1646

— НЯНЮШКА, — спросила Анжелика, — зачем Жиль де Рец убивал так много детей?

— Для дьявола, деточка моя. Жиль де Рец, машекульский людоед, хотел стать самым могущественным сеньором на свете. В его замке было полно реторт, колб и котелков с колдовским варевом, от которого шел страшный чад. Дьявол требовал приносить в жертву сердца детей. Так и начались преступления. Ошеломленные матери со страхом и ужасом показывали пальцами на черный донжон Машекуля, над которым кружило воронье, — так много трупов невинных младенцев было в его каменных мешках.

— Он всех их ел? — дрожащим голосом спросила Мадлон, маленькая сестра Анжелики.

— Не всех, всех съесть он не смог бы, — ответила кормилица.

Склонившись над котлом, где варилась капуста со свиным салом, она какое-то время молча помешивала суп. Ортанс, Анжелика и Мадлон, три дочери барона де Сансе де Монтелу, чьи ложки замерли над мисками, с волнением ждали продолжения рассказа.

— Он поступал еще хуже, — наконец продолжила рассказчица голосом, полным гнева. — Сначала он приказывал привести к себе бедных испуганных мальчиков и девочек, которые громко кричали и звали мать. Сеньор, разлегшись на своем ложе, наслаждался их страхом. Затем по его приказу ребенка подвешивали на что-то вроде виселицы, которая сжимала его грудь и шею. Ребенок отбивался как придушенный цыпленок, его крики становились тише, глаза выкатывались из орбит, он синел. А в большом зале слышались только смех мучителей и стоны маленькой жертвы. Потом Жиль де Рец приказывал снять ребенка с виселицы; он брал его на свои колени, прижимал лобик бедного ангелочка к груди и тихо успокаивал его.

«Ничего страшного, — говорил он, — мы просто немножко поиграли, но теперь все позади». Ребенку обещали конфеты, мягкую постель, шелковый костюмчик, как у маленького пажа. Понемногу малыш успокаивался. Его мокрые от слез глазки начинали светиться радостью. И тут сеньор внезапно вонзал свой кинжал в его шею… Но самое ужасное происходило, когда он похищал молоденьких девушек.

— Что он с ними делал? — не выдержала Ортанс.

Но тут старик Гийом, сидевший у очага и растиравший листья табака, вмешался в разговор и принялся бормотать прямо в свою желтоватую бороду:

— Замолчите же, сумасшедшая старуха! Я старый солдат, но вы с вашим вздором способны заставить прослезиться даже меня.

Толстуха Фантина Лозье живо стала ему возражать:

— Вздор?! Сразу ясно, что вы не из Пуату, Гийом Лютцен. Но, знаете, стоит вам проехать чуть-чуть дальше, к Нанту, и вы непременно встретите на своем пути проклятый замок Машекуль. Вот уже два века минуло с тех пор, как в нем вершились преступления, но люди все еще крестятся, проходя мимо него. Но вы ведь не из наших краев, откуда вам знать о нашем прошлом.

— Хорошенькое прошлое, если все его герои такие же, как Жиль де Рец[14]!

— Жиль де Рец был таким страшным злодеем, что до сих пор никакая другая провинция, кроме Пуату, не может похвастаться тем, что когда-нибудь имела такого преступника! И когда он умер, осужденный и приговоренный в Нанте, раскаявшись и прося у Бога прощения, все матери, чьих детей он мучил и съел, надели по нему траур.

— Ну, это уже слишком! — воскликнул старый Гийом.

— Да, такие жители Пуату. Великие во зле и великие в прощении! Мы не только способны совершать ужасные преступления, но также и великодушно их прощать.

Грозная, с ожесточенным видом кормилица разлила суп по расставленным на столе мискам, затем горячо поцеловала малыша Дени.

— Конечно, — она продолжила, — я недолго ходила в школу, но могу отличить детские сказки от старинных преданий. Жиль де Рец действительно жил на этом свете. Может быть, его душа все еще бродит вокруг Машекуля, но его тело гниет в этой земле. И потому о нем нельзя болтать с такой же легкостью, как о феях и домовых, которые гуляют вокруг больших камней, что лежат на полях. Хотя не стоит слишком насмехаться и над этими духами…

— А над призраками, нянюшка, над ними можно смеяться? — спросила Анжелика.

— Лучше не стоит, моя малышка. Призраки не злые, но почти все они печальные и обидчивые, зачем же добавлять насмешки к мукам этих бедняг?

— А почему старая дама, что появляется в замке, все время плачет?

— Кто знает? В последний раз, когда я встретила ее, шесть лет тому назад, между бывшим караульным помещением и большой галереей, мне показалось, что она не плакала, наверное, потому, что ваш дедушка повелел творить для нее молитвы в часовне.

— А я слышала ее шаги на лестнице, ведущей в башню, — заявила служанка Бабетта.

— Наверняка это была крыса. Старая дама де Монтелу очень скромная и не хочет никого беспокоить. Может быть, она слепая? Мне так кажется из-за того, что она ходит с протянутой вперед рукой, как будто что-то ищет. Иногда она подходит к спящим детям и проводит рукой у них по лицу.

Голос Фантины звучал все тише и заунывней.

— Может быть, она ищет мертвого ребенка?

— Женщина, в вашей голове темно, словно в склепе, — вновь запротестовал папаша Гийом. — Возможно, ваш сеньор де Ретц и был большим человеком, и вы гордитесь тем, что он жил на вашей земле… два века тому назад, и дама Монтелу была всеми уважаема, но по мне, нехорошо волновать этих славных крошек, которые даже перестали забивать свои маленькие животики, так вы их напугали.

— Надо же, я задела ваши чувства, грубый солдат, чертов наемник! Сколько таких же маленьких животиков, как у этих крошек, вы проткнули вашей пикой, когда служили австрийскому императору на полях Германии, Эльзаса и Пикардии? Сколько хижин вы подпалили, закрыв двери и зажарив в них целые семьи? Неужто вы никогда не вздергивали крестьян одного за другим, до тех пор пока ветки на деревьях не ломались под их тяжестью? Вспомните их жен и дочерей, которых вы насиловали до тех пор, пока они не убивали себя от стыда!

— Такова жизнь, такова жизнь, моя дорогая. Жизнь солдата — это война. Но жизнь этих девочек, которые сидят перед нами, предназначена для игр и веселых историй.

— До того самого дня, пока солдаты и разбойники не пройдут как тучи саранчи по нашей стране. Тогда жизнь этих девочек станет как жизнь солдата, в нее войдет война, нищета и страх…

С этими горькими словами кормилица открыла большой глиняный горшок, наполненный пирогом из зайчатины, смастерила тартинки с маслом, раздала их по кругу, не забыв и старого Гийома.

— Это я вам говорю, Фантина Лозье. Слушайте меня, мои детки.

Ортанс, Анжелика и Мадлон, которые воспользовались спором, чтобы опорожнить свои миски, снова подняли носы, а Гонтран, их десятилетний брат, оставил темный угол, где сидел надувшись, и подошел поближе. Наступало время для рассказов о войнах и грабежах, о наемниках и разбойниках, где в красном зареве пожара слышался звон шпаг и женские крики…

— Гийом Лютцен, вы знаете моего сына? Он служит конюхом у нашего хозяина, барона де Сансе де Монтелу.

— Да, знаю, он очень красивый парень.

— Так вот! Все, что я могу вам сказать о его отце, это то, что он служил в армии мессира кардинала Ришельё, которую он отправил в Ла-Рошель на погибель протестантов. Сама я не гугенотка и всегда молила Святую Деву Марию, чтобы она сохранила меня невинной до свадьбы. Но когда войска нашего христианнейшего короля Людовика XIII прошли по стране, самое меньшее, что про меня можно было сказать, что девственницей я быть перестала. И сына своего я назвала Жаном Латником в память обо всех этих чертях, один из которых стал его отцом, чьи кирасы, полные гвоздей, разорвали единственную рубашку, что тогда была на мне.

А если рассказать, что творили со мной на соломе в сарае те разбойники и бандиты, которые не раз выходили на дорогу, подгоняемые голодом, то вам всю ночь не сомкнуть глаз. В это время остальные поджаривали ступни моего благоверного на очаге, чтобы заставить его признаться, где он припрятал деньги. Я чуяла запах, да думала, что они жарят свинью.

И тут толстая Фантина принялась смеяться, а затем налила себе яблочного винца, чтобы промочить горло, пересохшее от разговоров.

Вот так, под знаком Людоеда, среди призраков и разбойников началась жизнь Анжелики де Сансе де Монтелу.

Все называли Фантину успокаивающим именем Кормилица. Где же были дети Фантины Лозье, в то время как она сама сидела с многочисленным выводком де Сансе, когда баронесса, их мать, не могла их кормить? Конечно, они тоже населяли эту большую кухню, полную шумных рассказов и благоухания вкусных супов и рагу в больших котлах.

И где был этот человек, ее «благоверный», ступни которого не раз поджаривали разбойники? Возможно, он тоже был где-то в помещениях замка, где несколько конюхов и немногочисленные слуги заботились о лошадях, носили воду и дрова, работали в коровнике небольшой усадьбы.

В крови кормилицы была примесь мавританской крови, которую арабские завоеватели, сарацины, в VIII веке донесли до самых границ Пуату.

Анжелика с молоком всосала ее страстность и мечтательность, в которых сплелся дух провинции, дух болот и лесов, открытых, словно заливы, теплым океанским ветрам.

Ее пестрая жизнь казалась девочке то ли ярмарочным представлением, то ли волшебной сказкой. Жажда жизни стала для нее лекарством от страха. Она с жалостью смотрела на дрожащую от страха малышку Мадлон и на свою чопорную старшую сестру Ортанс, горящую желанием спросить у кормилицы, что именно разбойники вытворяли с ней в сарае на соломе.

Анжелика в свои семь лет очень хорошо представляла, что произошло в сарае. Сколько раз она водила корову к быку или козу к козлу? И ее друг, пастушок Николя, объяснил ей, что мужчины и женщины делают то же самое, чтобы у них появились дети. Так и у кормилицы появился Жан Латник. Но Анжелику смущало, что, когда кормилица рассказывала об этом, в ее голосе слышались то томность и исступление, то самый что ни на есть искренний ужас. Но не нужно было даже пытаться понять кормилицу, ее молчаливость, вспышки ее гнева. Было достаточно и того, что она просто была, такая широкая, большая и подвижная, с сильными руками, коленями, скрытыми под бумазейным платьем, всегда готовая принять вас, словно птенчиков в свое гнездо, спеть вам колыбельную или рассказать о Жиле де Реце.

Старый Гийом Лютцен, говоривший неторопливо и с тяжелым акцентом, был куда проще. Его называли то швейцарцем, то немцем. Вот уже несколько лет, как его, босого и хромающего, увидели бредущим по римской дороге. Он вошел в замок Монтелу и попросил кружку молока. А потом остался как слуга, привычный к любой работе, готовый смастерить и починить что угодно, и барон Сансе поручил ему носить письма соседям и встречать сборщика податей, когда тот являлся требовать долги. Старый Гийом долго слушал его, а затем отвечал ему на своем диалекте то ли швейцарского горца, то ли гессенского крестьянина, и сборщик уходил, обескураженный.

А еще он знал рассказы, приводившие детей в восторг. Скорее именно возвращение лета пробуждало его пыл, ведь именно с приходом тепла солдаты идут на войну, потому что именно в это время полководцы покидают королевские дворы, танцы и развлечения и присоединяются к своим армиям, снимающимся с зимних квартир, и вновь идут сражаться, даже не спросив куда и против кого.

Лютцен показывал на восток, туда, где вставало солнце, и начинал свой рассказ о неведомых империях, германских солдатах, которыми правил император, как во времена римлян, и еще о турках. В тех далеких странах война не прекращалась ни зимой, ни летом, эта война длилась бесконечно. Земли были так опустошены, что теперь на каждом лье было больше волков, чем людей. И он шел до тех пор, пока не добрался до земли, где не было войны.

С какого поля боя он явился? С севера или с юга? И как случилось, что этот чужеземный наемник пришел по дороге из Бретани? О нем знали только, что при Лютцене он сражался под командованием кондотьера Валленштейна[15] и что ему досталась честь проткнуть брюхо славного толстого шведского короля Густава Адольфа, когда тот, заблудившись в тумане во время битвы, напоролся на австрийских копейщиков.

На чердаке, где жил Гийом, можно было увидеть, как среди сетей паутины блестят на солнце его старые доспехи и каска, из которой он, бывало, пил горячее вино или хлебал суп. Огромная пика, втрое выше его самого, служила для того, чтобы сбивать с деревьев созревшие орехи. Но больше всего Анжелика завидовала маленькой, инкрустированной деревом, черепаховой терке, которую он называл «беспутной», как и самих немецких наемников на французской службе, которых тоже величали «беспутными».

Двери просторной кухни замка весь вечер не знали покоя. Ближе к ночи они открывались, принося с собой сильный запах навоза, слуг, служанок и кучера Жана Латника, столь же неразговорчивого, сколь болтлива была его мать. Вслед за ними пробирались собаки: две длинные борзые Марс и Майоран и таксы, испачканные грязью по самую макушку.

А в самом замке двери распахивались перед ловкой Нанеттой, которая служила горничной, надеясь набраться хороших манер и покинуть своих бедных хозяев, отправившись на службу к маркизу де Плесси-Бельер, чей замок был в нескольких лье от Монтелу. Сновали туда-сюда двое слуг с нечесаными лохмами, спадавшими на глаза. Они носили дрова для большого зала и воду для комнат. Затем появлялась госпожа баронесса. У нее было приятное лицо, однако иссушенное на открытом воздухе и увядшее от многочисленных родов. Она носила серое саржевое платье и черный шерстяной капюшон, потому что в большом зале, где она проводила время с дедушкой и старыми тетушками, было более сыро, чем в кухне.

Она осведомлялась, скоро ли будет готов отвар для господина барона и охотно ли сосал грудь малыш, и мимоходом гладила по щеке прикорнувшую Анжелику, чьи длинные волосы цвета темного золота разметались по столу, сверкая при свете очага.

— Настало время идти в постель, деточки мои. Пюльшери проводит вас.

И старая тетя Пюльшери появлялась с извечной покорностью. Бесприданница, она так и не смогла найти ни человека, готового взять ее замуж, ни монастыря, готового ее принять, и вместо того, чтобы целыми днями стонать и ткать гобелены, она охотно взяла на себя роль гувернантки при своих племянницах, желая быть полезной. Все относились к ней с легким презрением и уделяли ей меньше внимания, чем другой тете, толстой Жанне.

Пюльшери собирала своих племянниц. Служанки укладывали самых маленьких, а Гонтран, у которого не было наставника, отправлялся к своему тюфяку на чердаке, когда ему заблагорассудится.

Вслед за тощей старой девой Ортанс, Анжелика и Мадлон добирались до зала, где свет очага и трех свечей с трудом разгонял нагромождение теней, веками копившихся под средневековыми сводами. Развешенные по стенам гобелены служили защитой от сырости, но время и прожорливые черви покрыли тайной сцены, которые были на них изображены, только чьи-то безумные глаза на бледных, словно смерть, лицах с укором следили за всеми.

Девочки делали реверанс дедушке. Он сидел перед огнем, в своем черном широком плаще, подбитом облезлым мехом. Но его белые руки, покоившиеся на рукоятке трости, выглядели по-королевски. Он носил широкополую черную шляпу, а его борода, подстриженная под углом, как у покойного короля Генриха IV, опиралась на маленький плоеный воротничок, который Ортанс втайне считала совсем вышедшим из моды.

Второй реверанс для надутой тети Жанны, которая никогда не улыбалась, — и вот они уже на парадной лестнице из тесаного камня, влажной словно грот. Комнаты были ледяными зимой, но летом в них было свежо. Заходили туда только на время сна. Постель, где спали три маленькие девочки, словно надгробие возвышалась в углу пустой комнаты — вся мебель была распродана еще предыдущими поколениями. Плиточный пол, который зимой устилали соломой, покрылся многочисленными трещинами. На кровать взбирались с помощью лесенки с тремя ступеньками. Надев свои коротенькие ночные рубашки и ночные чепцы и на коленях поблагодарив Бога за его милость, три девочки де Сансе де Монтелу забирались на пышную перину своего ложа и проскальзывали под дырявые покрывала. Анжелика тотчас же находила дырку сначала в простыне, а потом и в покрывале, куда тут же просовывала свою розовую ножку и начинала шевелить пальцами, смеша Мадлон.

Малышку пугали истории кормилицы, и она тряслась, словно заяц. Ортанс тоже было страшно, но как старшая сестра, она не подавала вида. Только Анжелика принимала свой страх с восторгом и радостью. Жизнь была полна тайн и открытий. В деревянной обшивке стен грызлись мыши, а совы и нетопыри перелетали с одной башни на другую, испуская резкие крики. Во дворе скулили борзые, а мулы приходили с лужаек, чтобы почесать свой лишай о стены замка.

Иногда, снежными ночами, можно было слышать вой волков, спускавшихся из дикого леса Монтелу к людским жилищам. А когда наступала весна, по вечерам до замка порой доносилось из деревни пение крестьян, танцующих ригодон[16] при лунном свете…

КОГДА Пюльшери думала об Анжелике, то иногда плакала. Она видела в ней крах не только того, что полагала традиционным воспитанием, но также крах и своего рода и дворянского сословия, теряющего всякое достоинство из-за бедности и нищеты.

С рассветом малышка убегала, с развевающимися волосами, одетая почти как крестьянка — в рубашку, корсаж и выцветшую юбку, а ее маленькие и изящные, как у принцессы, ступни были загрубевшими, потому что, прежде чем понестись дальше, она всякий раз забрасывала свои башмаки в первый попавшийся куст. Если ее окликали, она нетерпеливо поворачивала свое круглое и золотистое от солнца лицо со сверкающими глазами цвета бирюзы, цвета того самого болотного растения, которое носило ее имя.[17]

— Надо бы отправить ее в монастырь, — ныла Пюльшери.

Но барон де Сансе, молчаливый и измученный заботами, лишь пожимал плечами. Как он отправит в монастырь вторую дочь, если не может сделать это для старшей, если его доходы составляют едва ли четыре тысячи ливров в год, а он должен отдавать пятьсот ливров августинскому монастырю в Пуатье, где воспитываются два его старших сына?

В стране болот другом Анжелики был Валентин, сын мельника.

В лесной стране это был Николя, сын многодетного крестьянина, уже служивший пастухом у господина де Сансе.

С Валентином она разъезжала в плоскодонке по каналам, берега которых были усеяны незабудкой, мятой и дягилем-ангеликой. Высокий, душистый, густо растущий дягиль Валентин собирал целыми охапками. Мальчик потом продавал его монахам Ньельского аббатства, и те из корней и цветков делали целебный настой, а из стеблей — сладости. Взамен Валентин получал нарамники и четки, которыми швырялся в детей из протестантских деревень, и они убегали с громким плачем, как будто им плевал в лицо сам дьявол. Отца мальчика, мельника, огорчало такое странное поведение сына. Хотя он был католиком, но выказывал веротерпимость. И зачем его сыну торговать пучками дягиля, когда он все равно унаследует мукомольное дело, и все, что ему нужно — это устроиться в удобной мельнице, стоящей на сваях у воды? Но Валентин был из тех детей, которых трудно понять. Румяный и уже скроенный как Геркулес в свои двенадцать лет, он молчал, как рыба, а взгляд его где-то блуждал. И поэтому завистники мельника утверждали, что его сын просто идиот.

Пастушок Николя, болтун и хвастунишка, водил Анжелику в лес по грибы, за ежевикой и черникой. Вместе они собирали каштаны, а из ветвей орешника он делал ей дудочки.

Эти два мальчика ревновали Анжелику так сильно, что, казалось, готовы были друг друга убить. Он была уже так красива, что крестьяне принимали ее за живое воплощение одной из фей, которые жили в большом дольмене Поля Колдуний.

У Анжелики была мания величия.

— Я маркиза, — объявляла она каждому, кто хотел ее выслушать.

— Ах, вот как? И как же вы стали маркизой?

— Я вышла замуж за маркиза, — отвечала она.

«Маркизом» по очереди был то Валентин, то Николя, то один из нескольких озорников, безобидных, как птички, которые носились с ней по лугам и полям. А еще она так же забавно говорила:

— Я, Анжелика, веду на войну своих ангелочков.

Поэтому ее и прозвали: маленькая Маркиза Ангелов.

Почти каждый год бродячие торговцы-разносчики нарушали укромный покой бокажа[18], принося то, что пробуждало мечты и тайные страсти.

Торговцев было двое.

Одного прозвали овернцем, потому что люди этого занятия часто бывают горцами[19]. У него была наполненная всевозможными тканями, посудой и галантереей тележка, которую тащил осел или мул. На этой тележке овернец целыми днями ездил по деревне от одного дома к другому, предлагая свой товар. Именно он привозил календари, и все были почти уверены, что в середине декабря увидят его двуколку. У него были клиенты, которых он знал не по именам, а по домам, или же по заранее оговоренным местам встреч, где они к взаимной выгоде совершали сделки.

Другой, тоже уроженец гор, возможно савояр[20], не был столь постоянен. Шли дни, и люди уже начинали беспокоиться. И вот, наконец, все видели, как одна из деревенских девушек бежит через луга с криками: «У него сундук!»

Это был маленький смуглый человечек с черными как смоль бровями.

Он ходил пешком.

Он носил тюрбан из выцветшего шелка, в который втыкал перо, потрепанное непогодой. Правда, каждый год он обновлял свой плюмаж. Его плащ спускался до лодыжек. На спине он носил корзину высотой в свой рост, где лежала всякая мелочь и несколько штук тканей. А через плечо у него на перевязи висел знаменитый сундук, который он поддерживал левой рукой. Этот человек ни разу не пришел без своего сундука, но люди всегда боялись невезения — а вдруг разносчик уже распродал все его содержимое, прежде чем дойти до Монтелу, и тогда наступление будущего года будет для них омрачено.

Правой рукой разносчик выуживал из своего сундука маленькие синие книжки, и ветер перелистывал их страницы со звуком, напоминающим трещотку прокаженного.

Но от трещотки люди разбегаются, а к книгоноше они сбегались. И это было счастье!.. Под крышами хижин, да и под сводами просторных замковых кухонь, наступало время открытий, объединявшее все умы.

Для Ортанс наступал час славы. Усевшись за большой стол, она читала вслух, а Анжелика и Нанетта, прижавшись к ней с обеих сторон, пытались разобрать, что же здесь написано. И с каким торжеством, открыв и пролистав книжку, она сообщала, что нашла там продолжение истории о Николетте и Окассене[21], песни о доблестном Роланде и его мече Дюрандале, о Карле Великом с его пышной бородой, о короле Артуре и рыцарях Круглого стола…

Обложки были сделаны из той самой синей оберточной бумаги[22], которой бакалейщики оборачивали свои булочки в сахарной пудре, перед тем как их продать. Быть может, одна забытая партия этой бумаги и подала книготорговцу-издателю из Труа идею печатать дешевые брошюры для деревенских детей, которых кюре и школьные учителя всегда, и в хорошие, и в трудные годы, пытались обучать грамоте. Эти дети, подрастая, не могли покупать газеты, как горожане, а книги в кожаных переплетах всегда оставались недоступной роскошью для крестьян, привязанных к тяжелому труду на земле и обреченных на разорительные, вытягивающие жилы налоги.

Очевидно, печатник дал своим работникам полную свободу решать, каким духовным содержанием заполнить эти листки в синей обложке, соединенные двумя пеньковыми шнурками, продетыми сквозь отверстия.

Выбор, почерпнутый на книжных складах, где пылились старинные, вышедшие из моды издания, оказался счастливым. Успех был немедленным и полным, и книгоноши неустанно пополняли свои запасы, осведомляясь о новинках и составляя списки персонажей, о которых хотела читать их публика. И поэтому в книгах воскресали старинные легенды, раздавался звон скрестившихся мечей и совершали подвиги герои, о которых можно было мечтать, не опасаясь, что они разочаруют вас своей трусостью или недостойным поступком.

Одновременно и зачарованные, и воодушевленные баснословными историями, все чувствовали, как растет в них чистая, как горный хрусталь, душа, твердая, как старинный алмаз, и молча, с удовлетворением ощущали защиту прочных стен древнего замка, возвышавшегося во мраке как черный каменистый остров между двумя изначальными стихиями Творения — водами болот, вытеснившими из морского залива горьковато-соленые потоки океана, и темной массой дремучего кельтского леса, простиравшегося до скалистых берегов на краю света.

Одна из стен замка Монтелу смотрела на болота. Это была самая старая стена, возведенная в далеком XII веке сеньором Ридуэ де Сансе, соратником Готфрида Бульонского[23]. По краям ее возвышались две большие башни, с крытыми дранкой мостками для дозорных. И когда Анжелика с Гонтраном забирались туда, они развлекались тем, что плевали в машикули, откуда в средние века воины выливали из ведер кипящее масло на врагов. Стена была построена на узком, но высоком известковом мысе, поднимавшемся над болотами. Некогда, в первобытные времена, море доходило до этих мест. Уходя, оно оставило переплетение рек, крохотных озер, которые заросли травой и ивами и превратились в царство угрей и лягушек, так что крестьяне могли передвигаться здесь только на лодках. На островках бывшего залива стояли деревушки и одинокие хижины. Герцог де ла Тремуй, любитель экзотики, который однажды провел лето у маркиза дю Плесси, после путешествия по этой водной стране прозвал ее Зеленой Венецией.

Обширные водные луга, пресноводные болота простирались от Ньора и Фонтене-ле-Конт до океана. Немного не доходя до Марана, Шайе и даже Люсона, они сливались с горькими болотами, то есть с солончаками. А дальше начинался берег с его грядой, белой от драгоценной соли, из-за которой жестоко враждовали таможенники и контрабандисты.

Если кормилица почти не рассказывала историй о таможенниках и соляных контрабандистах, а такими историями увлекались все жители болот, то потому, что сама была родом с твердой земли и глубоко презирала этих людей, чьи ноги все время в воде и которые, к тому же, гугеноты.

На сушу замок Монтелу смотрел многочисленными окнами обновленного фасада. Один лишь старый подъемный мост с ржавыми цепями, на которых сидели куры и индюки, отделял парадный вход от лужайки, где паслись мулы. Справа располагалась господская голубятня и ферма, которая сдавалась в аренду. Другие фермы находились по ту сторону рва. Вдали виднелась колокольня деревни Монтелу.

А затем начинались дремучие леса, с их дубами и каштанами. Вы бы не нашли здесь ни единой прогалины вплоть до севера Гатина[24] и Вандейского бокажа, и даже почти до Луары и Анжу, если бы решились пересечь этот край, не испугавшись ни волков, ни разбойников. Ньельский лес, самый близкий, принадлежал сеньору дю Плесси. Жители Монтелу отправляли туда попастись своих свиней, что постоянно приводило к тяжбам с управляющим маркиза, господином Молином, который был человеком суровым. В лесу проживали еще несколько мастеров, делающих сабо, угольщики и — колдунья по имени Мелюзина. Никогда Анжелика не смогла бы забыть того дня, когда она впервые встретила колдунью Мелюзину. Она играла со своими маленькими приятелями в войну, и эти рыцари в поисках удачи и подвигов мастерили себе мечи из тростника и камыша. Дело затянулось. Анжелике было тогда не больше пяти или шести лет, но она уже была достаточно ловкой, чтобы лазить по деревьям, перебираясь с ветки на ветку. Один из мальчиков закричал: «Там наверху гнездо!..» Но как только она протянула к гнезду руку, чей-то голос приказал: «Прочь! Прочь, скверные дети! Нельзя губить природу!..»

Приказ произнесли на местном диалекте, но Анжелике сначала показалось, что перед ней потустороннее существо, может быть Белая дама, а другие ребятишки — и лазавшие по деревьям, и игравшие внизу, увидев окруженную светом женщину, стоявшую под деревом, бросились наутек с криками: «Колдунья!.. КОЛДУНЬЯ!..»

Анжелика тоже спустилась с дерева и осталась наедине с видением. Она помнила, как женщина ей улыбнулась и провела своим длинным белым пальцем по ладони девочки, как будто для того, чтобы нарисовать там какой-то знак или что-то прочитать. Затем она сказала по-французски: «Зачем ты это делаешь? Посмотри, как взволнованы бедные родители там, наверху». И женщина показала Анжелике обеих птиц, отца и мать, с отчаянными криками носившихся вокруг дерева, на которых она раньше не обратила внимания.

С тех пор девочка полюбила гулять с Мелюзиной, потому что она понимала все, чему та ее учила. Уже само имя лесной колдуньи вызывало ощущение чего-то необычного. Тем, кто смотрел на нее издалека, казалось, что она скользит над травой лужайки, не касаясь земли. Зимой она иногда появлялась у дверей, чтобы попросить кувшин молока в обмен на целебные травы.

По ее примеру Анжелика собирала цветы и коренья, сушила их, кипятила, измельчала и раскладывала по пакетикам — все это втайне от окружающих. В ее занятия был посвящен только старый Гийом. А Пюльшери порой часами не могла дозваться девочку.

Отношения с Мелюзиной, их встречи, их открытия — все это Анжелика бережно хранила в уголке своего разума, своего сердца — там, где было место только лишь для них двоих.

Мелюзина, колдунья.

Она была госпожой господского леса.

Со своей компанией Анжелика, Маркиза Ангелов, никогда не переступала границ общинных земель, этой очень большой территории, где крестьяне могли получить дозволение собирать хворост для очага или пасти свиней. Дальше никто не шел. Но только не она, Анжелика, когда была вместе с Мелюзиной. Ведь дальше начинался таинственный лес, с его мшистыми скалами, с его озерцами, сине-зелеными, едва видными под переплетающимися стеблями водных растений, тот самый лес, где разворачивались события эпических поэм из календарей и маленьких синих книжечек.

Здесь вполне могли бы встретиться закованные в железные доспехи рыцари или, по крайней мере, какой-нибудь забытый со времен Мерлина дракон, неважно, изрыгает он пламя или нет. Ведь до сих пор провинция не могла похвастаться, что в ее календаре есть страничка, где изображен святой защитник героини — девы в белом одеянии, который связал бы дракона и изгнал бы его из страны или, по крайней мере, довел бы до края пропасти, где тот бы и сгинул по милости Божией.

Но в этой запретной глуши бродила только одна Мелюзина.

Она стала водить туда Анжелику. И девочка однажды вдруг поняла, что о своих прогулках с Мелюзиной она не расскажет никому и никогда.

Старый Лютцен знал только о тайнике в подвалах замка, где Анжелика хранила и сушила свои растения по примеру подруги. Она чувствовала, что все это нужно хранить в тайне. Крестьяне боялись старой женщины. Тот же хвастунишка Николя при виде ее удирал с воплями: «Колдунья! Колдунья!» Как и все остальные. Это не мешало им, захворав, тихонько прокрадываться к скале, у которой жила Мелюзина, или отправлять туда мальчишку, чтобы получить немного целебного отвара. По словам местных жителей, она не была похожа на других колдуний, и никто не знал, откуда она пришла.

Свои седые волосы Мелюзина перехватывала лентой, а иногда украшала цветами, и Анжелика находила, что это очень красиво! Она часто напевала. И бесшумно скользила между деревьями и травами, со своей маленькой, сплетенной из корней жимолости корзинкой, куда она складывала то плоды, то листья, то головки цветов. Постепенно она допустила девочку к более серьезному сбору, но его следовало производить втайне и сопровождать чтением странных молитв.

И поэтому Анжелика никому не рассказывала о том, что переживала с Мелюзиной. Это была как бы вторая жизнь, где девочка становилась одним целым с колдуньей, растениями и лесными зверями, она бережно хранила ее в себе самой, как в «волшебной шкатулке», как в запретной комнате маленького зачарованного замка, который принадлежал ей одной. Она мечтала, что однажды станет такой же искусной, как Мелюзина, и тогда исцелит весь мир.

В деревнях был обычай всех колдуний называть Мелюзинами.

