Этот рассказ был впервые опубликован в сборнике «Шесть историй» (Six Stories, 1997), который вышел ограниченном тиражом в 1100 экз.
Позже рассказ после обработки 1999 вошел в «Сердца в Атлантиде»
1.0 — fb2 Paganel, 1.1 — уборка и кавычки Paganel
6:15 утра
Он просыпается всегда под одну мелодию — пронзительную мелодию в радиоприемнике. Для его сонного мозга довольно сложно справиться с наступлением дня, а будильник издает звук похожий на работающий самосвал. Хотя в это время года по радио передают сплошную ерунду, его приемник настроен на трансляцию рождественской музыки и сегодня он просыпается под песню из его черного списка Самых Ненавистных — нечто спетое хриплыми голосами и с фальшивой радостью в голосе.
Хор кришнаитов или может хор Энди Вильямса или кто‑то подобный исполняет «Слышишь ли ты то же, что и я слышу?» пока он, сонно моргая, садится в кровати с торчащими в разные стороны волосами.
«Видишь ли ты то же, что и я вижу?» поют они, пока он свешивает ноги с кровати, и с неприятным выражением на лице шлепает к радио по холодному полу, и подойдя к нему одним хлопком по кнопке выключает его. Обернувшись, видит что Шарон приняла свою излюбленную защитную позу — с головой под подушкой, оставив на виду только плечико нежно — кремового цвета с кружевной лямкой ее ночнушки и локона светлых волос.
Он идет в ванную, закрывает дверь, выскальзывает из пижамы, бросает ее в корзину и включает свою электрическую бритву. И пока водит ею по лицу он размышляет о песне: А почему бы вам, ребята, не продолжить этот чувственный список? Например, нюхаешь ли ты то же, что и я нюхаю? Кушаешь ли ты то же, что и я кушаю? Чувствуешь ли ты то же, что и я чувствую? А почему бы и нет?! «Вздор», произносит он входя в душ, — «Все вздор!». 20 минут спустя, в то время как он уже одевается (сегодня это серый костюм от Пола Стюарта и любимый шелковый галстук), Шарон вроде просыпается. Хотя не совсем — ему трудно понять что она там бурчит.
«Не понял!», говорит он ей, «Я разобрал только ‘гоголь — моголь’, а остальное просто мур — мур — мур». Она в ответ сообщает, «Я просила тебя прихватить по дороге с работы 2 кварты гоголя — моголя. У нас сегодня вечером будут Аллены и Дюбреи, не забыл?»
«Рождество», бормочет он, тщательно приглаживая волосы перед зеркалом. Сейчас он уже не похож на заспанного человека сидящего в постели в недоумении, который встает каждое утро по будильнику 5, а то и 6 дней в неделю. Теперь он похож на любого, кто поедет с ним на нью — йоркском поезде в 7:40. И это все чего он желает.
«Так что там о рождестве?», сонно улыбаясь спрашивает она, «Вздор, верно?»
«Точно, все вздор», соглашается он.
«Ну, если помнишь, тогда прихвати еще корицы…»
«Окей»
«…но если ты забудешь гоголь — моголь, я тебя порежу на кусочки, Билл»
«Запомню»
«Я знаю на тебя можно положиться и выглядишь ты хорошо!»
«Спасибо»
Она снова откидывается на подушки, но потом, поднявшись на одном локте поправляет его темно — синий галстук. Он никогда не носил красных галстуков и очень надеялся что до самой смерти не затронет его этот модный вирус.
«Я принесла тебе фольгу, которую ты хотел»
«Мммм?»
«Фольга! Она на столе в кухне лежит»
«А!», теперь он вспомнил, «Спасибо»
«Всегда пожалуйста», и она снова откинувшись на подушки начинает засыпать. У него не вызывает зависти то что она может спать до 9, черт, да если захочет и до 11, но вот чему он завидует так это ее способности проснуться, поболтать и снова вернуться в сон! Она говорит еще что‑то, но он слышит только мур — мур — мур. Хотя он прекрасно знает что это значит всегда одно и то же: Удачного дня, милый.
«Спасибо», говорит он и целует ее в щеку, «Хорошо».
«Отлично выглядишь», она снова повторяет с закрытыми глазами, «Люблю тебя, Билл»
«Я тебя тоже», отвечает он и выходит.
Его кейс (от Марка Кросса — почти последней модели) стоит в прихожей у вешалки на которой висит его плащ (из Барни, что на Мэдисон). Он подхватывает по пути на кухню кейс. Кофе уже готов — благослови Господь электронику! — и он наливает себе чашку. Открывает практически пустой кейс и берет со стола рулон фольги. Какое‑то время наблюдает за приятным блеском фольги, отражающей свет кухонных ламп и кладет рулон в кейс. «Слышишь ли ты то же, что и я слышу?», напевает он в про себя, и захлопывает кейс.
8:15 утра
За окном, по левую руку, он видит как приближается грязный город. Из‑за этой грязи на стекле он выглядит как, мерзкие, гигантские руины — только что всплывшей Атлантиды, например.
Наступает серый, заваленный по горло снегом, день, но волноваться не о чем — до Рождества чуть больше недели, и дела пойдут хорошо.
Вагон полон запахов: утренний кофе, дезодоранты, пенки для бритья, духи и утренние отрыжки. Почти на каждом надет галстук, и, кажется, даже женщины в эти дни носят их. На всех лицах заметно утреннее выражение, глаза невидящие и в то же время беззащитные, а разговоры равнодушные. Это время когда даже непьющие выглядят так словно хорошо погудели вчера.
Большинство людей просто утыкаются в свои газеты. У него тоже в руках газета — открытая на кроссворде Таймс, и хоть он наполовину решен, это в первую очередь для него просто защитная мера. Он не любит разговаривать с людьми в поезде, он вообще не любит пустые разговоры, и меньше всего ему хочется выслушивать такого пригородного попутчика. Как только он начинает различать лица в вагоне, как только люди начинают кивать ему или же спрашивать: «Как дела?», садясь рядом с ним, он сразу меняет вагон. Не очень трудно оставаться незнакомцем, просто одним из попутчиков, кто отличается только тем что наотрез отказывается носить красный галстук. Это не очень сложно.
«Все готово к Рождеству?», спрашивает человек, сидящий у прохода. Он поднимает глаза, начинает хмурится, но потом решает что это не лично к нему, а просто один из положенных вопросов соответствующий определенному времени, и есть некоторые люди которые, кажется, не могут не задавать этих дурацких вопросов. Этот человек толстый и без сомнения к полудню будет вонять потом, независимо от того сколько он вылил на себя дезодоранта этим утром…однако он едва глянул в сторону сидящего рядом, так что все в порядке.
«Да, знаете ли», отвечает он, поглядывая на стоящий в ногах кейс, в котором нет ничего кроме рулона фольги, «Я, так сказать, еще проникаюсь духом по — маленьку».
8:40 утра
Он выходит на Пенн Стэйшн с тысячью таких же одетых в плащи попутчиков, в большинстве своем менеджеров среднего звена, прилизанных глупцов, которые до полудня будут изо всех сил крутить педали бизнеса. Он на мгновение останавливается, глубоко вдыхая серый, холодный воздух. Мэдисон Сквер Гарден украшен сосновыми ветками и рождественскими фонарями, а неподалеку стоит переодетый в Санта Клауса пуэрториканец, звонящий в колокольчик. Перед ним стоит коробка для подаяний и надпись ПОМОГИТЕ БЕЗДОМНЫМ В РОЖДЕСТВО, а человек в синем галстуке про себя думает: А как насчет написать правду, а, Санта? Что‑нибудь вроде: ПОМОГИТЕ МНЕ НЕ ОСТАТЬСЯ БЕЗ ДОЗЫ В ЭТО РОЖДЕСТВО? Но, как бы он ни думал, он все же кидает пару долларов в коробку и идет дальше. У него сегодня хорошее настроение. Он рад, что Шарон вспомнила о фольге — он бы точно забыл, он всегда забывает о таких вещах, всегда одно и то же.
Он проходит пять кварталов и подходит к зданию своего офиса. У входа стоит молодой чернокожий, совсем подросток — не старше семнадцати, одетый в черные джинсы и грязную пайту с капюшоном. Пританцовывая, время от времени улыбаясь, он выпускает клубы пара изо рта, показывая золотой зуб. В одной руке он держит помятый пластиковый стаканчик из‑под кофе. Что‑то изменилось, а перемены его пугают.
«Не пожалейте монетку!», говорит он прохожим, в то время как они проскальзывают мимо него во вращающуюся дверь. «Не пожалейте монетку, сэр! Не пожалейте монетку, мэм! Просто пытаюсь прокормится! Спасибо, да благослови вас Господь, с Рождеством! Не пожалейте монетку, сэр! Четвертачок может? Спасибо. Не пожалейте монетку, мэм!» Проходя мимо, Билл бросает пятицентовик и еще два по десять центов в стаканчик этого негра. «Спасибо, сэр, благослови вас Господь, с Рождеством».
