй уик-энд. В эти дни я ездил в Сан-Франциско — искать отца. За последние годы я оставил сообщения на всех пожарных станциях города с просьбой перезвонить, но папа так и не откликнулся. Однажды, когда очередной пожарник ответил, что отец у них не работает, я не выдержал.

— Ну, пожалуйста! — взмолился я. — Просто скажите, в какую смену я могу ему позвонить!

— Эмм… Стивен работает на разных станциях в разное время, — немного поколебавшись, ответил пожарник. — Мы передадим ему твое сообщение, — сказал он и быстро повесил трубку.

Я знал: что-то не так. Элис пыталась остановить меня, но я рвался на помощь отцу.

— Он в беде! — кричал я, ничего не соображая от дурных предчувствий.

— Дэвид, откуда ты знаешь? — урезонивала меня миссис Тёрнбоу.

— Вот именно! — вскинулся я. — Я ничего не знаю! И я уже устал от этого. Устал жить в неведении, устал все время скрывать что-то, врать… — Я замолчал. В голову лезли мысли о том, что могло случиться с папой, — одна другой страшнее. — Я просто должен узнать, — сказал я, целуя Элис в лоб.

Она не стала меня задерживать; я прыгнул на мотоцикл и устремился к Сан-Франциско. На автостраде я выжимал полную скорость, отчаянно петляя между автомобилей, и затормозил только на подъезде к Пост-стрит, 1067, где находилась та самая пожарная станция, на которой отец работал, когда я был ребенком.

Я припарковал мотоцикл у заднего входа в здание и, пока поднимался по лестнице, столкнулся с человеком, чье лицо показалось мне знакомым. Сначала я даже подумал, что передо мной отец, но потом понял, что обознался. Этот человек улыбнулся, а отец никогда не улыбался.

— Господи, сынок! Сколько лет, сколько зим! Я тебя не видел… даже и не помню, когда видел тебя в последний раз.

Я пожал руку дяде Ли, папиному лучшему другу и напарнику.

— Где отец? — решительно спросил я.

Дядя Ли отвел глаза.

— Он… он только что ушел, — с запинкой ответил он. — Его смена закончилась.

— Нет, сэр! — возразил я. Я прекрасно видел, что дядя Ли лжет. Дежурство у пожарников заканчивалось утром, а не в середине дня. — Дядя Ли, — не сдавался я, — мы с отцом не виделись уже несколько лет. Я должен знать, что с ним.

Пожарник откашлялся. Ему явно было не по себе от моих слов. Он потер лоб и положил руку мне на плечо:

— Мы с твоим отцом начинали вместе, ты знаешь. Замечательным пожарником он был. Одним из лучших. Иногда мне казалось, что все, не выберемся, но он не сдавался…

Я почувствовал, как внутри все замерзло. Оглянулся в поисках чего-нибудь, за что можно было ухватиться, чтобы не упасть. Прикусил губу. И кивнул, словно разрешая дяде Ли сказать самое страшное. Пожарник прикрыл глаза, он представлял, что я чувствую.

— Твой отец… больше не работает в пожарной службе. Стивена, то есть твоего папу, в общем, его попросили выйти на пенсию.

— Так он жив! — радостно воскликнул я и облегченно вздохнул. — С ним все в порядке! Где он? — торопливо спросил я у дяди Ли.

К сожалению, на этот вопрос он ответить не смог. Оказывается, отец ушел со службы год назад. Когда у него закончились деньги, он стал переезжать с места на место, и каждый раз дядя Ли переживает, что его старому другу приходится спать на улице.

— Дэвид, это все выпивка. Она его убивает, — тихо сказал он.

— Так где он сейчас? — уже ни на что не надеясь, спросил я.

— Не знаю, сынок. Он объявляется, только когда ему нужно одолжить пару баксов. — Дядя Ли откашлялся и посмотрел на меня так, как никогда раньше не смотрел. — Дэвид, постарайся понять отца. У него никогда не было нормальной семьи. Он приехал в Сан-Франциско совсем молодым. Стивен очень любил вас, но брак с твоей мамой его уничтожил. На работе тоже приходилось нелегко. Но только она и держала его на плаву. Он жил ради станции. И спасался выпивкой, потому что других способов не знал.