Хотели ли крестьяне защититься от ведьм или попросить у них помощи, они всегда по обыкновению поклонялись великой и знаменитой, почти обожествленной фее Мелюзине, что испокон веку была покровительницей западных земель. Ее трагическая история вызывала меланхолию у кормилицы, которая об этом рассказывала неохотно.

Фея Мелюзина была дочерью некоего Эленаса, короля Альбы[25]. Вскоре после замужества с принцем Раймоном де Форезом ее стали называть Матерью Люзиньяна, затем это имя превратилось в Мерлюзину и, наконец, в Мелюзину.

Миновали счастливые годы, и пришла беда. Беда вдвойне ужасная, потому что ее можно было избежать.

Кормилица говорила, что муж феи Мелюзины принес несчастье своей семье, себе самому, обрек свою прекраснейшую обожаемую жену на вечные страдания не потому, что разлюбил ее или полюбил другую, и не потому, что супруга скрыла от него какое-то греховное чувство, и даже не потому, что он стал жертвой своего любопытства, как принято считать; нет, несчастье произошло потому, что этот красивый влюбленный человек оказался всего-навсего легкомысленным!

И с этими словами Фантина Лозье украдкой бросала взгляд своих черных глаз на Анжелику. Легкомыслие! Все несчастья мира заключены в этом слове и проистекают из него, как из ящика Пандоры!

Однажды вечером, возвращаясь домой, в один из своих чудесных замков, которые он берег для своей чудесной жены, и, решив оказать пышный прием нескольким своим друзьям, встреченным по дороге, он забыл об одном совете, который дала ему жена: никогда не пытаться проникнуть в ее покои по субботам. И вот он со своими собутыльниками вошел к ней, и перед ними предстало ужасное зрелище: в большом бассейне плескалась великолепная женщина с рыбьим хвостом.

Осознав, что ее тайна раскрыта, женщина-чудовище испустила страшный крик — крик агонии — и, разбрызгивая воду, рванулась в окно, в ночь, в пустынные пространства, где отныне должна была скитаться вечно. Это было не просто разоблачение — теперь она не могла умереть естественной смертью и была обречена на вечную жизнь. Ведь что бы об этом ни говорили, для живого существа нет ничего страшнее бессмертия!

Действительно, размышляла кормилица, не мог же такой знатный господин, как Раймон де Форез, первый сеньор Люзиньяна и Пуату, проявить простую забывчивость, и если он не забыл торжественного обещания, которое дал жене, а просто не принял его всерьез и решил прийти к ней в этот вечер в компании гостей, то был тысячу раз легкомыслен.

«Ведь нет ничего более опасного для семейного счастья, чем легкомысленное отношение к советам женщины, которую ты любишь и которая тебе дорога», — заключала кормилица. Она добавляла, что, несмотря на свои несчастья, фея Мелюзина продолжила оберегать свою любимую землю. Она присматривала за замками Портеней, Морван, Марманд и Иссуден, а также дарила благополучие очень знатным семьям, таким, как Люзиньяны, и, может быть, другим их младшим ветвям, имена которых были покрыты тайной.

Мадам де Сансе, проходя через кухню по пути на огород, посчитала нужным кое-что поправить в этой истории. Конечно, Люзиньяны — знатный род, но они вовсе не ведут свое происхождение от феи, которая к тому же оборачивалась русалкой.

— Мадам, они были королями Кипра и Иерусалима[26], — заявила кормилица, которая была прекрасно осведомлена в истории Люзиньянов.

— Конечно, но…

— И после своего брака с Раймонденом[27] она стала родоначальницей, основательницей Люзиньянского, Люксембургского и Богемского домов. Уже не одно столетие об этом утверждается во множестве книг. Это подтверждает даже Синяя библиотека Труа.

— Это не доказательство, — ответила мадам де Сансе. — И во всяком случае, Фантина, даже у очень родовитой семьи не может быть прародительницы-феи….

— Пусть мадам баронесса простит меня, — с большим достоинством ответила кормилица, — но если мадам баронесса отрицает происхождение семьи, в которое я верю, родственной семье мессира барона, то мадам баронесса не чувствует себя истинной пуатевинкой… И потом, посмотрите вот на нее, — Фантина бросила взгляд на Анжелику, — кто осмелится сказать, что ее прабабкой была не фея? Даже в деревне ее стали называть: маленькая Фея… И говорят, что ее ручки способны успокаивать боль. Если у кого-то болит голова или у ребенка режутся зубки, ее зовут, она кладет ладошку на лоб или на щеку больному, и боль стихает… если мадам баронессе угодно знать…

Столь же упрямая, мадам де Сансе бросила взгляд на свой выводок, в чьих простодушных глазах прочитала безыскусную просьбу не сомневаться в уверенности кормилицы, и она не могла удержаться от умиленной улыбки, такими красивыми и очаровательными они выглядели. С легким вздохом она снова взялась за свою корзинку, надела большую садовую шляпу, потому что именно она заботилась о саде и огороде, что поглощало ее почти полностью, но зато позволяло, несмотря на бедность, кормить многочисленных домочадцев здоровой и разнообразной пищей, составлявшей весьма существенную часть от всего стола.

В этом году, в начале лета, кормилица Фантина начала ожидать разбойников и солдат. Страна, однако, казалась мирной, но кормилица, которая догадывалась о многих вещах, «чуяла» разбойников в жарком воздухе этого душного лета. Она смотрела на север, на дорогу, как будто пыльный ветер приносил их запах. Ей хватало немногих мелочей, чтобы узнать о том, что происходит не только в округе, но и далеко — во всей провинции и даже в Париже.

Купив у разносчика воска и несколько лент, она могла сообщить мессиру барону самые важные новости из жизни французского королевства. Собираются ввести новый налог, во Фландрии произошло сражение, королева-мать уже не знает, где раздобыть денег, чтобы удовлетворить жадных принцев. Она сама, властительница, живет стесненно, и кудрявый светловолосый король носит слишком короткие штаны, как и его младший брат, которого называют Маленьким Месье[28], потому что их дядя, Месье, брат короля Людовика XIII, еще жив.

Тем временем господин кардинал Мазарини собирает безделушки и картины итальянских художников. Королева его любит. Парижский парламент недоволен. До него доносятся крики бедных крестьян, разоренных войнами и налогами. Эти господа из парламента облачаются в прекрасные костюмы и горностаевые мантии, садятся в роскошные экипажи кареты и отправляются в Лувр, где живет маленький десятилетний король, который одной рукой цепляется за черное платье своей матери-испанки, а другой — за красное одеяние кардинала Мазарини, итальянца.

Этим великим мира сего, мечтающим только о богатстве и власти, господа из парламента доказывают, то крестьяне не могут платить еще больше, что горожане не могут торговать с выгодой, что все изнемогают от налогов, которыми облагается каждая мелочь. Скоро нужно будет платить налог за миску, из которой мы едим?

Королева-мать не позволяет себя уговорить. Монсеньор Мазарини тоже.

Они знают, почему господ из такого мелочного парламента так беспокоит нищета народа — это недавние декреты, которые на четыре года упразднили жалованье всех магистратов. Жалованье, которое скорее являлось рентой, которую платили им только за то, что они давали себе труд сидеть на заседаниях да носить на голове четырехугольную шапочку.

И тогда маленького короля везут в парламент и усаживают в его королевское кресло. Звонким, хотя и неуверенным в заученном уроке голосом, он отвечает всем этим серьезным господам из парламента, что деньги нужны и для войны, и для мира, который он собирается подписать. Жертва принесена. Новый налог будет утвержден. Интенданты провинций разошлют своих сержантов. Сержанты будут угрожать. Добрые люди будут умолять, плакать, потом возьмутся за косы, поубивают чиновников и сборщиков налогов и выйдут на дорогу, чтобы присоединиться к солдатам-дезертирам. И вот тогда придут разбойники…

Кормилица чуяла их запах в жарком воздухе прекрасного лета. И так же, как Фантина, Анжелика тоже ожидала их.

В ЭТОТ вечер Анжелика решила пойти половить раков с пастушком Николя. Никому не сказав ни слова, она умчалась к хижине Мерло, родителей Николя. Деревушка из трех или четырех лачуг, в одной из которых они и жили, лежала у самой опушки огромного Ньельского леса. Но земля, на которой работали ее жители, принадлежала барону де Сансе.

Увидев дочь хозяина, крестьянка подняла крышку котла, кипевшего на огне очага, и бросила туда кусок свиного сала, чтобы суп стал понаваристее. Анжелика положила на стол птицу, которую только что прихватила на дворе замка. Уже не в первый раз она шла в гости к крестьянам, и всегда приносила с собой маленькие подарки. Хозяева замка были единственными владельцами голубятни и курятника, что было их сеньориальным правом.

Папаша Мерло сидел возле очага и ел черный хлеб. Франсина, старшая из детей, подошла поцеловать Анжелику. Она была только на два года старше Анжелики, но на ее плечах уже давно лежала ответственность за маленьких братьев и она должна была работать в поле, вместо того, чтобы ловить раков и бегать по грибы, как ее беспутный братец Николя. Госпожа де Сансе давно хотела взять эту милую, вежливую девочку со свежими розовыми щечками горничной вместо Нанетты, которая смущала ее своей наглостью.

Когда они поели, Николя потянул Анжелику за собой.

— Пошли в хлев, нам нужно взять фонарь.

Они вышли из дома. Ночь была очень темной, к тому же собиралась буря. Позднее Анжелика вспомнила, что когда она повернула голову в сторону римской дороги, которая шла всего в полулье от деревушки, ей почудился какой-то неясный шум.

В лесу было еще темнее.

— Не бойся волков, — сказал Николя. — Летом они не подходят так близко к деревне.

— Я не боюсь.

Вскоре они добрались до ручья и опустили корзины с кусками свиного сала на его дно. Время от времени дети доставали тяжелые корзины, обвешенные гроздями голубых раков, которых привлекал свет фонаря, и бросали их в заплечный короб, взятый специально для этой цели. В эти минуты Анжелика меньше всего на свете думала о том, что сторож из замка де Плесси мог бы застигнуть одну из дочерей барона де Сансе, занимающуюся браконьерством при свете фонаря в компании с малолетним деревенщиной, и какой бы скандал мог из-за этого разразиться.

Внезапно она выпрямилась, и Николя последовал ее примеру.

— Ты ничего не слышал?

— Да, похоже, кричали.

Двое детей замерли на мгновение, а потом вновь занялись своими корзинами. Но они были взволнованы и скоро опять прекратили работу.

— Сейчас я точно слышал, там кто-то кричит.

— Это в деревне.

Николя быстро собрал снасти и повесил короб себе за спину. Анжелика взяла фонарь. Они возвращались в деревню, бесшумно ступая по узкой, обросшей мхом, тропинке. Как только показалась опушка, их внезапно остановили розовые отблески, проникающие сквозь чащу и освещающие стволы деревьев.

— Но… но ведь еще не утро, — прошептала Анжелика.

— Нет, это пожар!

— Боже мой, а если это горит твой дом? Пошли быстрее!

Но он не дал ей сдвинуться с места.

— Подожди, на пожаре так не кричат. Что-то стряслось.

Они крадучись добрались до последних деревьев. Чуть дальше широкий пологий луг спускался до первого дома, хижины Мерло, а через пятьсот метров на краю дороги невдалеке друг от друга стояли остальные три хижины. Одну из них охватил пожар. Пламя, вырываясь из крыши, освещало суетящуюся толпу людей, которые кричали и бегали, то ныряя в хижину, то вновь выбегая оттуда с грузом окороков или пытаясь вытащить из огня упирающихся коров и ослов.

Целое войско текло, словно густая черная река, со стороны римской дороги к низине. Поток, ощерившийся палками и рапирами, подошел к ферме Мерло, наводнил ее, а затем двинулся в сторону Монтелу. Николя услышал, как закричала его мать. Грянул выстрел — папаша Мерло все-таки успел снять с крюка свой старый мушкет и зарядить его. Но вот уже его вытащили во двор, словно мешок, и стали бить палками. Анжелика увидела, как женщина в одной рубашке бросилась через двор и убежала прочь, крича и рыдая. Разбойники бежали вслед за ней. Женщина пыталась спрятаться в лесу. Анжелика и Николя отступили и, взявшись за руки и путаясь в кустах ежевики, побежали под прикрытие леса, но вскоре опомнились и вернулись на опушку, зачарованные помимо собственной воли пламенем пожара и монотонным воем, сплетающимся из множества голосов, поднимающихся в ночное небо. У них на глазах женщину настигла погоня, и теперь ее тащили через лужайку.

— Это Полетта, — прошептал Николя.

Крепко прижатые друг к другу, из-за ствола огромного дуба они смотрели, широко раскрыв глаза и почти не дыша, на этот ужасный спектакль.

— Они взяли нашего осла и свинью, — добавил мальчик.

Наступил рассвет, бледнели отблески почти догоревшего пожара. Разбойники не стали поджигать остальные лачуги. Большая часть даже не остановилась в этой маленькой жалкой деревушке, сразу направившись в Монтелу. А те, кто все же занялся грабежом четырех хижин, уже покидали место своих злодеяний. Можно было разглядеть их изорванную одежду, худые лица и темные бороды. На некоторых были шляпы с плюмажами, а один из них, вероятно бывший солдат, носил на голове что-то вроде каски. Но на остальных красовались только выцветшие бесформенные лохмотья. В утреннем тумане, пришедшем с болот, они то и дело окликали друг друга. Теперь их оставалось немного, не больше пятнадцати. Чуть в отдалении от фермы Мерло они остановились, чтобы рассмотреть свои трофеи. По жестам и тону разговора можно было понять, что добыча невелика: немного сукна и несколько платков, обнаруженных в сундуках, горшки, большие хлеба, сыры. Один из разбойников нес окорок, откусывая от него куски на ходу. Украденный скот угнали вперед. Последние грабители собрали в два или три тюка скудную добычу и удалились, даже ни разу не оглянувшись.

Анжелика и Николя долго не решались покинуть свое укрытие за деревьями. Когда они отважились спуститься к непривычно молчаливой деревушке, роса на лужайке уже сверкала от солнечного света.

Когда они подошли ближе к ферме Мерло, воздух прорезали громкие крики ребенка.

— Это мой братишка, — прошептал Николя, — хорошо, что хотя бы он не умер.

Опасаясь, как бы кто-нибудь из бандитов не задержался в деревушке, они бесшумно прокрались во двор, держась за руки и останавливаясь почти на каждом шагу. Почти сразу же им под ноги попалось тело папаши Мерло, который лежал, уткнувшись носом в навоз. Николя наклонился, пытаясь приподнять голову отца.

— Папа, папа, скажи, ты жив?

Затем он выпрямился.

— Похоже, он умер. Посмотри, какой он бледный, а ведь обычно у него лицо налито кровью.

В лачуге ребенок надрывался от крика. Лежа на развороченной кровати, он отчаянно махал ручками. Николя побежал к нему и обнял.

— Спасибо Пресвятой Деве, с маленьким все в порядке.

Анжелика глазами, расширенными от ужаса, смотрела на Франсину. Маленькая девочка, бледная как смерть, с закрытыми глазами, распростерлась на полу. Ее платье было задрано до живота, а по ногам текла кровь.

— Николя, — глухо прошептала Анжелика, — что, что они с ней сделали?

Николя увидел сестру, и его лицо исказила страшная гримаса.

— Будь они прокляты, прокляты!..

Внезапно он протянул ребенка Анжелике.

— Держи его.

Он встал на колени около своей сестры, стыдливо опустил разорванную юбку.

— Франсина, это я, Николя. Ответь, ты жива?

В соседнем хлеву кто-то стонал. Охая и согнувшись пополам, в дом вошла мать Николя.

— Это вы, дети? Ах! Мои бедные крошки, мои бедные детки! Какое горе! Они взяли осла и свинью и весь наш маленький запас экю. Я же говорила муженьку, что нужно было их зарыть.

— Мама, тебе больно?

— Ничего. Я — женщина, я многое повидала. А бедняжка Франсина еще такая нежная, она может умереть после того, что они с ней вытворяли.

Она качала свою дочь на своих больших крестьянских руках и плакала.

— Где все остальные? — спросил Николя.

После долгих поисков они обнаружили троих детей — мальчика и двух девочек — в опустошенном грабителями хлебном ларе, где они спрятались, в то время как насиловали их мать и сестру.

Тем временем пришел сосед с новостями. Жители бедной деревушки собрались, чтобы подсчитать свой урон. Убитых было только двое: папаша Мерло и еще один старик, пытавшийся пустить в дело свой мушкет. Других крестьян накрепко привязали к стульям или немного поколотили. Ни одного ребенка не зарезали, а один из издольщиков фермы сумел открыть дверь коровника и выпустить коров, которых, без сомнения, будет легко отыскать. Но сколько отличного белья и одежды, оловянной посуды для очага, сыров и окороков и с трудом накопленных денег унесли с собой грабители!

Полетта продолжала плакать и кричать.

— Их было шесть, они вшестером повалили меня на землю!

— Заткнись, — грубо прервал ее отец. — Тебе должно было это понравиться, ведь ты вечно шляешься с парнями по кустам. А наша корова должна была отелиться! Мне не найти новой коровы так же легко, как тебе поймать кавалера.

— Надо уходить отсюда, — сказала матушка Мерло, все еще держа на руках бесчувственную Франсину, — сюда могут заявиться те, что отстали от отряда.

— Давайте вместе с оставшейся скотиной спрячемся в лесу, мы уже делали это раньше, когда проходили армии Ришельё.

— Давайте пойдем в Монтелу.

— В Монтелу! А что, если они уже там?

— Тогда мы спрячемся в замке, — сказал кто-то.

Все тотчас согласились:

— Да, давайте пойдем в замок.

Дедовские инстинкты влекли их под защиту хозяина, к господскому дому, который веками бросал тень своих стен и башен на их жизни.

Анжелика, державшая на руках ребенка, почувствовала, как ее сердце сжалось от неясных терзаний.

«Наш бедный замок, — подумала она. — Он скоро превратится в руины. Как он сможет защитить этих несчастных? Кто знает, может быть, бандиты уже у его стен? Старый Гийом со своей пикой не сможет помешать им проникнуть внутрь».

— Да, — произнесла она уверенно, — давайте пойдем в замок. Но мы не пойдем по дороге или по короткому пути через поля. Если кто-нибудь из бандитов замешкался, мы не сможем добраться до входа. У нас есть только один шанс — спуститься к высохшим болотам и подойти к замку со стороны рва. Там есть маленькая дверца, которой никто не пользуется, но я знаю, как ее открыть.

Она не добавила, что часто удирала из дома через эту маленькую дверцу, ведущую в наполовину заваленный мусором подземный ход, и что в одном из каменных мешков, о существовании которых нынешние бароны де Сансе едва ли знали, был тайник, где она, по примеру колдуньи Мелюзины, готовила травы и настои.

Крестьяне доверчиво слушали. Некоторые только сейчас заметили ее присутствие, но, привыкнув смотреть на Анжелику как на фею, совсем не удивились ее появлению в час беды. Одна из женщин взяла у нее ребенка. А затем Анжелика повела свой маленький отряд длинным окольным путем, через болота, под палящим солнцем, вдоль крутого высокого отрога, который некогда возвышался над заливом Пуату, заполненным океанскими водами. Ее лицо было измазано пылью и грязью, но она не забывала ободрять крестьян.

Она принудила их войти в узкое горло заброшенного подземного хода. Пронзительная свежесть туннелей успокаивала, но темнота заставила детей заплакать.

— Тише, тише, — успокаивал голос Анжелики. — Скоро мы будем в кухне, и нянюшка Фантина накормит нас супом.

Всех взбодрили воспоминания о нянюшке Фантине. Вслед за дочерью барона де Сансе крестьяне, охая и спотыкаясь, поднимались по наполовину обрушившимся лестницам, пересекали залы, заваленные отбросами, от которых разбегались крысы. Анжелика уверенно шла вперед. Это было ее царство.

Когда они добрались до большого вестибюля, их на мгновение смутили звуки голосов. Но Анжелика, так же как и крестьяне, не решалась даже подумать о том, что на замок могли напасть. Запах супа и теплого вина, доносившийся со стороны кухни, усилился. Определенно, там было много народа, но тихий, размеренный и даже печальный тон их разговоров указывал на то, что это не бандиты. Другие крестьяне из окрестных деревень и ферм тоже пришли спрятаться под защиту старых полуразрушенных стен.

Общий крик ужаса раздался при виде вновь прибывших, которых поначалу приняли за разбойников. Но, увидев Анжелику, кормилица бросилась к ней и сжала в объятиях.

— Птичка моя! Ты жива! Спасибо, Господи! Святая Радегунда, святой Илларий, спасибо вам!

Впервые Анжелика не была рада ее горячим объятиям. Она только что провела «своих» людей через болота. Долгие часы за ней по пятам следовало это жалкое сборище. Теперь она уже не ребенок! С чувством, близким к негодованию, она вырвалась из рук Фантины Лозье.

— Пусть они поедят, — сказала она.

Позже, словно во сне, она увидела мать, с глазами, полными слез, которая гладила ее по щекам.

— Дочь моя, сколько волнений ты нам принесла!

Потом к ней подошла худая, словно свечка, Пюльшери, с красным от слез лицом, отец и дед…

Анжелика находила весьма забавным это дефиле марионеток. Она проглотила большую чашку теплого вина и, опьянев, погрузилась в блаженное оцепенение. Окружающие обсуждали перипетии трагической ночи: на их деревню напали, их прежние дома сожгли, а синдика[29] сбросили из окна недавно достроенного второго этажа, которым он так гордился. А еще эти язычники-мародеры захватили маленькую церковь, украли священные сосуды и привязали кюре с его служанкой к алтарю. Эти люди одержимы дьяволом, иначе им не пришли бы в голову подобные вещи!

Перед Анжеликой сидела старуха, которая баюкала на руках свою внучку, уже большую девочку с опухшим от слез лицом. Бабушка качала головой и без остановки повторяла со смесью изумления и ужаса:

— Что они с ней вытворяли! Что они с ней вытворяли! Это невероятно!..

Говорили о том, как женщин валили на землю, избивали мужчин, уводили коров, коз. Пономарь пытался удержать своего осла за хвост, а два бандита тянули его за уши. И конечно сильнее всех при этом кричало бедное животное!

Но очень многие успели убежать. Одни — к лесу, другие — к болоту, но в основном люди бежали к замку. Во дворе и в залах было достаточно места, чтобы разместить уцелевшую скотину. К несчастью, их бегство привлекло в сторону замка несколько грабителей, и, несмотря на мушкет барона де Сансе, все могло бы кончиться плохо, если бы старому Гийому внезапно не пришла в голову великолепная идея. Повиснув на покрытых ржавчиной цепях, он сумел поднять мост. И как жестокие, но трусливые волки, бандиты отступили перед убогой канавой с гнилой водой.

И тут все увидели странный спектакль. Старый Гийом, стоя около галереи, выкрикивал оскорбления на своем языке и грозил кулаком вслед убегавшим оборванным фигурам. Внезапно один из разбойников остановился и закричал ему в ответ. И на фоне красной от пожарищ ночи этот диалог на тевтонском наречии, об которое можно было сломать язык, заставил задрожать от страха всех вокруг.

Никто не знал, что именно Гийом и его земляк сказали друг другу. Но как бы то ни было, разбойники больше не возвращались к замку и с рассветом ушли из деревни. Все смотрели на Гийома как на героя, и он почивал на лаврах своих военных побед.

Этот случай, несомненно, доказывал, что в банду из сельских нищих и городских бедняков входили также и дезертиры, пришедшие с севера.

Все они были солдатами армий, собранных принцами для короля: валлонцы, итальянцы, фламандцы, жители Лотарингии и Льежа, испанцы, немцы… Такой калейдоскоп народов мирные жители Пуату не могли себе даже вообразить. Вскоре кое-кто стал утверждать, что среди бандитов был и поляк, один из дикарей, что недавно под предводительством кондотьера Яна из Верта резали в Пикардии грудных младенцев. Его хорошо разглядели. У него было совершенно желтое лицо, меховая шапка и, без сомнения, огромная мужская сила, которой под конец дня не удалось избежать ни одной женщине из деревни.

Сгоревшие дома восстанавливали всей деревней. Работали быстро: из грязи, смешанной с соломой и камышом, получались довольно крепкие постройки. Не пострадавший от разбойников урожай был обильным, и это утешало крестьян. Только две девочки, в том числе и Франсина, не смогли оправиться после изнасилования. Пролежав некоторое время в горячке, они умерли.

Ходили слухи, что маршальский суд[30] Ньора послал несколько солдат в погоне за бандой грабителей, казавшейся разобщенной и плохо организованной.

Итак, вторжение разбойников во владения баронов де Сансе не внесло больших изменений в привычное течение жизни замка. Только старый дедушка стал еще чаще ворчать на непокорных протестантов и сокрушаться о смерти славного короля Генриха IV, в чем он видел причину всех бед.

— Эти люди олицетворяют дух разрушения. Некогда я порицал кардинала Ришельё за его жестокость, но теперь я понимаю, что он был недостаточно тверд.

Анжелика и Гонтран, которые были в этот день единственными слушателями этой тирады, переглянулись с видом заговорщиков. Реальность ускользала от взгляда их храброго дедушки! Все внуки обожали старого барона, но редко соглашались с его устаревшими взглядами.

Мальчик, которому скоро должно было исполниться двенадцать, осмелился возразить:

— Эти разбойники, дедушка, не были гугенотами. Это были католики, дезертировавшие из голодных армий, и иностранные наемники, которые, как говорят, не получили платы, а еще крестьяне, разоренные войной.

— Тогда бы они не пошли в эти места. И кроме того, ты не заставишь меня поверить в то, что среди них не было протестантов. В мое время армии и правда плохо платили своим солдатам, но платили регулярно. Поверь мне, у всех этих беспорядков иностранные корни, скорее всего английские или голландские. Они сплачиваются в группы и устраивают волнения только потому, что Нантский эдикт был слишком снисходителен для них: им оставили не только право исповеди, но и гражданские права…

— Дедушка, а что это за права, которые оставили протестантам? — неожиданно спросила Анжелика.

— Ты слишком мала, чтобы понять это, девочка моя, — произнес старый барон. Затем добавил: — Гражданские права — это то, что нельзя забрать у человека, не лишив его при этом чести.

— Значит, это не деньги, — предположила малышка.

Старый барон похвалил ее:

— Да, правильно. Анжелика, ты определенно очень умна для своего возраста.

Но Анжелика считала, что вопрос требует разъяснений.

— Тогда, если разбойники ограбят нас подчистую и разденут догола, у нас все равно останутся наши гражданские права?

— Правильно, дочь моя, — ответил ее брат.

Но в его голосе звучала ирония, и она спросила себя, не насмехается ли он над ней.

О Гонтране не знали, что и думать. Он мало говорил и жил совсем один. Не желая слушать наставника и ходить в коллеж, он вынужден был довольствоваться зачатками знаний, полученными от школьного учителя и деревенского кюре. Очень часто он уходил к себе на чердак, чтобы давить красную кошениль или растирать цветную глину и рисовать странные творения, которые он называл «картинами» или «живописью». Небрежный к своей одежде и виду, как и все дети де Сансе, он порой упрекал Анжелику за то, что она жила словно маленькая дикарка и не умела держать себя соответственно своему положению.

— А ты не так глупа, как кажешься, — сделал он в тот же день комплимент сестре.

Уже какое-то время старый барон прислушивался к звукам со стороны двора, откуда доносился шум перепалки и крики, смешанные с кудахтаньем испуганных куриц. Затем послышался топот чьих-то ног, а в яростных воплях стал различим голос Гийома. Стоял тихий летний день, и остальных домочадцев не было в замке.

— Не бойтесь, дети мои, — сказал дедушка, — это нищие, которые прошли просить подаяние…

Но Анжелика уже выскочила на крыльцо и закричала:

— На папашу Гийома напали! Его хотят убить!

Прихрамывая, барон направился за своей ржавой саблей, а Гонтран уже возвращался с кнутом, которым усмиряли собак. Лишь только выйдя на порог, они увидели старого слугу, вооруженного пикой, и стоящую рядом с ним Анжелику.

Противник тоже стоял неподалеку, держась вне досягаемости по другую сторону подъемного моста, но все еще настроенный враждебно. Это был одетый в темный костюм высокий парень, очень худой. Он казался взбешенным, но пытался придать себе строгий и официальный вид.

Тотчас же Гонтран опустил кнут и повлек деда назад, шепча:

— Это сборщик налогов. Его уже много раз прогоняли…

Посрамленный чиновник, который было перешел в отступление, хотя и не собирался уходить, вновь воспрял духом, увидев неуверенность вновь прибывших. Он замер на почтительном расстоянии, вынул из кармана сильно измятый в сражении свиток бумаги и со вздохом стал любовно разворачивать его. Затем, продолжая гримасничать, начал читать судебный акт, по которому барон де Сансе должен был незамедлительно оплатить сумму в 875 ливров, 19 су и 11 денье за задержанную талью его издольщиков, десятую часть сеньоральной ренты и королевский налог, пошлину на выпас кобыл, «пыльное право» за стада, проходящие по королевской дороге и штраф за задержку выплаты.

Лицо старого сеньора покраснело от гнева.

— Ты, наверное, воображаешь, наглец, что дворянин бросится платить, едва услышав эту галиматью налоговой палаты, словно простой виллан?

— Вы, возможно, не знаете, что господин барон, ваш сын, до сих пор вполне прилежно уплачивал ежегодные пошлины, — сказал человек, почтительно согнувшись в поклоне. — Пожалуй, я вернусь, когда он будет дома. Но предупреждаю вас, если завтра в этот же час его не будет на месте и он не внесет положенную плату, я тотчас же заявлю на вас в суд, и ваш замок и вся мебель пойдут с молотка в уплату долгов перед короной.

— Вон отсюда, лакей королевских ростовщиков!

— Господин барон, предупреждаю вас, что я — слуга закона и меня могут назначить для исполнения приговора.

— Для исполнения нужно судебное решение, — провозгласил старый дворянин.

— Если вы не заплатите, судебное решение не заставит себя ждать, поверьте мне…

— Как вы хотите, чтобы мы заплатили, если у нас ничего нет! — закричал Гонтран, видя смущение старика. — Раз вы — судебный исполнитель, вы должны засвидетельствовать, что разбойники увели у нас жеребца, двух ослиц и четырех коров, а как сборщик налогов вы знаете, что самая большая сумма составляет долг издольщиков моего отца. Он до сих пор платил за бедных крестьян, которые были не в силах сделать это сами, хотя и не был им обязан. К тому же после нападения разбойников наши крестьяне пострадали еще сильнее нас, и теперь, после грабежа, мой отец не сможет оплатить ваш счет…

Эти разумные слова произвели на посланца налоговой палаты куда большее впечатление, чем брань старого барона. Бросая осторожные взгляды в сторону Гийома, он подошел поближе и более спокойным, почти сочувствующим, но твердым тоном объяснил, что он всего лишь предъявляет полученные от налоговой палаты требования. По его уверению, единственное, что могло отсрочить конфискацию, — это прошение главному интенданту налоговой палаты от лица интенданта Пуатье.

— Между нами, — добавил судейский чиновник, заставив дедушку скривиться от отвращения, — между нами, я открою вам, что даже мое прямое начальство — прокурор и налоговый контролер — не уполномочены предоставить вам отсрочку или освобождение от податей. Но вы ведь все-таки дворянин и у вас должны быть знакомые из высшего света. Мой вам дружеский совет — воспользуйтесь их помощью!

— Не думайте, что мне льстит считаться вашим другом, — желчным тоном заметил барон де Ридуэ.

— Я хочу, чтобы вы повторили мои слова вашему сыну. Посмотрите вокруг, не только вы живете в нищете! Уж не думаете ли вы, что я развлекаюсь, бродя вокруг, словно привидение, и получая тумаки, словно паршивая собака? Ну что ж, удачи вам и не поминайте лихом!

Он надел шляпу и, прихрамывая, ушел, расстроенно рассматривая широкий рукав своего короткого плаща, порванный во время драки.