«Тебе того же», ответил он.
Женщина рядом с ним хмуро замечает, «Не следует поощрять таких людей!» он смущенно улыбается, пожимает плечами, «Мне трудно отказывать в Рождество».
Он входит в вестибюль с потоком себе подобных, наблюдая как эта самоуверенная сука подходит к газетной стойке, затем идет к лифтам с старомодными, декоративными дисками с номерами этажей. Здесь несколько человек приветственно кивают ему, а он бросает несколько слов некоторым из них пока они ждут лифт. Это, в конце концов, не поезд, где можно просто пересесть в другой вагон. Да к тому же, здание старое, всего 15 этажей, и лифты неисправны.
«Как ваша жена, Билл?», спрашивает худой, постоянно усмехающийся человек с 15 этажа.
«Энди? Она в порядке»
«Дети?»
«Оба в норме». У него, конечно, нет детей, он хочет детей так же как и заработать грыжу — и жену его зовут совсем не Энди, но этого худой, постоянно усмехающийся человек не узнает никогда.
«Держу пари они не могут дождаться этого великого дня!», говорит тощий и ухмылка его становится шире и омерзительней. Теперь он похож на мультипликационную зарисовку Голода — большие глаза, огромные зубы и блестящая кожа.
«Точно», отвечает он, «Думаю Сара возлагает какие‑то надежды на парня в красной куртке».
Ну давай уже, думает он, подгоняя мысленно лифт. Боже, давай уже быстрей! Спаси меня от этой безмозглости! «Да, да, так бывает», ухмыляется тощий. Его усмешка на мгновение исчезает, как будто они обсуждают рак, а не Санту. «Сколько ей сейчас?»
«Восемь»
«Боже, как быстро летит время когда тебе весело, так ведь? А, кажется что она только пару лет назад родилась»
«И не говорите», поддакивает он, пылко надеясь что тощий не будет больше говорить. В этот момент один из четырех лифтов наконец со вздохом открывает двери и они всей толпой вваливаются в него. Билл и тощий спускаются вместе до пятого этажа, где тощий останавливается у двойной старомодной двери со словами ОБЬЕДИННЕННОЕ СТРАХОВАНИЕ на матовом стекле одной дверцы и МОНТАЖНИКИ АМЕРИКИ на другой. Из‑за двери слышится приглушенное щелканье клавиатуры и немного громче звон телефонов.
«Хорошего дня, Билл»
«И тебе»
Тощий заходит в офис и на мгновение Биллу виден большой рождественский венок на дальней стене. Окна тоже украшены в виде снега из спрея. Его передергивает от этого вида и он думает: Спаси нас Господи, всех нас.
9:05 утра
Его офис — один из двух, которые он держит в этом здании — в дальнем конце коридора. Два офиса над ним свободны уже полгода и его это очень устраивает. На матовом стекле двери его офиса написано ЗЕМЕЛЬНЫЕ РЕСУРСЫ ЗАПАДНЫХ ШТАТОВ. На двери три замка: один который уже был в двери, когда он занял офис девять лет назад, и еще два которые поставил сам. Он входит, закрывает дверь на засов и еще на запор.
В центре стоит стол, заваленный бумагами. Но ни одна бумага не имеет никакой важности — они просто декорация для уборщиц. Он частенько их перекидывает с места на место, создавая видимость работы. Посредине стола стоит телефон, по которому он звонит по случайным номерам, чтобы телефонная компания не посчитала номер не действующим. В прошлом году он приобрел факс, который выглядит очень по деловому и стоит в углу у двери в смежную с офисом маленькую комнатку, ни разу не использованный.
«Слышишь ли то же что я слышу? Нюхаешь ли ты то же, что и я нюхаю? Кушаешь ли ты то же, что и я кушаю?», мурлычет он подходя к двери во вторую комнату. Внутри этой комнаты находятся полки забитые стопками той же бессмысленной бумаги и два ящика картотеки, на одном из которых валяется плейер — его отмазка, на случай если кто постучит, а он не услышит, и стул со стремянкой.
Билл забирает стремянку в большую комнату и раскладывает ее слева от стола. Кладет свой кейс сверху. Затем взбирается на три ступеньки, поднимает руки (его плащ колышется словно колокол вокруг ног от этого движения) и аккуратно сдвигает одну из потолочных панелей.
Наверху темно и вряд ли это место можно назвать бытовым помещением, хотя там и проходят несколько труб и какие‑то провода. Там не пыльно, по крайней мере не в этом конкретном месте, нет крысиного помета — он ежемесячно пользуется дератизатором против грызунов. Он не хочет пачкать одежду, конечно, но в первую очередь он уважает свое дело и не желает иметь грязное рабочее место. Этому он научился в морской пехоте, и иногда он думает что это единственная стоящая вещь которой он там научился. Он выжил, но теперь он думает что это скорее удача, а не навыки спасли его. Однако, человеку, который уважает свое дело, рабочее место и инструменты которыми работает, это очень помогает в жизни. Никаких сомнений.
Выше этого узкого пролета (слабый, мягкий ветерок постоянно приносит запах пыли и гудит от стона лифтов) находится пол шестого этажа и в тридцати дюймах от этого люка есть второй — квадратный, ведущий наверх. Билл сам его сделал. Он умело справляется с любым инструментом, качество за которое его очень ценит Шарон.
Он легким щелчком открывает люк и впускает тусклый свет сверху. Затем берет свой кейс. Когда голова его находится между этажами, в двадцати или тридцати футах севернее внезапно раздается сильный звук спускаемой воды. Теперь в течение часа эти звуки будут так же постоянны и ритмичны, как и шум прибоя — это время утреннего кофе для всех в этом здании. Билл едва замечает эти звуки, как и любые другие межэтажные шорохи — он привык к ним.
Он осторожно поднимается на верхнюю ступеньку стремянки, подтягивает себя в офис на шестом этаже, оставив Билла на пятом. Здесь он Вилли. Этот офис больше похож на мастерскую с катушками, двигателями и клапанами аккуратно сложенными на металлических полках. На краю стола поселился какой‑то фильтр. Но, как бы там ни было, это все же офис: здесь есть компьютер, полная корзина для бумаг (также для маскировки он периодически перекапывает ее, как фермер перекапывает свои угодья), картотечный ящик. На одной стене висит репродукция Нормана Роквелла с изображением семьи сидящей за столом в День Благодарения. Рядом в рамке, увеличенный снимок его удостоверения об увольнении из морской пехоты на имя Вильям Тиль, и все знаки отличия, включая Бронзовую Звезду, должным образом выделены. На другой стене висит плакат шестидесятых годов с знаком мира на нем. Ниже на нем виднеется надпись ЗНАК ВЕЛИКОГО АМЕРИКАНСКОГО ЦЫПЛЕНКА.
Вилли кладет кейс Билла на стол, а сам ложится на живот. Сунув голову в воздушный, пахнущий маслом, поток междуэтажья, и тщательно возвращает на место потолочную панель на пятом этаже. Он никого не ждет (собственно ЗЕМЕЛЬНЫЕ РЕСУРСЫ ЗАПАДНЫХ ШТАТОВ еще никогда не видели ни одного посетителя), но лучше поберечься. Береженого бог бережет.
Управившись с люком на пятом, Вилли склоняется к люку над которым стоит. На этом люке к крышке приклеен небольшой коврик, так что ее можно открывать и закрывать без опаски что он свалится.
Он встает с пола, отряхивает руки и возвращается к портфелю, открывает его. Достает рулон фольги и кладет на принтер стоящий возле компьютера. «Хорошая», произносит он, думая о Шарон, которая иногда может быть настоящей умницей, когда начинает думать…хотя она всегда такая. Он снова закрывает кейс и начинает тщательно и методично раздеваться, выполняя в обратном порядке все действия которые он делал в 6:30 утра. Он снимает все, вплоть до трусов и черных носков по колено. Голый, он аккуратно вешает плащ, пиджак и рубашку в шкафчик, где висит только одна вещь — нечто большое и красное, слишком большое чтобы носить это в кейсе. Вилли кладет свой кейс от Марка Кросса рядом, затем вешает брюки на специальную вешалку, строго следя чтобы стрелки не помялись. Галстук занимает свое место на вешалке, прикрученной к внутренней стороне дверцы, и висит там словно длинный, синий язык.