— Спасибо, дядя Ли. — Я снова пожал руку пожарнику. — Спасибо, что все мне рассказали. Теперь я хотя бы знаю, что с ним случилось.

Дядя Ли проводил меня до мотоцикла.

— Я в ближайшие дни встречаюсь с твоим отцом. Кто знает, вдруг ты поможешь ему выкарабкаться.

— Да, — ответил я. — Может быть.

Две недели спустя я сел в автобус, который отвез меня в один не самый благополучный район Сан-Франциско. Целый час я прождал отца на автобусной станции. Потом заметил неподалеку маленький бар. Решил рискнуть, зашел внутрь и увидел отца, лежащего лицом на столе. Я начал оглядываться в поисках помощи, но посетители бара равнодушно проходили мимо или, как ни в чем не бывало, продолжали пить свое пиво, будто лежащий на столе человек был для них обычным явлением.

Я положил руку на плечо супергерою моего детства и осторожно встряхнул его. Отец закашлялся и вроде как очнулся. От него ужасно пахло, так что мне пришлось задержать дыхание, пока я выводил его из бара. На улице ему явно полегчало, во всяком случае, взгляд стал более осмысленным. Отец выглядел хуже, чем я мог себе представить, поэтому я старался не смотреть на его лицо. Я хотел вспомнить папу таким, каким он был когда-то, — сильным, высоким, широкоплечим пожарником, который широко улыбался, сверкая зубами, и готов был рисковать жизнью ради спасения из огня напарника или ребенка.

Мы с отцом прошли несколько кварталов, не сказав друг другу ни слова. У меня хватило ума не расспрашивать его насчет алкоголизма и того, как он живет. Но слова дяди Ли о том, что я могу помочь отцу, не давали мне покоя. В конце концов я не выдержал, остановил отца и спросил его напрямую:

— Что случилось?

Он закашлялся и полез в карман за сигаретой. Потом трясущимися руками попытался зажечь ее, и ему даже удалось, правда, не с первой попытки.

— Тебе лучше забыть обо всем. Забыть про мать, про дом, про… про все забыть. Как будто этого никогда не было… — Он жадно затянулся. Я попытался заглянуть ему в глаза, но он щурился и смотрел в сторону. — Это все твоя мать. Она сумасшедшая… Постарайся забыть, — приказал он и махнул рукой, словно в последний раз прятал под ковер наш семейный секрет.

— Нет, папа, я не про то говорю! Я за тебя беспокоюсь!

Я задрожал и закрыл глаза, пытаясь справиться с накатившими чувствами. Мне хотелось крикнуть отцу, что мне за него страшно, но не хватало смелости. Я все не мог решить, как лучше поступить. Конечно, отец должен сам решать, что делать со своей жизнью, раньше никто и не думал оспаривать его авторитет. Но сейчас он выглядел как ходячий мертвец. Руки постоянно дрожали, а веки набухли так, что он их едва поднимал. Я чувствовал себя неловко. Мне не хотелось злить отца, но дальше молчать я не мог. «Почему ты бросил меня? Почему не позвонил ни разу? Почему не мог быть обычным папой, ходить на работу, играть со мной в футбол и ездить на рыбалку? Почему не мог быть нормальным?» — кричал я про себя. Но вместо того чтобы озвучить свои мысли, я глубоко вдохнул и открыл глаза:

— Мне очень жаль. Просто ты мой отец… и я люблю тебя.

Папа докурил сигарету и отвернулся. Он слышал меня, но ему не хватало духу ответить. Алкоголизм и разбитая семейная жизнь лишили его возможности что-то чувствовать. В тот момент я понял, что отец умер. Действительно умер. Мы пошли дальше, глядя себе под ноги и изо всех сил стараясь не смотреть друг на друга.