Старый барон, также хромая, удалился. Вслед за ним молча ушли Гонтран и Анжелика. Старый Гийом, продолжая спорить с воображаемыми врагами, понес свое древнее копье в свое логово, хранилище исторических обломков.

Дедушка, возвратившийся в гостиную, принялся ходить взад и вперед, и дети долго не осмеливались заговорить с ним. Наконец голос маленькой девочки нарушил тишину вечерних сумерек:

— Скажи, дедушка, если разбойники оставили нам гражданские права, не унес ли их сегодня с собой этот черный человек?

— Иди к своей матушке, — сказал старик внезапно задрожавшим голосом.

Он вернулся к своему высокому креслу, покрытому истертым гобеленом, и не произнес больше не слова.

Анжелика сделала реверанс, и дети удалились.

Когда Арман де Сансе узнал о приеме, оказанном сборщику налогов, он вздохнул и долго теребил маленький пучок волос, который он носил под нижней губой по моде короля Людовика XIII.

К любви, которую Анжелика испытывала к отцу, примешивалась некоторая покровительственность. Она хотела помочь ему и избавить от — как он говорил — «обременяющих его забот».

Чтобы поднять свой многочисленный выводок, этот сын разорившихся дворян вынужденно отказался от всех удовольствий своего сословия. Он редко путешествовал, и даже совсем не охотился, не в пример своим соседям, мелким помещикам, не более богатым, чем он, но находивших успокоение от своей нищеты, при случае травя оленей и кабанов, зайцев и молодых куропаток.

Все свое время Арман де Сансе посвящал хлопотам в своем маленьком хозяйстве. Он одевался едва ли лучше своих крестьян и, так же как они, распространял вокруг себя сильный запах навоза и конюшни. Барон любил своих детей. Они были его радостью и гордостью. В них заключалась главная цель его жизни. Для Армана де Сансе на первом месте стояли дети. После них шли мулы. Уже какое-то время он лелеял мечту о разведении этих вьючных животных, не таких нежных, как лошади, и более выносливых, чем ослы. Но бандиты увели у него лучшего жеребца-производителя и двух ослиц.[31] Это была катастрофа, и он даже подумывал продать оставшихся мулов и надел, который он сохранял только ради них.

На следующий день после визита сержанта барон Арман тщательно заточил гусиное перо и устроился перед своим бюро, собираясь составить для короля прошение об освобождении от ежегодных налогов. В этом письме он собирался описать свое нищенское состояние несмотря на дворянский титул.

Сначала он просил извинить его за то, что может назвать лишь девять своих детей, но утверждал, что, без сомнения, их будет больше, потому что «он и его жена еще молоды и охочи к этому». В продолжении речь шла о его немощном отце, оставшемся без пенсии, которую он заслужил как полковник армии при Людовике XIII. Сам барон служил капитаном и мог бы получить повышение, но вынужден был оставить королевскую службу, потому что его жалованье офицера королевской артиллерии, 1700 ливров в год, «было не достаточно, чтобы удержаться на службе». Он упомянул также, что на его плечах лежит ответственность за двух старых тетушек, «для которых за отсутствием приданого не нашлось ни мужей, ни монастыря, и способных лишь на смиренный труд». На его содержании находилось четверо слуг, в том числе старый солдат без пенсии. Два старших мальчика учились в коллеже, что стоило 500 ливров только за обучение. Чтобы отправить дочь в монастырь, требовалось еще 300 ливров.

В заключение он писал, что долгие годы платит долги своих издольщиков, чтобы удержать их на плаву, и теперь задолжал налоговой палате, которая требовала 875 ливров 19 су и 11 денье только за текущий год. Таким образом, его доход, едва ли достигающий 4000 ливров в год, должен кормить девятнадцать человек и поддерживать его дворянское положение, когда, в добавление ко всем несчастьям, разбойники бесчинствовали на его землях, грабя и убивая, погружая оставшихся в живых издольщиков в еще большую нищету. Наконец, он взывал к королевской доброте и просил отсрочки выплаты налогов, аванса или пособия в размере тысячи ливров, умолял о «королевской милости» принять в качестве знаменщика в поход на Америку или Индию его старшего сына, «шевалье», обучавшегося логике у отцов-августинцев, которым он, к слову, тоже задолжал за целый год.

В добавление отмечалась его готовность взять на себя любую должность, приличествующую его дворянскому происхождению, лишь бы только она позволила ему прокормить своих близких, потому что его земли, даже если пустить их на продажу, не смогут окупить всех затрат…

Посыпав песком это длинное послание, отнявшее у него несколько часов тяжелого труда, Арман де Сансе стал писать записку своему покровителю и кузену, маркизу дю Плесси-Бельер, где просил вручить это прошение королю или королеве-матери, сопроводив его лестными рекомендациями.

Он закончил учтивой фразой:

Через несколько месяцев бедному барону Арману де Сансе пришлось добавить к списку своих неприятностей еще одну.

Как-то вечером на дороге послышался стук лошадиных копыт, затем на старом подъемном мосту всполошились индюки. Во дворе залаяли собаки. Анжелика, по воле тети Пюльшери сидевшая в комнате за вышиванием, тут же бросилась к окну.

Она увидела лошадь, с которой слезали два долговязых худых всадника, одетых в черное, а по тропинке вслед за маленьким крестьянским сыном шел мул, склонившись под тяжестью тюков.

— Тетя! Ортанс! — закричала она. — Смотрите! Мне кажется, это наши братья, Жослен и Раймон.

Две маленькие девочки вместе со старой девой быстро спустились вниз. Они появились в гостиной, когда школяры приветствовали дедушку и тетю Жанну. Со всех сторон сбегались слуги. Тут же послали в поле за мессиром бароном и в огород — за мадам.

Подростки с некоторым смущением наблюдали за всей этой суетой.

Им было пятнадцать и шестнадцать лет, но их часто принимали за близнецов, потому что они были одного роста и очень походили друг на друга. У обоих был смуглый матовый цвет лица, серые глаза и черные жесткие волосы, которые спускались на мятый и испачканный белый воротничок школьной формы. Они отличались только выражением лица. В Жослене было больше силы, в Раймоне — больше скрытности. Пока они односложно отвечали на вопросы дедушки, кормилица, вне себя от счастья, постелила на стол красивую скатерть и принесла горшки с пирогами, хлеба, масла и котелки с первыми каштанами. Глаза подростков засверкали. Не в силах больше ждать, они уселись за стол и начали есть так жадно и неаккуратно, что привели Анжелику в восторг.

Она заметила между тем, что они худые и бледные, и что их черные саржевые костюмы протерлись на локтях и на коленях. Разговаривая, они опускали глаза. Казалось, никто из них не узнавал ее. Раймон носил на поясе пустой рог. Она спросила у брата, для чего это.

— Для чернил, — важно ответил он.

— А я свой выбросил, — сказал Жослен.

Появились отец и мать с канделябрами в руках. Барон, несмотря на свою радость, был немного обеспокоен.

— Неужели это вы, мальчики мои? Вы даже не приезжали летом. Разве не странное время вы выбрали для каникул?

— Мы не приехали летом, — объяснил Раймон, — потому что у нас не было ни единого су, чтобы нанять лошадь или хотя бы сесть в карету, которая идет от Пуатье до Ньора.

— И если теперь мы здесь, то это не потому, что стали богаче, — продолжил Жослен.

— … А потому что отцы-августинцы выгнали нас вон, — закончил Раймон.

Повисло напряженное молчание.

— Святой Дени! — воскликнул дедушка. — Мессиры, какую глупость вы совершили, что вам пришлось нести за нее такое тяжелое наказание?

— Никакой, но вот уже почти два года, как августинцы не получали за нас плату. Они заявили нам, что другие воспитанники, чьи родители щедрее, нуждались в наших местах…

Барон Арман принялся ходить взад и вперед, что выдавало его сильное волнение.

— Нет, это абсолютно невозможно! Если вы не совершили недостойного поступка, отцы не могли так бесцеремонно выкинуть вас за дверь: ведь вы — дворяне! Может быть, отцы не знают.

Жослен, его старший сын, начал сердиться:

— Нет, отцы все прекрасно знают, и я даже могу повторить вам слова эконома, которые он бросил нам вслед: он сказал, что дворяне платят хуже всех, и что, если у них не хватает денег, нужно привыкать обходиться без латыни и других наук.

Старый барон распрямил свою впалую грудь.

— Я не могу поверить, что вы говорите мне правду: ведь у Церкви и дворянства одна цель, а сегодняшние школяры — это будущий цвет королевства. И смиренные отцы знают это лучше, чем кто бы то ни было!

В этот раз, уперев взгляд в землю, возражать стал второй мальчик, Раймон, собиравшийся стать священником:

— Отцы учили нас, что Бог умеет отличать своих, и мы, наверное, были недостойны…

— Убери подальше свои остроты, Раймон! — прервал его брат. — Уверяю тебя, сейчас для них не время. Если ты хочешь стать нищим монахом, так тому и быть! Но я — старший сын, и дедушка прав, Церковь должна уважать меня, меня и всех остальных дворян! И если теперь она предпочитает нам простолюдинов, сыновей буржуа и лавочников, — это ее право. Она сама ведет себя к гибели и разрушению!

Оба барона вскрикнули одновременно:

— Жослен, не богохульствуй!

— Я не богохульствую, я просто говорю правду. В моем классе логики, где я самый младший и второй по успеваемости среди тридцати учеников, ровно двадцать пять сыновей буржуа и чиновников, которые платят звонкой монетой, и пять дворян, среди которых только двое платят в срок…

Арман де Сансе попытался ухватиться за это слабое утешение его задетой гордости.

— Значит, еще двоих дворян выгнали вместе с вами?

— Ничуть. Родители этих должников — важные люди, которых отцы боятся.

— Я запрещаю тебе так отзываться о наставниках, — сказал барон Арман, в то время как его старый отец пробурчал, словно обращаясь к самому себе:

— Какое счастье, что король умер и не может видеть всего этого!

— Да, это счастье, дедушка, вы правы, — с насмешкой произнес Жослен. — Правда, именно смелый монах убил Генриха IV.

— Жослен, замолчи, — неожиданно заявила Анжелика. — Ты не силен в речах, и когда говоришь, походишь на жабу. И кроме того, монах убил Генриха III, а не Генриха IV.[33]

Подросток вздрогнул и с удивлением посмотрел на кудрявую девчонку, которая невозмутимо осмеливалась возражать ему.

— Ах, это ты, лягушка, болотная принцесса, Маркиза Ангелов! Надо сказать, что я совсем забыл тебя приветствовать, маленькая сестра.

— Почему ты называешь меня лягушкой?

— Потому что ты назвала меня жабой. И к тому же раньше ты вечно пропадала в зарослях и болотных камышах. Или теперь ты стала такой же чопорной воображалой, как Ортанс?

— Надеюсь, что нет, — скромно ответила Анжелика.

Ее вмешательство ослабило напряжение.

Между тем братья закончили есть, и кормилица уже убирала со стола.

Обстановка оставалась гнетущей. В смятении каждый искал выход из новой ловушки, которую подстроила им судьба. В тишине закричал малыш. Мать, тетушки и даже Гонтран воспользовались этим поводом, чтобы «пойти посмотреть, что случилось». Но Анжелика осталась вместе с двумя баронами и старшими братьями, приехавшими из города в столь жалком виде.

Она спрашивала себя, не потеряли ли они в этот раз свою честь. Ей очень хотелось задать вопрос, но у нее не хватало на это духу. Братья внушали ей что-то похожее на презрение и жалость.

Старый Лютцен, который отсутствовал во время появления мальчиков, принес новые канделябры в честь путешественников. Неловко обнимая старшего, он немного закапал его воском. Младший с пренебрежением уклонился от суровой ласки. Но старый солдат не обиделся и тут же посвятил всех в свою радость:

— В самое время вы вернулись, мальчики! Зачем вам твердить латынь, когда вы едва способны писать на своем собственном языке? Когда Фантина поведала мне, что молодые хозяева вернулись домой навсегда, я сразу же сказал себе, что мессир Жослен теперь сможет наконец отправиться в море…

— Сержант Лютцен, я должен напомнить вам о дисциплине? — внезапно сухо произнес старый барон.

Гийом не стал настаивать и замолчал. Анжелика была удивлена высокомерием в искаженном голосе дедушки. Тот повернулся к старшему внуку.

— Я надеюсь, Жослен, ты отказался от своей детской мечты стать моряком?

— И почему я должен был он нее отказаться? Мне даже кажется, что теперь у меня нет другого выбора.

— Пока я жив, ты не станешь моряком. Что угодно, но только не это! — И старик стукнул тростью по выщербленным плиткам пола.

Жослена, казалось, ошеломило внезапное упорство, какое проявил дед против взлелеянной мечты подростка, ведь именно она позволила ему без огорчения встретить новость об унизительном исключении.

«Закончились отченаши и латинская зубрежка, — думал он. — Теперь я — мужчина и буду плавать на королевских судах».

Арман де Сансе попытался вмешаться:

— Полноте, отец, откуда такая непримиримость? Этот вариант ничуть не хуже остальных. Даже скажу вам, что в прошении, которое я недавно послал королю, я попросил помимо всего прочего помочь моему старшему сыну устроиться на каперское судно или военный корабль.

Но старый барон гневался. Никогда Анжелика не видела его таким сердитым, даже во время перепалки со сборщиком налогов.

— Мне претят те, кому родная земля жжет пятки. За морями они никогда не найдут золотых гор, только одних голых дикарей с татуированными руками. Старший сын дворянина должен служить в королевской армии. Это все.

— Я и не прошу большего, чем служить королю. Но я хочу служить ему на море, — возразил мальчик.

— Жослену шестнадцать лет. Самое время выбирать свой собственный путь, — неуверенно предложил его отец.

Выражение боли промелькнуло на окруженном короткой белой бородой морщинистом лице. Старик поднял руку.

— Да, это правда, другие и до него выбирали себе собственный путь. Неужели и вы хотите разочаровать меня, сын мой? — добавил он с глубокой грустью.

— Я был далек от мысли навевать вам тягостные воспоминания, отец мой, — пытался защититься барон Арман. — Сам я никогда и не помышлял об отъезде, и нельзя сказать, как сильна моя привязанность к земле Пуату. Но я помню, каким шатким и ненадежным было мое положение в армии. Даже дворянин не способен достичь каких-нибудь высот, если у него нет денег. Я был по уши в долгах и порой, чтобы удержать душу в теле, продавал все свое снаряжение — лошадь, палатку, оружие, и даже закладывал своего собственного слугу. Вспомните, сколько отличных земель вам пришлось продать, чтобы я не потерял свое место?

Анжелика с большим интересом следила за разговором. Она никогда не видела моряков, но и до их земель по долинам Севра и Вандеи долетал призывный океанский ветер. Ей говорили, что с побережья от Нанта до Ла-Рошели, из Ле-Сабль-д'Олона, рыболовные суда отплывают в далекие земли, где можно встретить людей, красных как огонь или полосатых как кабаны. Рассказывали даже, что бретонский матрос из Сен-Мало привез во Францию дикарей, у которых на голове росли перья, словно у птиц.

В тот вечер она долго не могла заснуть в своей большой постели в комнате на вершине башни.

Ее жгло нетерпение. Вырасти! Вырасти!

Когда она станет взрослой, ничто не сможет ей помешать сесть на корабль и уплыть за море в поисках чудес, которые ждут ее в неведомых странах.

МАДАМ де Сансе надела соломенную шляпу с большими полями поверх легкой косынки, покрывавшей ее волосы, и уже собиралась выйти в сад, когда шум драки заставил ее вернуться в столовую замка. Там она застала Гонтрана, дерущегося с чумазым крестьянским мальчишкой. Анжелика восседала там же и наблюдала за поединком с видом арбитра. Изгнание двух ее старших сыновей из монастырского коллежа все еще тяжелым камнем лежало на сердце баронессы, и бедная женщина, не в силах более сдерживаться, дала волю гневу.

— Сколько раз тебе говорить, Гонтран, что эти маленькие оборванцы тебе не компания. Это в еще большей мере относится к Анжелике! Убирайся отсюда сейчас же, негодник! — обратилась баронесса к мальчишке.

Тот бросил косой взгляд на владелицу замка, одетую в платье неопределенного цвета и стоптанные туфли, затем спокойно почесал взлохмаченную голову и ответил:

— Сначала мне нужно поговорить с мессиром бароном. Меня прислал управляющий замка. Он просил передать, что дело срочное. Вот его послание.

Мальчуган протянул скомканные бумаги без конверта и печати, очевидно, когда-то сложенные вчетверо. Управляющий соседнего замка, мэтр Молин, просил барона де Сансе оказать ему честь и навестить его в его доме для обсуждения важного и срочного дела. Прочитав послание, баронесса сначала нервно смяла его, но затем попыталась разгладить.

Когда мальчишка ушел, мадам де Сансе обратилась к детям с плохо скрываемым огорчением:

— Нет, это просто неслыханно! В какие времена мы живем! Какова дерзость — этот простолюдин Молин, какой-то эконом-гугенот, позволяет себе запросто вызвать к себе запиской вашего отца — дворянина и прямого потомка Годфрида Бульонского! О, я уже слышу, как мой добрый Арман говорит мне, что «этот визит не женского ума дело», однако не представляю себе, какие достойные дела могут связывать потомственного дворянина с управляющим соседнего замка. Опять, должно быть, эти мулы! Я бы еще поняла необходимость такого визита, если бы речь шла о лошадях. Ведь моя семья всегда отличалась широтой взглядов, и мы никогда не краснели из-за того, что произошли от благословенного Клода Гуфрье, который в прошлом веке был конюшим короля Генриха II[34]. Но мулы и ослы!

Я все чаще задумываюсь над тем, не лучше ли будет для всех нас, если ваш батюшка обратится к его величеству с прошением вновь вернуться на королевскую службу. Будучи приближенным ко двору, можно заработать целое состояние, если посчастливится понравиться королю. Такое решение мне представляется более разумным, нежели оставаться в деревне и быть привязанным к этой земле, быть в ответе за этих крестьян, терпеть этих самодовольных издольщиков, которые мнят, что им все позволено… Нет, решено, на этот раз я обязательно должна поговорить с вашим отцом!

Анжелика и Гонтран слушали мать с некоторым удивлением. Они не привыкли, чтобы она произносила такие длинные возмущенные тирады. Обычно баронесса была мягкой, сдержанной и от природы терпеливой. Однако позор, которому были преданы старшие сыновья, заставил ее потерять хладнокровие и всколыхнул в ней обиду, зревшую, должно быть, в ее душе на протяжении долгого времени лишений и скорби.

Внезапно мадам де Сансе поняла, что чересчур вспылила перед детьми. Ее глаза наполнились слезами.

Смущенные Гонтран и Анжелика избегали смотреть на мать. Несмотря на то что дети барона росли как маленькие дикари, все они умели сдерживать свои чувства, и эти непривычные обвинения, исходившие от их матери, привели их в замешательство.

Мадам де Сансе попыталась исправить положение.

— Вы все еще здесь, дети? Подите-ка, пока светло, порезвиться на свежий воздух, побегать по полям…

Гонтран раздраженно ответил:

— Но матушка, всего лишь пять минут назад вы обвиняли нас в том, что мы ведем себя как крестьяне, а теперь вы посылаете нас бегать по полям с пастухами?

— По-моему, такое занятие предпочтительнее праздного сидения в доме. И что хорошего в том, что вы прячетесь ото всех в ваших тайных укрытиях? Я не имею ни малейшего представления, что вы там делаете. Подобное затворничество в вашем возрасте ни к чему хорошему не приведет.

— Я рисую и занимаюсь скульптурой, — заявил Гонтран со спокойным достоинством.

Его глаза засверкали.

— Хотите, я покажу вам мои работы?

Не дожидаясь ответа, он выбежал в коридор, куда за ним невольно последовали мать и сестра.

Гонтран подбежал к своему сундуку и вытащил оттуда какой-то деревянный предмет и лист бумаги. Впервые он предложил семье посмотреть свои работы. Слова матери глубоко тронули мальчика, и, не отдавая себе отчета, он ощутил потребность немного отвлечь ее от горестных мыслей.

— Посмотрите, это старый Гийом.

Как и подобает заботливой матери семейства, баронесса стала внимательно разглядывать протянутую сыном фигурку, вырезанную ножом из корня грушевого дерева. Ее сердце разрывалось от смятения и ощущения беспомощности. Что могла она поделать со своими нетерпеливыми и непокорными отпрысками, которые уже сейчас имели собственное представление о своем будущем!

Она отметила, что лицо старого Гийома имело явное сходство с оригиналом. Но почему Гонтран хочет стать художником? Это не занятие для дворянина, даже если он и младший в семье. Конечно, мадам де Сансе знала, что знаменитые мастера жили, например, при дворах в Париже и Риме, но, тем не менее, она ставила их на одну ступень с театральными актерами и ярмарочными фиглярами. Она не знала ни одного дворянина, который был бы художником.

— А вот портрет Анжелики, — сказал мальчик, протягивая ей лист бумаги.

На цветном рисунке был изображен юный пират, с лицом, обрамленным огненной шевелюрой. На его голову была нахлобучена фетровая шляпа с перьями. В одной руке пират держал пистолет, в другой — обнаженную саблю.

— Как ты можешь утверждать, что здесь изображена твоя сестра? — запротестовала мать. — Ведь Анжелика такая хорошенькая! Да будет на то воля Божья, она сделает прекрасную партию и выйдет замуж за наследника благородного старинного рода.

— А если Бог пожелает, чтобы она стала главарем разбойников?

— Гонтран! Иногда я сомневаюсь, в своем ли ты уме! Анжелика, ты не хочешь возразить брату?

Анжелика улыбнулась. На самом деле ей льстило, что он видел ее главарем банды, но ей не хотелось начинать новый спор, который мог огорчить мать.

Уткнувшись носом в оконное стекло, она ждала возвращения отца. Едва завидев, как он идет по грязной дороге, опираясь на трость с серебряным набалдашником — его единственный предмет роскоши, — она тут же проскользнула в кухню, быстро обулась и надела накидку. Отца она настигла уже в конюшне, где он, узнавший о приглашении Молина, готовился седлать лошадь.

— Не позволите ли вы мне сопровождать вас, батюшка? — спросила Анжелика, улыбнувшись одной из своих самых очаровательных улыбок.

Эта просьба не была лишена лукавства: хотя Анжелика по-настоящему любила общество своего отца, человека доброго и спокойного, на чьем загорелом лбу ежедневные заботы уже прорезали глубокие морщины, но ее также всегда неудержимо влекло к границам владений Плесси, где мэтр Молин был управляющим.

Отец не смог отказать и усадил ее в седло.

Анжелика была его любимой дочерью, он считал ее красавицей и мечтал выдать замуж за герцога.

Стоял ясный осенний день, и на фоне голубого неба полыхали багрянцем вершины лесных деревьев, с которых еще не облетела листва.

Проезжая мимо ограды замка Плесси, Анжелика пригнулась, чтобы лучше рассмотреть в глубине каштановой аллеи очертания восхитительного белого здания, отражающегося в пруду, словно волшебное облако. Вокруг было тихо, замок в стиле Ренессанс, покинутый своим хозяином, предпочитавшим жить при дворе, казалось, уснул, окруженный таинственными садами и парками. По его пустынным аллеям прогуливались лани, забредшие сюда из Ньельского леса, густая чаща которого начиналась сразу за замком.

Жилище управляющего Молина находилось чуть поодаль, примерно в полулье от усадьбы, у одного из входов в парк. Этот красивый дом из красного кирпича, покрытый крышей из синего шифера, в своей буржуазной добротности походил на надежного стража, охраняющего прекрасный дворец, итальянское изящество и легкость которого все еще удивляли местных жителей, привыкших к замкам с мрачными донжонами и укрепленными башнями.

Управляющий был под стать своему дому. Мэтр Молин, солидный и богатый, прочно утвердившийся в своих правах и в своей значительности, скорее походил на хозяина обширных владений Плесси, чем вечно отсутствующий законный обладатель замка. Каждые два года, иногда осенью, в охотничий сезон, а иногда весной, в пору цветения ландышей, толпы сеньоров и дам обрушивались на Плесси вместе с их каретами, лошадьми, борзыми и музыкантами. Несколько дней проходили в нескончаемой веренице праздников и развлечений, приводивших в изумление небогатых соседей-дворян, которых иногда приглашали принять участие в забавах этого претенциозного общества исключительно ради того, чтобы посмеяться над ними. После окончания праздников нарядная и шумная кавалькада гостей возвращалась в Париж, а замок вновь погружался в тихую дрему под неусыпным оком сурового управляющего.

Услышав цокот копыт, Молин вышел во двор и с привычной гибкостью лакея несколько раз низко поклонился. Анжелика, зная, каким непреклонным и надменным может быть этот человек, осталась равнодушной к столь чрезмерным проявлениям учтивости, но барону Арману они явно пришлись по душе.

— Сегодня утром у меня оказалось немного свободного времени, и я решил не заставлять вас ждать, мэтр Молин.

— Премного благодарен, мессир барон. Признаться, я опасался, что вы сочтете приглашение, которое я передал через слугу, недостаточно учтивым.

— Меня оно нисколько не оскорбило. Я знаю, что вы избегаете показываться у меня в замке из-за моего отца, который упорствует, видя в вас опасного гугенота.

— Мессир барон весьма проницателен. И в самом деле, я не хотел доставить неудовольствие ни мессиру де Ридуэ, ни мадам баронессе, зная ее набожность. Именно поэтому я предпочитаю принять вас у себя и надеюсь, что вы и маленькая мадемуазель окажете мне честь разделить с нами трапезу.

— Я уже не маленькая, — живо возразила Анжелика. — У нас есть Мадлон, Дени, Мари-Аньес, Альбер, и еще ребеночек, который недавно родился, — они все младше меня!

— Покорнейше прошу мадемуазель Анжелику меня извинить. Быть старшей в семье непростая задача, требующая зрелости ума и смелости суждений. Я был бы счастлив, если бы моя дочь Бертий была вашей подругой, но, увы, ее школьные наставницы утверждают, что у нее куриные мозги и ничего толкового из нее не получится.

— Вы преувеличиваете, — вежливо запротестовал барон Арман.

«На этот раз я согласна с Молином», — подумала Анжелика, которая терпеть не могла дочку управляющего, маленькую смуглую притворщицу.

А вот в отношении самого управляющего ее чувства были менее определенными. Вообще-то он казался ей человеком малоприятным, но в то же время она не могла не испытывать к нему определенного уважения, причиной которого, без сомнения, были его прочное положение и комфортабельный дом. Одежда мэтра Молина, неизменно темная, была сшита из дорогих тканей и отдавалась, вернее, распродавалась, не успев сноситься. Он носил туфли с пряжками на довольно высоком, как того требовала новая мода, каблуке. Кроме того, в его доме великолепно готовили. Маленький носик Анжелики затрепетал, едва они вошли в примыкающую к кухне переднюю залу, пол которой был выложен плитами и сверкал чистотой. Мадам Молин опустилась в глубоком реверансе, буквально утонув в своих многочисленных юбках, а затем снова занялась приготовлением сладкого пирога.

Управляющий проводил гостей в небольшой кабинет, куда принес свежей воды и графин вина.

— Мне нравится это вино, — произнес он, поднимая бокал, — оно из винограда, растущего на холме, который долгое время был заброшен. Но приложив много труда и заботы, я сумел уже прошлой осенью собрать с этого участка хороший урожай. Вина Пуату ценятся не столь высоко, как вина Луары, но они обладают определенной изысканностью.

Помолчав немного, он добавил:

— Я бы хотел еще раз повторить, мессир барон, как я счастлив, что вы оказали мне честь и сочли возможным лично ответить на мое приглашение. Я вижу в этом залог того, что дело, о котором пойдет речь, имеет шансы на успех.

— Уж не испытываете ли вы меня?

— Не судите меня строго, мессир барон, я ведь человек не слишком ученый. Я получил всего лишь скромное образование в деревенской школе. Однако должен вам признаться, что высокомерие некоторых дворян никогда не являлось в моих глазах доказательством их ума. А для того чтобы говорить о делах, даже самых незначительных, требуется ум.

Сельский дворянин откинулся на спинку мягкого стула и с любопытством посмотрел на управляющего. Он немного беспокоился, не зная, о чем собирается говорить его собеседник, чья репутация не была безупречной. Полагали, что он очень богат. Поначалу он жестоко обходился с крестьянами и другими земледельцами, но последние годы старался быть более снисходительным даже к последним беднякам. Никто не знал причин этого внезапного превращения и странной доброты. Крестьяне ему не доверяли, однако с тех пор, как он навел порядок в делах с налогами и другими повинностями, налагаемыми королем и маркизом дю Плесси-Бельер, к нему стали относиться с уважением.

Злые языки поговаривали, что он поступал таким образом для того, чтобы разорить своего вечно отсутствующего хозяина. Тем более что жена маркиза и его сын Филипп интересовались усадьбой не больше его самого.

— Ходят слухи, что вы скоро приберете к рукам все владения Плесси, — произнес Арман де Сансе несколько резко.

— Чистая клевета, мессир барон. Я не только очень дорожу честью быть преданным слугой господина маркиза, но также не вижу для себя никакого интереса в подобном приобретении. И дабы окончательно рассеять ваши сомнения, признаюсь — и в этом нет никакого секрета — поместье уже заложено!

— Только не предлагайте мне его купить, у меня на это нет средств…

— Я далек от подобных мыслей, мессир барон… Еще немного вина?

Анжелика, которую разговор взрослых перестал интересовать, тихонько выскользнула из кабинета и направилась в большую залу, где в самом углу, на массивном столе, мадам Молин раскатывала тесто для огромного пирога. Она улыбнулась девочке и протянула коробочку, из которой исходил чудесный аромат.

— Вот возьмите, деточка, попробуйте. Это засахаренный дягиль, ваш тезка. Я сама его готовлю на настоящем белом сахаре. Он получается у меня намного вкуснее, чем у монахов в аббатстве, потому что они используют неочищенный сахар. И еще хотят, чтобы парижские кондитеры оценили их варево, потерявшее всякий аромат потому, что готовится оно в огромных, плохо вымытых котлах, в которых до этого готовились суп и кровяная колбаса!

Анжелика слушала, с наслаждением жуя зеленые липкие стебельки. Вот, оказывается, во что превращаются после варки эти высокие и крепкие болотные растения, в естественном аромате которых чувствовалось больше горечи.

Девочка с восхищением осматривалась вокруг. Мебель блестела. В углу стояли часы — изобретение, которое дедушка называл бесовским. Чтобы получше их разглядеть и вслушаться в их таинственное тиканье, Анжелика подошла и встала рядом с кабинетом, где продолжалась беседа. До нее донеслись слова отца:

— О святой Дени! Молин, вы приводите меня в замешательство! О вас, конечно, много всего болтают, но единогласно сходятся на том, что вы серьезный, деловой человек, обладающий незаурядной интуицией. Однако то, что я только что услышал из ваших уст — самая настоящая утопия!

— Позвольте спросить, мессир барон, что из того, что я вам сейчас сказал, вы находите таким безрассудным?

— Судите сами! Вам известен мой интерес к разведению мулов, и то, что я преуспел в скрещивании осла с кобылой и вывел довольно красивую породу. Вы советуете мне расширить дело, предлагая взять на себя сбыт, так сказать, продукции. Это все чудесно. Но я отказываюсь вас понимать, когда вы говорите о долгосрочном договоре, и с кем? С Испанией! Друг мой, ведь мы находимся в состоянии войны с Испанией…

— Война не будет продолжаться вечно, мессир барон.

— Я тоже на это надеюсь, но не могу считать эту надежду основанием для серьезного коммерческого предприятия.