По — прежнему голый он пересекает офис и подходит к одному из картотечных ящиков. На нем стоит мерзкого вида орел с логотипом морской пехоты. На орле висит цепочка с армейскими жетонами. Вилли надевает цепочку и открывает нижний ящик. Внутри нижнее белье. Сверху лежат аккуратно сложенные армейские шорты цвета хаки, которые он тут же одевает. Затем идут белые спортивные носки и белая же футболка, с круглой горловиной и без всяких рисунков. В этой одежде жетоны и его мускулы отлично выделяются. Хотя и мускулы его не столь хороши как в 67–м, когда он прыгал с трёхкупольным парашютом, но он все еще в форме. Когда он закрывает верхний ящик и открывает следующий, он начинает напевать про себя но это уже не «Слышишь ли ты то же, что и я слышу?», а песню Дорз, про то что день разрушает ночь, а ночь разделяет день. Он надевает простую хлопчатобумажную синюю рубашку и пару рабочих штанов. Он закрывает этот ящик и открывает еще один. Здесь лежат черные ботинки, начищенные до блеска и такие крепкие, что кажется доживут до судного дня. И даже дольше. Это не стандартные ботинки морской пехоты, это ботинки из 101–ой воздушной дивизии. Но это нормально. Он вообще‑то не хочет одеваться как солдат. Если бы хотел, он бы так и сделал.
Кроме того, неряшливая одежда для него так же неприятна как и пыль в его тайном лазе. Так что он всегда внимателен к тому что одевает. Он не заправляет штаны в ботинки, в конце концов сейчас декабрь на 5–ой Авеню, а не август в Меконге, но он желает, чтобы все было в порядке. Хорошо выглядеть для него так же важно, как и для Билла, может даже больше. Уважать свое дело начинаешь, в первую очередь, только если уважаешь себя.
В глубине ящика есть еще два последних предмета: тюбик с тональным кремом и баночка геля для волос. Он выдавливает немного крема на руку и начинает гримироваться, уверенно нанося крем от лба до самой шеи. Он наносит грим быстрыми движениями опытного гримера, придавая коже легкий загар. Закончив грим, он набирает гель рукой и натирает им волосы, гладко зачесывая их назад, убирая со лба челку. Это последний штрих, маленький, но очень важный штрих для полного изменения картины. Не осталось и следа от жителя пригородной зоны, который вышел на Пэн Стейшн час назад; человек в зеркале, установленном на задней стенке двери в маленькую кладовку, похож на конченого наемника. В этом загорелом лице присутствует некая приглушенная гордость, что‑то на что люди не могут смотреть долго. Им неприятно если они это делают. Вилли знает об этом — он такое видел. И он не интересуется почему это так, а не иначе. Он сделал свою жизнь приятней и легче не ища ответы, и не задавая вопросы. И такая жизнь ему по нраву.
«Вот и славно!», произносит он, закрывая дверь кладовки. «Классно выглядишь, солдат!»
Он снова идет к кладовке за красной, двусторонней курткой и забирает оттуда квадратный чемодан. Он накидывает куртку на спинку кресла и кладет чемодан на стол. Он открывает крышку, фиксируя ее на крепких стержнях, и теперь чемодан похож на чемоданчик коммивояжера, в которых они носят дешевые часы и бижутерию. У Вилли в чемодане всего два предмета, но они оба являются частями чего‑то целого. Он вынимает пару перчаток (сегодня они ему явно понадобятся) и картонку на длинном крепком шнурке. Шнурок закреплен в двух дырках картонки таким образом, что Вилли сможет повесить ее себе на шею. Он закрывает чемодан, не потрудившись запереть его, кладет сверху картонку — стол слишком завален, чтобы на нем работать. Напевая («здесь нас ждет радость, там нас ждут сокровища»), он открывает широкий ящик между тумбами письменного стола и в куче карандашей, тюбиков гигиенической помады, скрепок для бумаг и записных книжек, наконец находит степлер. Затем разматывает рулон фольги, аккуратно накрывает прямоугольную картонку, разглаживает, срезает лишнее, и степлером плотно прикрепляет фольгу по периметру картонки. Он какое‑то время держит ее на весу, сначала оценивая эффект, затем восхищаясь делом рук своих.
«Великолепно!», бормочет он, «Прекрасно! Шарон, ты просто ген…»
Телефон звонит и он напрягается, поворачиваясь, чтобы посмотреть на него глазами, которые вдруг становятся жесткими и очень встревоженными. Один звонок. Два. Три. На четвертом срабатывает автоответчик с записью его голоса — того, который соответствует именно этому офису. «Здравствуйте. Вы позвонили в Центральное Отопление и Охлаждение» — говорит Вилли Тиль, — «К сожалению, никто не может в данный момент ответить вам. Оставьте сообщение после звукового сигнала.»
Би — и-п.
Он напряженно слушает, сжимая в руках только что украшенную фольгой картонку в руках.
«Приветствую, это Эд из Справочника Найнекс», произносит кто‑то в автоответчик и Вилли выдыхает, не сознавая, что он задерживал дыхание. Он перестает яростно сжимать картонку руками. «Пожалуйста перезвоните мне на номер 555–1000, чтобы узнать как разместить рекламу в нашем справочнике и в то же время сэкономить на затратах. Спасибо.»
Щелк.
Вилли смотрит на автоответчик еще какое‑то время, как будто ожидает, что он заговорит снова — возможно, чтобы угрожать ему, или обвинить его в преступлении — но ничего не происходит.
«Все в порядке», бормочет он и укладывает обернутый фольгой прямоугольник картонки, в чемодан. На этот раз он закрыв крышку запирает его на замок. На крышке чемодана наклейка, где между двумя американскими флагами напечатаны слова: ГОРД СЛУЖИТЬ, а внизу приписано «Всегда верен».
«все в порядке, малыш, лучше тебе в это поверить!»
Он покидает офис, закрывая дверь с надписью Центральное Отопление и Охлаждение на матовом стекле и запирая все три замка за собой.
9:40 утра
Пройдя до середины коридора, он видит Ральфа Вильямсона, толстяка — бухгалтера из Финансового Планирования Гарович (у Гаровича в фирме, видимо, все бухгалтеры толстяки, насколько заметил Вилли). В пухлой, розовой руке Ральфа ключ, с подвешенной старой, деревянной блямбой, и Вилли делает вывод что бухгалтер направляется в туалет. Ключ с деревяшкой, прямо как в школе, думает Вилли, и, кажется, ему это нравится. «Эй, Ральфи, как делишки?»
Ральф оборачивается, видит Вилли и краснеет. «Привет, с Рождеством!» Вилли усмехается глядя в глаза Ральфа. Долбаный толстяк боготворит его, а почему бы и нет? Мать его, а почему бы и нет? Если бы я был Ральфом, то я бы тоже себя боготворил. Последнего из гребаных пионеров.
«И тебя, братишка!». Он протягивает руку (сейчас она в перчатке, так что можно не беспокоится что кожа на ней светлее чем на лице) — «Дай пять!». Ральфи смущенно улыбаясь протягивает руку.
«Давай десять!» Ральф протягивает вторую розовую, пухлую руку и позволяет Вилли хлопнуть по ней. «Это же, черт возьми, классно! Давай еще!», восклицает Вилли и снова тискает руки Ральфа. «Уже скупился к Рождеству, Ральфи?»
«Почти», гримасничая и позвякивая туалетным ключом, «Ага, почти. А ты, Вилли?» Вилли подмигивает, «Ну ты же знаешь как это, братан. У меня есть пара — тройка баб которым я позволяю дарить мне какую‑нибудь безделушку на память».
По восхищенной улыбке Ральфа видно что он не знает как это, но очень бы хотел знать. «Очередной вызов, да?»
«Да целыми днями звонят! Сейчас самый сезон!», говорит Вилли.
«Да, у вас, кажется всегда сезон. Бизнес должно быть хороший. Вы редко в офисе бываете.»
«Именно поэтому Бог дал нам автоответчики, Ральфи — бой. Поверь мне. Теперь тебе лучше идти, а то, придется потом ходить с мокрыми штанами». Смеясь, (и снова краснея) Ральф направляется к туалету.
Вилли спускается к лифтам, неся в одной руке свой чемодан, а другой проверяя карман — на месте ли очки и все остальное. Все на месте. Там же еще лежит толстый конверт, с хрустящими двадцатками в нем. Всего их пятнадцать. Самое время нанести визит офицеру Виллоку. Вилли ждал его вчера. Может он и до завтра не появился бы, но Вилли ставит на сегодня…как бы ему этого не хотелось избежать. Он понимает, что так устроен этот мир — если вы хотите чтобы ваша телега катилась дальше, колеса нужно смазывать, хоть его это и раздражало. Иногда он подумывает, как было бы приятно всадить пулю в голову Джаспера Виллока. А так же вырезать его язык в качестве трофея, и, может даже повесить его в кладовке рядом с галстуком Билла Тиля.
Когда лифт прибывает, Вилли входит с улыбкой. Он не останавливается на пятом, но мысль о том что такое может случится не беспокоит его. Он множество раз ездил в лифте с людьми которые работают на том же этаже что и Билл Тиль — в том числе и с тем тощим из ОБЬЕДИННЕННОГО СТРАХОВАНИЯ — и они не узнают его.