Несколько часов спустя отец провожал меня на станцию. Когда автобус подъехал, папа отвел меня в сторону.

— Хочу кое-что тебе показать, — с затаенной гордостью сообщил он. И вытащил из кармана кожаное удостоверение пожарника с фирменным жетоном. — На, держи, — сказал он и осторожно вложил удостоверение мне в руку.

— R-1522, — громко прочитал я; буква «R» означала, что папа действительно ушел на пенсию, то есть его не уволили, чего я, если честно, боялся. А номер он получил, когда в первый раз пришел в пожарную службу.

— Это все, что у меня есть. Единственная вещь в жизни, которую я не испортил. И вот это у меня никто забрать не может, — твердо произнес он, указывая пальцем на жетон. — Когда-нибудь ты поймешь.

Я кивнул. Я уже понял. И всегда понимал. В прошлом я нередко воображал, как отец в темно-синей форме пожарника поднимается на сцену, где ему вручают медаль за храбрость, а мы — его счастливая семья — сидим в зале и радостно аплодируем. Я был уверен, что когда-нибудь обязательно наступит такой день.

А теперь, глядя отцу прямо в глаза, я возвращал ему жетон пожарника — главное достижение его жизни.

— Я тобой очень горжусь, пап, — сказал я. — Правда.

На секунду глаза отца заблестели, словно его боль куда-то исчезла. А через несколько минут он уже сажал меня в автобус. Напоследок он пробормотал, отведя глаза в сторону:

— Уезжай отсюда. Уезжай как можно дальше. Твоего брата Рональда забрали в армию, так что скоро придет и твой черед. Уезжай. — Он похлопал меня по плечу. Но прощальные слова отца были другими: — Делай то, что считаешь должным. Не будь таким, как я.

Я пробрался на свое место и прижался лицом к стеклу, пытаясь разглядеть отца в толпе. Мне хотелось выпрыгнуть из автобуса и обнять папу, взять его за руку или просто посидеть рядом, как сидел в детстве, пока он читал вечернюю газету. Я мечтал, чтобы он снова стал частью моей жизни. Мне был нужен отец. Пока автобус ехал по улицам Сан-Франциско, я не сдержался и начал тихо плакать. Я сжимал кулаки и чувствовал, как груз, лежавший на моей душе все эти годы, начинает распирать меня изнутри. Сегодня я понял, что отец ужасно одинок. Я молился, чтобы Господь присмотрел за ним, согрел его ночью и отвел от него беду. Я чувствовал себя ужасно виноватым. Мне казалось, что именно я довел отца до такой жизни.

После встречи с дядей Ли я не раз задумывался о том, чтобы купить домик в Гверневилле и забрать к себе отца. Только тогда я смогу облегчить его жизнь, только тогда мы сможем восстановить нормальные отношения. При этом я прекрасно понимал, что все мои планы — лишь пустые мечты и я ничего не смогу сделать. Я проплакал всю дорогу до дома Элис. Отец умирал — я ясно видел это и боялся мысли о том, что мы виделись с ним в последний раз.

Несколько месяцев спустя, летом 1978 года, пройдя через десяток собеседований, я устроился на работу продавцом машин. Никогда бы не подумал, что это настолько выматывающее занятие! Управляющие развлекались: то угрожали нам сокращением, то обещали всяческие премии и поощрения. Помимо этого продавцы яростно соперничали между собой, но у меня как-то получалось держаться на плаву. Если выходные выпадали на субботу с воскресеньем, я возвращался на Динсмур-драйв и на два дня забывал про то, что я уже взрослый; вместе с Полом и Дэйвом мы, как и раньше, отправлялись на поиски приключений, только теперь на машине, которую я брал напрокат в салоне, где работал. Как-то раз, посмотрев фильм про голливудского каскадера, мы решили повторить один из его трюков: я сел за руль и начал, не оглядываясь, сдавать назад, стараясь ехать по прямой линии. Пол и Дэйв тоже смотрели прямо перед собой. В результате мы поцарапали несколько машин, выслушали, что о нас думают другие водители, и пережили не самые приятные минуты, общаясь с полицейскими, которые приехали выписывать нам штраф. И все же времена приключений подходили к концу: Пол и Дэйв выросли и тоже начали искать работу.