На губах интенданта промелькнула снисходительная полуулыбка, которую разорившийся дворянин даже не заметил и потому продолжал с пылом:

— Объясните же мне, наконец, как вы собираетесь торговать с представителями страны, которая в данный момент с нами воюет? Прежде всего, это запрещено законом, и, само собой разумеется, справедливо, так как Испания наш враг. Идем дальше — границы закрыты, а значит, все дороги и заставы находятся под постоянным наблюдением. Я полагаю, что снабжение вражеской армии мулами не является таким уж серьезным нарушением, как снабжение оружием, тем более что боевые действия ведутся на территории Испании. Но у меня все равно слишком мало животных, чтобы эта затея стоила вложенных в нее усилий. Это дорогое предприятие, в которое нужно вкладывать значительные средства в течение многих лет. А мое нынешнее финансовое положение не позволяет мне участвовать в подобных начинаниях.

Он едва не прибавил, что вообще собирается ликвидировать свой конный завод, но удержался из самолюбия.

— Однако мессир барон оказал мне честь, сообщив, что у него уже имеются четверо великолепных производителей и что ему будет значительно легче, чем мне, приобрести в достаточном количестве и других производителей у своих соседей-дворян. Что касается ослиц, то можно легко купить сотню животных по десять или двадцать ливров за голову. Однако я отнюдь не призываю вас множить породу идеальных ослов, которую вы уже вывели. Нет! Нас интересуют только мулы!

— Случка с кобылами стоит дорого…

— Значит, нужно также приобрести и кобыл.

— Но ведь это еще дороже!

— Но не в том случае, если мы наладим настоящее производство мулов. Я знаю, что рядом с Люсоном живет человек, по происхождению фламандец, который разводит животных, называемых ослы пуату[35]. Если быть точным, то эти животные впервые появились в наших землях больше века назад, тогда их использовали при осушении болот. Вот у этого-то господина мы и возьмем светло-серых в крапинку кобыл, которые так нравятся нашим славным осликам.

Барон только качал головой, завороженный представленной ему картиной.

— Мессир барон, вы ведь повидали другие провинции, когда служили в армии короля, а потому можете с уверенностью сказать, что нигде, кроме Пуату, не водятся такие великолепные ослы. Только подумайте — огромные животные, уши веером, с длинной, пушистой, словно широкий плащ, шерстью. Неудивительно, что мулы, которые получаются от скрещивания этих ослов с кобылами цвета талого снега, всегда выглядят исключительно красивыми. Вдобавок, я думаю, что мне не нужно напоминать вам, мессир барон, о феномене знаменитой выносливости и силы помесей.

При этих словах Анжелика посмотрела на своего отца, а затем — на обычно степенного Молина. Они наперебой расхваливали все достоинства и преимущества мулов — животных, выведенных путем скрещивания и обладающих исключительной выносливостью при любых испытаниях. Разумеется, мул не может, подобно гордым скакунам, пронестись по полям сражений размашистым галопом. Однако торопливая и полная решимости легкая рысь трудяги мула позволяла ему проходить по горам и долинам огромные расстояния. Запряженный в нагруженные телеги с провизией или боеприпасами, нередко решающими судьбу армии, он поспевал везде, куда нужно было доставить грузы и людей: на вершины гор, на поля сражений, при этом не боясь ни дождя, ни холода, ни голода, ведь неутомимый мул, в случае нужды, мог удовольствоваться всего лишь чертополохом у обочины дороги.

В отличие от лошади, которая, как известно, является животным хрупким, требующим тщательного ухода, мул устойчив к болезням, эпидемиям и тяжелому труду…

Иногда упрямые, но зато с сильными ногами и зоркими глазами, мулы весьма живучи, что гарантирует стабильность разведения, так как животные, полученные в результате скрещивания, являются стерильными и постоянный прирост особей представляется сложной задачей.

— Ну, зато им не приходится, как мне, переживать за свое многочисленное потомство, — сказал барон, который любил пошутить на эту тему.

Анжелика продолжала с интересом слушать.

Гонтран рассказывал ей, что удивительный осел пуату был прародителем всех ослов, и в те далекие времена его понурая темная фигура виднелась то тут, то там, бредущей по самому дну больших подземных пещер, стены которых сохранили его изображения, выполненные древними охотниками. Однажды Гонтран повел ее в одну из таких пещер, чтобы показать загадочные рисунки. После этого путешествия Анжелика вернулась домой с волосами и одеждой, полными песка и земли, и бедная Пюльшери не переставала повторять: «Да где же ты была, тебя словно из-под земли достали!» Но Анжелика ничего ей не сказала, потому что пообещала Гонтрану хранить тайну.

А мужчины продолжали беседовать.

— Небольшие работы по осушению болот могли бы улучшить пастбища, — рассуждал Молин, — ведь ваши мулы, как бы это сказать, — домашний скот. Я думаю, что если мы вложим двадцать тысяч ливров, дело может принять серьезный размах и начнет приносить доход уже через три-четыре года.

У барона, казалось, закружилась голова.

— Гром небесный! Двадцать тысяч ливров! Вы считаете моих мулов такими ценными, в то время как вся округа над ними потешается! Двадцать тысяч ливров! Уж не вы ли собираетесь одолжить мне эти двадцать тысяч?

— А почему бы и нет? — невозмутимо произнес управляющий.

Дворянин посмотрел на него с некоторым замешательством.

— Это было бы безумием с вашей стороны, Молин! Я честно вам признаюсь, что у меня нет ни одного поручителя!

— Меня вполне удовлетворит простой контракт о сотрудничестве, по которому я получу половину прибыли, а также право на разведение наших мулов. Но нам придется заключить этот контракт как частное соглашение в Париже и тайно.

— Должен признаться, я не скоро буду иметь финансовую возможность наведаться в столицу. В данный момент ваше предложение кажется мне настолько ошеломляющим и рискованным, что я бы хотел предварительно посоветоваться с несколькими друзьями…

— В таком случае, мессир барон, оставим сразу эту затею. Потому что залог успеха подобного предприятия заключается в полной тайне! В противном случае из этого ничего не получится.

— Но я не могу просто так, не выслушав ничьего мнения, пуститься в авантюру, которая мне, ко всему прочему, кажется еще и противоречащей законам моей страны.

— Это также и моя страна, мессир барон…

— Судя по тому, что вы затеваете, Молин, этого не скажешь!

— Хорошо, не будем больше говорить на эту тему, мессир барон. Будем считать, что я просто ошибся. Глядя на ваши исключительные успехи, я решил, что только вам под силу создать самый крупный в Пуату конный завод.

Барон почувствовал, что его наконец-то оценили по достоинству.

— Дело не в этом…

— Господин барон, позвольте вам заметить, что дело как раз в этом. Вопрос, который мы только что обсуждали, напрямую связан с тем, который вас беспокоит больше всего, а именно с обеспечением достойных условий для процветания вашей многочисленной семьи…

— За такие слова мне следовало бы отстегать вас хлыстом, ибо вы суете нос не в свое дело!

— Как вам будет угодно, мессир барон. Между тем, хотя мои средства более скромные, нежели все склонны полагать, я подумал о том, чтобы незамедлительно добавить, в счет будущих доходов, конечно, ссуду на аналогичную сумму в двадцать тысяч ливров, необходимую для того, дабы вы смогли посвятить себя вашему делу без изнурительных забот о детях. Я прекрасно знаю по собственному опыту, что дела стоят на месте, когда разум отвлечен заботами и беспокойством.

— И налогами, которые преследуют неотступно, — прибавил барон, и его загорелое лицо слегка покраснело.

— Именно так! А чтобы эта сделка между нами не вызывала подозрений, мне кажется, что сохранить ее в тайне будет в наших обоюдных интересах. Я также настаиваю на том, что каково бы ни оказалось впоследствии ваше решение, сегодняшний разговор должен остаться между нами.

— Я вас отлично понял. Но и вы должны понять, что я обязан поставить в известность о вашем предложении мою жену. Речь идет о будущем наших многочисленных детей.

— Простите меня, господин барон, за этот не совсем тактичный вопрос, но умеет ли госпожа баронесса молчать? Я, честно говоря, ни разу не слышал о том, чтобы женщина сумела сохранить доверенную ей тайну.

— Моя жена не из болтливых. К тому же мы ни с кем не видимся. Она никому не скажет, если я об этом попрошу.

В эту минуту управляющий заметил кончик носа Анжелики, которая, прислонившись к дверному косяку, слушала разговор и совершенно не собиралась прятаться. Барон повернулся и, увидев ее, нахмурил брови.

— Подойдите сюда, Анжелика, — строго сказал он. — Вы, кажется, приобрели дурную привычку подслушивать под дверью. Вы всегда появляетесь в неподходящий момент, когда вас не слышно. Это возмутительное поведение.

Молин смотрел на девочку пристальным взглядом, но казался менее раздосадованным, нежели барон.

— Крестьяне поговаривают, что она фея, — произнес он с тонкой улыбкой.

Анжелика спокойно приблизилась.

— Вы слышали наш разговор? — спросил барон.

— Да, отец! Молин сказал, что Жослен сможет отправиться в армию, а Ортанс в монастырь, если вы разведете много мулов!

— Ты делаешь довольно любопытные выводы. А теперь послушай меня. Ты должна пообещать, что никому не расскажешь об этой затее.

Анжелика подняла на него свои зеленые глаза.

— Я бы пообещала… Но что я за это получу?

Управляющий приглушенно засмеялся.

— Анжелика! — воскликнул удивленный и раздосадованный отец.

За него ответил Молин:

— Вначале вы должны доказать нам ваше умение хранить тайну, мадемуазель Анжелика. Если, как я надеюсь, мы заключим сделку с мессиром бароном, вашим отцом, дело станет процветать не сразу. Важно, чтобы никто не узнал о наших планах — только в этом случае нам удастся избежать козней и злоключений и в конце концов мы добьемся успеха. И тогда в награду вы получите мужа…

Она скорчила гримаску и, секунду подумав, ответила:

— Хорошо. Я обещаю.

И вышла из комнаты.

На кухне госпожа Молин, отстранив всех служанок, собственноручно ставила в печь пирог, украшенный кремом и вишнями.

— Мадам Молин, мы скоро будем обедать? — спросила Анжелика.

— Еще нет, детка. Но если вы проголодались, я дам вам хлеба с маслом.

— Нет, дело не в этом, я просто хотела знать, есть ли у меня время сбегать в замок Плесси.

— Конечно. Мы пошлем за вами мальчишку, когда стол будет накрыт.

Анжелика умчалась. Свернув в первую же аллею, она сбросила башмаки и спрятала их под камнем, чтобы опять обуться на обратном пути. Затем она вновь понеслась к замку, легкая, как лань. В подлеске пахло грибами и мхом. Недавно прошел дождь, и теперь то тут, то там виднелись лужи, которые Анжелика ловко перепрыгивала. Она была счастлива. Месье Молин пообещал ей мужа. Правда, она была не совсем уверена, что подарок был такой уж замечательный. Что ей с ним делать?.. Впрочем, если он будет таким же милым, как Николя, у нее всегда будет спутник для походов за раками.

Показалась каштановая аллея. Когда посадили эти деревья, привезенные то ли из Константинополя, то ли из Индии, то ли из садов венского императора, они считались неслыханной роскошью!

У владельцев поместья Плесси-Бельер всегда были экстравагантные вкусы! Но когда весной широкие, похожие на звезды, листья украшались высокими белыми цветами, похожими на душистые свечи, все приходили посмотреть на эту красоту. Плоды каштанов не приносили большой пользы. Их называли «конскими каштанами», вероятно, потому, что турки кормили ими своих лошадей перед скачками, считая, что это поможет выиграть. Анжелике нравилось собирать эти блестящие коричнево-черные плоды в зеленой нежной кожуре, они были так красивы! Она делала это и для того, чтобы принести их колдунье Мелюзине, та готовила из них отвары от лихорадки.

Однако в этот раз Анжелика не стала набивать ими карманы.

Она спешила. Здесь она всегда чувствовала себя зачарованной.

Она увидела, как в конце аллеи показался силуэт замка, выделяющийся ослепительной белизной на голубой эмали неба и отливающий более темной синевой в ближайшем пруду.

Без сомнения, замок Плесси-Бельер был сказочным домом фей, потому что подобного ему не было во всем Пуату. Все дворянские усадьбы в округе походили на Монтелу и были такими же серыми, поросшими мхом, с маленькими окошками. Построенный в прошлом веке итальянским зодчим, замок Плесси-Бельер красовался множеством высоких окон и балконов, слуховых окошек, крытых галерей. Через ров, заросший кувшинками, был перекинут миниатюрный подвесной мост. Расположенные по углам сторожевые башни служили только украшением. Между тем линии здания были очень просты. В арках, соединяющих покатые своды, не чувствовалось никаких излишеств, только естественное изящество гибких растений или упругость гирлянд. И лишь чеканный герб над главным входом, изображающий химеру с высунутым огненным языком, напоминал о вычурном декоре раннего Ренессанса.

С поразительной ловкостью Анжелика взобралась на террасу и затем, цепляясь за лепные украшения окон и балконов, добралась до второго этажа, где нашла удобную опору — водосточный желоб — и прислонилась лицом к оконному стеклу.

Она часто приходила сюда, но никогда не уставала разглядывать в полумраке таинственной запертой комнаты изящные безделушки из серебра и слоновой кости, расставленные на инкрустированной мебели; новые гобелены, отливающие яркими рыжими и голубыми красками; тускло поблескивающие, висевшие вдоль стен картины. В глубине комнаты находился альков, где стояла кровать, покрытая затканным золотым шелком одеялом. Тяжелые занавеси полога, ткань которых была вышита все тем же золотым шелком, как будто светились. Над камином взгляд притягивала большая картина, приводившая Анжелику в восхищение. Другая жизнь, о который она едва ли могла знать и которую едва ли могла предвосхитить, представала перед ней заключенной в рамки этого полотна — ей являлся легкомысленный мир обитателей Олимпа с их языческой грацией и беспечной вольностью. В этом мире бог и богиня, за которыми наблюдал бородатый фавн, сжимали друг друга в объятиях, и их прекрасные обнаженные тела символизировали, как и сам замок, райскую гармонию в глубине дремучего леса.

Эмоции, захватившие Анжелику, переходили в ощущение подавленности.

«Как бы я хотела все это потрогать, погладить, подержать в руках. Как бы я хотела, чтобы все это когда-нибудь стало моим…»

На обратном пути барон был настолько погружен в свои мысли, что позволил лошади идти шагом. Анжелика молчала, и он почти забыл о ее присутствии.

Когда они достигли вершины небольшой возвышенности, лошадь и вовсе остановилась сама.

Барон поднял глаза и заметил вдалеке, на огромном лугу, несколько своих знаменитых мулов, пасущихся вместе, и далее вырисовывающийся на облачном небе силуэт одного из его ослов-производителей, прекрасный экземпляр осла пуату, о котором говорил мэтр Молин. Почти такой же большой, как молодая лошадь, с длинной темно-коричневой шерстью, словно обрезанной ударами кривого садового ножа, придающей ему сходство с древними, примитивными породами ушедших эпох.

— Он действительно красив, — сказал барон.

— Он пасется совсем близко к изгороди, — заметила Анжелика, — видимо, ищет там свои любимые колючки черной ежевики.

Лошадь, наконец, сдвинулась с места. Через какое-то время они оказались в тенистой ложбине.

— Остановимся здесь.

Они любили вот так останавливаться во время своих прогулок. Отец садился на поросший мхом камень или на выступ коряги на глинистом склоне. Тем временем лошадь спокойно щипала травку на обочине. Иногда Анжелика тоже усаживалась рядом с отцом. Бывало, она собирала сокровища, которые находила поблизости, — фрукты, цветы, корни…

На этот раз она достала из своего маленького мешка стебель засахаренного дягиля, который мадам Молин дала для подкрепления в пути. Однако перед тем как начать есть, Анжелика встала перед отцом и многозначительно на него взглянула.

— Отец, вы не думаете, что опасно завязывать деловые отношения с протестантом? Кормилица рассказывала, что они совершают страшные преступления в своих церквях. Она говорила, что ее прабабка или прабабка ее прабабки спасла шкатулку с реликвиями из церкви Святой Урсулы в момент, когда протестанты выдирали их из алтаря и собирались швырнуть свиньям. Она многие годы хранила этот шкатулку у себя, пока ее не удалось вернуть в одну из уцелевших церквей. За это ее дом был благословлен. Она рассказывала про времена, когда гугеноты привязали кюре де Партеней к главному распятию над алтарем, а потом убили его выстрелами из арбалета. Они превратили в груду осколков голову младенца Иисуса в соборе Нотр Дам дю Бон Секур и повернули лицом к стене изображение Святой Девы, к которому веками приходили паломники. Они говорили, что это все идолопоклонство, и что мы, католики, — язычники, так как падаем ниц перед изображениями наших святых…

И почему нам нельзя играть с нашими соседями из замка Рамбур, если они протестанты?.. Не похоже, чтобы они были опасными… Тот из них, что постарше Жослена, все время трубит в рог… Это просто выводит дедушку из себя… Он говорит, что они нас подстрекают… А что думаете об этом вы, отец? Правда ли, что мы язычники, если мы молимся перед статуями в церквях? И правда ли, что эти статуи — идолы?..

Отец слушал дочь с удивлением. Отвлекшись от своих прежних мыслей, он сделал усилие для того, чтобы ей ответить.

— Идолы?!. Я не знаю. Для них, да, возможно… Что ты хочешь? У каждого свое мнение, — добавил он растерянно, ошеломленный ее горячностью.

Он тщетно пытался подобрать возражения.

— Все эти… иконоборцы — это старая история. Это в прошлом. Мы не можем постоянно мусолить прошлое. Лучший способ не беспокоиться из-за подобных воспоминаний — не говорить о них. Забыть их.

На моих землях есть несколько крестьян-гугенотов… Они единственные сполна и регулярно вносят арендную плату… Что касается Рамбуров, наших соседей-дворян, то они часто приносят дичь к моему столу, потому что я позволяю им охотиться в своих лесах… У меня самого никогда не было ни времени, ни денег, чтобы тренировать соколов и собак… Необходимо забыть. Иначе эти ссоры никогда не кончатся.

Кормилица Фантина рассказывает вам слишком много глупых историй. Должно быть, она отыскивает их в синей библиотеке, составленной стараниями бродячих торговцев… Это не вполне подходящая литература… Я имею в виду… она не совсем соответствует реальности… Ты понимаешь?.. Эти старые истории призваны вдохновить на военные подвиги. Но я ничего не понимаю… так говорят твоя мать и Пюльшери… Конечно, Молин — гугенот, но он человек нашего времени… и к тому же разбирается в мулах…

На этом доводы иссякли, и отец умолк. Анжелика выслушала его очень внимательно. Она несколько раз кивнула головой с одобрительной улыбкой, а потом принялась за сладости. Девочка сдержалась и не стала настаивать на дальнейших рассуждениях по двум причинам: она побоялась, что отец запретит ей читать дома маленькие синие книжечки, а также альманахи — такие красивые, с нарисованными Луной, звездами и Солнцем, а также с разными поговорками, изречениями, легендами и чудесами, где все месяцы года представлялись как вереница повозок, украшенных цветами и привозящими «ворохи чудес».

Кроме того, именно такой несколько наивный ответ барона по поводу протестантов Анжелика и хотела от него услышать. Она была с ним согласна. Все эти причитания и упреки насчет разбитых статуй и оскверненных реликвий их не касались. Было много других более важных вещей в жизни, которыми они могли бы заняться — разводить мулов, например…

Барон сам удивился, как быстро он занял столь четкую позицию, стоило лишь Анжелике спровоцировать его неожиданными вопросами. В сущности, разговаривая с ней, он внезапно осознал, что вся его настороженность и колебания из-за того, что он заключает соглашение с приверженцем протестантской религии, не имеют под собой никаких других серьезных оснований, кроме этих старых воспоминаний о прошлых жестокостях, совершенных во время ужасных религиозных войн последнего столетия. Однако, если присмотреться, братоубийственные войны были богаты на преступления и ужасы как со стороны протестантов, так и католиков.

Анжелика продолжала лакомиться зелеными липкими стебельками. Она вся перепачкалась, но у нее был такой довольный и счастливый вид, что барон не мог сдержать улыбки, глядя на дочь. «Она еще совсем ребенок, — подумал он. — Какое счастье!» Анжелика что-то напевала, рассматривая вершины деревьев. Барон поразился цветом и исключительной прозрачностью ее глаз.

«Они по-настоящему зеленые», — сказал он себе.

Утверждали, что Анжелика его любимица, потому что она была хорошенькой, и что именно из-за этого он часто брал ее с собой на прогулки. В действительности это было не совсем так. Это она сама к нему приходила, даже когда была еще совсем маленькой, и умоляла взять с собой покататься на лошади.

На самом деле она была единственным ребенком в семье, которого интересовало, что скажет он, отец, — был ли это вопрос о мулах или о вечных денежных заботах. Она всегда старалась его понять.

«По крайней мере, она понимает то, что я ей объясняю, несмотря на юный возраст», — думал барон, наблюдая, как дочь, напевающая какую-то мелодию, танцует, подпрыгивая то на одной, то на другой ноге.

Если сделка с Молином удастся, он отправит ее в монастырь. Конечно, ему будет ее не хватать, но зато дочь получит достойное образование.

Анжелику тоже вполне удовлетворил разговор с отцом о протестантах. Она уже давно хотела узнать его мнение обо всем этом, и вот теперь, когда беседа состоялась, девочка успокоилась.

Отцу будет выгодно сотрудничество с Молином. Управляющий владениями Плесси-Бельер много знал и производил впечатление человека, который хорошо разбирается в том, о чем думает каждый — богатый и бедный, католик и протестант, дворянин и крестьянин. Хозяин края, вот кто он был.

Не показывая этого, он также был хозяином и этих ветреных сеньоров, которым служил, этих «ненормальных» из Парижа, этих заносчивых Плесси-Бельер, которые столь редко наведывались в свой сказочно-прекрасный белый замок, отражающийся в пруду с кувшинками.

В МАЕ парни Монтелу украшали шляпы зелеными колосками, а девушки вплетали в волосы цветки льна, и все вместе шли танцевать вокруг дольменов — огромных, плоских как стол, каменных плит, которые остались на полях Пуату с доисторических времен. На обратном пути, уже парами, неторопливо разбредались они по лугам и подлескам, наполненным благоуханием ландышей.

В июне папаша Солье выдавал замуж дочь и устраивал грандиозный праздник. Он был единственным крестьянином, на которого, как и на самого барона де Сансе, работали только издольщики. Солье был весьма зажиточен, да к тому же владел деревенской таверной.

Маленькую церквушку в романском стиле украсили цветами и огромными, толщиной с кулак, свечами. Месье барон собственноручно подвел невесту к алтарю. Свадебный пир, продолжавшийся много часов, изобиловал черной и белой кровяной колбасой, андуетами[36], сосисками и сырами. Щедро угощали также и вином.

Встав из-за стола, все местные дамы отправились, согласно обычаю, преподносить новобрачной подарки.

Она сидела в своем новом доме, на скамье перед большим столом, где уже громоздилась разнообразная фаянсовая и оловянная посуда, простыни, скатерти, а также котлы из меди и чугуна. Круглое и немного грубоватое лицо молодой женщины под огромным венком из ромашек сияло от удовольствия.

Мадам де Сансе чувствовала себя немного неловко из-за своего скромного подарка — всего несколько тарелок из прекрасного фаянса, которые она специально хранила для подобных случаев. Анжелика внезапно подумала: в Монтелу они ели из простых крестьянских мисок. Эта нелепость одновременно рассердила и ранила Анжелику — люди такие странные! Стоило ли сомневаться, что и эта крестьянка тоже не будет пользоваться такими прекрасными тарелками, а скорее тщательно уложит их в сундук и будет продолжать есть из своей миски? Вот и в Плесси — такое множество восхитительных предметов было забыто и похоронено, как в могиле!

Анжелика нахмурилась и едва лишь коснулась губами щеки новобрачной.

Парни между тем собрались вокруг большой супружеской кровати, забавляясь и отпуская игривые шуточки.

— Ах, моя красавица, — воскликнул один из них, — глядя на вас — тебя и твоего суженого — сразу пропадают всякие сомнения в том, что на рассвете для восстановления сил вам понадобится шодо[37]!

— Мама, — спросила Анжелика, выходя из дома, — а зачем нужен этот шодо и почему о нем всегда говорят на свадьбах?

— Для деревенских жителей подавать новобрачным этот напиток такой же обычай, как и делать подарки или танцевать, — уклончиво ответила мадам де Сансе.

Но объяснение матери не удовлетворило девочку, и она пообещала себе обязательно дождаться рассвета и разузнать тайну загадочного напитка.

На деревенской площади под большим вязом пока еще никто не танцевал. Мужчины по-прежнему сидели за столами, расставленными на возвышении прямо под открытым небом.

Вдруг Анжелика услышала рыдания своей старшей сестры Ортанс — она хотела возвратиться в замок, поскольку стыдилась своего слишком простого заштопанного платья.

— Ох! — воскликнула Анжелика. — Ты слишком усложняешь себе жизнь из-за таких пустяков, моя бедная сестра! Разве я жалуюсь на свое платье, хотя оно мне слишком тесно и коротко? А мои башмаки — они мне так малы, что в них больно ходить! Но вместо того чтобы хныкать, я захватила с собой сабо и надену их, когда начнутся танцы. Я решила повеселиться вволю!

Но Ортанс продолжала реветь и настаивать на своем, жалуясь, что ей жарко и что она плохо себя чувствует. Мадам де Сансе подошла к мужу, сидевшему среди почетных гостей, и предупредила его, что уходит, но оставляет Анжелику с ним. Девочка присела отдохнуть на минутку около отца. Она несколько переусердствовала, отдавая дань свадебным яствам, и теперь ей хотелось спать.

Вокруг них сидели кюре, синдик, школьный учитель (при случае он мог быть и певчим, и хирургом-цирюльником, и звонарем) и несколько фермеров, которых называли «землепашцами». Они владели плугами с воловьими упряжками, а для работы на них нанимали поденщиков. Можно сказать, эта небольшая группа составляла деревенскую «аристократию». К ней принадлежал и Артэм Калло, землемер из соседнего поселка, приехавший ненадолго для того, чтобы помочь в осушении близлежащего болота. Он производил впечатление ученого иностранца, хотя был родом всего лишь из Лимузена. Наконец, здесь же восседал отец невесты, сам Поль Солье, владевший множеством крупного рогатого скота, лошадей и ослов. Этот тучный крестьянин из Пуату был самым влиятельным среди этих мелких фермеров, и хотя месье Арман де Сансе был его «господином», Солье определенно был куда богаче, чем сам барон.

Глядя на нахмуренный лоб отца, Анжелика без труда угадала его мысли. «Вот еще одно свидетельство упадка дворянства», — должно быть, с грустью думал он.

Постепенно на площади вокруг большого вяза становилось все оживленнее. Два человека, каждый неся в руках нечто, похожее на белые надутые мешки, поднялись на подмостки. Это были волынщики, к ним присоединился и музыкант со свирелью.

— Начинаются танцы! — воскликнула Анжелика и помчалась к дому синдика, где она оставила свои сабо.

Отец смотрел, как она возвращается вприпрыжку, хлопая в ладоши в такт воображаемой музыке танцев и хороводов, которые должны были вот-вот начаться. Ее волосы цвета темного золота подпрыгивали на плечах. Возможно, из-за слишком короткого и узкого платья дочери, барон вдруг увидел, как сильно она развилась за несколько последних месяцев. Его девочке, которая всегда казалась ему такой маленькой и хрупкой, теперь было двенадцать лет: ее плечи стали шире, а под поношенным корсажем саржевого платья уже угадывались очертания груди. Горячая кровь прорывалась свежим румянцем на ее золотистых от загара щеках, а смеющиеся губы, приоткрытые и влажные, обнажали маленькие безупречные зубки.

Как и большинство деревенских девушек, она украсила вырез корсажа букетом желтых и сиреневых примул.

Все мужчины, сидевшие рядом с бароном, также были поражены этим видением, полным очарования и свежести.

— Ваша дочь становится настоящей красавицей, — заметил папаша Солье с заискивающей улыбкой и многозначительно посмотрел на своих соседей.

К гордости барона прибавилась тень беспокойства.

«Она стала слишком взрослой, и ей не годится водиться с этим мужланами, — решил он. — Это ее, а не Ортанс, нужно отправить в монастырь, и как можно скорее…»

Анжелика, даже не подозревая о вызванных ею взглядах и размышлениях, беззаботно смешалась с толпой молодых парней и девушек, которые со всех сторон сбегались на площадь целыми ватагами или по парам. Вдруг она едва не столкнулась с подростком, которого сразу даже не узнала, настолько хорошо он был одет.

— Валентин, друг мой! — воскликнула она на местном наречии, которое знала в совершенстве. — Какой же ты нарядный, дорогой!

Костюм сына мельника, без сомнения, пошитый в городе, был из серого сукна настолько отменного качества, что фалды редингота казались накрахмаленными. Редингот и жилет были украшены несколькими рядами маленьких сверкающих золотом пуговиц, а туфли и фетровая шляпа — металлическими пряжками и голубыми атласными лентами, такими же, как и подвязки для чулок. Молодой человек выглядел в своем наряде довольно нелепо, да и не к месту, но его раскрасневшаяся физиономия так и сияла от удовольствия. Анжелика, не видевшая Валентина уже несколько месяцев, с тех пор как он с отцом отправился в город, сейчас даже оробела, заметив, что едва достает ему до плеча. Чтобы преодолеть свое смущение, она схватила его за руку.

— Пойдем танцевать!

— Нет, нет! — запротестовал он. — Я не хочу испортить мой красивый костюм. Я лучше пойду выпью с мужчинами, — добавил он самодовольно, направляясь к группе почетных лиц, к которым только что присоединился его отец.

— Пойдем танцевать! — закричал один из мальчиков, хватая Анжелику за талию.

Это был Николя. Его темные, как зрелые каштаны, глаза были полны радости.

Они повернулись лицом к лицу и начали притопывать в такт пронзительным и однообразным звукам волынок и свирели. Природное чувство ритма придавало чрезвычайную гармонию этим, на первый взгляд, грубым и однообразным танцам. Наряду с волынками и свирелью, глухой стук сабо, одновременно ударяющих о землю с абсолютной синхронностью, был чуть ли не главным музыкальным инструментом, а удивительная слаженность, с которой каждый танцор исполнял замысловатые па, придавали этому деревенскому балету прелесть совершенства.

Наступил вечер, и приятная прохлада остудила потные лица танцующих. Увлеченная энергией танца, Анжелика почувствовала себя счастливой, свободной от грустных мыслей.

Кавалеры сменялись один за другим, и в их блестящих, смеющихся глазах она читала нечто такое, что ее не только вдохновляло, но и немного волновало.

Поднявшаяся от ног танцующих пыль казалась розовой в лучах заходящего солнца. У музыканта, игравшего на свирели, щеки были похожи на два мяча, а глаза вылезали из орбит — от усердия, с которым он дул в свой инструмент. Наконец он остановился, переводя дух, а затем направился к столам, уставленным кувшинами, чтобы освежиться.

— О чем вы думаете, отец? — спросила Анжелика, присаживаясь рядом с бароном, лицо которого оставалось хмурым.

Она была разгоряченной и запыхавшейся после танцев. Заметив это, он почти возмутился из-за того, что дочь может быть беззаботной и счастливой, в то время как его самого одолевает такое множество забот, что он даже не способен, как прежде, наслаждаться деревенским праздником.

— О налогах, — ответил он, мрачно глядя на своего собеседника. Это был не кто иной, как сержант Корн, чиновник Палаты податей и налогов, которого люди барона не раз крепко колотили на пороге замка Монтелу.

Анжелика запротестовала:

— Нехорошо думать о налогах, в то время как все танцуют и веселятся! Разве наши крестьяне сейчас думают о них? А ведь им платить гораздо тяжелее, чем нам. Не так ли, месье Корн? — выпалила она весело через стол. — Не правда ли, в такой день никто не должен думать о налогах, даже вы?..

Ее слова вызвали взрыв смеха. Начинали петь, и папаша Солье затянул «Сборщик налогов совсем заклевал» — песню, которую сержант Корн соблаговолил выслушать с добродушной улыбкой. Но скоро должна была подойти очередь для менее невинных песенок, которые охотно распевали на деревенских свадьбах, и Арман де Сансе, все более и более беспокоясь о поведении дочери, пившей вино рюмку за рюмкой, решил, что пора уходить.