Они могли бы, он знает что могли бы, только они не узнают. Он раньше думал что все это из‑за одежды и загара, потом решил что из‑за прически, однако судя по его опыту, причина здесь не в этом. И даже не в их безделье и нечувствительности к миру в котором они живут. Не так уж радикально он изменяет себя — всего‑то солдатские штаны, парашютистские ботинки и немного тонального крема — этого явно недостаточно для хорошей маскировки. Он понятия не имеет как все это получается, так что вскоре и вовсе перестал задаваться этим вопросом. Этому, как и многому другому, он научился в Наме. (разг. Вьетнам — прим. перев.)
У наружной двери все еще стоит молодой чернокожий (сейчас он натянул капюшон своей безобразной старой пайты на голову) и трясет своим мятым пластмассовым стаканчиком в сторону Вилли. Он видит что тип с чемоданчиком слесаря в руке улыбается и у него самого рот расплывается в улыбке: «Не пожалейте монетку!», обращается он к слесарю, «Что вы сказали?». «Я говорю пшел вон с дороги, никчёмный, ленивый мудак!», говорит ему Вилли, все еще улыбаясь. Юноша отступает на шаг, стаканчик наконец перестает бренчать, и широко раскрытыми от удивления глазами смотрит на Вилли. Прежде чем он что‑либо может сказать в ответ, мистер Слесарь уже проходит полквартала и почти теряется в толпе покупателей, помахивая своим большим, увесистым чемоданом.
9:55 утра
Он входит в отель Вайтмор, пересекает вестибюль, проезжает на эскалаторе до бельэтажа, где находятся общественные уборные. Это единственное время когда он действительно нервничает и сам не знает почему. В прошлом никогда ничего не случалось — ни до, ни после, ни во время его посещений туалетов в отелях (он сменяет около дюжины разных в пределах центра). Однако он почему‑то убежден если что‑нибудь пойдет не так, то это произойдет именно в отельном гавнюшнике.
Это не похоже не превращение Билла Тиля в Вилли Тиля, поэтому он чувствует себя нормально и вполне чистым. Последняя трансформация в течении дня — из Вилли Тиля в Слепого Вилли. До тех пор пока эта последняя перемена не завершена и пока он не возвращается на улицу, постукивая белой тростью перед собой, он чувствует себя уязвимым, словно змея сбросившая старую кожу в ожидании когда новая вырастет.
Он осматривается и видит что уборная пуста, за исключением пары ботинок во второй кабинке в длинном ряду (всего их шесть). Покашливание. Шуршание газеты. И вежливое стыдливое пуканье.
Вилли проходит в последнюю в ряду кабинку. Ставит на пол свой чемодан, закрывает дверь и снимает красную куртку. Выворачивает ее наизнанку — с другой стороны она цвета зеленых оливок. Теперь это старая солдатская куртка. Шарон, гениальная женщина, купила ее в армейском магазине запасного обмундирования, отрезала лишнее, и легко пришила к ней красную куртку. Прежде чем это сделать она пришила сержантские нашивки и еще нагрудную ленту, куда можно прикрепить бейдж с именем и званием.
Она стирала куртку уже тридцать или сорок раз. Нашивки и все остальное уже стерлось, конечно, но места где они были по — прежнему заметны — на рукаве и на левой стороне груди — любой ветеран моментально узнает.
Вилли вешает куртку на крючок, опускает крышку, садится и кладет на колени чемодан. Открывает его и достает обе части своей трости и быстро соединяет их. Держа ее за нижнюю часть он вытягивает руку и вешает трость поверх куртки на дверной крючок. Затем закрывает чемодан, отрывает немного туалетной бумаги с рулона, шурша ею, что означает — дело сделано (может и не обязательно шуршать бумагой, но лучше подстраховаться) и смывает за собой.
Прежде чем выйти из кабинки, он достает из того же кармана где конверт с деньгами, очки. Это большие, в стиле ретро, изогнутые солнцезащитные очки, которые ассоциируются для него с восковыми лампами и фильмами про байкеров с Питером Фонда в главной роли. Они очень хороши для его дела, в первую очередь потому что сразу видно что он ветеран, и частично потому что никто не может заглянуть ему в глаза, даже сбоку. Вилли Тиль остается в туалете отеля Вайтмор, так же как Билл Тиль в офисе Земельных Ресурсов Западных Штатов. Человек который выходит — в бесформенной куртке, очках и постукивая белой тростью перед собой — это Слепой Вилли, неотъемлемая часть Пятой Авеню, как его когда‑то назвал Риган.
Когда он идет по лестнице вниз к вестибюлю (Слепые без сопровождения никогда не пользуются эскалатором) он замечает женщину в красном свитере идущую ему навстречу. В затемненных линзах его очков она выглядит словно экзотическая рыба в грязной воде. Но это не только из‑за очков — он теперь Слепой Вилли и до двух дня он будет слепым. Как он был слепым, когда его и его лучшего друга Бернарда Хогана, эвакуировали на вертолете с поля боя в 67–ом. Только тогда он был еще и почти глухим. «Я ослеп!», постоянно повторял он когда молодой солдатик опускался на колени к нему и Бернарду. Он слышал себя, но будто в тумане, словно мозг вышел погулять в соседнюю комнату, в то время как глупый рот все еще открывался чтобы произносить слова. «Боже, парень, я ослеп! Весь гребаный мир взорвался нам в лицо и теперь я ослеп!» Парень был смелым, «На мой взгляд у вас все нормально с глазами. Возможно это просто временная слепота». И, как оказалось, он был прав — слепота продлилась не больше недели (по правде говоря, всего три дня но он не говорил об этом, пока не вернулся в Штаты).
Бернарду не повезло. Насколько знает Вилли, он умер.
«Вам помочь?», спрашивает его женщина в красном свитере.
«Нет, спасибо, мадам», отвечает Слепой Вилли.
Непрерывное постукивание трости по полу прекращается и он начинает искать боковые границы лестницы, махая тростью в воздухе слева направо. Слепой Вилли кивает, затем осторожно но уверенно двигается вперед пока рукой с чемоданом не касается перил лестницы. Он перекладывает чемодан в руку с тростью, хватает освободившейся рукой перила и поворачивается к женщине. «Спасибо, я в порядке.»
Он начинает спускаться вниз, постукивая тростью впереди себя, легко удерживая в одной руке и чемодан и трость. Чемодан практически пустой, но позже, конечно, уже будет все по — другому.
10:10 утра
Пятая Авеню украшена в честь праздника — нарядная и блестящая, только видит он все сквозь очки довольно смутно. Уличные фонари украшены ветвями падуба. Трамп Тауэр превратилась в рождественский подарок, с огромным красным бантом. Сорокафутовый венок изящно укутал серый фасад банка Бонвит. В витринах мигают фонарики. В магазине Уорнер Бразерс тасманийского дьявола на Харлее — Девидсоне временно заменили на Санту в черной кожаной куртке. Звенят колокольчики. Где‑то рождественские певцы поют «Тихую ночь», не самое любимое произведение Слепого Вилли, но намного лучше чем «Слышишь ли ты то же, что и я слышу?».
Он останавливается там где всегда — перед церковью Святого Патрика, что напротив магазина Сакс — позволяя нагруженной подарками толпе течь мимо. Движения его теперь просты и благородны.
Его дискомфорт в мужской уборной — застенчивое чувство непристойной наготы перед толпой, исчезло напрочь. Теперь он будто человек, отправляющий некий ритуал, тайную мессу для всех — и живых и мертвых.
Он садится на корточки, открывает свой чемодан таким образом что проходящие мимо люди могут прочесть наклейку на крышке. Он достает свою, обернутую фольгой табличку, прикрепляет ее на веревку и вешает себе на шею. Табличка висит на груди, поверх его военной куртки:
Сержант Вильям Дж. Тиль, Корпус морской пехоты США
Служил в Корее, 1966–1967
Потерял зрение в Кон Тиен, 1967
Лишен льгот благодарным правительством, 1979
Лишился дома, 1985
Стыдно просить, но у меня сын — студент
Не думайте обо мне плохо, если можете
Он поднимает голову таким образом что белый свет этого почти готового к снегу дня, скользит по линзам его черных очков. Вот теперь начинается работа, и эта работа такая трудная, что вряд ли кто‑нибудь может себе представить ее трудность. Существует особая манера стоять, нечто похоже на военную стойку по команде «вольно». Голова должна быть поднята, и смотреть нужно как бы на и в то же время сквозь тысячи и тысячи людей идущих мимо. Руки в черных перчатках должны висеть вдоль тела и ни в коем случае нельзя держать в них табличку или теребить свои штаны или занимать их чем‑либо другим. Он должен выглядеть как человек с уязвленной гордостью. Не должно быть никакого раболепия, стыда или позора, и тем более нельзя выглядеть сумасшедшим. Он никогда не разговаривает, если только с ним не заговорят, и то только в том случае, если обращаются к нему с добротой в голосе. Он не отвечает тем, кто сердито спрашивает его почему он не займется реальным делом, или о том, что значит лишение льгот, или обвиняет его в фальсификации, и конечно, тем кто желает узнать что это за сын такой, ради учебы которого папа просит милостыню.