Больше, чем когда либо, я нуждался в поддержке друзей и в наставнике. Однажды Дэн Брейзелл предложил подвезти меня до дома Элис и по дороге он приложил все силы, отговаривая меня от желания стать каскадером в Голливуде. Они с Полом уже не в первый раз замечали, насколько это глупо. Я всегда прислушивался к советам Дэна и уважал его, я знал, что он желает мне только добра. Оставив несбыточную мечту о карьере каскадера, я вдруг понял, что мистер Брейзелл стал мне ближе, чем родной отец.

Марши по-прежнему были рады меня видеть. Я нередко помогал Сандре по дому, и должен признать, что со временем научился готовить не только блины. Мистер Марш, знавший о моих трудностях с работой, посоветовал мне поступить на службу в армию. Я сразу подумал о воздушных войсках и даже попытался сдать экзамен, но с треском провалился, поскольку мне явно не хватало знаний и способностей.

Несмотря на это, я убедил себя, что прекрасно справлюсь и без школы. Поэтому, когда лето подошло к концу, я решил бросить учебу — мой восемнадцатый день рождения был совсем близко, и проблема зарабатывания денег встала ребром. Элис мое решение явно не понравилось, но я не слишком прислушивался к ее словам, поскольку моя карьера в салоне неожиданно пошла в гору. Из сорока продавцов я постоянно был в пятерке лучших. Но буквально через несколько месяцев после моего восемнадцатилетия цены на бензин резко взлетели, начался кризис, все мои сбережения растаяли как дым, и я внезапно осознал, что у меня нет будущего.

Как-то в воскресенье, решив убежать от проблем, я сел в свой потрепанный оранжевый «мустанг» шестьдесят пятого года и отправился на север в поисках Рашн-Ривер. Я не знал точно, где она находится, но надеялся на инстинкт и детские воспоминания. И в результате нашел-таки верную дорогу. Я понял, что еду правильно, когда впереди показались высоченные секвойи. Припарковавшись возле старого супермаркета, я еще какое-то время сидел в машине, надеясь, что сердце перестанет так отчаянно колотиться. Потом я прошелся по тем же рядам, по которым носился в детстве, и на последние деньги купил в магазине палку салями и французскую булку.

Я сидел на песчаной отмели пляжа Джонсона и медленно поедал свой незамысловатый ленч, прислушиваясь к плеску волн Рашн-Ривер и тарахтению большого фургона, едущего по узкому мосту. Мне почему-то было очень хорошо и спокойно в тот миг.

Я знал: для того чтобы исполнить собственную клятву и поселиться на Рашн-Ривер, я сначала должен найти себя. Но у меня ничего не получится, если я буду жить так близко к своему прошлому. Значит, мне нужно оторваться от него. Я собрал мусор и пошел прочь с пляжа, чувствуя, как солнце светит в спину. Я ощутил странное тепло внутри. Наконец-то я начал сам принимать решения. В последний раз обернувшись на Рашн-Ривер, я чуть не заплакал. Конечно, я мог и сейчас сюда переехать, но это было бы неправильно. Глубоко вздохнув, я медленно произнес слова, которые уже говорил когда-то: «Я вернусь».

Через несколько месяцев, успешно сдав экзамены за среднюю школу и пройдя через серию тестов и проверок, я наконец вступил в ряды воздушных сил США. Новость об этом каким-то образом дошла до мамы, и она позвонила мне за день до того, как я приступил к тренировкам. Голос, который я услышал в трубке, принадлежал не злобной ведьме, а мамочке из моего детства. Я легко представил ее лицо на том конце провода; сквозь слезы она твердила, что постоянно думает обо мне и всегда желала только лучшего. Мы проговорили почти час, и я надеялся, что вот-вот услышу заветные три слова, которые мечтал услышать от мамы с самого детства.