Он сказал Анжелике, что нужно прощаться и что она должна следовать за ним, так как они возвращаются в замок. Раймон и малыши в сопровождении кормилицы давно уже ушли. Только старший сын Жослен задерживался, обнимая за талию одну из самых хорошеньких деревенских девушек. Барон воздержался от того, чтобы читать ему нотации. Он был доволен, что худой и бледный школяр под влиянием природных инстинктов приобретает более здоровый цвет лица и более здоровые желания. В его возрасте он сам давно уже кувыркался на сене с крепкой пастушкой из соседней деревни. Кто знает? Возможно, развлечения такого сорта удержат старшего сына дома?

Уверенный, что Анжелика следует за ним, барон стал по очереди прощаться со всеми присутствующими.

Но у его дочери были другие планы.

Уже несколько часов она ломала себе голову над придумыванием какой-нибудь уловки, чтобы остаться до восхода солнца и присутствовать на церемонии шодо. Не теряя времени и пользуясь суматохой, она выскользнула из толпы. Затем, взяв в руки сабо, она побежала к околице деревни, все обитатели которой, даже старушки, ушли повеселиться на деревенской свадьбе. Анжелика разглядела у стены сарая приставную лестницу, проворно вскарабкалась по ней и обнаружила наверху мягкое душистое сено.

Вино и усталость от танцев заставляли ее зевать.

«Я посплю, — подумала она. — Когда проснусь, останется время для того, чтобы успеть на церемонию шодо».

Ее глаза закрылись, и она уснула глубоким сном.

Она проснулась с приятным ощущением счастья и блаженства. Темнота внутри сарая была плотной и душной. Была еще ночь, где-то вдалеке слышался шум голосов крестьян на празднике.

Анжелика не очень хорошо понимала, что происходит. Ее тело было охвачено приятной истомой, ей хотелось вытянуться и застонать. Внезапно она почувствовала чью-то руку, которая медленно проводила по ее груди, затем опускалась вдоль тела, касалась ног. Отрывистое и горячее дыхание обжигало ей щеку. Пальцы ее протянутой руки наткнулись на жесткую ткань.

— Это ты, Валентин? — прошептала она.

Он не ответил, а только придвинулся ближе.

Винные пары и легкое головокружение от темноты затуманивали мысли Анжелики. Ей не было страшно. Это был Валентин, она узнала его по тяжелому дыханию, по запаху, а также по шероховатости изрезанных камышами и болотными травами рук, прикосновение которых к коже заставляло ее вздрагивать, как от холода.

— Ты больше не боишься испортить свой красивый костюм? — прошептала она с наивностью, которая была не лишена бессознательного лукавства.

Он пробормотал что-то и прижался лбом к нежной шейке девочки.

— Ты хорошо пахнешь, — выдохнул он. — Ты хорошо пахнешь, как цветок дягиля.

Он попытался ее поцеловать, но ей не понравился его влажный рот, разыскивающий ее губы, и она его оттолкнула. Тогда он схватил ее сильнее, почти навалившись на нее. Эта внезапная грубость окончательно пробудила Анжелику и прояснила сознание. Она начала отбиваться, пытаясь высвободиться. Но Валентин, сопя, продолжал крепко держать ее. Тогда, взбешенная, она ударила его кулаком прямо в лицо и завопила:

— Отпусти меня, деревенщина! Отпусти сейчас же!

Наконец он разжал руки, и она, соскользнув со стога сена, спустилась на землю по приставной лестнице сарая. Анжелика была не только очень сердита, но и очень огорчена, сама не зная почему… Снаружи доносились крики. Веселые пронзающие мрак ночи огоньки мелькали то тут, то там, постепенно приближаясь к Анжелике.

«Фарандола!..»

Держась за руки, девушки и парни проносились рядом с Анжеликой, и она оказалась вовлеченной в их поток. В зыбком свете зарождающегося дня фарандола пронизывала улицы, преодолевала барьеры, перекатывалась по полям. Ее участники, охмелевшие от вина и сидра, постоянно спотыкались, валились на землю и друг на друга и хохотали. Перепрыгнув через опрокинутые столы и скамьи, фарандола возвратилась на площадь. Факелы погасли.

— Шодо! Шодо! — настойчиво требовали голоса. Начали колотить в дверь синдика, ушедшего спать.

— Проснись, папаша! Мы собираемся подбодрить новобрачных!

Анжелика, которой удалось наконец вырваться из цепочки фарандолы, увидела, как приближается необычный кортеж.

Впереди шли два забавных персонажа, одетые в пестрые лохмотья с бубенчиками, напоминавшие старинных королевских шутов, затем — два молодых человека, несущие на плечах палку с огромным котлом. Сопровождавшие их приятели несли кувшины с вином и стаканы. Довольно многочисленная толпа жителей деревни, которые еще держались на ногах, следовала за ними.

Без лишних церемоний они ввалились в дом новобрачных.

Анжелика нашла их очень милыми, лежавшими бок о бок в большой постели. Молодая женщина была пунцовой от смущения. Однако оба они безропотно стали пить преподнесенное им горячее вино, смешанное с пряностями. Вдруг один из парней, более пьяный, чем другие, захотел приподнять покрывало, которым целомудренно прикрывались молодые. Муж ударил его кулаком. Последовала драка, в ходе которой слышны были крики бедной новобрачной, цепляющейся за покрывало. Со всех сторон Анжелику толкали разъяренные дерущиеся мужчины, она задыхалась от запахов вина и плохо вымытых тел, ее едва не повалили на землю и не затоптали. Вовремя подоспевший Николя помог ей освободиться и вытащил ее из дома.

— Уф! — выдохнула она, когда, наконец, оказалась на свежем воздухе. — Вся эта ваша история с шодо такая странная! Скажи, Николя, почему новобрачным приносят горячее вино?

— Ну знаешь ли, голубушка! Надо же их подбодрить хорошенько после брачной ночи!

— Разве это столь утомительно?

— Так говорят…

Внезапно он рассмеялся. Его глаза блестели, завитки черных волос падали на загорелый лоб. Она увидела, что он был так же пьян, как другие. Вдруг он протянул руки и, пошатываясь, приблизился к ней.

— Анжелика, ты такая миленькая, ты знаешь, когда ты говоришь так… Ты такая милая, Анжелика…

Он обнял ее за шею. Ни слова не говоря, она высвободилась и ушла.

Над опустевшей деревенской площадью вставало солнце. Праздник закончился. Неуверенным шагом Анжелика шла по дороге к замку и горестно размышляла:

— Ну вот, вслед за Валентином и Николя повел себя так странно!

Неужели же она в одночасье потеряла их обоих? Ей казалось, что детство умерло, и при мысли о том, что она не возвратится больше на болота или в лес со своими старыми приятелями, ей захотелось плакать.

Именно такой — пошатывающейся от усталости, в разорванном платье, с волосами полными соломы, — встретили Анжелику отправившиеся на ее поиски барон де Сансе и старый Гийом.

— Mein Gott![38] — воскликнул, останавливаясь, пораженный Гийом.

— Откуда вы идете? — спросил Анжелику барон.

Но видя, что она не в силах отвечать, старый солдат поднял ее на руки и понес домой.

Озабоченный Арман де Сансе сказал себе, что просто абсолютно необходимо найти средства для того, чтобы отправить как можно скорее его вторую дочь в монастырь. Он еще не принял никакого решения по поводу предложения Молина. Он все еще надеялся, что получит полагающуюся ему по праву помощь из другого источника.

Анжелика пришла в себя на следующий день, проспав около суток.

Почувствовав себя вполне отдохнувшей, она больше ни о чем не жалела, но где-то в глубине души осталась обида. Анжелика подумала о том, что поссорилась с Валентином, а возможно также и с Николя, и что «мужчины» так глупы! Кроме того, нельзя было не признать, что ничего подобного не случилось бы, если бы она послушалась отца и ушла с праздника вместе с ним. Впервые Анжелика допустила, что иногда полезно слушать взрослых, и пообещала себе стать более благоразумной.

Одеваясь, она внимательно рассмотрела свою грудь. Девочка сильно выросла за этот год, и ее груди начинали вырисовываться под платьем. «Вскоре у меня будет грудь, как у Нанетт», — подумала она, не зная гордиться ли ей этим или пугаться. Ее удивляли все эти превращения, и, вдобавок ко всему, ее не покидало чувство утраты чего-то очень важного. Ее свободная и беззаботная жизнь была под угрозой. Она стояла на пороге другого мира, о котором еще ничего не знала.

«Пюльшери недавно сказала, что я скоро стану девушкой. Боюсь, это будет ужасно скучно», — подумала она обеспокоенно.

Стук копыт лошади заставил ее подойти к окну. Анжелика увидела, как отец уезжал со двора, но не осмелилась попросить его сопровождать. «Он, конечно же, едет к Молину, — подумала она. — Как было бы хорошо, если бы эти нескончаемые проблемы с деньгами прекратились, если бы не нужно было больше ждать помощи короля. Ортанс смогла бы одеваться надлежащим образом и найти жениха из хорошей семьи вместо того, чтобы изображать из себя хозяйку дома. И Жослен смог бы пойти в армию вместо того, чтобы носиться как дьявол с сыновьями барона Шайе. О, как я ненавижу этих неотесанных мальчишек, к которым он ездит и которые, когда приходят сюда, так больно щиплют меня, что после этого на коже целую неделю остаются синяки! И отец был бы счастлив. Он мог бы целыми днями любоваться своими мулами…»

Так мечтала маленькая девочка, не подозревая о тех изменениях, которые принесет этот новый визит к управляющему Молину. Конечно, она не сомневалась в том, что отец собирался принять ссуду, необходимую для постройки конного завода. Но по непроницаемому и напряженному лицу матери она поняла, что та торжественно пообещала хранить тайну сделки в строжайшем секрете, дабы соседи-дворяне не могли обвинить их в том, что, принимая помощь из рук ростовщика, они умаляют дворянское звание. Хорошо зная мэтра Молина, Анжелика также догадывалась о том, что тот настойчиво предлагал господину де Сансе принять двадцать тысяч ливров дополнительно, как личную ссуду, и о том, что барон остался непреклонным, так как больше не заговаривали об отъезде дочерей в монастырь.

Тем не менее произошли некоторые перемены, предвещавшие барону успех в деле выведения мулов.

Крестьяне приходили в замок Монтелу и приводили кто ослицу, кто жеребца. Барон проверял зубы и копыта животных, интересовался их родословной, но покупать не торопился.

Он выжидал: через три недели открывалась ярмарка в Фонтене-Ле-Конт, на которую он собирался поехать. Выбор животных там будет наверняка и побольше, и получше. Казалось, у него было много денег, потому что он собрал жителей Монтелу и сказал, что у него есть работа для всех и что нужно будет выбрать в окрестностях дровосеков, столяров, плотников, резчиков по камню и каменщиков.

Вскоре вид конюшен за замком изменился. Дополнительные луга были заняты под пастбища. Старый Гийом забросил свою самую важную обязанность — наблюдение за садом и двором замка и изображал из себя распорядителя работ. Занимаясь этим, он помолодел на глазах и почти перестал хромать.

— Когда и в эпоху римлян, и во времена Карла Великого солдаты только и делали, что прокладывали дороги и строили, было меньше горя в этом мире, — говорил наемник всем, кто был готов его слушать.

— Если вы хотите знать мое мнение, то эти солдаты умели куда лучше разрушать, чем строить! — заметила кормилица.

— Варвары или неверующие солдаты, да, те были хороши только для того, чтобы убивать или грабить. Но были и другие, которые стремились только к миру, — отвечал немец, не замечая иронии.

Анжелика любила старого вояку, но она немного сожалела о том, что ее добрый друг так изменился. Все эти рассказы о мирных работах были, конечно, замечательны, но менее интересны, чем истории о войнах и сражениях, которые он ей рассказывал раньше и которые позабыл под влиянием нового увлечения. Будучи по натуре немного проповедником, как и все сторонники религии, проповедуемой Лютером, он дошел до того, что даже позволил себе нападки на кардинала Мазарини за то, что тот не хотел прекратить войну, вызывая таким образом недовольство народа.

Конный завод получился очень красивым.

Чтобы избежать затоплений, распорядились доставить целые повозки гранита для фундамента, а крышу конюшни покрыли светло-розовой черепицей. Больше пятисот ослиц и пятьдесят жеребцов могли разместиться там одновременно.

В это время землемер Артэм Кало осваивал новый способ для осушения земель в низине, у крепостной стены замка. Было решено осушить самую большую часть трясины, которая в старые времена обеспечивала защиту усадьбы. Как фея болот, Анжелика втайне не одобряла такого надругательства над своими владениями; но со времен свадьбы молчаливый Валентин больше не приглашал ее прокатиться с ним на лодке. Казалось, он покинул ее. Если и дальше так пойдет, то болото может действительно исчезнуть! Один Николя появился опять, нимало не стесняясь и скалясь во весь рот. С ним детство опять вступало в свои права; природа предоставляла отсрочку — не все заканчивается в один миг. Барон сиял. Он хотел доказать раз и навсегда всем этим буржуа, наподобие Молина, что дворянин также способен преуспеть в коммерции. Скоро он не останется должен никому ни одного су, и тогда сможет заняться и замком, и семьей.

Происшедшие перемены принесли кое-какой достаток и крестьянам. И поэтому теперь в замок доставлялось гораздо больше продовольствия. Тяжелые времена прошли, но в целом жизнь изменилась мало. По залам замка продолжали прохаживаться куры, собаки беспрепятственно пачкали каменные полы, и дождь, капля за каплей, просачивался через ветхую крышу в покои замка. У мадам де Сансе руки оставались красными, потому что она не могла позволить себе купить новые перчатки. Жослен, продолжавший гоняться за дичью и за девушками, более чем когда-либо походил на волка, а Раймон, погруженный в свои книги, напоминал догорающую свечу, вечную спутницу его бессонных ночей, проводимых в усердных занятиях.

Одни малыши, свернувшись клубочком у широкой груди кормилицы в теплой кухне, не жаловались. Но Мадлон часто плакала и была печальной. Для нее тоже было бы лучше оставить замок. Анжелика взяла ее под свою опеку и каждую ночь, засыпая, крепко прижимала сестренку к себе. Мадлон знала, что Анжелика очень сильная, и с нею ей не был страшен ни волк, ни привидения. Однако сама Анжелика так и не обрела своей былой живости. Все происходящее было интересным, но ее не покидало ощущение, что большинство людей вокруг стали скучными и немного нелепыми.

Однажды Анжелика отправилась на поиски Мелюзины.

С их последней встречи прошло довольно много времени. Девочка была поглощена ожиданием такого важного события, как деревенская свадьба, а также теми изменениями, которые принесло строительство конного завода.

Анжелика начала искать ее на опушке леса. Вновь почувствовав опьяняющий аромат полей, она удивлялась, что забыла о Мелюзине. По правде сказать, хоть ей и было весело в деревне, но меньше, чем в другие годы или на других праздниках — на Дне Майского Дерева, например, или на ярмарке угрей. «Они» раздражали ее с их шодо и их манерой говорить с ней с оттенком едва скрываемой насмешки каждый раз, когда она задавала вопрос…

Анжелика пробиралась среди трав и лесных зарослей, с наслаждением вдыхая воздух, наполненный ароматом молодых цветущих растений.

Сегодня, проходя по лесным опушкам, она пыталась замечать свои следы. По утрам, на рассвете, когда колдунья делала свой первый сбор, она, ломая веточку или завязывая былинку, отмечала таким образом свой путь. По этим следам Анжелика ее и находила. Мелюзина всегда двигалась быстро, почти бегом, на ходу срывая нужные травы, лишь изредка ненадолго приседая для того, чтобы отыскать в зарослях нужный цветок. Она могла оставаться почти невидимой — у нее, как у лесных зверей, был дар скрываться в переплетениях ветвей, сливаться с разнообразными красками, которыми сменяющиеся времена года окрашивали листья и мхи. Почти никогда Анжелика не заставала ее спящей или даже просто отдыхающей. Глаза Мелюзины оставались открытыми, блестящими и настороженными, и часто именно их Анжелика первыми различала в темноте. Еще не видя девочки, но уже ощущая ее присутствие, старуха улыбалась и говорила своим негромким, всегда веселым голосом: «Ну вот и ты, я тебя ждала… Пойдем!..»

Но и в этот день, и в следующий, Анжелика напрасно вдоль и поперек обошла лес, не осмеливаясь ни заходить чересчур далеко без сигнала, ни позвать ее, так как колдунья настоятельно советовала никогда не обнаруживать голосом своего присутствия.

Наконец девочка дошла до края отвесной скалы, в склоне которой открывалась пещера колдуньи. Сегодня среди трав утеса не было видно ни одного следа «дьявольского дыма», заставлявшего в ужасе убегать прохожих. Стоял самый разгар лета, царила духота, побудившая погасить очаги в жилищах.

Анжелика забеспокоилась. А вдруг Мелюзина заболела? У нее не было никого, кто мог бы о ней позаботиться. Одиночество старухи показалось ей настолько полным, что само по себе могло бы быть смертельно опасной болезнью.

«Когда нет никого, совсем никого, кто мог бы помочь или хотя бы просто вспомнить о тебе, — подумала Анжелика, — можно умереть из-за пустяка». Мелюзина может упасть и больше не сможет пошевелиться, где бы это ни было — в глубине леса или в своем логове; время восторжествует над ней, и она просто умрет от голода. «Жизнь — такая хрупкая штука», — часто говорила Мелюзина. Нужна самая малость, чтобы удержать ее, но эта малость так необходима! Анжелика удивлялась словам колдуньи, потому что чувствовала себя столь крепкой, столь полной жизни и сил.

А вот у Мелюзины не было никого.

В начале зимы, когда старуха приходила на хутора со своей маленькой корзинкой, наполненной целебными травами, какая-нибудь смелая крестьянка отваживалась выскочить на порог и торопливо, избегая глядеть колдунье в глаза, протянуть той кружку молока или кусок хлеба в обмен на нехитрые снадобья.

Анжелика приблизилась к краю скалы и, осмотревшись, начала спускаться, цепляясь за высокую траву и заросли можжевельника. Она осторожно продвигалась, различая впереди нечто вроде дорожки с неровными уступами, которая, без сомнения, была слишком крута для обитательницы этих мест. И тем не менее Мелюзине приходилась преодолевать ее ежедневно. Видневшийся ниже поросший дерном конец этой дорожки был расположен перед входом в жилье. Закончив спускаться, девочка спрыгнула на землю. Перед нею открылась пещера, почти скрытая завесой из листвы и веток.

Послышался шорох, и Анжелика, еще только на полпути, увидела между зарослями лицо Мелюзины. Привлеченная шумом, она с насмешливым видом смотрела снизу, как Анжелика приближается.

— Мелюзина! Я думала, что ты заболела!

Послышался заразительный смех колдуньи, похожий на смех ребенка.

— Я — заболела? Почему ты волнуешься? А если бы и так, не имею ли я все необходимое для того, чтобы вылечиться?

— Но у тебя нет никого, кто бы помог тебе готовить отвары, если ты станешь слишком слаба! Всегда нужен кто-нибудь, чтобы помочь больному!

Мелюзина продолжала смотреть на нее, едва сдерживая улыбку. Наконец она спросила:

— Ты боишься?

— Нет, я не боюсь.

— Боишься ли ты взглянуть в лицо страданию, боли или увидеть печать демона?

— Нет, я не боюсь, — заверила Анжелика, продолжая цепляться за корни, слыша, как маленькие камешки скатываются под ноги. — К чему эти вопросы?

С Мелюзиной она ничего не боялась.

— Тогда входи, — сказала колдунья. — Ты мне поможешь… И не разрушай, пожалуйста, мою лестницу.

Вслед за идущей впереди Мелюзиной Анжелика проникла внутрь. Перед ней открылась довольно просторная пещера с темными углами, заполненными сундуками, ивовыми корзинами, камышовой мебелью, множеством валявшихся на земле горшков, глиняных кувшинов, флаконов.

В темноте свода она различила сидящую на кривой ветке сову, о которой ей говорили. Сейчас птица спала, прячась от дневного света; но нигде не было видно кота. Как Анжелика и предполагала, огонь не был зажжен. Однако в воздухе чувствовался сильный запах лекарств, приготовленных в котелках и в горшках.

В глубине комнаты, там, где было темнее всего, на подстилке из папоротников, словно небрежно брошенный мешок, лежал спящий человек. Он был не очень высокий, скорее коренастый, одетый в какие-то темные, слишком широкие для него лохмотья. Из заплатанных штанов торчали голые мозолистые и стертые ступни, ступни бедняка. Немного поодаль она увидела его башмаки, подбитые крупными гвоздями, не слишком еще стоптанные, хотя прилично истрепанные. Таким же казался и их обладатель, прислоненный к одной из внутренних перегородок стены. Он был жив, а его глубокий сон, должно быть, был вызван искусными смесями, которые знахарка заставила его выпить. Лица не было видно, потому что его покрывал толстый слой повязок из выбеленного льна.

— Это кто-то из наших краев? — спросила Анжелика.

На лице колдуньи появилась едва заметная ироничная усмешка.

— Уж не воображаешь ли ты, что я могла бы завлечь в свою пещеру одного из этих несчастных святош даже ради спасения его жизни? Уже давным-давно бы обшарили все вокруг, крича, что я заманила его, чтобы сварить в котелке сатаны!

Пожав плечами при упоминании глупостей, на которые способны люди, она опустилась на колени около своего пациента. Анжелика сделала то же самое. Наполовину склонившись, колдунья долго всматривалась в неподвижное человеческое тело, как бы изучая то, что происходило внутри.

— Еще несколько дней, — сказала она наконец, — и я чувствую, что все закончится.

Она посмотрела на Анжелику и взяла ее за руки.

— Ты еще очень маленькая, но твои руки сильные и исцеляющие.

Она прошептала доверительным тоном:

— Я усыпила краба[39], который под кожей выедал ему лицо…

Она на мгновение закрыла глаза, затем продолжила торжественным тоном:

— Нужно будет выманить его на поверхность… Нельзя чтобы человек пошевелился, иначе краб проснется… Ты будешь держать его голову.

— Прямо сейчас?

Колдунья засмеялась и затрясла своей белой как снег шевелюрой.

— Нет… Нужно ждать… Еще одну ночь. Сейчас растущая луна. Она притягивает силы земли и поможет этим силе моих рук… Возвращайся завтра к вечеру… Будет как раз время.

Предполагая, что она будет занята всю ночь, Анжелика задумалась над тем, как устроить так, чтобы уйти из дома и не разбудить Ортанс. Ведь если та проснется, она поднимет на ноги весь замок. Мелюзина, разгадавшая ход ее мыслей, засмеялась, затем с довольным видом покачала головой.

— Это хорошо, ты смелая… И готова на все, чтобы помочь ближнему!

Когда на следующий день Анжелика возвратилась, оранжевое солнце уже спускалось к горизонту. Она уловила слабый серный запах, разлитый внутри грота.

Колдовское бормотание слетало с полузакрытых губ Мелюзины.

Она сделала девочке знак опуститься на колени, как и она сама, подле лежащего человека. Анжелика знала, какова была ее роль. Не первый раз ей приходилось касаться больного, чтобы снимать боль, но в этот раз ей нужно было также удерживать голову в неподвижности. Для того чтобы быть уверенной в том, что она не будет ни шевелиться, ни дрожать, Анжелика решила, несмотря на жгучее любопытство, не отвлекаться на наблюдение за операцией, которую собиралась выполнить знахарка, и сосредоточить свое внимание в одной точке на стене перед нею. Тем не менее она по-прежнему осознавала движения рук Мелюзины, лежащих на повязке. Они как будто поддерживали странное, почти беззвучное бормотание, модулируемое вибрацией губ находящейся в трансе женщины. Временами даже казалось, как будто это пение доносилось откуда-то из другого места, снаружи.

Звуки стали затихать. Голова, которую удерживала Анжелика, вдруг показалась ей легче.

— Смотри!

То, что она увидела на снятой белой повязке, было не столько крабом, сколько огромным черным пауком с безобразной мордой, красной в центре и с черными разводами по краям.

Голова Мелюзины оставалась склоненной, она созерцала открывшуюся ей картину с напряженным вниманием.

— Все закончилось, — прошептала она наконец. — Он поправится.

В тот же вечер Анжелика еще помогла колдунье наложить повязки на распухшую щеку больного. Бальзамические запахи были сильны. Удушающие испарения пропитали жилище, и без сомнения, выходя наружу через дымоход камина и протянувшись над песчаной равниной, вызывали ужас у всех, кто проходил мимо.

Огонь в очаге Мелюзины один за другим поглощал белье, повязки… Анжелика забыла о времени. Именно Мелюзина напомнила ей, что на дворе была уже ночь.

К счастью, не в первый раз Анжелике приходилось поздно возвращаться со своих эскапад, и кормилица Фантина всегда оставляла для нее в печи теплый суп. Анжелика приходила к Мелюзине еще два дня, помогая делать перевязки и готовить снадобья. Человек всегда был неподвижен, находясь в своей летаргии, как в далекой стране.

Однажды, придя к Мелюзине, она не увидела его на привычном месте. Исцеленный, незнакомец снова отправился в путь.

— Кто это был? — опять спросила Анжелика.

— Бродяга, несчастный перекати-поле… Мало-помалу, люди стали его избегать, его принимали за прокаженного, в него бросали бы камни…

Колдунья посмотрела на Анжелику с нежным участием, как на сообщницу.

— Мы сохранили ему жизнь, — сказала она.

Следуя своей привычке, Фантина Лозье, купив у бродячего овернского торговца немного воска и несколько лент, могла рассказать господину барону о наиболее важных новостях, касающихся жизни Французского Королевства.

Слушая кормилицу, никто не мог поверить, что простой торговец мог сообщить ей столько важной информации. Все это приписывали ее воображению, но на самом деле это была прозорливость. Чтобы уловить суть происходящего, кормилице было вполне достаточно одного слова, нечаянно слетевшего с чьего-то длинного языка, неожиданно дерзкого ответа попрошайки, взволнованного лица рыночного торговца.

Барон де Сансе протестовал.

— Фантина, нельзя ли хотя бы год пожить без ваших навязчивых идей о катастрофах?..

Кормилица защищалась.

Ведь на этот раз господин барон мог заметить, что она не предсказала нападения на их земли разбойников.

И действительно, они не напали.

Напротив, на этот раз, по словам бродячего торговца, приближались хорошие времена.

Покидая Париж, оставляя за собой мятежный парламент, господин кардинал Джулио де Мазарини отправлялся за Рейн, в землю под названием Вестфалия, чтобы подписать там договор об окончании Тридцатилетней войны.

На чердаке замка старый Лютцен начистил до блеска свою каску, снял ржавчину с железной алебарды.

У всех войн безобразные обличья.

Но та, которая должна была вот-вот закончиться, и которая была спутницей всего его существования, была самой ужасной из всех Гарпий. Лютцен готов был это засвидетельствовать. Как на всех войнах, и в этой были проблески света.

Таким светом была сверкнувшая в мареве сражения белокурая шевелюра заблудившегося Северного короля.

День битвы на поле возле Лютцена, где-то в Саксонии, выдался туманным. На своем огромном, тяжелом коне появился король Швеции, Густав-Адольф. Это был настоящий великан. В своих воспоминаниях Гийом всегда видел, как короля хватали руками, крюками, кололи пиками, и как тяжело падал он среди своих врагов, одним из которых был и он, Гийом, немецкий наемник императорских армий. В тот же день, несмотря на то что Северный король был захвачен и убит, германские армии потерпели поражение под Лютценом.

Как бы там ни было, но толстяк Густав-Адольф остался в истории как достойный стратег и великий завоеватель. И никто и никогда не смог бы забыть ужасных солдафонов, составлявших его армию. Вплоть до Лотарингии, пограничной территории между Германской империей и Францией, можно было увидеть, как гигантские силуэты вояк рыскали вокруг, оставляя после себя сожженные до основания деревни, замученных крестьян, женщин со вспоротыми животами, детей, проколотых насквозь. Шведы умели так же хорошо держать в руках длинную пику, как и швейцарцы.

Гийом-ландскнехт под командованием великого генерала, барона Франсуа де Мерси, на службе курфюрста Баварского, сражался против них. Лицом к лицу с другими великими французскими генералами — господином де Тюренном и герцогом Энгиенским, который у Рокруа впервые заставил обратиться в бегство испанские Терции[40].

Нёрдлинген![41]

Еще одно поражение. Это часть профессии. Но тот солдат, который храбро сражался и остался живым, мог считать себя победителем.

Но на следующий день барон Мерси умер от ран.

Инстинкт самосохранения заставил наемников покинуть поля сражений и идти через поглощенную войной Европу на запад, к краю света, к зыбкому морю, к неведомому океану.

Они шли на запад. Немецкая речь уступала место французской. Их окружали более зеленые, более волнующие пейзажи. На западе времена года сменялись плавно и гармонично, как в танце.

Маленькая Анжелика любила пересчитывать их по пальцам:

«Март, апрель, май — весна, цветы. Июнь, июль, август — лето, сбор урожая. Сентябрь, октябрь, ноябрь — осень, золотой лес, сбор яблок, урожай винограда, сбор каштанов.

Декабрь, январь, февраль — зима в белых одеяниях, бичующие, стегающие, похожие на драже градины».

Пуату.

Старые теплые домишки. Тенистые рощи, сменяющиеся благоухающими лугами, леса, непроходимые для всех, кроме уроженцев тех мест, болота. Море было совсем рядом.

Монтелу.

Лютцен остановился.

ПОСЛЕ удивительных событий, пережитых в пещере колдуньи, Анжелика стала более послушной. Она полюбила учебу.

Девочка оставалась дома, внимая урокам тетушки Пюльшери. Эти уроки ее племянники и племянницы воспринимали согласно своему возрасту и усидчивости. Если бы не она, Гонтран не умел бы даже читать.

Анжелика спрашивала себя, не произошло ли в логове Мелюзины чудо, или Божий дар, как называли его в церкви. Ей казалось, что, в благодарность за это, она просто обязана приложить все усилия, чтобы, наконец, успокоить свою столь преданную тетю.

Та не верила своим глазам, глядя на Анжелику, благоразумно сидящую за шитьем или усердно корпеющую над листом бумаги, и начала было думать, что Бог услышал ее молитвы. Кроме того, предположения по поводу блестящих способностей ветреной племянницы оказались верны: Анжелика вышивала великолепно, легко, словно играючи.

Шитье не так увлекало ее, но и ему она предавалась с завидной ловкостью и быстротой. Единственное, что было по-настоящему трудно, так это долгие часы неподвижно сидеть на одном месте. Малейший шум, доносившийся с улицы, манил ее к окну. Двор старого замка был сценой, где каждый день, а порой и каждый час разыгрывался новый спектакль.

Однажды в дождливый день Анжелика, глядя в окно, с изумлением увидела, как, трясясь на ухабах, на топкую дорогу, ведущую к подъемному мосту, выехала кавалькада всадников и карет. Перед повозками и телегой, забитыми багажом, горничными и слугами, ехали лакеи в ливреях с желтой оторочкой. Форейторы уже соскочили на землю, готовясь завести упряжку в узкие ворота. Лакеи слезли с запяток первой кареты и распахнули лакированные дверцы, украшенные красно-золотыми гербами.

Анжелика слетела вниз по лестнице башни и, выбежав на крыльцо, увидела разряженного сеньора, увязшего в навозе, и его шляпу с плюмажем, валявшуюся на земле. На спину слуги, допустившего подобную оплошность, сыпались удары и потоки брани.

Перепрыгивая на носках своих элегантных сапог с камешка на камешек, сеньор в конце концов добрался до безопасной прихожей, откуда на него глазели Анжелика и ее маленькие братья и сестры.

Вслед за ним появился подросток лет пятнадцати, одетый с такой же роскошью.