Он помнит единственный случай когда он нарушил свое твердое правило — это случилось душным летом 1990 года. «В какую школу ходит ваш сын?», сердито спросила какая‑то женщина. Он не видел ее, тогда было еще около четырех, и он был слеп как крот уже три часа, но он почувствовал злость которую эта женщина выбрасывала из себя, словно клопов из старого матраса. «Скажите в какой школе он учится! Я пошлю ему собачье дерьмо!»
«Не стоит беспокоится», ответил он ей, поворачивая голову на звук ее голоса, «Если у вас есть лишнее собачье дерьмо, то пошлите его Линдону Джонсону. Федеральная почта должно быть доберется и до черта, они доставляют повсюду.»
«Благослови тебя господь, друг!», говорит парень в кашемировом пальто, и голос его дрожит от удивления. Только Слепой Вилли не удивлен. Он все прекрасно слышит, и он рассчитывает что‑то получить. Парень в кашемировом пальто кидает в раскрытый чемодан банкноту. Пятерка. Рабочий день начался.
10:45 утра
Пока неплохо. Он осторожно кладет трость возле чемодана, встает на одно колено, и проведя рукой вперед — назад, хотя видит он еще нормально, собирает банкноты. Он поднимает их — всего четыреста или пятьсот долларов, а в день он имеет три тысячи, что в такое время года маловато, но не так уж и плохо — сворачивает их в трубочку и надевает резинку. Затем нажимает кнопку внутри чемоданчика и двойное дно проваливается, скрывая под собой груду мелочи. Туда же он кладет свернутые банкноты, даже не пытаясь скрыть то чем он занимается и не беспокоясь об этом — за все те годы что он этим занимается его чемодан еще ни разу не украли. Бог помогает бесстрашным засранцам. Он отпускает кнопку и двойное дно возвращается на место. Встает и чувствует как чья‑то рука ложится ему на спину.
«С Рождеством, Вилли!», говорит владелец руки. Слепой Вилли узнает его по запаху одеколона.
«С Рождеством, офицер Вилок!», отвечает Вилли. Его голова наклонена вопросительно, руки по швам, ноги в начищенных до блеска ботинках, расставлены не так широко как в военной позе «вольно», но по — строевому. «Как дела, сэр?»
«Здоров как бык, черт возьми! Ты же меня знаешь, я всегда цвету и пахну!»
Подходит мужчина в распахнутом пальто поверх красного лыжного свитера. У него короткие черные волосы, с сединой на висках. Лицо у него строгое, словно высеченное из камня. Вилли мгновенно узнает такие лица. В руках у мужчины два магазинных пакета — одни из Сакс, другой из Бэлли. Он останавливается и читает табличку.
«Кон Тиен?», вдруг спрашивает он, таким тоном словно знает это место.
«Да, сэр»
«Кто был у вас командиром?»
«Лейтенант Боб Гриссам, с 'а', а не с 'е', и полковник Эндрю Шелф, сэр.»
«Я слышал о Шелфе», произносит мужчина в пальто. Его лицо внезапно меняется. Когда он подходил это был один из прохожих на 5–ой Авеню, но теперь он другой. «Хотя я и не встречался с ним.»
Слепой Вилли не отвечает. Он чувствует запах одеколона Вилока, сильнее чем прежде, так как тот уткнулся ему практически в ухо и дышит словно возбужденный подросток. Вилок никогда не верил ему, и хотя Вилли платит дань за возможность стоять здесь — и довольно внушительную дань — Вилок все же где‑то внутри остается копом и жаждет чтобы Вилли раскололся.
Эта часть Вилока активно старается сделать все, чтобы так и случилось. Но есть одна вещь которую ни один Вилок в мире не может понять — не все то ложь, что выглядит ложью. Иногда все гораздо сложнее чем кажется на первый взгляд. Это еще один урок который он усвоил в Наме, пока тот не стал политической шуточкой и сюжетом для многочисленных сценаристов.
«67 был трудным годом», медленно и тяжело произносит седовласый мужчина. «Я был в Лок Нинх когда войска пытались взять город. Недалеко от границы Бодиан. Вы помните Лок Нинх?»
«О, да, сэр. Я потерял двоих друзей на Тори Хил», отвечает Слепой Вилли.
«Тори Хил», повторяет мужчина в пальто, и в это мгновение словно превращается в тысячелетнего старика, а его красный лыжный свитер непристойно виснет на нем словно на музейной мумии, как если бы малолетние вандалы решили пошутить и набросили на мумию красную тряпку. Его глаза словно устремляются за тысячи миль. И вот он снова возвращается сюда — на эту улицу, где слышен перезвон колоколов и множества колокольчиков. Он ставит свои пакеты между ног в дорогих ботинках, вынимает из внутреннего кармана бумажник из свиной кожи, открывает его и перебирает толстую пачку аккуратно сложенных банкнот.
«Сын в порядке, Тиль?», спрашивает он, «Хорошо учится?»
«Да, сэр.»
«Сколько лет?»
«21, сэр.»
«Дай бог, чтобы он никогда не узнал что такое видеть смерть друзей, и когда в аэропорту о них уже забывают», говорит мужчина в расстегнутом пальто и достает из бумажника банкноту. Слепой Вилли слышит и чувствует как Вилок ахает, и ему не нужно даже смотреть — он знает что это сотня.
«Да, сэр. Дай‑то бог, сэр.»
Мужчина сует банкноту Вилли в руку и удивляется, когда тот отдергивает руку в перчатке так словно на голую руку пролили кипяток. «Положите в чемодан, если не возражаете», говорит Вилли.
Какое‑то время человек в пальто разглядывает его, хмурится, но потом словно понимает в чем дело. Наклоняется и кладет банкноту в чемодан, затем достает из кармана мелочь и сыплет сверху, прямо на лицо Бена Франклина. Когда он выпрямляется его глаза влажны и налиты кровью. «Я могу оставить вам свою визитку?», спрашивает он Вилли, «Я мог бы вам помочь связаться с некоторыми ветеранскими организациями.»
«Спасибо, сэр, конечно могли бы, но со всем уважением вынужден отказать.»
«Во многих побывали?»
«Бывал в некоторых, сэр.»
«Где ваше Управление по делам ветеранов войны?»
«Сан — Франциско, сэр», он колеблется, но продолжает, «'Бордель', сэр.»
Мужчина сердечно смеется, и слезы которые стояли в его глазах текут по щекам. «'Бордель'! Я не слышал этого названия уже 15 лет! Боже! Утки в каждой кровати и голозадые нянечки, да? Из одежды на них только хипповские фенечки!»
«Да, сэр, будто одетые, сэр.»
«Скорее раздетые. С Рождеством, солдат!», мужчина в пальто отдает честь поднимая палец к виску.
«И вас с Рождеством, сэр!»
Мужчина поднимает свои пакеты и уходит, не оборачиваясь. Даже если бы он и обернулся Вилли этого бы уже не увидел — его зрение выключилось и перешло в мир призрачных теней.
«Великолепно», бормочет Вилок. Чувствовать как Вилок дышит в ухо для Вилли было противно — фактически невыносимо — но он не собирается доставлять удовольствие этому копу отодвигаясь хоть на миллиметр. «Старый пердун расплакался. Хотя я уверен ты все сам видел. Ну ты и мастак поболтать, Вилли!»
Вилли промолчал.
«Так что есть военный госпиталь 'Бордель'?», спрашивает Вилок, «Прям местечко для меня. Ты где об этом вычитал, ты, Солдат Удачи?»
Женская тень, темные очертания в вечернем полумраке, наклонаяется над чемоданом и что‑то бросает туда. Рука в перчатке касается руки Вилли и быстро пожимает ее, «Благослови вас Господь!»
«Спасибо, мадам.»
Тень исчезает. А дыхание в ухе Слепого Вилли остается, «У тебя есть для меня что‑нибудь, парень?», шипит Вилок.
Слепой Вилли достает из кармана пиджака конверт. Тычет им в разные стороны. Конверт исчезает из его руки, как только Вилок хватает его.
«Ты, говнюк! Сколько раз тебе говорил — не в открытую! Не в открытую!», в голосе копа слышны нотки паники и злости. Слепой Вилли снова молчит — он сегодня утром не слишком разговорчивый.
Через какое‑то время Вилок спрашивает: «Сколько?»
«Триста. Триста долларов, офицер Вилок.»