Элис стояла рядом и видела, как я плачу в телефонную трубку. Я хотел быть рядом с мамой, хотел видеть ее лицо, хотел слышать, что она меня любит. Я понимал, насколько это глупо, но не мог не попытаться. Элис пришлось использовать весь свой дар убеждения, чтобы отговорить меня от поездки к маме. В глубине души я знал, что мама по-прежнему всего лишь играет моими чувствами. Почти восемнадцать лет я мечтал о том, чего никогда не смогу получить, — о маминой любви. Не говоря ни слова, Элис обняла меня и прижала к себе. И в тот миг я понял, что наконец-то обрел то, что искал всю жизнь, только подарила мне это не родная мама, а приемная.

На следующий день я стоял в гостиной, вытянувшись в струнку, и смотрел в глаза Гарольду.

— Не подведи нас, сынок, — сказал он мне на прощание.

— Не подведу, сэр. Вот увидите. Вы будете мною гордиться.

Элис подошла и встала рядом с мужем.

— Ты знаешь, кто ты. И всегда знал, — сказала она, протягивая мне блестящий ключ из желтого металла. — Это твой дом. Всегда был твоим и твоим останется.

Положив ключ в карман, я поцеловал Элис, мою мать, и пожал руку Гарольду, моему отцу. Надо было сказать что-нибудь соответствующее моменту, но я подумал, что лучше будет помолчать. Потому что в тот миг мы и так чувствовали себя одной семьей.

Несколько часов спустя я уже находился на борту «Боинга-727», который уносил меня все дальше от Калифорнии. В последний раз я закрыл глаза, как потерявшийся мальчик, и передо мной, словно живой, возник «сержант» Майкл Марш. Устремив глаза к небу, он спросил:

— Ну, что скажешь, рядовой авиации Пельцер?

— Эмм… — Я не торопился с ответом. — Я, конечно, слегка напуган, но думаю, смогу извлечь из этого пользу. У меня есть план. Я знаю, чего хочу, и обязательно этого добьюсь.

Учитель посмотрел на меня и улыбнулся:

— Молодец, Пельцман. Так держать.

На борту моего первого самолета я в первый раз открыл глаза как человек по имени Дэйв. И радостно сказал сам себе: «Вот теперь начнутся настоящие приключения!»

Декабрь 1993 года, округ Сонома, Калифорния.

Ушедший в отставку летчик военно-воздушных сил США, Дэвид Пельцер принимал участие в операциях Just Cause, «Щит пустыни» и «Буря в пустыне». Во время службы Дэвид также работал в суде по делам несовершеннолетних и участвовал в других программах по защите детства в Калифорнии.

Личные достижения Дэйва были отмечены рядом наград, а также личной благодарностью президента Рональда Рейгана и Джорджа Буша-старшего. Несмотря на более чем напряженное расписание полетов, Дэйв в 1990 году получил награду «Золотое Правило» от «Джей-Си Пенни» и заслужил звание «Волонтера года». В январе 1993 года он вошел в число Десяти Выдающихся Молодых Американцев, наряду с Чаком Йегером, Кристофером Ривом, Джоном Ф. Кеннеди, Анной Бэнкрофт, Орсоном Уэллсом и Уолтом Диснеем. В 1994 году он стал единственным жителем США, которому в японском городе Кобэ присудили звание Выдающегося молодого человека мира за его старания по предотвращению жестокого обращения с детьми. В 1996 году он удостоился чести нести Олимпийский огонь — символ неудержимой силы человеческого духа.

В данный момент Дэвид Пельцер работает над книгой о преодолении препятствий и самосовершенствовании. Недавно вышла в печать последней часть его трилогии — книга «Человек по имени Дэйв».

В свободное от путешествий с сыном и семинаров время Дэйв живет на ранчо Мираж в Калифорнии, с женой и черепашкой Чаком.