— Святой Дени! Куда запропастился мой кузен? — воскликнул вновь прибывший, окинув окружающих возмущенным взглядом.

Но, заметив Анжелику, он вскричал:

— Святой Иларий! Да это просто вылитая кузина де Сансе, точно такая же, как была во время своей свадьбы в Пуатье. Давай-ка, малышка, твой старый дядюшка обнимет тебя.

Он поднял ее на руки и от души расцеловал. Вернувшись на землю, Анжелика дважды чихнула, — так силен был аромат духов, пропитавших одежду сеньора.

Она вытерла кончик носа рукавом и мельком подумала, что Пюльшери отчитала бы ее за это, но, не зная стыда и смущения, и не подумала покраснеть. Вежливо улыбнувшись, Анжелика сделала реверанс перед гостем, в котором уже признала маркиза дю Плесси-Бельер. Затем подошла поближе, собираясь поцеловать юного кузена Филиппа.

Но тот отпрянул назад и бросил на маркиза испуганный взгляд.

— Отец, мне обязательно целовать эту… хм… эту юную особу?

— Конечно да, молокосос, пользуйся случаем, пока не поздно! — воскликнул знатный гость со смехом.

Юноша осторожно коснулся губами круглых щечек Анжелики, затем вытащил из кармана камзола вышитый платок, благоухающий духами, и помахал им перед лицом, словно отгоняя мух.

Прибежал барон Арман, испачканный грязью по пояс.

— Маркиз, какая неожиданность! Почему вы не послали ко мне гонца, чтобы предупредить о своем визите?

— По правде говоря, дорогой кузен, я собирался направиться прямиком в мое владение Плесси, но поездка не обошлась без неприятностей: возле Нешо у нас сломалась ось. Куча времени потеряна, скоро ночь и мы замерзли. Проезжая мимо вашей усадьбы, я решился попросить у вас гостеприимства без лишних сантиментов. Слуги готовы отнести наши постели и гардеробы в комнаты, которые вы им укажете. А мы сможем без промедления приступить к беседе. Филипп, поприветствуйте вашего кузена де Сансе и его прелестных наследников.

Повинуясь отцу, красивый подросток покорно вышел вперед и низко склонил светловолосую голову несколько преувеличенным жестом, учитывая то, что поклон предназначался такой деревенщине. Затем он послушно расцеловал грязные круглые щечки всех своих маленьких кузенов и кузин. После чего вновь вытащил кружевной платок и понюхал его, сохраняя на лице высокомерную мину.

— Мой сын — настоящий придворный кривляка и не имеет представления о сельской жизни, — заявил маркиз. — Единственное, на что он годен — это бренчать на гитаре. Я устроил его пажом при дворе монсеньора Мазарини, но боюсь, он может научиться там любви по-итальянски. Вам не кажется, что мой сын и без того похож на девушку? Вы ведь знаете, что такое любовь по-итальянски?

— Нет, — наивно ответил барон.

— Я как-нибудь объясню вам, когда мы будем подальше от этих невинных ушей. Но мы скоро умрем от холода на вашем крыльце. Когда же я, наконец, смогу поприветствовать мою прелестную кузину?

Арман де Сансе ответил, что дамы при виде экипажей скорее всего бросились в свои комнаты, чтобы переодеться, но его отец, старый барон, будет рад поздороваться с гостем…

Анжелика отметила, с каким презрением юный кузен оглядывал темную обшарпанную гостиную. Голубые глаза Филиппа дю Плесси были светлыми, словно сталь, и такими же холодными. Его взгляд мельком коснулся потрепанных гобеленов, скудного огня в камине, старого дедушки с его вышедшим из моды гофрированным воротником и остановился на дверях. Светлые брови подростка взлетели вверх, а на губах появилась насмешливая ухмылка.

Мадам де Сансе вошла в сопровождении Ортанс и двух тетушек. Конечно, они надели свои лучшие платья, но даже они показались забавными этому подростку, который прыснул от смеха в свой платок.

Анжелика не могла оторвать от него глаз, мучаясь от желания расцарапать ногтями его лицо. Разве сам он не был смешон со всеми своими кружевами, лентами, свисающими с плеч, и рукавами с разрезами от подмышек до самых запястий, через которые виднелось нижнее белье?

Его менее высокомерный отец поклонился дамам, подметая плитки красивым кудрявым пером своей шляпы.

— Дорогая кузина, простите меня за скромный наряд. Мне хотелось немедленно предстать перед вами, чтобы просить приюта на эту ночь. Со мной мой сын, шевалье Филипп. Он вырос с тех пор, как вы видели его в последний раз, но стал за это время совершенно невыносимым. Я собираюсь купить ему должность полковника, — армейский дух и дух сражений должны пойти ему впрок. Нынешние придворные пажи не представляют себе, что такое дисциплина.

Внезапно маркиз отступил на несколько шагов, всплеснул руками в радостном удивлении, и — в первый и, наверное, в последний раз — дети увидели, как кто-то смотрит на их мать с восхищением.

Именно так маркиз смотрел на баронессу де Сансе.

— Дорогая кузина, я так рад видеть у вас столь неповторимый редкий цвет глаз, цвет морской волны. Ну конечно! Люзиньян, где фея Мелюзина, прародительница королей, правивших Кипром[42] и Иерусалимом[43], став женой Раймона де Фореза из Пуату, первого сеньора Люзиньяна, воздвигла один из красивейших своих замков, совсем недалеко отсюда. Я припоминаю, что в вашем семействе Меерье хвастались родством со славнейшей и древнейшей династией, берущей свое начало от нашей знаменитой феи…

Повернувшись, он взглянул на Анжелику:

— И как я вижу, вы подарили этот неповторимый цвет одной из ваших дочерей?

— Только более яркий, освещенный сиянием ее юности, — ответила баронесса, которая была умной женщиной и не забыла светского воспитания, научившего ее не разевать рот от удивления перед любым, даже самым нелепым заявлением.

Но все-таки немного краски появилось на ее бледном лице.

— Дорогая кузина, вы слишком скромны.

— Дорогой кузен, вы как всегда слишком любезны.

— Отец… отец… — вмешался юный Филипп, заикаясь от изумления, вызванного только что услышанными словами. — Вы… вы хотите сказать, что эти… господа берут свой род от… от феи?

— Ну да! И ты должен быть польщен знакомством с ними. Давным-давно Мелюзина стала женой Раймондена де Фореза и основала не только династию Люзиньян, но и Люксембургскую и Богемскую династии…

Филипп вытаращил свои голубые глаза.

— Но это… это смешно…

— Не надо так пыжиться, мальчик мой. Родись ты в этой провинции, был бы верно не таким глупцом. Твоя мать совершила ошибку, вскормив тебя парижским молоком. В Париже способны вырастить лишь безмозглых бунтовщиков, как та чернь, что поднялась на баррикады, чтобы защитить…

— Баррикады! — воскликнули все хором.

— Ну да! Я объясню вам, как это делается. Вы собираете вместе все пустые бочки, что смогли найти, насыпаете в них землю и навоз, связываете их цепями и ставите поперек улицы. Вот баррикады и готовы… Теперь все дороги в столицу перекрыты… а парижане сами себе хозяева и слуги.

В зале повисло молчание. Никто точно не знал, хороша ли эта новость или плоха. Всегда радушная и внимательная к гостям, тетушка Пюльшери предложила:

— Не хотели бы вы чего-нибудь? Пикета[44] или простокваши? Вы ведь приехали издалека.

— Благодарю. Мы охотно отведали бы капельку вина, разбавленного холодной водой.

— Вина у нас больше нет, — ответил барон Арман, — но я собирался послать слугу попросить немного у кюре.

Тем временем маркиз уселся и, поигрывая своей тростью из эбенового дерева, украшенной розовым атласным бантом, рассказал, что прибыл он прямо из Сен-Жермена, сообщил, что дороги похожи на выгребные ямы, и вновь принялся извиняться за свой скромный вид.

«Как же тогда выглядит их парадный наряд?» — подумала Анжелика.

Дедушка, недовольный бесконечной болтовней об одежде, коснулся тростью отворотов сапог гостя.

— Если верить кружевам на ваших сапогах и вашему воротнику, эдикт 1633 года, которым мессир кардинал Ришельё запретил всяческие финтифлюшки, уже совершенно забыт.

— Боюсь, что он забыт не до конца! — вздохнул маркиз. — Королева-мать живет в строгости и нищете. Мы вынуждены буквально доводить себя до разорения, пытаясь придать немного блеска этому аскетичному двору. Кардинал Мазарини любит роскошь, но он носит мантию. На каждом пальце у него по алмазу, но из-за нескольких лент на камзолах у принцев он готов метать громы и молнии, как и его предшественник. Эти кружева на отворотах…

Он скрестил ноги перед собой и стал рассматривать их с тем же вниманием, с которым барон Арман изучал своих мулов.

— Я думаю, эта мода на кружева скоро закончится, — заявил он. — Некоторые молодые щеголи носят сапоги с такими широкими отворотами, что они похожи на абажуры, и чтобы не помять кружева, им приходится ходить, расставив ноги, как больным срамной болезнью… Когда мода становится неудобной, она исчезает сама по себе… А что вы думаете об этом, моя дорогая кузина? — спросил он, обращаясь к Ортанс.

Такого смелого и прямого ответа никто не ожидал от этой худой стрекозы.

— Дорогой кузен, мне кажется, что с модой не спорят, она всегда права. И я не могу не заметить, что никогда в жизни не видела таких сапог, как у вас. Вы, несомненно, самый модный из моих родных.

— Я рад, мадемуазель, что жизнь в столь отдаленной провинции не помешала вам стать остроумной и галантной, и пусть вы меня считаете современным, знайте, что девушки в мое время не решались первыми делать комплименты мужчине. Но нынешняя молодежь совсем другая… и это отнюдь не кажется возмутительным. Скажите, как вас зовут?

— Ортанс.

— Ортанс, вы обязательно должны поехать в Париж и посетить салоны, где собираются ученые женщины и жеманницы. Филипп, сын мой, можешь мне не верить, но, вполне возможно, ты столкнешься с серьезной конкуренцией во время пребывания в наших славных землях Пуату.

— Клянусь шпагой Беарнца[45]! — воскликнул старый барон. — Я неплохо понимаю латынь, немного знаю английский, могу не без труда говорить на немецком и хорошо изучил родной французский, но должен признать, маркиз, что абсолютно ничего не могу понять из того, о чем вы болтаете с моими дамами.

— Дамы все поняли и это главное в галантной болтовне! — весело воскликнул дворянин. — А моя обувь? Что вы о ней думаете?

— Почему носы такие длинные и квадратные? — спросила Мадлон.

— Почему? Никто не может сказать точно почему, моя маленькая кузина, но таков последний крик моды. И эта мода весьма полезна! Недавно мессир де Рошфор воспользовался тем, что принц Конде увлекся разговором, и всадил гвозди в носки его туфель. Когда мессир принц собрался уходить, оказалось, что он прибит к полу. Представьте, будь носки немного короче, его ноги были бы пробиты.

— Я думал, обувь создана не для того, чтобы доставлять удовольствие каждому, кому вздумается вбивать гвозди в ноги соседям, — пробормотал дедушка. — Это глупо.

— Знаете ли вы, что король в Сен-Жермене? — спросил маркиз.

— Нет, — сказал Арман де Сансе. — А что в этом необычного?

— Но, дорогой мой, он там из-за Фронды.

Разглагольствования маркиза нравились женщинам и детям, но бедные дворяне, привыкшие к неторопливой речи крестьян, спрашивали себя, не решил ли их велеречивый родственник по своему обыкновению посмеяться над ними.

— Фронда?[46] Рогатка? Но это же детская игрушка.

— Детская игрушка! Вы, верно, шутите, дорогой кузен. При дворе мы зовем Фрондой мятеж Парижского парламента против короля. Слыханное ли дело! Уже несколько месяцев как эти господа в профессорских шапочках бранятся с королевой-матерью и итальянским кардиналом… Они не могут прийти к согласию даже в вопросе налогов, в которых ничего не смыслят, но мнят себя защитниками народа. Одна нападка за другой, и вот уже регентша начинает терять самообладание.

Вы хотя бы что-нибудь слышали о волнениях в прошлом августе?

— Немного.

— Страсти разгорелись из-за ареста Брусселя, советника парламента. Регентша приказала его задержать утром, и он тогда как раз принял слабительное. Когда крики служанки расшевелили чернь, Комминже, командир гвардейцев, не стал ждать, когда арестованный оденется, и потащил его в карету прямо в халате. Не без труда, но ему все же удалось выполнить поручение королевы. Он говорил мне после, что эта конная прогулка сквозь разъяренную толпу была весьма занимательна, словно речь шла о похищении прелестной девицы, а не хнычущего старика, который даже не мог понять, что происходит.

Как бы то ни было, чернь, обманутая в своих ожиданиях, принялась строить баррикады. Вот какая эта так называемая игра, в которую играет парижский народ, чтобы потешить свой гнев.

— А королева и маленький король? — с беспокойством спросила тетушка Пюльшери, которая принимала все близко к сердцу.

— Как вам сказать? Вначале она весьма высокомерно встретила этих господ из парламента, а затем уступила. Потом они ссорились и заключали мир множество раз. Поверьте мне, Париж в последние месяцы напоминает колдовской котел, в котором кипят человеческие страсти. Париж — славный город, но он скрывает в своих недрах столько нищих и бандитов, что избавиться от них можно, разве что спалив всю эту заразу.

Я не говорю о памфлетистах и грязных поэтах, перья которых разят словно пчелиные жала. Париж наводнен пасквилями, повторяющими в стихах и в прозе: «Долой Мазарини! Долой Мазарини!» За это мы зовем их мазаринадами.

Королева находит их даже в своей постели, и ничто более не способствует бессоннице и не портит цвет лица, как эти, невинные на первый взгляд, листочки бумаги.

Короче, разразилась драма. Этих господ из парламента давно мучили подозрения; они все время опасались, что королева тайно увезет маленького короля из Парижа, и трижды являлись под вечер с целым войском, чтобы попросить разрешения посмотреть, как спит прелестный ребенок, а на самом деле убедиться, что он никуда не исчез. Но испанка и итальянец хитры. В день Богоявления все при дворе пили, весело пировали и, ни о чем не подозревая, угощались традиционным пирогом. А посреди ночи, как только я вместе с друзьями собрался прогуляться по тавернам, мне пришел приказ собрать людей и экипажи и доставить их к одним из парижских ворот. Оттуда я отправился в Сен-Жермен, где обнаружил королеву и ее двух сыновей, их фрейлин и пажей и весь высший свет, расположившийся на соломе в старом замке, продуваемом всеми ветрами. Там был даже Мазарини.

После этого принц Конде возглавил королевскую армию и взял Париж в осаду. Парламент продолжил восстание в столице, но его положение пошатнулось. Парижский коадъютор, принц Гонди, мечтающий занять место Мазарини, тоже присоединился к бунтовщикам. А я последовал за принцем Конде.

— Да уж, хорошие дела творятся на свете, — вздохнул старый барон. — Ни разу во время правления Генриха IV мир не видел подобных беспорядков. Парламентарии, принцы, затевающие бунты против короля Франции, все это влияние идей, что доносятся до нас с той стороны Ла-Манша. Говорят, что бунт английского парламента против короля дошел до того, что они осмелились заключить его в тюрьму?

— И даже уложить его голову на плаху. Его Величество Карл I был казнен в Лондоне в прошлом месяце.[47]

— Какой ужас! — ошеломленно воскликнули все вокруг.

— Как вы можете себе представить, это новость не обрадовала никого при дворе, куда к тому же явилась заплаканная вдова английского короля со своими двумя детьми. После этого было решено оставаться жестокими и непримиримыми к взбунтовавшемуся Парижу. Поэтому меня послали помогать маркизу де Сен-Мору поднимать армии в Пуату. Я был бы удивлен, если на моих землях и на ваших, дорогой кузен, я не смогу завербовать по крайней мере полк, которым бы смог командовать мой сын. Итак, посылайте всех лодырей и бездарей к моим помощникам, барон. Мы сделаем из них драгунов.

— Значит, вновь говорят о войне? — медленно сказал барон Арман. — А ведь казалось, что скоро все пойдет на лад. Разве осенью не был подписал Вестфальский мир, закрепивший поражение Австрии и всей Германской империи? Мы думали, что сможем немного перевести дух. И это все при том, что нашим краям не на что жаловаться, если вспомнить о деревнях Пикардии и Фландрии, вот уже тридцать лет занятых испанцами…

— Люди уже привыкли к этому, — с легкостью ответил маркиз. — Дорогой мой, война — необходимое зло, и требовать мира — почти ересь, если Бог не желает его для нас, бедных грешников. Просто надо всегда быть среди тех, кто воюет, а не среди тех, с кем воюют… Что касается меня, я всегда выбираю первое, благо мое положение дает мне на это право. Единственная неприятность во всем этом, что моя жена заняла в Париже… да, другую сторону, сторону парламента. Впрочем, я не думаю, что она найдет себе любовника среди этих важных ученых мужей, у них слишком мало лоска. Но вы же знаете, что дамы обожают интриги, и Фронда их просто очаровала. Они объединились вокруг дочери Гастона Орлеанского, брата короля Людовика XIII. Они носят голубые шарфы через плечо и даже маленькие шпаги в кружевных портупеях. Все это очень красиво, но я не могу не беспокоиться за маркизу…

— Она может попасть в какую-нибудь нехорошую историю, — простонала Пюльшери.

— Нет. Она, конечно, взбалмошна, но осторожна. Меня мучит другое, а если что дурное и случится, пострадавшим буду я. Вы меня понимаете? Такая разлука гибельна для супруга, который не любит ни с кем делиться. Что до меня, то…

Он остановился, неистово закашлявшись из-за того, что конюх, только что возведенный в должность камердинера, бросил в камин, пытаясь оживить огонь, огромную влажную охапку соломы. В клубах дыма, который повалил из камина, несколько минут слышались одни лишь приступы кашля.

— Милостивый боже! Дорогой кузен, — воскликнул маркиз, когда смог наконец отдышаться, — я понимаю ваше желание вздохнуть свободно. Ваш полоумный слуга заслуживает розг.

Он все превращал в шутку, и Анжелика находила его милым, несмотря на высокомерие. Разговоры увлекали ее. Казалось, что старый замок, только что стоявший в оцепенении, проснулся и открыл свои тяжелые двери навстречу новому миру, полному жизни. И к тому же дядя верил, что ее семья ведет свой род от феи Мелюзины, и когда он говорил о Раймоне де Форезе, забывчивом супруге этой феи, то называл его фамильярно Раймонден, как позволяли себе только уроженцы Пуату.

Но зато его сын все сильнее хмурил брови. Он сидел на стуле словно одеревенев, со своими светлыми кудрями, красиво лежащими на кружевном воротнике, и бросал полные ужаса взгляды на Жослена и Гонтрана, которые, прекрасно осознавая, какое впечатление производят, ковыряли пальцами в носу и почесывали голову, чтобы еще больше походить на оборванцев. Их проделки расстраивали Анжелику и вызывали в ней чувство, похожее на тошноту. Впрочем, она уже некоторое время чувствовала себя нехорошо, мучаясь от болей в животе, и Пюльшери запретила ей есть любимую сырую морковь. Но в этот вечер, несмотря на многочисленные волнения и забавы, которые принесли нежданные гости, она, казалось, была готова вот-вот заболеть. Каждый раз при взгляде на кузена Филиппа дю Плесси у нее сжималось горло, и она не знала, было ли это отвращение или восхищение. Никогда раньше она не видела такого красивого мальчика.

Волосы, шелковая бахрома которых обрамляла лоб, сверкали золотом, и рядом с ними ее собственные кудри казались темными. Черты его лица были совершенны. Костюм из тонкого серого сукна, с кружевами и голубыми лентами очень шел к розовой коже. Его можно было бы принять за девушку, если бы не жестокий взгляд, в котором не было ничего женского.

— На чем я остановился? — продолжил маркиз, в то время как пелена дыма продолжала медленно рассеиваться. — Ах да, я говорил обо всех этих безумных личностях, которые вовлекли мою жену в Фронду… герцогиня де Монтбазон, герцогиня де Шеврёз, мадам де Буйон, принцесса Конде, жена принца Людовика II, и его сестра герцогиня де Лонгвиль… На самом деле причиной всех бед был принц де Марсийак…

— Губернатор Пуату?

— Да, он был губернатором, но это в прошлом… Принц де Марсийак и герцог де Ларошфуко решили…

— Позвольте-ка! — прервал его педантичный дедушка. — Герцог де Ларошфуко! Он еще не герцог. Его отец, мой ровесник, все еще на этом свете, насколько мне известно.

— Да, да, именно из-за этого и случилась беда. Будучи при дворе, Марсийак оказал множество услуг королеве-матери и добился чести получить «табурет» для жены. Вы знаете, что означает «табурет»: право женщины сидеть в присутствии королевы. Эта честь обычно дается только герцогиням, и герцог Марсийак, который тогда еще не унаследовал титул, получил отказ. Но в придачу к этому унижению, в это же время кардинал Мазарини, как вам известно, любимец королевы, предоставил «табурет» шести другим придворным дамам, с титулами не выше принцессы…[48] Разве можно было пережить такое оскорбление и не устроить при этом бунт?

— Конечно нет! — воскликнули женщины хором.

— Марсийак так и сделал. Он взбунтовался: присоединился в Париже к фронде парламента и отдал им в их распоряжение свою шпагу. За собой он увлек — или же был сам ею увлечен, трудно сказать точно — свою любовницу герцогиню де Лонгвиль, сестру принца Конде…

Маркиз дю Плесси остановился, словно захваченный каким-то видением, явившимся перед ним, в то время как его слушатели не смогли удержаться от мысли, что принц Марсийак выбрал престранный способ отомстить за честь жены…

— Его любовница… — восторженно повторил маркиз. — Разве можно ее описать? Анна-Женевьева Конде, герцогиня де Лонгвиль… Она вся словно ангел! Бледно-золотистые волосы словно божественный нимб. Перламутрово-розовая кожа, легкая походка, и такая нега в каждом жесте, что, кажется, она готова лишиться чувств прямо у вас на руках… А ее глаза…

Маркиз страстно замахал руками, и алмазы на его кольцах молниями засверкали в полутьме гостиной.

— Ее глаза цвета бирюзы. Да, да, цвета бирюзы. Она кажется ангелом, ангельски кроткой и такой… Вы — изумруд… — попытался объяснить он, повернувшись к баронессе. — А она — бирюза!

Он вновь продолжил свой рассказ:

— Анна-Женевьева Конде, герцогиня де Лонгвиль… Она увлекла за собой Бофора, маршала де Ламотта и… как знать?

— Но, — осмелилась вмешаться Пюльшери, решившая получше разобраться в этих запутанных связях, — эта прелестная особа, с которой… с которой дружит принц Марсийак, настоящая принцесса крови, ведь она из королевской семьи.

— Да, и даже дважды да, потому что Лонгвили тоже принцы крови.

Казалось, он что-то искал, роясь в своей непогрешимой памяти.

— Они потомки Жана Орлеанского. Его наследники, служа королю и участвуя в битвах, заслужили герцогский титул. При Карле IX Леонор де Лонгвиль получил титул принцев крови для герцогов Лонгвилей.[49] Все женщины этого семейства славятся своей храбростью!

В последний раз мне передали из столицы, что на следующий день после приезда мадам де Лонгвиль и мадам де Буйон явились в Ратушу, чтобы поселиться там и командовать всеми событиями… Гревская площадь была полна народа, кричащего от радости и восхищения… Советники вначале были против, но они все-таки там обосновались. Из старой комнаты, которую им оставили, они сделали за несколько часов салон, где дамы в великолепных платьях и мужчины в военном облачении собираются вместе под звуки скрипок.

Там же принцесса родила через несколько дней сына, отцом которого, разумеется, был наш земляк Марсийак. Город удостоился чести стать крестным отцом, и ребенка назвали Шарль-Париж. Поль де Гонди, сеньор де Рец, окрестил его, позабыв на время о своей ненависти к Ларошфуко и нежных чувствах к герцогине де Лонгвиль. А герцог де Лонгвиль, будучи как любой хороший муж совершенно не у дел, подарил ребенку свой наследный титул графа де Сен-Поля. Это было так романтично!

— Какой скандал! — воскликнул дедушка.

В наступившей тишине послышались чьи-то рыдания.

— Почему ты плачешь, Мадлон?

Анжелика уже знала, почему испугалась ее маленькая сестра.

— Она плачет, потому что вы произнесли имя сеньора де Реца, который известен в наших местах как ужасный негодяй.

— Я понял! Речь шла совсем не о нем, я говорил о коадъюторе парижского архиепископа. Семейство де Гонди имеет кое-какие права называть себя де Рец, потому что земли возле знаменитого замка Тиффож принадлежат им. Хотя этот Рец тоже известный негодяй.

— Коадъютор архиепископа! Негодяй! — всплеснув руками, воскликнула Пюльшери.

— Конечно. И он не стесняется говорить, что, вступив в должность, стал вести еще более развратную жизнь, потому что принял церковный сан не по своей воле. Его вынудили к этому, чтобы усилить позицию его дяди, парижского архиепископа, которого называют легатом Реца, и, клянусь, наш Франсуа де Гонди неплохо взялся за дело. Его проповеди великолепны, а его красноречие помогло вовлечь народ в Фронду, он заставил полюбить себя нищих и всякую шваль, щедро раздавая милостыню.

— А принц, который уже не герцог Энгиенский после смерти отца[50], — спросил барон Арман, который не хотел оставаться не у дел. — Как поступил он?

— Ну, как я вам уже говорил, хотя он не любит Мазарини, он встал на сторону короля и последовал за двором в Сен-Жермен…

— Вот как!

— Несомненно, он без труда разгромит армию, поднятую парламентариями, несмотря на Тюренна, который предложил свою помощь, но не надо забывать, что его младший брат, принц Конти, уже присоединился к фрондерам и обольстительной сирене Анне-Женевьеве Конде, герцогине де Лонгвиль. Сможет ли он сопротивляться зову, влекущему его в Париж? Все знают, что оба брата без ума от своей сестры…

— О! — воскликнули потрясенные женщины.

— А вы, дорогой кузен, — спросил Арман, — что будете делать вы, если мессир принц присоединится к брату, сестре и парижской Фронде?

— Я последую за ним без всяких сомнений.

— Но это измена! — воскликнул дедушка.

Маркиз дю Плесси-Бельер стал оправдываться со всей искренностью человека, связанного священными клятвами и торжественными обещаниями.

— Я не могу поступить иначе! Я принадлежу к партии сторонников принца Конде…

— Измена! — возмущенно повторил старый барон, вскочив на ноги.

Присутствующие были совершенно сбиты с толку; одновременно ошеломленные и очарованные рассказами маркиза, они не могли понять, нужно ли им смеяться или же плакать при виде гнева старого барона, который стучал тростью по полу.

Как хозяйка дома, желая избежать скандала, баронесса поспешила сообщить, что ужин подан.

Арман бросился к отцу, чтобы взять его под руку и поддержать. Маркиз предложил свою руку баронессе, и они образовали кортеж. Филипп, бросив на Анжелику насмешливый взгляд, пригласил Ортанс, которая тут же надулась от гордости. Жослен поймал Анжелику и шепнул ей, чтобы она успокоилась. Остальные дети, взявшись за руки, парами последовали за всеми. Раймон закрывал шествие со всей возможной важностью семейного духовника.

Так они добрались до столовой, где каждый занял свое место. Этот церемониал успокоил дедушку. Он уже не сердился на маркиза, в свою очередь не утратившего хорошего расположения духа. Маркиз был весел, невзирая ни на что.

Его сын, напротив, хмурился все сильнее и сильнее и продолжал бросать вокруг косые взгляды. Из-за него весь вечер и ужин показались Анжелике пыткой. Каждая оплошность слуг, любая их неловкость сопровождалась ехидным взглядом или насмешливой улыбкой подростка.

Жан Латник, выполняющий обязанности мажордома, стал подавать на стол, перекинув салфетку через плечо. Маркиз расхохотался и сказал, что подобная манера пристала лишь за столом короля или принца крови, и ему, конечно, льстит оказанная честь, но он удовлетворился бы и церемонией попроще, когда салфетку перекидывают через локоть. Стараясь изо всех сил, кучер пытался накрутить засаленную салфетку на свою волосатую руку, но его неловкость и тяжкие вздохи только удвоили веселье маркиза, к которому вскоре присоединился и его сын.

— Этого молодца я желал бы видеть драгуном, а не лакеем, — сказал маркиз, глядя на Жана Латника. — Что ты об этом думаешь, парень?

Испуганный кучер в ответ издал медвежье ворчание, не делавшее никакой чести велеречивости его матери. Из-за тарелок с горячим супом от скатерти, только что вынутой из сырого шкафа, пошел пар. Один из слуг так усердно снимал нагар с немногочисленных свечей, что они без конца гасли.

Анжелика вновь мучилась от унижения и гнева. Филипп взял реванш за фею Мелюзину, прародительницу Люзиньянов, из-за которой отец выставил его невежей, не знающим традиций Пуату.

В довершение всего мальчишка, посланный к кюре за вином, возвратился ни с чем и, почесывая голову, сообщил, что кюре уехал изгонять крыс в соседнюю деревушку и что его служанка, Мария-Жанна, отказалась дать ему даже самый крохотный бочонок.

— Не берите в голову такие мелочи, дорогая кузина, — вмешался любезный маркиз дю Плесси, — мы будем пить яблочный пикет, и, если господину моему сыну это не по вкусу, он обойдется и так. Но взамен, пожалуйста, объясните мне, что я только что услышал. Я достаточно знаю местный диалект, на котором некогда разговаривала кормилица, чтобы понять, о чем говорил этот юный крестьянин. Кюре уехал, чтобы изгонять крыс? Что это за история?

— В этом нет ничего необычного, дорогой кузен. Жители в соседней деревушке и правда уже давно жалуются на засилье крыс, которые пожирают запасы зерна, и кюре собирался сходить туда, прихватив святую воду, и прочитать молитвы, изгоняющие дьявольский дух, живущий в этих тварях, чтобы те прекратили приносить вред.

Сеньор посмотрел на Армана де Сансе оцепеневшим взглядом, затем, откинувшись на спинку стула, принялся тихо смеяться.

— Я еще никогда не слышал такой забавной вещи! Нужно будет написать об этом госпоже де Бофор. Так значит, чтобы изгнать крыс, их кропят святой водой?

— Что в этом смешного? — запротестовал барон Арман. — Все беды происходят, когда злые духи проникают в бессловесных тварей, чтобы вредить людям. В прошлом году, когда одно из моих полей заполонили гусеницы, я велел изгнать их именно таким способом.

— И гусеницы ушли?

— Да. Они пропали, едва прошло два или три дня.

— Когда им больше нечего было есть в поле.

Госпожа де Сансе, которая обычно придерживалась правила, что удел женщины — смиренное молчание, не смогла удержаться от речи в защиту своей веры, которая, как ей казалось, была под угрозой.

— Дорогой кузен, я совершенно не понимаю, почему вы подвергаете сомнению влияние священных таинств на зловредных тварей. Разве в Евангелии не говорится, как сам Иисус Христос заставил бесов войти в стадо свиней? Наш кюре поощряет такие молитвы.

— И сколько вы платите ему за изгнание бесов?

— Он берет немного, и всегда готов бросить свои дела и прийти по первому зову.

На этот раз Анжелика заметила, как маркиз дю Плесси и его сын обменялись взглядами, словно заговорщики. Эти бедные люди, казалось, говорили они, действительно наивны до глупости.

— Мне надо будет рассказать господину Венсану[51] об этих сельских обычаях, — продолжил маркиз. — Он будет в ужасе, бедный, он, который основал орден специально для того, чтобы проповедовать Евангелие среди сельских священников. Мессионеры из этого ордена получили имя в честь святого Лазаря. Их называют лазаристами. Они ходят по трое, читают проповеди и учат деревенских кюре не начинать проповедь с «Отче наш» и не спать со служанками. Это довольно неожиданное начинание, но господин Венсан ярый приверженец церковной реформы руками самой церкви.