В ответ наступает тишина и офицер отступает на шаг от Вилли. Слепой Вилли благодарен за эту маленькую любезность. «Это хорошо», наконец говорит Вилок, «На этот раз. Но грядет новый год, дружок! И твой товарищ Джаспер — Лучший Коп имеет кусочек земли за городом и желает построить маленькую дачку. Понял? Так что цена ставки поднимается.»
Слепой Вилли молчит, но слушает очень внимательно. Если это все, то будет все нормально. Но по голосу Вилока он чувствует — это еще не все.
«Если честно то дача не так уж важна», продолжает Вилок, объясняя Вилли всю ситуацию, «Важно то, что я должен получить компенсацию за общение с таким жалким говнюком как ты». В его голосе слышится настоящий гнев. «Как ты можешь этим заниматься? Даже в Рождество! Черт, я не знаю! Попрошайки это одно, но ты….ты ведь такой же слепой как и я!»
О, да ты еще незрячее чем я, думает Слепой Вилли, но по — прежнему хранит молчание. «А дела у тебя идут хорошо, так ведь? Может не так хорошо как у сосланного на задворки копа. Штука в день на праздники есть? Две штуки?» Он называет меньше, чем есть на самом деле, однако Вилли, естественно его не исправляет. Эта ошибка в подсчетах, словно музыка для него. А так же это ясно говорит что его соглядатай пока еще за ним не следит, по крайней мере не близко и не часто. Но ему не нравится злость в голосе Вилока. Злоба это как неизвестная карта в покере.
«Ты слепой не больше чем я!», повторяет Вилок. Кажется что это предположение ему очень понравилось. «А знаешь что, приятель? Мне следует как‑нибудь вечером проследить за тобой. Посмотреть в кого же ты превращаешься вечером.» На мгновение Вилли перестает дышать, но тут же выдыхает.
«Вы этого не захотите делать, офицер Вилок», говорит он.
«С чего бы это? Почему нет, Вилли? Почему? Ты беспокоишься о моем благосостоянии, да? Боишься что грохну курицу которая несет мне золотые яйца? Эй, да 36 сотен в месяц это пыль по сравнению с благодарностью или даже с повышением!», он останавливается и когда снова говорит в его голосе слышна мечтательная нотка, что Вилли кажется особенно пугающим, «Про меня напечатают в „Пост“ — ГЕРОЙ — ПОЛИЦЕСКИЙ РАЗОБЛАЧАЕТ БЕССЕРДЕЧНОГО ЖУЛИКА НА 5–ОЙ АВЕНЮ!»
«Про вас может и напечатают в „Пост“, но повышения не будет, и никаких благодарностей. По правде, вы, офицер Вилок, окажетесь на улице в поисках работы. Возможно вы не все понимаете в секретных делишках — человек который берет взятки нигде не нужен.»
Наступила очередь Вилока сдерживать дыхание. Когда он снова задышал, в ухо Вилли ворвался ураган, а губы копа почти касались шеи Вилли. «Ты это о чем?», шепчет он, хватая Вили за рукав куртки «Ты мне только скажи — о чем это ты тут, черт тебя дери, болтаешь?»
Но Слепой Вилли молчит. Руки по швам, голова немного приподнята, взгляд устремлен в темноту, которая рассеется ближе к вечеру. Лицо его почти ничего не выражает, что для многих прохожих выглядит как уязвленная гордость, оскорбленное приличие и смелость — которой хоть и мало но осталось. Вот и все, и таким его делает не только табличка или черные очки, которые, собственно и позволяли ему нормально существовать все эти годы…Вилок ошибается: он в самом деле слепой. В сущности они оба слепые.
Рука легонько начинает его трясти, только теперь это уже непросто рука, а впившиеся в рукав когти, «У тебя есть дружок? Так ведь, да, ты сукин сын? Поэтому ты так дьявольски долго трусил конвертом? У тебя дружок который меня фоткал? Да?»
Билли ничего не говорит, да и не надо ничего говорить. Люди подобные Джасперу Вилоку всегда думают о самом худшем, дай только волю. Им только нужно время чтобы это придумать.
«Ты со мной в эти игры не играй, парень!», злобно произносит Вилок, но в голосе слышно беспокойство, а когти на рукаве Слепого Вилли ослабляют хватку. «Со следующей недели начнешь платить четыреста в месяц, и если вздумаешь поиграть со мной, то я тебе покажу настоящую игровую площадку! Усек?» Слепой Вилли молчит. Удушливое дыхание в ухо прекращается и Вилли понимает что Вилок уходит. Но нет — в ушах снова шипение:
«За то чем ты занимаешься ты будешь гореть в аду!», с искренней пылкостью произносит Вилок, «Когда я беру твои деньги это грех простительный — я спрашивал у священника — но то что делаешь ты это смертный грех! Ты попадешь в ад! Посмотрим сколько милостыни ты насобираешь там!»
Он уходит, и мысль о том, что он рад бы увидеть как тот уходит, вызывает у Вилли улыбку. Она освещает его лицо словно редкий солнечный лучик в пасмурный день.
1:40 дня
Три раза он уже скручивал в трубочку деньги и складывал в потайное отделение чемодана (исключительно в целях удобства хранения, а не для того, чтобы спрятать), делая это уже наощупь. Он уже не видит денег, не может отличить сотню от доллара, но чувствует что день выдался хороший. Но это знание не приносит ему никакого удовольствия. В этом нет ничего особенного, так как Слепой Вилли не тот человек которого волнует удовольствие. Однако даже удовлетворение которое он бы почувствовал в другой день, было приглушено из‑за разговора с офицером Вилоком.
Без четверти двенадцать молодая женщина с приятным голосом — для Вилли ее голос похож на голос Уитни Хьюстон — выходит из магазина Сакс и, как много раз до этого, приносит ему чашечку горячего кофе. Еще через четверть часа другая женщина — не такая молодая и вероятно белая — приносит ему дымящегося куриного супа с лапшой в стаканчике. Он благодарен им обеим. Белая женщина целует его в щеку, называет Вилл вместо Вилли, и желает ему самого веселого Рождества. Это почти всегда компенсирует все минусы работы Вилли.
Около часа дня какой‑то подросток с ватагой своих хохочущих, резвящихся и невидимых друзей окружают его. Слева из темноты голос говорит что Вилли мерзкий ублюдок и спрашивает — он носит перчатки потому что сжег свои пальцы пытаясь читать по горячей вафельнице? Он и его друзья взрываются от хохота над этой бородатой шуткой и завывая убегают. Пятнадцать минут спустя кто‑то толкает его ногой, хотя это может быть случайность. Периодически он наклоняется к чемодану и удостоверяется что он на месте. Это город жуликов, грабителей и воров, но чемодан на месте, как, собственно, и всегда.
И помимо всего прочего он еще думает об офицере Вилоке.
Коп до него был попроще, и тот который будет после — после ухода Вилока на пенсию или перевода его куда‑нибудь на север от Центра — тоже может быть поприятней. Вилок не вечен — еще одна вещь которую он уяснил в Наме — так что сейчас он, Слепой Вилли, должен просто прогнуться как тростник на ветру. Только иногда и тростник ломается…если ветер слишком сильный.
Вилок хочет больше денег, но не это волнует человека в черных очках и солдатской куртке. Рано или поздно они все хотят больше денег: когда он начинал работать на этом углу он платил офицеру Хэнратти сотню с четвертью, и хотя Хэнратти был попроще, ко времени своего увольнения на пенсию в 1989 он поднял ставку Слепого Вилли до двух сотен в месяц. Но этим утром Вилок был зол, и еще — Вилок консультировался со священником. Это беспокоило Вилли. Но что его взволновало больше всего так это слова Вилока о слежке за ним: «Посмотреть что ты будешь делать. В кого ты превращаешься.»
А это было бы легко — что может быть легче чем следить за слепым, за человеком который видит только тени вокруг себя? Увидеть как он заходит в отель (сегодня это отель подальше от центра города), как он заходит в мужской туалет, занимает кабинку? Засечь как он превращается из Слепого Вилли в простака Вилли, а может даже из Вилли в Билла? Мысли об этом вернули утреннее ощущение голой змеи при линьке. Страх, что он был сфотографирован, беря взятку, попридержит Вилока некоторое время, но если он достаточно сердит, невозможно предсказать что он вытворит. Вот это и пугает.
«Господь любит вас, солдат!», говорит голос из темноты. «Хотел бы дать больше, но, увы.»
«Ничего, сэр», отвечает Вилли, но мозг его занят Джаспером Вилоком. Который пахнет дешевым одеколоном и советуется со священником о слепом с табличкой, про которого Вилок думает что это вовсе и не слепой. Что он там сказал? Ты попадешь в ад, посмотрим сколько подаяний ты там насобираешь! «С Рождеством вас, сэр. Спасибо за помощь!» И день продолжается.