— Как я не люблю это слово! — воскликнул старый барон. — Реформа! Всегда реформа! От ваших слов несет гугенотами, кузен. Еще немного, и, я боюсь, вы будете готовы предать самого короля. Что касается вашего господина Венсана, как бы прилежно он ни служил церкви, из ваших слов я понял, что у него замашки еретика, и Рим несомненно должен отнестись с недоверием к его делам.

— Тем не менее Его Величество Людовик XIII перед своей смертью пожелал, чтобы он возглавил Совет совести.

— Что это такое, Совет совести?

Легким жестом маркиз дю Плесси расправил манжеты своей рубашки из тончайшего полотна.

— Как вам объяснить? Это всеобъемлющая вещь. Совесть королевства. Господин Венсан де Поль — совесть королевства и этим все сказано. Он видит королеву почти каждый день и вхож в дома к принцам. И при всем этом остается очень простым и светлым человеком. Он не сомневается, что нищета излечима и что сильные мира сего должны помочь ему искоренить ее.

— Утопия! — раздраженно отрезала тетушка Жанна. — Нищета и война, как вы говорили, — это наказание, ниспосланное нам Богом за наш первородный грех. Пытаться возвыситься над данным нам свыше долгом равно мятежу против божественного порядка!

— Господин Венсан вам сказал бы, моя милая мадемуазель, что люди сами в ответе за все свои беды. И послал бы вас без дальнейших разговоров носить лекарства и еду беднейшим из ваших крестьян, отметив, что если вы находите их, как говорят, слишком «грубыми и лишенными возвышенных чувств», нужно просто посмотреть на медаль с другой стороны, и вы увидите в их лицах лик страдающего Христа. Своими руками, сеющими милосердие, этот «дьявольский человек» склонил на свою сторону почти все влиятельные лица королевства. Не кто иной, как я, — жалобно добавил маркиз, — живя в Париже, случалось, дважды в неделю разливал и подавал суп больным в городской больнице.

— Вы не перестаете меня поражать! — взволнованно воскликнул старик. — Решительно, дворяне, подобные вам, просто не знают, что еще придумать, чтобы опозорить свой герб. Должен признать, весь мир встал с ног на голову. Священники проповедуют среди священников, а такой бесстыдный и распутный человек, как вы, читает мораль в такой честной и непорочной семье, как наша. Я не могу больше это выносить!

Взбешенный, он встал из-за стола, и, так как ужин уже подошел к концу, окружающие последовали его примеру. Чтобы заслужить прощение, маркиз припал к руке старого барона и стал всячески оправдываться.

Во всем виновата Фронда, то есть война, говорил он. Господин Венсан был в Сен-Жермене вместе с королевским двором, принцы разъехались на поиски армий, а ведь кто-то должен был накормить супом бедняков, ведь бедняки как никогда прежде нуждались в этом.

Все возвратились в большую гостиную.

Анжелика, которая так и не смогла ничего съесть, тайком выбралась из комнаты и забралась в свое убежище, башенную лестницу; в закоулках многочисленных площадок с амбразурами легко можно было спрятаться.

Непонятно почему, она мерзла и ее била дрожь. После моментов блаженства и восторга, вызванных рассказами маркиза — а особенно рассказом о Фронде, возбуждение исчезло, оставив ее совершенно опустошенной. Разнообразные картины продолжали тесниться в ее голове: король на соломе, парламент в мятеже, вельможи, подающие суп бедным, Париж, весь этот мир, такой притягательный и полный жизни. По сравнению с этой неистовой суетой, ей казалось, что она сама, Анжелика, мертва и живет пленницей склепа. Ее мысли то и дело возвращались к Филиппу.

Завтра он уедет, завтра эти двое будут уже в Плесси, своей вотчине. По приказу услужливого управляющего Молина многочисленная челядь распахнет двери замка и зажжет камины в ожидании их приезда. Там, в волшебном сказочном замке, к которому ведет каштановая аллея, Филипп будет у себя дома… А затем он поедет в Париж, вместе со своим полком, гарцуя во главе этой красивой игрушки, полученной в дар от родителей. Им будут восхищаться, к нему будут ластиться все эти «фрондерки», эти безумные и воинственные женщины, одна другой красивее, с цветками и зелеными колосками на шляпах и корсажах, они будут праздновать триумф. Вся слава будет у его ног, у ног этих женщин, превознесенных всеми, женщин в чудесных нарядах, и Филипп позволит им порхать вокруг, словно рой гигантских бабочек, пока голова не пойдет кругом…

Он будет жить рядом с ними!.. Он испробует все… войну, славу, рабское обожание.

Внезапно она отступила в угол лестничной площадки. Кузен Филипп прошел мимо, не заметив ее. Она слышала, как он поднялся по ступеням и стал кричать на своих слуг, которые, при свете нескольких подсвечников, готовили комнаты для своих хозяев.

В голосе юноши слышался гнев.

— Это неслыханно! Никто из вас даже не подумал запастись свечами на последней остановке. Можно было догадаться, что в этой глуши так называемые дворяне ничем не лучше собственных крестьян. Кто-нибудь распорядился, по крайней мере, нагреть воду для моей ванны?

Слуга ответил что-то, но Анжелика не расслышала слов. Филипп вновь раздраженно закричал:

— Нет и не надо! Я вымоюсь в чане! К счастью, мой отец сказал, что в замке дю Плесси есть две флорентийские ванны. Не могу дождаться, когда окажусь там. У меня такое чувство, что вонь этого выводка де Сансе никогда не выветрится у меня из носа.

«Он заплатит мне за это», — подумала Анжелика.

Филипп стал спускаться вниз при свете фонаря, висящего у входа. Когда он подошел совсем близко, она вышла из тени винтовой лестницы.

— Как вы осмеливаетесь так нахально отзываться о нас в разговоре с лакеями? — спросила она, и ее слова отчетливо разнеслись под сводами замка. — Неужели у вас нет никакого представления о дворянской чести? Без сомнения, это потому, что ваш предок был королевским бастардом, когда наша кровь чиста.

— Ваша кровь не чище вашей грязной физиономии, — холодно возразил юноша.

Анжелика мгновенно ринулась вперед, собираясь впиться ногтями в его лицо. Но мальчик с недетской силой схватил ее за запястья и яростно оттолкнул к стене. Затем удалился той же неспешной походкой.

Словно оглушенная, Анжелика слышала только гулкие удары собственного сердца. Какое-то незнакомое чувство и смесь стыда и отчаяния душили ее горло. «Я ненавижу его, — думала она, — и однажды я отомщу. Он будет стоять на коленях и просить у меня прощения».

Но сейчас она была всего лишь несчастной маленькой девочкой, спрятавшейся во тьме старого сырого замка.

Дверь скрипнула, и Анжелика узнала силуэт старого Гийома, который вошел, неся ведра с горячей водой для ванны молодого сеньора. Он заметил ее и остановился.

— Кто здесь?

— Это я, — ответила Анжелика по-немецки.

Оставаясь наедине со старым солдатом, она всегда говорила на языке, которому он ее научил.

— Что вы здесь делаете? — продолжил Гийом на том же диалекте. — Холодно. Идите же в гостиную слушать истории вашего дяди маркиза. Будет развлечение на целый год вперед.

— Я ненавижу этих людей, — мрачно произнесла Анжелика, забыв о том, в какой восторг ее поначалу привел приезд гостей и их рассказы. — Они бесцеремонны, совсем не так, как мы. Они разрушают все, к чему прикасаются, и после этого оставляют нас ни с чем, а сами уезжают, чтобы вернуться в свои красивые замки, полные чудесных вещей.

— Что случилось, деточка? — неспешно спросил старый Лютцен. — Ты не смогла пережить пары насмешек?

Анжелике становилось все хуже. Холодный пот струился по ее вискам.

— Гийом, ты, который ни разу не бывал при дворах всех этих принцев, скажи мне: когда встречаешь одновременно злого человека и труса, что нужно делать?

— Странный вопрос для ребенка! Ну, раз уж вы мне его задали, я отвечу, что злого человека нужно убить, а трусу дать убежать.

Он добавил после секундного раздумья, снова взявшись за ведра:

— Но ваш кузен Филипп не злобен и не труслив. Он просто слишком молод, и это все…

— И ты тоже, даже ты его защищаешь! — пронзительно закричала Анжелика. — Ты тоже! Потому что он красив… потому что он богат…

Ее рот наполнился горечью. Она пошатнулась и, скользнув вдоль стены, упала без чувств.

У болезни Анжелики были вполне естественные причины.

Госпожа де Сансе объяснила дочери, немного обеспокоенной происшедшим, что отныне подобное будет повторяться каждый месяц, до самой старости.

— Теперь я буду падать в обморок каждый месяц? — спросила Анжелика, удивленная тем, что ранее не замечала этих обязательных обмороков у знакомых женщин.

— Нет, это просто случайность. Ты скоро поправишься и привыкнешь к своему новому состоянию.

— Какая разница! До старости еще так далеко, — вздохнула девочка. — И когда я буду старой, у меня совсем не останется времени, чтобы лазить по деревьям.

— Ты отлично сможешь лазить по деревьям, — успокоила ее госпожа де Сансе, которая всегда чутко относилась к своим детям и, казалось, сочувствовала Анжелике. — Но, как ты и сама понимаешь, сейчас подходящий момент, чтобы прекратить игры, которые не пристали ни вашему возрасту, ни благородному происхождению вашей семьи.

Она произнесла небольшую речь, в которой поведала о радостях материнства и каре, павшей на всех женщин в расплату за первородный грех, совершенный праматерью Евой.

«Теперь еще и это в придачу к нищете и к войне», — вздохнула Анжелика. Растянувшись под одеялом и слушая шум падающего за окном дождя, она ощущала смутную грусть, беспричинное беспокойство и сожаление, какое оставляет неожиданное поражение на пути к верной победе. Время от времени она думала о Филиппе и сжимала зубы.

«Я отомщу. Он заплатит за все».

После обморока, лежа в постели под наблюдением Пюльшери, она даже не заметила отъезда маркиза и его сына.

Ей рассказали, что они не задержались в Монтелу. Филипп жаловался на клопов, которые мешали ему спать.

— А мое прошение, — спросил барон де Сансе, когда его важный родственник поднимался в карету, — вам удалось передать его королю?

— Мой бедный друг, я передал ваше прошение, но боюсь, что вам не стоит возлагать на него большие надежды; маленький король сейчас беднее вас, и у него, как говорят, нет даже крыши над головой.

Он добавил немного пренебрежительно:

— Мне рассказали, что вы развлекаетесь разведением мулиц. Вы могли бы заработать на продаже некоторых из них.

— Я подумаю над вашим предложением, — ответил Арман де Сансе с несвойственной для него иронией. — Несомненно, в наше время дворянин должен трудиться, а не полагаться на великодушие своих покровителей.

— Трудолюбие! Какое гадкое слово, — произнес маркиз, кокетливо взмахнув рукой. — Ну что ж, до свидания, дорогой кузен. Советую вам отослать сыновей в армию, а в мой полк — всю деревенщину, что скроена поладней. Прощайте! Тысяча поцелуев.

Карета, в дверях которой виднелась машущая в прощальном жесте рука, удалилась, трясясь на ухабах.

— Не плачь, моя маленькая фея, не плачь! Ты слишком молода, чтобы тратить жизнь на любовную тоску!

— Но я его не люблю, — запротестовала Анжелика. — Напротив, я его ненавижу!

Как только девочка почувствовала себя лучше и решила, что теперь может ускользнуть из-под присмотра Пюльшери, она отправилась на поиски колдуньи Мелюзины. Выбираясь из замка тайными ходами, чтобы ненароком не столкнуться с кем-нибудь, она выбирала пути, известные только ей и неведомые даже Гонтрану. Один из таких ходов, по которому приходилось пробираться ползком под градом камешков и комьев земли, вывел ее наружу, словно кролика из норы, недалеко от лесной опушки. Проворно поднявшись на ноги, она поспешила к деревьям. Дождь уже кончился, но после недавнего ливня лес был наполнен шелестом капель, падающих с листьев.

Анжелика знала, что колдунья должна быть у себя, в своей пещере, вход в которую со стороны обрыва был скрыт густой завесой тростника. Она спешила на эту встречу, потому что верила, Мелюзина сможет понять ее и вернуть все то, что отняли недавние гости: душевное спокойствие и сердечный мир… Вернувшись с новой силой, воспоминание о высокомерном Филиппе заставило померкнуть в памяти неприятные новости, о которых ей поведала мать.

Мелюзина была у себя. Она стояла на коленях перед очагом и устраивала над пылающей горсткой углей облепленный сажей котелок с водой.

Анжелика уже заметила, что даже в сильные холода в пещере было тепло, словно стены, вымазанные смесью из песка и соломы, поглощали влагу. Мелюзина дружила с природой.

Казалось, что она уже знала, зачем пришла к ней ее гостья. Но все равно внимательно выслушала пылкие объяснения Анжелики с легкой улыбкой на бледных губах, мешая лепестки и порошки в своем чайнике.

— Не плачь, моя маленькая фея. Ты еще подрастешь. Я открою тебе тайну, как жить в мире с любовью.

Улыбка исчезла с ее лица.

— Но это не означает, что любовь будет тебе дана.

Сквозь завесу душистого пара Анжелике чудилось, что подруга смотрит на нее строго и печально. Новый страх пришел на смену бурлившим в ее душе гневу и злобе.

— А что я должна делать, чтобы заслужить любовь? — спросила она.

Мелюзина развеселилась и тихо засмеялась.

— Любовь — это наука, — прошептала она.

Анжелике казалось, что ее наивные вопросы вызывают у колдуньи жалость.

— Надо просто БЫТЬ ЖИВЫМ! ЖИТЬ и все. Жизнь — это тоже наука.

— Разве я живу? — грустно спросила Анжелика.

— О, да! Ты куда живее всех, кого я видела в этом лесу.

Анжелика послушно выпила настой, приготовленный колдуньей. Она надеялась, что зелье принесет ей забвение.

— Послушай, я еще многому должна тебя научить. Приходи почаще. У тебя хорошая память, но ты не должна лениться. Ты можешь научиться чему угодно… если, конечно, захочешь учиться.

Похвалы Мелюзины, продиктованные любовью, показались Анжелике немного преувеличенными, но все равно обрадовали ее. Они звучали куда лучше вздохов и жалоб отца и Пюльшери.

Больше сеньоры дю Плесси не приезжали. Поговаривали, что они звали соседских мелкопоместных дворян присоединиться к принцу Конде и служить королю. Они устроили один или два праздника с большим пиром, затем снова отправились в Иль-де-Франс вместе с новой армией. Вербовщики побывали и в Монтелу.

В замке только Жан Латник да один батрак отправились добывать себе славу королевских драгун. Кормилица Фантина много плакала, когда ее старший сын собирался в дорогу.

— Он был таким добрым, и вот теперь превратится в такого же солдафона, как вы, — говорила она Гийому Лютцену.

— Это вопрос наследственности, моя дорогая. Разве его предполагаемый отец не был солдатом?

Считая дни, теперь стали говорить «это было до» или «это было после визита маркиза дю Плесси».

Колдовской настой принес забвение.

Что-то происходило, и старый замок замер под весенним солнцем в ожидании новых чудес. Но торговец с книгами не пришел в этом году, а воспоминания Анжелики о пережитых волнениях побледнели со временем, словно старый карандашный рисунок.

Не забывая о своих привычным походах на болота, она все чаще стала приходить к Мелюзине. Иногда ей казалось, что эта женщина, живущая в подземной пещере, вовсе не человек, а ангел, который всегда готов прийти на помощь в любой беде.

Отныне она старалась узнать и запомнить все, что возможно, об этих дарах, скрытых в корнях деревьев и их величественных вершинах, в траве на лужайках и у ручья, а еще больше о тех, какие были в мире, полном преград, который окружал болотистую страну, дарах, способных наделять властью над жизнью и удачей, властью, о которой ничего не знали простые смертные.

«Верь мне, я открою тебе секреты, что позволят жить в мире с любовью».

И колдунья рассказывала про травы, помогающие при родах, и про травы, предохраняющие от ребенка. «Это поможет, если тебя взяли силой… ведь солдатня так часто заявляется к нам! Нам не нужны проклятые дети», — объясняла Мелюзина.

Анжелика смутно чувствовала, что уроки Мелюзины могут помочь ей избежать ловушек, уже расставленных жизнью на ее пути, чтобы заманить ее в беду. По крайней мере, теперь она могла использовать для защиты все, что загадочная и щедрая природа разбросала под ногами у людей.

НЕСКОЛЬКО месяцев спустя приехал «черный гость».

Анжелика хорошо запомнила это событие и часто о нем вспоминала. Далекий от того, чтобы нарушать устои и обижать, как поступили предшествующие ему гости, он принес вместе со своими странными словами надежду, которая будет сопровождать Анжелику в течение всей жизни, надежду, так глубоко укоренившуюся в ней, что в годины несчастий, с которыми она столкнулась позже, ей достаточно было закрыть глаза, чтобы вновь представить тот весенний дождливый вечер, когда появился гость.

Анжелика уже вернулась в свое обычное расположение духа: уверенная в себе и жадная до открытий. Успокоенная словами и отварами Мелюзины, она была довольна, что столкнулась с этими людьми, благодаря которым ей удалось увидеть вблизи сверкающий мир двора с его праздниками и интригами. Мир, в котором она будет однажды призвана жить, потому что в сказках либо сам король, либо сын короля всегда отправляется искать принцессу в глубине ее старого замка.

Год выдался дождливым, что было хорошо для урожая, но удерживало от прогулок в лес и по болотам.

Продолжая посвящать занятиям с Пюльшери долгие часы, Анжелика проводила много времени в любимой кухне. Вокруг нее играли Дени, Мари-Аньес и маленький Альбер. Самый младший братик лежал в колыбели возле очага. Кухня была самым уютным местом в доме. Огонь горел там постоянно и почти без дыма, потому что дымоход огромного камина был очень высоким. Отблески этого негаснущего пламени, танцуя, отражались в красных днищах кастрюль и мисок, которыми были увешаны стены. Нелюдимый мечтатель Гонтран нередко часами наблюдал за мерцанием этих отражений, в которых он видел некие странные образы, а Анжелика угадывала в них ангелов-хранителей Монтелу.

Тем вечером Анжелика готовила пирог с зайчатиной. Она уже придала тесту круглую форму и резала мясо. Фантина, которая ей помогала, заподозрив неладное, проворчала:

— Что это значит, моя птичка? Это не похоже на тебя — заниматься хозяйством. Моя стряпня стала для тебя недостаточно хороша?

— Нет, но я должна быть готовой ко всему.

— Как это?

— Вчера ночью, — сказала Анжелика, — мне приснилось, что я служанка и готовлю для детей. Это доставляло мне радость, потому что они все сидели вокруг стола и смотрели на меня благодушными глазами. Что же я буду делать, если стану служанкой и не смогу приготовить еду для детей моего хозяина?

— Как тебе в голову могут приходить такие мысли? — воскликнула кормилица с искренним негодованием. — Ты никогда не станешь служанкой, по той простой причине, что принадлежишь к дворянскому роду. Ты выйдешь замуж за барона или графа… а может быть, даже за маркиза? — добавила она со смехом.

Сидящий в углу Раймон поднял голову.

— Я вижу, твои планы на будущее изменились. Мне говорили, что ты хотела стать главарем разбойников.

— Одно другому не мешает, — ответила девочка, продолжая энергично рубить мясо.

— Послушай, Анжелика, ты не должна говорить такие… такие ужасные вещи! — заявила вдруг тетушка Пюльшери, которая пришла укрыться в кухне не столько от холода, сколько от язвительных замечаний своей сестры, тетушки Жанны.

— Но я не думаю, что Анжелика так уж не права, — рассудительно сказал Раймон. — Один из смертных грехов на земле — это гордыня, и мы не должны упускать ни единой возможности, чтобы с ней побороться. Смириться и выполнять работу прислуги, очевидно, на пользу любому человеку.

— Ты говоришь глупости, — отчетливо произнесла Анжелика. — Я совершенно не хочу смиряться. Я просто хочу научиться готовить для детей, которых люблю. Ты будешь это есть, Мари-Аньес? А ты, Альбер?

— Да! Да! — поспешно закричали оба малыша.

Снаружи послышался топот копыт.

— Вот и ваш отец вернулся, — сказала тетушка Пюльшери. — Анжелика, я думаю, что будет лучше, если мы пройдем в гостиную.

Но после короткой паузы, во время которой всадник, должно быть, спешился, у входной двери зазвонил колокол.

— Я иду! — закричала Анжелика.

Она поторопилась к двери, забыв о своих засученных рукавах и перепачканных мукой руках. Сквозь пелену дождя и вечерний туман она различила высокого худого мужчину, с его плаща ручьем лилась вода.

— Вы поставили свою лошадь под навес? — поинтересовалась она. — Здесь животные очень легко простужаются. Из-за болот туман очень густой.

— Благодарю вас, мадемуазель, — ответил незнакомец, сняв большую фетровую шляпу и поклонившись. — Я счел для себя возможным, по традиции путешественников, сразу же поставить свою лошадь и багаж на вашу конюшню. Поняв этим вечером, что я слишком далек от своей цели, и проезжая мимо замка Монтелу, я решил попросить месье барона приютить меня на одну ночь.

Если судить по его костюму из толстого черного сукна, украшенному только белым воротничком, решила Анжелика, то перед ней мелкий купец или празднично одетый крестьянин. Однако его акцент — неместный и напоминающий иностранный — сбивал ее с толку и мешал угадать его родной язык.

— Мой отец еще не вернулся, но вы проходите и обогрейтесь. Мы пошлем слугу обтереть соломой вашу лошадь.

Когда она возвратилась в кухню, ведя за собой гостя, ее брат Жослен вошел через заднюю дверь. Весь в грязи, с красным перепачканным лицом, он затащил на плиточный пол кабана, которого убил рогатиной.

— Удачная охота, месье? — очень вежливо поинтересовался гость.

Жослен окинул его неприветливым взглядом и проворчал что-то себе под нос. Потом он уселся на табурет и протянул ноги к огню. Гость скромно расположился в углу, приняв тарелку супа из рук Фантины. Он объяснил, что он из этих краев, родился возле Секондиньи, но, проведя долгие годы в путешествиях, стал говорить на своем родном языке с сильным акцентом.

— Но язык быстро вспоминается, — заверил он. — Прошло не больше недели, с тех пор как я высадился в Ла-Рошели.

При этих словах Жослен поднял голову и посмотрел на него горящими глазами. Дети окружили его и принялись засыпать вопросами.

— В каких странах вы бывали?

— Это далеко?

— Чем вы занимаетесь?

— Ничем, — ответил незнакомец. — Сейчас я собираюсь просто ездить по Франции и рассказывать тем, кто желает послушать, о моих приключениях и путешествиях.

— Как трубадуры, поэты Средневековья? — вмешалась Анжелика, которая все-таки усвоила кое-что из уроков тетушки Пюльшери.

— Что-то вроде того, хотя я не умею ни петь, ни слагать стихи. Но я могу поведать очень красивые истории о странах, где виноградники растут сами по себе. Гроздья висят на деревьях в лесу, но местные жители не умеют делать вино. И это к лучшему, ведь Ною не пошло на пользу пьянство, и Господь не пожелал, чтобы в свиней превратились все люди. Остались еще непорочные племена на земле.

На вид ему было уже около сорока лет, но что-то непреклонное и страстное было в его взгляде, устремленном вдаль.

— Чтобы добраться до этих стран, нужно плыть морем? — недоверчиво спросил обычно молчаливый Жослен.

— Надо пересечь весь океан. Там, в глубине материка, находится множество рек и озер. Местные жители красные как медь. Они украшают голову птичьими перьями и передвигаются на лодках, сшитых из коры или шкур животных. Я также бывал на островах, где люди совсем черные. Они питаются тростником толщиной с руку, который называют сахарным, и действительно, из него добывают сахар. Из его сиропа также делают напиток. Он крепче, чем пшеничная водка, но меньше пьянит и придает веселость и силу, — ром.

— Вы привезли этот чудесный напиток? — спросил Жослен.

— У меня есть только одна фляга в седельной кобуре. Но я оставил несколько бочонков моему кузену в Ла-Рошели, он надеется хорошо на них заработать. Это его дело. Что касается меня, я не коммерсант. Я всего лишь путешественник, интересующийся новыми землями, жаждущий изучить их, места, где никто не испытывает ни голода, ни жажды и где человек чувствует себя свободным. Именно там я понял, что все плохое исходит от белого человека, потому что он не послушал слово Господне, а извратил его. Ибо Господь не приказывал ни убивать, ни разрушать, но любить друг друга.

Наступило молчание. Дети не привыкли к таким необычным речам.

— Жизнь в Америках, стало быть, совершеннее, чем в наших странах, где Господь властвует уже столь давно? — неожиданно раздался спокойный голос Раймона.

Он приблизился, и Анжелика заметила в его взгляде выражение, схожее с выражением гостя. Тот внимательно его разглядывал.

— Сложно взвесить на одних весах совершенства Старого и Нового Света, сын мой. Что вам ответить? В Америках совершенно другой образ жизни. Гостеприимство между белыми людьми безгранично. Никогда не встает вопрос денег, кроме того, в некоторых местах деньги вообще не в ходу и люди живут исключительно охотой, рыбалкой и обменом шкурами и стеклянными украшениями.

— А землю обрабатывают?

На этот раз вопрос задала Фантина Лозье, никогда не позволившая бы себе такого в присутствии хозяев. Но ее одолевало столь же жгучее любопытство, как и детей.

— Возделывание земли? На Антильских островах черные занимаются этим понемногу. В Америке краснокожие почти не работают на земле, они живут сбором фруктов и побегов. Есть места, где выращивают картофель, который в Европе называют земляным яблоком, но еще не умеют культивировать. Фрукты там повсюду, что-то вроде груш имеют жидкую, как масло, сердцевину, есть деревья, из которых добывают чудесный питательный сок.

— А что у них вместо хлеба? — воскликнула Фантина.

— Смотря где. В некоторых местах растет много маиса. В других — люди жуют определенные виды коры или орехов, благодаря чему весь день не испытываешь ни голода, ни жажды. Можно также есть определенный сорт бобов какао, которые перемешивают с сахаром. В пустынных местах добывают сок пальмы или агавы. Там водятся животные…

— Можно ли вести торговлю с этими странами? — прервал его Жослен.

— Некоторые купцы из Дьепа уже занимаются этим, да кое-кто из здешних краев. Мой кузен работает на судовладельца, который иногда снаряжает суда к Францисканскому берегу, как его называли во времена Франциска Первого.

— Знаю, знаю, — вновь нетерпеливо перебил Жослен. — Я знаю также, что олонцы иногда путешествуют в Новую Землю[52], а с севера корабли отходят в Новую Францию[53], но, кажется, это холодные страны, мне о них точно ничего не известно.

— В самом деле, Шамплен[54] был отправлен в Новую Францию еще в 1603 году, и сегодня там много французских поселенцев. Но это действительно холодная и очень тяжелая для жизни страна.

— И почему же?

— Это достаточно сложно вам объяснить. Возможно, потому, что там уже появились французские иезуиты.

— Вы ведь протестант, не так ли? — живо отозвался Раймон.

— Совершенно верно. Я даже пастор, хотя и без прихода, но главным образом я путешественник.

— Вам не повезло, — усмехнулся Жослен. — Я подозреваю, что моего брата сильно привлекает дисциплина и духовные обязанности братства Иисуса, которое вы осуждаете.

— Я далек от мысли осуждать их, — сказал гугенот с жестом протеста. — Я много раз встречал в тех краях отцов иезуитов, которые проникали в глубь континента с отвагой и евангельской самоотверженностью, достойными восхищения. Для некоторых племен Новой Франции нет большего героя, чем знаменитый отец Жог[55], убитый ирокезами мученик. Но каждый свободен в своих верованиях и убеждениях.

— Клянусь честью, — сказал Жослен, — я почти не могу рассуждать с вами на эти темы, так как я начинаю понемногу забывать латынь. Но мой брат говорит на ней изящнее, чем на французском и…

— Вот как раз одна из самых больших бед, которая наносит удар по нашей Франции! — воскликнул пастор. — То, что мы не можем больше молиться своему Богу, да что я говорю, всеобщему Богу, на родном языке и от всего сердца, так как стало необходимо пользоваться этими латинскими заклинаниями…

Анжелика жалела, что закончились разговоры о внезапных сильных приливах и судах, о необыкновенных животных, таких как змеи или эти огромные ящерицы с зубами, как у щуки, способные убить быка, или об этих гигантских как корабли китах, о которых заходил разговор, когда беседовали об Америках. Она не заметила, что кормилица вышла из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Вот почему шушуканье и голос мадам де Сансе, которая не думала быть услышанной, прозвучали неожиданно.

— Протестант или нет, дочь моя, этот человек — наш гость и он останется здесь столько, сколько пожелает.

Несколько мгновений спустя баронесса вошла в кухню в сопровождении Ортанс.

Гость очень учтиво поклонился, но не поцеловал руки и не расшаркался. Анжелика подумала про себя, что это определенно простолюдин, но, однако, не лишенный хороших манер, к тому же гугенот, и немного восторженный.

— Пастор Рошфор[56], — представился он. Я должен добраться до Секондиньи, где я родился, но проделав долгий путь, я подумал, что смогу отдохнуть под вашей гостеприимной крышей, мадам.

Хозяйка дома уверила его, что он желанный гость, что они все верующие католики, но это не мешает им быть терпимыми, как велел добрый король Генрих IV.

— Это именно то, на что я и смел надеяться, придя сюда, мадам, — продолжил пастор, склонившись в еще более низком поклоне, — поскольку должен вам признаться, что мои друзья поведали мне о том, что у вас долгие годы служит человек немецкого происхождения, принадлежащий, судя по всему, к реформистской церкви, вероятно лютеранин. Кроме того, я встречал его раньше, это Гийом Лютцен. Он позволил мне надеяться на то, что у вас я найду приют на эту ночь.

— Вы действительно можете быть в этом уверены, месье, и даже на последующие дни, если вы пожелаете.

— Мое единственное желание — служить Господу, чем могу. И именно Господь вдохновил меня снова. Признаюсь, что особенно я хотел бы увидеться с месье бароном, вашим супругом, мадам… так как мне надо ему передать…

— У вас есть поручение для моего мужа? — сильно удивилась мадам де Сансе.

— Не поручение, а может быть, миссия. Сожалею, что не могу поделиться ею ни с кем, кроме него.

— Разумеется, месье. Кроме того, я слышу стук копыт его лошади.

Вскоре явился барон Арман. Его, должно быть, предупредили о нежданном госте. Он не засвидетельствовал гостю своего обычного радушия. Он казался напряженным и как бы встревоженным.

— Правда ли, месье пастор, что вы прибыли из Америк? — поинтересовался он после обычных приветствий.

— Да, месье барон. И я был бы рад остаться с вами ненадолго с глазу на глаз, для того чтобы побеседовать с вами об одном известном вам человеке.

— Тише! — произнес повелительно Арман де Сансе, бросая тревожный взгляд на дверь.

Он добавил немного поспешно, что их дом в распоряжении месье Рошфора и что тому надо только попросить у горничных все, что ему необходимо для собственного удобства. Ужин подадут через час. Пастор поблагодарил и попросил разрешения удалиться, чтобы «немного умыться».

«Неужели ему не хватило ливня? — подумала Анжелика. — Смешные люди эти гугеноты! Правду говорят, что они не такие, как все. Я спрошу у Гийома, он тоже моется по любому поводу. Наверное, у них так принято. Вот, должно быть, почему у них часто растерянный и даже, можно сказать, такой ранимый вид, как у Лютцена. У них, видимо, до того начищенная кожа, что им больно… Как и тот недотепа Филипп, который все время испытывает потребность мыться. Несомненно, этот его чрезмерный уход за собой тоже доведет его до ереси. Его, может быть, сожгут, и это пойдет ему на пользу!»