4:25 дня
Его зрение начало возвращаться — поначалу слабое и тусклое, но возвращалось. Это намек на то что пора собираться и уходить. Он становится на колени, с прямой как палка спиной, и поднимает свою трость. Он сворачивает последнюю порцию денег, бросает вместе с мелочью в потайной отдел чемодана, закрывает его и укладывает сверху свою украшенную фольгой табличку. Закрывает чемодан и встает, держа в руке трость. Теперь чемодан тяжелый и оттягивает руку под весом благодарности выраженной людьми в виде благородного металла. Раздается звон монет, принимающих новое положение, но, скатившись лавиной на дно, они теперь тихо лежат, как руда глубоко в земле…
Он идет вниз по 5–ой Авеню с чемоданом в левой руке, висящим словно якорь (после всех этих лет он привык к его весу, и может пронести его гораздо дольше обычного маршрута, если того потребуют обстоятельства), а в правой, осторожно прощупывая тротуар впереди себя, держа трость. Она, словно волшебная палочка, освобождает ему свободное пространство в толпе толкающих друг друга прохожих. Ко времени когда он подходит к перекрестку 5–ой и 43–ей он уже вполне обретает зрение. Он прекрасно видит блестящий и большой знак СТОЙ! на пересечении с 42–ой, но тем не менее продолжает идти, позволяя длинноволосому и хорошо одетому мужчине с золотыми цепями остановить его, вцепившись в руку.
«Осторожней, приятель!», говорит длинноволосый, «Сейчас машины двинутся»
«Спасибо, сэр.», произносит Вилли.
«Не за что. С Рождеством.»
Слепой Вилли переходит улицу, проходит еще два квартала, затем поворачивает к Бродвею. Никто с ним не заговаривает; никто за ним не тащится, из тех кто днем наблюдает как он собирает милостыню, а потом, улучив удачный момент, хочет отобрать чемодан (да и не каждый вор сможет бежать с этим чемоданом). Однажды, летом 91–го, двое или трое парней, кажется черных (он не был уверен, но голоса были как у черных, и зрение у него в тот день возвращалось медленно, как впрочем всегда летом, когда дни длиннее) пристали к нему с разговорами что он собственно не очень любил. То были ребята не похожие на сегодняшних — с шуточками о чтении горячих вафельниц, и не такие как набранные шрифтом Брайля парни в журнале Плейбой. Нет, они были поспокойней, и, что странно даже в некоторой степени добрей. Задавали вопросы о том, сколько он собрал стоя на паперти, и не расщедрится ли он случаем на благотворительный взнос в некую организацию под странным названием Развлекательная Лига Игроков в Поло, не желает ли он чтобы они его сопроводили до автобусной остановки или до станции метро или куда он там идет. Один, возможно подающий надежды сексолог, спросил, нравятся ли ему молоденькие девочки для развлечения. «Это бодрит», мягкий голос слева томно произносит, «Да уж, сэр, вы наверняка о таком дерьме думаете.»
Он чувствовал себя мышью с которой кошка просто играет — трогает мышь лапой, но когти еще не выпущены, ей интересно что мышь будет делать дальше, как быстро она побежит, как она запищит когда степень страха зашкалит. Но Слепой Вилли не был испуган. Он никогда не боится. Это плюс, так что они просчитались. Он просто повысил голос и, обращаясь к движущимся по тротуару теням, громко, словно разговаривая с друзьями в большом зале, сказал, «Скажите, кто‑нибудь видит поблизости полицейского? Кажется этот парень хочет меня снять.» И все, просто как снять кожуру с апельсина — парни что окружали его плотным кольцом растворились словно туман. Ему остается только мечтать о том, что проблема с офицером Вилоком так же легко разрешится.
4:40 дня
Шератон Готам, один из лучших отелей первого класса в мире, что находится на пересечении Сороковой и Бродвея, и по его вестибюлю под гигантской люстрой, словно в глубокой пещере, туда — сюда движутся многотысячные потоки людей. Они ищут здесь удовольствие, пытаются откопать клад, не обращая внимания ни на рождественскую музыку льющуюся из динамиков, ни на гул разговоров из трех ресторанов и пяти разных баров, ни на шелест обзорных лифтов, скользящих вверх — вниз в своих шахтах, словно поршни какого‑то экзотического стеклянного агрегата…А так же не замечая слепого, который пробирается сквозь эту толпу к мужскому туалету, огромному как станция метро. Он идет с чемоданчиком, повернув его наклейкой к себе, оставаясь анонимом настолько, насколько слепой может быть неизвестным и незаметным. В таком городе анонимность возможна.
Однако, размышляет он, занимая одну из кабинок чтобы снять и вывернуть другой стороной свою куртку, как такое возможно что за все эти годы никто за мной не следил? Почему никто ни разу не заметил что слепой который входит и зрячий, который выходит это один и тот же человек с одним и тем же чемоданчиком? Ну, вообще‑то в Нью — Йорке, едва ли кто‑то что‑то замечает если это не касается его или ее лично — они по — своему все такие же слепые как и Слепой Вилли. Выходя из своих офисов, растекаясь по тротуарам, скапливаясь на станциях метро и в дешевых ресторанах, они вызывают смешанные чувства жалости и отвращения, как кроты, чьи норы разрушил фермер своей бороной. Он постоянно сталкивается с подобной слепотой, и он понимает что эта слепота является одной из причин его удачного бизнеса… но конечно не единственная. Они не все кроты, а он уже давно играет в эти игры. Конечно же он принимает меры предосторожности, много всяких уловок, но все же есть такие моменты (как например сейчас — он сидит со спущенными штанами, раскручивает свою трость и складывает ее в чемодан) когда его легко можно поймать, обокрасть и очень легко раскрыть. Вилок прав насчет «Пост» — им такое понравится. И «Новости» тоже с удовольствием такое покажут. Это была бы новость похлеще чем община Амана или О. Джей Симпсон. Они никогда бы его не поняли, никогда даже не хотели его понять, никогда не желали даже выслушать его точку зрения. Кстати, какая у него точка зрения?
Он выходит из кабинки, покидает туалет и шумный беспорядок Шератон Готам. Никто не подходит к нему и не спрашивает, «Извините, а разве вы не были только что слепым?». Никто не смотрит на него больше двух раз когда он выходит на улицу, неся большой чемодан будто он весит 20 фунтов, а не все сто.
Пошел снег. Он идет медленно, часто перекладывая чемодан из одной руки в другую — он снова Вилли Тиль. Еще один уставший парень идет с работы. И пока он идет он размышляет о своем необъяснимом успехе. В Евангелии от Матфея есть один стих который он запомнил. В нем говорится, что слепые поводыри ведут слепых, а если слепой ведет за собой незрячего, то они оба упадут в канаву. И еще есть старая пословица: «В королевстве слепых одноглазый — король.» Он что одноглазый? Может в этом весь секрет его многолетнего успеха?
Нет, он так не думает. Глубоко в душе он верит что он под некой защитой. Не бога (он вообще вряд ли верит в бога, во всяком случае не в того о котором вещают в той церкви у которой он проводит так много времени), а, может быть, разумной силы, которая всегда видит его как Слепого Вилли. Вы можете называть это судьбой, или высшей силой — Божественной Силы — как многие алкаши это называют. Или это просто слепая фортуна уравновешивает свои весы. По большому счету это без разницы. Все что он знает наверняка — это то что его никогда не грабили и никогда не забирали куда бы то ни было. Хотя до этого он никогда не встречал таких как Джаспер Вилок.
«Может мне следует последить за тобой как‑нибудь вечерком…», Вилли слышит шепот офицера Вилока в своей голове, в момент когда перекладывает внезапно потяжелевший чемодан из одной руки в другую. Теперь болят обе руки, и он с нетерпением ждет когда доберется до своего офиса. «Посмотреть куда ты ходишь. Увидеть в кого ты превращаешься…»
И что же ему делать с офицером Вилоком? А что он может? Он не знает.
5:15 дня
Юный попрошайка в грязной красной пайте уже давно ушел. Его место занял уличный Санта. Для Вилли не составляет труда узнать молодого толстяка, бросающего в горшок Санты доллар.
«Привет, Ральфи!», громко приветствует он.
Ральф Вильямсон оборачивается, и увидев Вилли, лицо его озаряет улыбка. Он поднимает руку в перчатке для рукопожатия. Сейчас снег усилился и на фоне ярких огней и рядом с Сантой, Ральф похож на фигурку с рождественской открытки. Или просто на современного Боба Кретчита (персонаж диснеевского фильма «Рождественской истории» — прим. перев.) «Привет, Вилли! Как делишки?»
«Как при пожаре», усмехаясь отвечает он, подходя к нему. Кряхтя, ставит свой чемодан на землю и сунув руку в карман находит бакс для Санты. Наверняка еще один обманщик, и выглядит этот Санта дерьмово, да какое к черту ему до них дело?
«А что там у тебя?», спрашивает Ральф, поправляя шарф и глядя на чемодан Вилли, «Звон такой словно ты обчистил детскую копилку.»
«Да нет, всего лишь нагревательные спирали. Тысячи, черт возьми!»
«Работаешь до самого Рождества?»
«Ага», отвечает он и тут же мысль как разобраться с Вилоком приходит ему в голову. Как он это сделает он еще не знает, но это нормально, ведь это просто вопрос техники. А вот где он это сделает — это уже творческая работа. И не было никакой вспышки озарения, никакого восторга от открытия, словно это решение было частью его самого уже давно. Он надеялся что так и есть. «Ага, до самого рождественского ужина! Ты же знаешь что черт всегда находит занятие для лентяев.» Широкое и приятное лицо Ральфа расплылось в улыбке, «Сомневаюсь что ты лентяй.» Вилли улыбнулся в ответ, «Ты понятия не имеешь какие бесы живут в душе у меня. Наверное возьму‑ка после Рождества я пару деньков отпуска. Думаю мне это на пользу.»
«Поедешь на юг?»
«На юг?», переспросил Вилли и рассмеялся, «О, нет! Это не для меня. Дома есть чем заняться. Свой дом надо держать в порядке, Ральфи. Если за ним не следить он однажды просто развалится.»
«Наверное», отвечает Ральф и натягивает шарф на уши, «Увидимся завтра?»
«Обязательно», говорит Вилли и протягивает руку, «Дай пять!»
Ральфи быстро протягивает руку, и стеснительно улыбаясь, поворачивает ладонью вверх, «Дай десять, Вилли!»
Вилли в ответ хлопает его по руке, «Ну как тебе, Ральфи — малыш?»
Стеснительная улыбка парня превращается в ухмылку довольного подростка, «Так классно что хочется еще!», восклицает он и хлопает по руке Вилли уже более уверенно. Вилли смеется, «А ты мужик, Ральф!»
«И ты настоящий мужик, Вилли!», отвечает Ральф с чопорной серьезностью, что на самом деле выглядит смешно, «С Рождеством!»
«И тебе того же, парень!»
Он стоит какое‑то время наблюдая как Ральф пробирается сквозь снежную пелену. У него за спиной уличный Санта монотонно бренчит своим колокольчиком. Вилли поднимает свой чемодан и идет к двери своего здания. Когда угловым зрением он замечает какую‑то деталь, останавливается. «Твоя борода отклеилась. Если хочешь чтобы в тебя верили — поправь свою чертову бороду!», говорит он Санте и входит внутрь.
5:25 дня
В кладовке офиса Центрального Отопления и Охлаждения есть большая картонная коробка. Она битком набита брезентовыми мешками которые используют банки для хранения мелочи. Обычно на них напечатаны названия банков, но эти чистые — Вилли заказывает их прямо у производителя в Маундсвилле, что в Западной Вирджинии.
Он открывает чемодан, откладывает в сторону рулончики с банкнотами (их он отнесет домой в своем кейсе от Марка Кросса) и наполняет монетами четыре мешка. В дальнем углу стоит старый металлический шкаф на котором написано ЗАПЧАСТИ. Вилли распахивает дверцы шкафа — на нем нет никакого замка — и внутри видны еще две или три сотни таких мешков набитых монетами. Несколько раз в году они с Шарон объезжают городские церкви и рассовывают эти мешочки по ящикам для пожертвований, а если не получается его туда сунуть, то оставляют просто у дверей. Львиная доля этих пожертвований всегда достается церкви Святого Патрика, огромной церкви перед которой много раз можно видеть Слепого Вилли в темных очках и с табличкой.
Но не каждый день. Он думает о том, что он не обязан быть там каждый день. И снова размышляет на тему отпуска, «Наверное Слепой Вилли и Вилли Тиль нуждаются в недельке отдыха сразу после Рождества.» А почему, собственно, нет? У Билла найдется чем себя занять. Как правило, он легко находит себе работу. Встает под радио — будильник, бреется, одевается, едет в город…и потом исчезает до момента когда надо возвращаться домой. Может пришло время и Биллу немного поработать? Так сказать, взяться за дело и внести свой вклад. За неделю до Нового Года есть кое‑что чем можно заняться, например, проехаться по церквям с Шарон и избавиться от монет, а то их уже накопилось много, а это чревато осложнениями.
«Я должен проследить за тобой…посмотреть что ты делаешь…в кого превращаешься…»
А может, оставить в стороне Вилли и пусть в игру вступит Билл, одетый с иголочки (Пол Стюарт, Джей Пресс, Сулка, Марк Крос и Бэлли)? Может именно я должен последить за офицером Вилоком? Как и Ральф Вильямсон не знает Билла или даже Слепого Вилли, так и ты эту часть меня никогда в жизни не разгадаешь…Может это Билл должен следить за тобой, посмотреть что ты делаешь, в кого превращаешься когда приходишь домой и после долго трудового дня снимаешь свою форму.
«Да, я могу это сделать», думает Билл. Он снимает грим специальным средством для снятия макияжа и, подняв скрытый под ковриком люк, протискивается на пятый этаж и ставит ногу на стремянку. Нащупывает свой кейс и протаскивает его следом. Спускается на три ступеньки по стремянке и только тогда закрывает люк наверху и затем ставит на место потолочную панель. И…Да, иногда происходят несчастные случаи. Увы, но это так. Даже с такими здоровяками как наш Джаспер — Лучший Коп.
«Слышишь ли ты то же, что и я слышу?», тихонько напевает он пока складывает стремянку и прячет ее в кладовку, «Нюхаешь ли ты то же, что и я нюхаю? Кушаешь ли ты то же, что и я кушаю?»
Пять минут спустя он уже запирает двери ЗЕМЕЛЬНЫХ РЕСУРСОВ ЗАПАДНЫХ ШТАТОВ на все три замка и шагает к лифту. Когда лифт приходит он входит в него и мысленно вспоминает: «Не забыть гоголь — моголь. Аллены и Дюбреи.» А вслух произносит: «И еще корица». Трое, что были с ним в лифте, оглядываются на него, и он смущено улыбается.
Выходит на улицу и поворачивает к Пенн Стэйшн. Пробиваясь сквозь снегопад и подняв воротник он думает только об одном: «Уличный Санта все‑таки поправил свою бороду.»
11:35 вечера
«Шэри?»
«Мммм?», голос у нее сонный, далекий. После ухода Дюбреев в одиннадцать они долго и неспеша занимались любовью и сейчас она засыпает. И он тоже уплывает в страну снов. Сейчас ему кажется что все его проблемы разрешатся сами собой… или та высшая сила, которая охраняет его в моменты смены личин, решит эту проблему за него.
«После Рождества я наверное возьму недельку отпуска. Кое‑что проверю. Поищу новое место. Думаю сменить офис.» Ей незачем знать, что на самом деле я собираюсь делать в эту неделю до Нового Года. Она ничем не поможет, только зря будет волноваться — может быть, а может все‑таки нет, не хочет он знать наверняка — и будет винить себя. «Хорошо. Почему бы тебе не сходить в кино, пока свободен, а?», из темноты показывается ее рука и она слегка касается его. «Ты так много работаешь.» Она останавливается. «И ты вспомнил про гоголь — моголь. Я и правда не думала что ты вспомнишь. Это так меня порадовало.»
Он не смог удержаться от улыбки. В этом вся Шэрон.
«Аллены вроде нормальные, а вот Дюбреи скучные, ты не находишь?», спрашивает она.
«Есть немного», соглашается он.
«Если бы декольте на ее платье еще чуть увеличить, то она смогла бы устроится в бар танцовщицей топлес.»
Он молча улыбается в ответ.
«Сегодня было классно, правда?», спрашивает она его, и он понимает что она говорит не о вечеринке.
«Да, превосходно.»
«У тебя был удачный день? Все как‑то не было времени спросить.»
«Прекрасный день, Шэри.»
«Я люблю тебя, Билл.»
«Я тебя тоже.»
«Спокойной ночи!»
«Спокойной ночи!»
Он ложится на бок и засыпая думает о человеке в расстегнутом пальто и красном лыжном свитере. Пересекая границу дремоты, эта мысль превращается в сон.
«Шестьдесят седьмой был тяжелым годом», говорит мужчина в красном свитере, «Я был в Лок Нинх. Тори Хилл. Мы потеряли много хороших людей.» Затем он краснеет, «Но я оставил себе вот это.» Из левого кармана своего пальто он вытаскивает за резинку фальшивую бороду Санты, «И вот это.» Из правого кармана он достает помятый пластиковый стаканчик и встряхивает его. На дне его стучат, словно зубы, несколько монет. «Теперь видите?», глухо произносит он, «Есть нечто хорошее и в жизни слепого.» Затем этот сон растворяется и он спит без сновидений до самого утра, пока в 6:15 его не будит радио — будильник с песней «Маленький Барабанщик».