Однако, когда гость направился к двери, чтобы попасть в комнату, указанную ему мадам де Сансе, Жослен, со своей обычной резкостью, схватил его за руку.

— Еще один вопрос, пастор. Чтобы иметь возможность работать в этих американских странах, необходимо, несомненно, быть богатым или приобрести должность корабельного знаменщика, или хотя бы ремесленника какой-нибудь профессии?

— Сын мой, Америки — это свободные земли. Там никто ничего не требует, хотя там нужно работать усердно и тяжело, а также защищаться.

— Кто вы, незнакомец, что позволяете себе называть этого молодого человека вашим сыном, и это в присутствии его родного отца и меня, его деда?

Насмешливый голос старого барона повысился.

— Я пастор Рошфор, месье барон, к вашим услугам, но без епархии и только проездом.

— Гугенот! — прогремел старик. — И который вдобавок приехал из этих проклятых стран…

Он оставался на пороге, опершись на свою трость, но выпрямившись во весь рост. Он позаботился о том, чтобы снять широкий черный плащ, который он носил в течение зимы. Его лицо показалось Анжелике таким же белым, как его борода. Не зная почему, ей стало страшно, и она поторопилась вмешаться.

— Дедушка, этот месье весь промок, и мы пригласили его обсохнуть. Он рассказывал нам истории о своих путешествиях.

— Предположим. Не буду скрывать, что я восхищаюсь отвагой, и когда враг является с открытым забралом, я считаю, что он достоин определенного уважения.

— Месье, я пришел не как враг.

— Избавьте нас от ваших еретических проповедей. Я никогда не принимал участия в ученых спорах, которые не входят в компетенцию старого солдата. Но я считаю необходимым сказать вам, что в этом доме вы не обратите ни единой души.

Пастор издал еле заметный вздох.

— По правде говоря, я вернулся из Америк не как проповедник, ищущий новых обращений. В нашей церкви верующие и любознательные приходят к нам по своей воле. Мне хорошо известно, что члены вашей семьи ревностные католики и что очень сложно обратить людей, чья религия основана на древнейших предрассудках, и которые считают себя единственно правыми.

— Вы признаете таким образом, что вербуете ваших сторонников не среди хороших людей, а среди нерешительных, разочаровавшихся честолюбцев, расстриженных монахов, счастливых видеть свои распутства освященными?

— Месье барон, вы слишком скоры в своих суждениях, — сказал пастор, чей голос становился тверже. — Некоторые высокопоставленные лица и католические прелаты уже обращены в наши доктрины.

— Вы не открыли мне ничего нового. Гордыня может ослабить даже лучших. Но наше преимущество, для нас, католиков, это то, что нас поддерживает молитвами вся церковь, святые и наши мертвые, в то время как вы, в вашей гордыне, вы отрицаете это заступничество и заявляете о своем праве на личное общение с Богом.

— Паписты обвиняют нас в гордыне, а сами претендуют на безгрешность и присваивают себе право на насилие. Когда я покинул Францию, — продолжил пастор приглушенным голосом, — это было в 1629 году, мне, совсем еще молодому человеку, удалось избежать чудовищной осады Ла-Рошели полчищами Ришельё. Подписывали Алесский договор, лишающий протестантов права владеть крепостями.

— Давно было пора. Вы становились государством в государстве. Признайтесь, что вашей целью было вырвать все западные и центральные области Франции из-под влияния короля.

— Я этого не знаю. Я был еще слишком молод, чтобы присоединиться к таким грандиозным планам. Я только понял, что эти новые решения противоречили Нантскому эдикту Генриха IV. По возвращении я с горечью заметил, что его не прекратили оспаривать и искажать его статьи с неукоснительностью, сравнимой только с недобросовестностью казуистов и судей. Это называют минимальным соблюдением эдикта. Также я вижу, что протестанты обязаны хоронить своих мертвых по ночам. Почему? Потому что в эдикте не уточняется, что погребение протестанта может проводиться днем. Следовательно, надо это делать ночью.

— Это должно соответствовать вашему смирению, — сказал с ухмылкой старый дворянин.

— Что касается статьи 28, позволяющей протестантам открывать школы во всех местах, где разрешено отправление культа, как она выполняется? Эдикт не говорит ни об изучаемых предметах, ни о количестве учителей, ни о численности классов на коммуну, поэтому было принято решение, что должен быть только один протестантский учитель на школу и на город. Именно таким образом в Марене я видел шестьсот протестантских детей, у которых был только один учитель. Ах! Вот он, тайный замысел, к которому привела лживая диалектика старинной церкви! — воскликнул пастор во весь голос.

Наступила поразительная тишина, и Анжелика заметила, что ее дедушка, справедливый и честный, в глубине души был несколько обезоружен изложением этих фактов, которые, впрочем, были ему известны.

Но неожиданно раздался спокойный голос Раймона:

— Месье пастор, я не в состоянии оценить справедливость расследования, проведенного вами в этой стране, об определенных злоупотреблениях, совершенных непримиримыми ревнителями церкви. Я вам признателен, что вы даже не упомянули случаев подкупа с целью обращения взрослых и детей. Но вы должны знать, что если эти злоупотребления и существуют, его Святейшество Папа лично обращался с просьбами к высшему французскому духовенству и королю. Официальные и секретные комиссии бороздят страну, чтобы исправлять ошибки, которые возможно установить. Я, больше того, убежден, что если бы вы сами добрались до Рима и передали точный отчет расследования Папе Римскому, большая часть реальных нарушений была бы устранена.

— Молодой человек, не мне пытаться реформировать вашу церковь, — сказал пастор с иронией.

— И хорошо, месье пастор, мы сами это сделаем, и не прогневайтесь, — воскликнул подросток с неожиданной горячностью, — Бог осветит нам путь!

Анжелика посмотрела на своего брата с изумлением. Никогда она бы не подумала, что такой пыл скрывается под его бесцветной и немного лицемерной внешностью. На этот раз настала очередь пастора растеряться. Чтобы попытаться развеять неловкость, барон Арман сказал, добродушно посмеиваясь:

— Ваши дискуссии заставили меня вспомнить, что, начиная с некоторого времени, я часто сожалею, что не гугенот. Поскольку вроде бы дворянину, обратившемуся в католичество, полагается до трех тысяч ливров.

Старый барон вздрогнул.

— Сын мой, избавьте меня от ваших неуместных шуток. Они недопустимы перед врагом.

Пастор снова взял свой промокший плащ со стула.

— Я пришел вовсе не как враг. Мне надо было выполнить поручение в замке де Сансе. Это сообщение из далеких земель. Я хотел поговорить с бароном Арманом наедине, но я вижу, что вы привыкли решать все дела сообща всей семьей. Мне это нравится. Так же было принято у патриархов и апостолов.

Анжелика заметила, что дедушка стал такого же белого цвета, как набалдашник его трости из слоновой кости, и что он оперся на дверной косяк. Ее охватила жалость. Она хотела бы остановить слова, которые должны были быть произнесены, но пастор уже продолжал:

— Месье Антуан де Ридуэ де Сансе, ваш сын, с которым я имел счастье познакомиться в Виржинии, попросил меня заехать в замок, где он родился, узнать новости о его семье, чтобы я смог передать их ему по возвращении. Вот, мое задание выполнено…

Старый дворянин приблизился к нему маленькими шагами.

— Вон отсюда, — произнес он приглушенным дрожащим голосом. — Никогда, пока я жив, имя моего сына, отрекшегося от своего Бога, своего короля и своего отечества, не будет произноситься под этой крышей. Вон отсюда, говорю вам. Никаких гугенотов у меня дома!

— Я ухожу, — сказал очень спокойно пастор.

— Нет!

Раймон вновь повысил голос.

— Не уходите, месье пастор. Вы не можете остаться на улице этой дождливой ночью. Ни один житель Монтелу не захочет дать вам приют, а ближайшая протестантская деревня слишком далеко. Я вас прошу принять приглашение провести ночь в моей комнате.

— Останьтесь, — сказал Жослен своим хриплым голосом, — надо еще, чтобы вы мне рассказали об Америках и о море.

Борода старого барона задрожала.

— Арман! — воскликнул он с отчаянием, которое разбило Анжелике сердце. — Вот где притаился мятежный дух вашего брата Антуана. В этих двух мальчиках, которых я любил. Господь меня не щадит. Поистине, я слишком задержался на этом свете.

Он пошатнулся, и Гийом поспешил его поддержать. Он вышел, опираясь на старого солдата лютеранина и повторяя дрожащим голосом:

— Антуан… Антуан…

Несколько дней спустя старый барон скончался. От какой болезни, так и не узнали. На самом деле, он скорее угас, несмотря на то, что считали, что он уже оправился от волнений, вызванных визитом пастора.

Он не ощутил боли от отъезда Жослена.

Однажды утром, спустя немного времени после похорон, Анжелика во сне услышала, как кто-то звал ее вполголоса:

— Анжелика! Анжелика!

Открыв глаза, она с удивлением обнаружила Жослена у своего изголовья. Она знаком показала ему, чтобы он не разбудил сестер, и проследовала за ним в коридор.

— Я уезжаю, — прошептал он. — Ты должна постараться им это объяснить.

— Куда ты едешь?

— Сначала в Ла-Рошель, затем найду судно до Америк. Пастор Рошфор мне рассказал обо всех этих странах: Антильских островах, а также колониях — Вирджинии, Мэриленде, Каролине, о Новом Амстердаме[57]. В конце концов, я останусь там, где буду нужен.

— Здесь ты нам тоже нужен, — сказала она жалобно.

Она дрожала от холода в своей тонкой изношенной ночной рубашке.

— Нет, — ответил он, — в этом мире мне нет места. Я, увы, принадлежу к сословию, обладающему привилегиями, но бесполезному. Богатые или бедные, дворяне не имеют абсолютно никакого представления, в чем их предназначение. Посмотри на нашего отца. Он в замешательстве. Он опустился до разведения мулов, но не решается полностью использовать эту унизительную ситуацию, чтобы восстановить благодаря деньгам свой дворянский титул. В итоге он проиграет по всем статьям. На него показывают пальцем, потому что он работает как торгаш, и на нас тоже, потому что мы остаемся нищими дворянами. К счастью, дядя Антуан де Сансе указал мне путь. Это был старший брат отца. Он стал гугенотом и покинул континент.

— Ты не отречешься от веры? — испуганно взмолилась она.

— Нет. Я тебе уже говорил, это ханжество меня не интересует. Что касается меня, я хочу жить.

Он порывисто обнял ее, спустился на несколько ступенек, обернулся и окинул свою юную полураздетую сестру взглядом искушенного мужчины.

— Ты становишься красивой и сильной, Анжелика. Будь осторожна. Тебе тоже нужно уезжать. Или в скором времени ты окажешься в стоге сена с одним из конюхов. Или ты станешь собственностью одного из этих толстых дворянчиков, наших соседей.

И он добавил с внезапной нежностью:

— Поверь моему опыту, дорогая. Такая жизнь станет тебе отвратительна. Спасайся, беги из этих старых стен. Что касается меня, я ухожу в море.

И в несколько прыжков, преодолевая по две ступеньки за раз, молодой человек скрылся из виду.

СМЕРТЬ деда, отъезд Жослена и слова, которые он бросил ей на прощание «Тебе тоже нужно уезжать», глубоко потрясли Анжелику, а ведь она была в том возрасте, когда излишняя впечатлительность делает человека способным на любые сумасбродства… Потрясение, вызванное визитом пастора Рошфора, оказалось еще разрушительнее, оставленные им следы день ото дня становились все больше, словно круги, расходящиеся на водной глади пруда после брошенного туда камня. Они ширятся и становятся все ровнее, пока не столкнутся с берегом и не разобьются о преграду из грязи и травы, под ногами людей, которые топчут все, что встретится им на пути.

Она не собиралась, как обычно, обращаться за помощью к своей всепонимающей подруге. Мелюзина не могла ей помочь. Мир сошел с ума. Уже давно, гонимая людской злобой, колдунья отправилась в края, может быть еще более далекие и неизведанные, чем те, в которые устремился Жослен.

Неподвижно застыв на краю сонных заводей и каналов, черную блестящую гладь которых, скрытую под скатертью из ряски, тревожили лишь брошенные камни, Анжелика смотрела, как слабеют и теряются в лабиринте береговой линии прекрасные безупречные волны, у которых была только одна судьба: разбиться и исчезнуть.

Выйдя из состояния болезненной созерцательности, Анжелика отвернулась от болот и обратилась к лесу. Не было сомнений, что именно туда уехал Жослен. Говорили, что там, за лесом, стоял порт Ла-Рошель, о стены которого бились волны необъятного океана, простиравшегося до самого Нового света. Море… Анжелика была переполнена желанием увидеть море, настоящее море. Там, за бескрайним неподвижным зеленым пространством, было другое, тоже бескрайнее, но живое, там было море, несущее суда в неведомые страны.

Эта идея врезалась ей в голову, словно единственная цель, которую обязательно нужно было достичь. Из-за дедушки, из-за дяди Антуана. Или потому, что так велела судьба, могла бы сказать себе Анжелика, если бы задумалась над причинами своего порыва. Но она была всего лишь ребенком, не привыкшим размышлять и не знакомым с наукой логикой.

Как бы там ни было, в один из прекрасных первых летних дней Анжелика де Сансе де Монтелу вместе с ватагой завербованных ею крестьянских ребятишек, которых манил дух бродяжничества, отправилась в Америки. Это еще долго обсуждали по всей округе, потому что многие сочли ее поступок доказательством ее родства с феями.

Хотя, по правде говоря, эта экспедиция не преодолела даже Ньельского леса.

Разум вернулся к Анжелике под вечер, когда красные лучи солнца стали озарять огромные стволы векового леса. Эти несколько дней прошли словно в бреду. Она уже видела как добирается до Ла-Рошели, нанимается юнгой на корабль, готовый к отплытию, высаживается на неведомые земли, где ее встречают приветливые местные жители с гроздьями винограда в руках. Николя сразу же был пленен ее планом: «Быть матросом — это лучше, чем пасти коз и овец. Я всегда хотел увидеть другие страны». Еще несколько шалопаев, которых больше привлекала идея бегать по лесам, чем работать в поле, упросили взять их с собой. Всего собралось восемь ребят, и среди них Анжелика была единственной девочкой и главарем. Исполненные доверия к ней, они нимало не встревожились, когда ночь стала захватывать лес. Они шли с цветами в руках, носы у них были вымазаны ежевикой — и находили первый этап их путешествия более чем приятным. Они начали путь утром, но днем сделали привал у ручья, чтобы съесть припасённый хлеб и сыр.

Между тем Анжелика чувствовала, что ее охватывает дрожь. Внезапно девочка с такой ясностью осознала, какую глупость совершила, что у нее пересохло во рту.

«Нельзя ночевать в лесу, — подумала она. — Здесь же могут водиться волки».

— Николя, — начала Анжелика бодрым голосом, — тебе не кажется странным, что мы все еще не дошли до деревни Нейи?

Мальчик остановился и задумался.

— Мне кажется, что, скорее всего, мы заблудились. Когда отец был жив, мы как-то ходили туда, и, помнится, дошли гораздо быстрее.

Анжелика почувствовала, как чья-то маленькая грязная ладошка скользнула в ее руку. Это был самый маленький из ребят, которому исполнилось только шесть.

— Уже ночь, — захныкал он. — Мы, наверное, потерялись.

— А может быть, мы, наоборот, совсем близко, — успокоила его Анжелика. — Пройдем еще немного.

Они молча двинулись дальше. Сквозь ветви деревьев было видно, как бледнеет небо.

— Если вдруг мы не дойдем до деревни до того, как наступит ночь, нам нечего бояться, — сказала Анжелика.

«Мы заберемся на дубы, чтобы поспать, и тогда волки нас не увидят», — подумала она.

За спокойным тоном ее голоса пряталась тревога. Внезапно она услышала серебристый звон колокола и облегченно вздохнула.

— Это деревня! Колокол звонит на вечернюю молитву! — воскликнула она.

Дети бросились бежать. Тропинка пошла вниз, деревья редели. Внезапно они очутились на лесной опушке, на самом краю обрыва, и в изумлении остановились, завороженные видением, возникшим перед их глазами.

Там, в глубине зеленого ущелья, стояло оно, молчаливое чудо посреди леса, Ньельское аббатство. Заходящее солнце золотило розовую черепицу его многочисленных колоколен, белых стен, испещренных окошками и переходами, просторные пустые дворы. Звонил колокол. Монах с ведрами шел к колодцу.

Онемев от незнакомого религиозного волнения, дети молча спустились к главному входу. Деревянная дверь была приоткрыта, и они проскользнули туда и оказались внутри. Старый монах в коричневой рясе спал, сидя на скамейке, его седые волосы напоминали снежно-белую корону, тщательно прикрепленную к абсолютно гладкому черепу.

Из-за всех треволнений прошедшего дня маленькие бродяжки при виде этой картины не смогли удержаться от смеха.

Это привлекло внимание толстого добродушного монаха, вышедшего на крыльцо.

— Эй, детишки! — крикнул он на местном наречии. — Где ваши манеры?

— Кажется, это брат Ансельм, — прошептал Николя.

Брат Ансельм иногда странствовал по округе на своем осле. Он менял четки и бутылочки с лечебной настойкой из цветков дягиля на зерно и куски свиного сала. Это удивляло, ведь аббатство не являлось приютом нищенствующего ордена, а доходы от земельных владений приносили немалое богатство.

Анжелика, а вслед на ней и ее верное войско, подошла к монаху. Она не решилась поведать ему, что на самом деле они собирались уехать в Америки. К тому же брат Ансельм, вне всякого сомнения, никогда и не слышал об их существовании. Анжелика рассказала ему только то, что они из Монтелу, отправились в лес собирать землянику и малину и заблудились.

— Бедные мои цыплятки, — сказал брат, который был очень добрым малым, — вот что значит быть сладкоежками. Ваши матери, наверное, ищут вас повсюду со слезами на глазах, и как только вернетесь назад, зададут вам хорошую взбучку. Но сейчас лучше будет остаться здесь. А я схожу принесу миску молока и белого хлеба. Переночуете в риге, а завтра я запрягу повозку и отвезу вас домой, у меня как раз есть дела в тех краях.

План был вполне разумным.

Анжелика и ее приятели прошагали целый день. Она знала, что даже на повозке не добраться домой до глубокой ночи, ни одна дорога не шла через лес напрямик, как те тропинки, что привели их сюда. Пришлось бы ехать дальней дорогой — через Нейи и Вару, до которых было довольно далеко.

«Лес словно море, — подумала Анжелика, — по нему надо путешествовать с компасом, как объяснял Жослен, иначе плутаешь вслепую». Ее охватило уныние. Она плохо представляла себе путешествие с тяжелыми инструментами, которые к тому же не знала где достать.

И не собирались ли ее «мужчины» бросить ее? Девочка не произнесла ни слова, пока остальные ели, сидя у подножия стен и наслаждаясь теплыми сумерками, спускающимися на просторный двор.

Колокол продолжал звонить. В розовеющем небе пронзительно кричали ласточки, а на кучах соломы и навоза кудахтали куры.

Брат Ансельм прошел мимо детей, накинув на голову капюшон.

— Я иду служить вечерню. Ведите себя хорошо, не то я сварю вас в своем котле.

Видно было, как фигуры, облаченные в белые и коричневые одежды, скользили под арками монастыря. Старый монах на крыльце продолжал спать. Наверное, он был освобожден от вечерней службы…

Анжелика, которой хотелось поразмышлять, отошла от остальных.

В одном из дворов она заметила очень красивую карету, украшенную гербами, которая стояла с опущенными оглоблями. Породистые лошади жевали свое сено в конюшне. Эта деталь заинтриговала ее неизвестно почему. Она шла медленно и молча, околдованная величественностью этого огромного здания, возвышавшегося среди деревьев. Ночь окутала лес, вокруг бродили волки, а в аббатстве под защитой толстых стен и тяжелых дверей продолжала идти замкнутая, неведомая Анжелике жизнь. Издалека доносилось церковное пение, нежное и мелодичное. Влекомая звуками музыки, она стала подниматься по каменной лестнице. Ни разу еще Анжелика не слышала столь чарующей мелодии; те гимны, которые в церкви Монтелу орали кюре и школьный учитель, мало походили на ангельское пение.

Внезапно она уловила шелест юбки и, повернувшись, увидела на втором этаже, в тени крытой галереи, очень красивую и роскошно одетую даму.

По крайней мере, так ей показалось. Ни разу в жизни Анжелика не видела ни на своей матери, ни на тетушках такого платья из черного бархата с серебряными цветами. Она подозревала, что это был всего лишь скромный наряд, предназначенный для набожного уединения в тиши аббатства. Каштановые волосы дамы были прикрыты черной кружевной мантильей, а в руках она держала большой молитвенник. Она прошла мимо Анжелики, бросив на нее удивленный взгляд:

— Что ты здесь делаешь, девочка? Сейчас не время для милостыни.

Анжелика шарахнулась назад, с глупым видом маленькой испуганной крестьянки.

В тени монастырских сводов грудь дамы показалась Анжелике необыкновенно белоснежной и высокой. Легкое кружево едва прикрывало эти великолепные округлости, которые извергались из вышитого пластрона, словно плоды из рога изобилия.

«Хотела бы я иметь такую грудь, когда вырасту», — подумала Анжелика, спускаясь по крутой лестнице. Она погладила свою грудь, которую считала слишком плоской, и ее охватила тревога. Стук сандалий идущего вверх по лестнице человека заставил девочку поспешно спрятаться за колонну.

Монах задел ее подолом своей белой сутаны. Она успела разглядеть лишь очень красивое, тщательно выбритое лицо, на котором в тени монашеского клобука светились умом голубые глаза. Он скрылся из виду. Затем девочка услышала его приятный мужественный голос.

— Меня только что предупредили о вашем визите, мадам. Я был в монастырской библиотеке, корпел над старыми трудами греческих философов. Библиотека довольно далеко отсюда, а мои братья медлительны и совсем разомлели от жары. Хотя я настоятель монастыря, меня предупредили о вашем прибытии лишь во время вечерни.

— Не извиняйтесь, отец мой. Я прекрасно все понимаю и уже успела устроиться сама. Ах! Как здесь легко дышится! Только вчера я приехала в свои владения в Ришвиле и сразу же отправилась в Ньель. При дворе стало совершенно невыносимо с тех пор, как он перебрался в Сен-Жермен. Там царит одна глупая суета, тоска и нищета. По правде говоря, я люблю один лишь Париж… и Ньель. К тому же господин Мазарини невзлюбил меня. Я бы даже сказала, что этот кардинал…

Больше ничего не было слышно. Собеседники ушли слишком далеко.

Анжелика обнаружила своих маленьких спутников в просторной кухне аббатства, где суетился брат Ансельм, облаченный в белый передник. Ему помогали двое или трое мальчишек, выряженных в слишком длинные для них рясы. Это были послушники аббатства.

— Нынче будет изысканный ужин, — рассказывал брат повар. — У нас в гостях графиня де Ришвиль. Мне приказали спуститься в погреб и выбрать самые лучшие вина, зажарить шесть каплунов и, уж не знаю где, добыть рыбное блюдо. И все надо как следует приправить пряностями, — сообщил он, доверительно подмигивая брату, устроившемуся на другом конце деревянного стола со стаканчиком настойки.

— У этой дамы приветливые служанки, — вступил в разговор толстый краснолицый человек, чей большой живот с трудом удерживала веревка, на которой висели четки. — Я помог трем очаровательным девицам поднять кровать в келью, отведенную для их хозяйки, а еще сундуки и гардероб.

— Не может быть! — воскликнул брат Ансельм. — Так и вижу вас, брат Тома, несущим сундуки и гардероб! Это вы-то, который с трудом поднимает собственный живот.

— Я помогал им советами, — с достоинством ответил брат Тома.

Его налитые кровью глаза обводили комнату, где под вертелами и огромными котелками трещал и сверкал огонь.

— Что это за маленькую деревенщину ты приютил у себя, брат Ансельм?

— Это дети из Монтелу, они заблудились в лесу.

— Надо бы положить их в бульон, — заявил брат Тома, вращая своими страшными глазами.

Двое малышей испугались и заплакали.

— Давайте быстрее, — позвал детей брат Ансельм, открывая дверь. — Идите по этому коридору. Вы выйдете прямо к риге. Ложитесь там и спите. Сегодня вечером у меня нет времени вами заниматься. К счастью, рыбак принес мне отличную щуку, а то наш отец настоятель мог бы в порыве гнева повелеть мне три часа читать покаянную молитву, лежа на кресте. А я уже слишком стар для таких занятий…

Как только Анжелика, лежа на душистом сене, поняла, что ее маленькие приятели заснули, она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

— Николя, — шепнула она, — мне кажется, нам не добраться до Америк. Я думала. Нам нужен компас.

— Не волнуйся, — ответил подросток, зевая, — на этот раз у нас ничего не вышло, но зато от души повеселились.

— Да уж, конечно! — с яростью произнесла Анжелика. — Ты словно белка. Ничего не можешь довести до конца. Тебе даже наплевать, что мы вернемся в Монтелу, словно жалкие неудачники. Отец тебя не взгреет, ведь он умер, но представь, что будет со всеми остальными!

— Не беспокойся так за них, — повторил Николя в полудреме, — у них толстая кожа.

Через несколько мгновений он уже громко храпел.

Анжелика подумала, что волнение не даст ей заснуть, однако мало-помалу далекий голос монаха Ансельма, отчитывающего послушников, смолк, и девочка погрузилась в сон.

Она проснулась оттого, что в сене ей стало жарко. Дети по-прежнему спали, и в риге раздавалось их размеренное посапывание.

«Пойду подышу свежим воздухом», — решила она.

Анжелика на ощупь отыскала дверь в маленький коридор, ведущий в кухню. Стоило ее приоткрыть, как до ее ушей донеслись громкий шум голосов и взрывы дружного смеха. Огонь в камине продолжал свой танец. Похоже, в вотчине брата Ансельма собралась целая компания.

Девочка встала на пороге.

Она разглядела десяток монахов, расположившихся вокруг стола, на котором были расставлены тарелки и оловянные кувшины. На блюдах громоздились обглоданные куриные кости. Запах вина и жареного мяса смешивался с приятным ароматом из бутылки с настойкой, которой были наполнены стаканы всех гостей. Три свеженькие крестьяночки, одетые как горничные, пировали вместе со всеми. Две из них весело смеялись и, казалось, были совершенно пьяны. Третья, более скромная, отбивалась от шаловливых рук брата Тома, который пытался ее обнять.

— Идем, идем, милашка, — говорил толстый монах, — не надо строить из себя недотрогу, как твоя августейшая хозяйка. Можешь быть уверена, что в этот час она уж точно перестала обсуждать греческую философию с отцом настоятелем. Так ты рискуешь остаться единственной, кто не будет развлекаться в аббатстве в эту ночь.

Служанка бросала вокруг себя затравленные и смущенные взгляды. Вне всякого сомнения, она была не такой непреклонной, какой хотела казаться, однако красная морда брата Тома ее явно не воодушевляла.

Один из монахов, видимо, понял, в чем дело, и, стремительно вскочив со стула, нежно положил руку ей на талию.

— Ради святого Бернара, покровителя нашего монастыря! — воскликнул он. — Эта малышка слишком худенькая для такой огромной свиньи, как ты. Ну что? — спросил он, коснувшись пальцами подбородочка строптивицы. — Разве мои прекрасные глаза не извиняют отсутствие волос? К тому же, знаешь, я был солдатом, так что умею развлекать девчонок.

Действительно, у него были черные веселые глаза и хитрое лицо. Горничная, наконец, соизволила улыбнуться. Брат Тома тут же затеял драку, взбешенный тем, что остался в одиночестве. Один из оловянных кувшинов полетел на пол, женщины стали кричать. И тут кто-то воскликнул:

— Смотрите! Посмотрите туда!.. Ангел!..

Все повернулись к двери, на пороге которой стояла Анжелика. Она не отпрянула, поскольку была не робкого десятка. Ей часто приходилось бывать на крестьянских пирушках, чтобы не бояться громких голосов и возбуждения, этих неизбежных спутников возлияний. Но что-то здесь было не так. Вся эта сцена абсолютно не вязалась с прекрасным видением, открывшимся с обрыва, когда аббатство показалось ей в золотом вечернем свете приютом спокойствия и мира.

— Это та девочка, что потерялась в лесу, — объяснил брат Ансельм.

— Единственная девочка из целой банды мальчишек, — добавил брат Тома. — Многообещающе. Может, ей понравится наше веселье? Иди сюда, выпей, — позвал он, протягивая девочке стаканчик с настойкой, — это вкусно, сладко. Мы сами готовим его в огромных перегонных кубах из болотного дягиля.

Анжелика повиновалась скорее из любопытства, чем от желания отведать лакомство. Ей давно хотелось попробовать целебный напиток, о котором столько слышала, и который вдобавок носил ее имя. Золотисто-зеленая жидкость показалась ей вкусной: одновременно крепкой и бархатистой, и когда она пила, по телу разливалось приятное тепло.

— Браво! — завопил брат Тома. — Да ты не дура выпить!

Он посадил ее к себе на колени. Его дыхание, источавшее винные пары, вонь от его грубой монашеской рясы вызывали у Анжелики отвращение, но алкоголь, который она только что выпила, совершенно оглушил ее. Тома похлопывал девочку по коленкам отеческим жестом:

— Она такая миленькая, эта малышка!

От дверей раздался громкий голос:

— Брат мой, оставьте этого ребенка.

Стоящий на пороке монах в белом, лицо которого было скрыто капюшоном, а руки — в широких рукавах его рясы, походил на призрака.

— А вот и наш брюзга! — проворчал брат Тома. — Мы не просили присоединяться к нам, брат Жан, ведь вкусная еда вас не прельщает. Так дайте, по крайней мере, остальным спокойно веселиться. Вы пока что не отец настоятель.

— Я пришел не за этим, — ответил монах дрогнувшим голосом. — Вы всего лишь должны оставить в покое ребенка. Это дочь барона де Сансе. Будет не очень хорошо, если она станет жаловаться на ваши нравы, вместо того чтобы хвалить гостеприимство.

На мгновение воцарилось удивленное и смущенное молчание. Брат Тома резко отдернул руки.

— Пойдемте, дитя мое, — произнес монах твердым голосом.

Анжелика машинально последовала за ним. Они прошли через двор.

Подняв глаза, девочка увидела над монастырем звездное небо необыкновенной чистоты. Следуя за своим поводырем, она, в конце концов, оказалась в просторной внутренней галерее с аркадой, напротив которой виднелись двери.

— Входите же, — сказал брат Жан, открывая одну из деревянных дверей с маленьким окошечком посредине. — Это моя келья. Здесь можно спокойно отдохнуть в ожидании утра.

Это была очень маленькая комната с голыми стенами, украшенными лишь распятием и изображением Девы Марии. В углу стояла низкая кровать, которая скорее напоминала просто доску, с простыней из грубой ткани и одеялом. Перед распятием находилась деревянная скамеечка для молитвы и полка, заваленная требниками. В комнате царила приятная свежесть, которая, должно быть, превращалась зимой в лютый холод. На полукруглом окошке был только один ставень, открытый настежь в этот вечер. Дыхание спящего леса, пахнущее мхом и грибами, проникало в комнату. Слева ступенька вела к нише, где горел ночник. Пюпитр был весь загроможден пергаментами и стаканчиками с красками.

Монах указал Анжелике на свою кровать.

— Ложитесь и спите спокойно, мое дитя. Что до меня, то я продолжу свой труд.

Он скользнул в нишу, сел на табурет и склонился над пергаментами.

Сидящей на краешке жесткого матраса девочке совсем не хотелось спать. Ни разу еще ей не приходилось видеть столь странное место. Девочка поднялась и подошла к окну. Внизу виднелась целая вереница маленьких садиков, отгороженных друг от друга высокими стенами. У каждого монаха был свой кусочек земли, куда он ходил каждый день и где мог растить овощи или копать себе могилу.

Крадучись, Анжелика приблизилась к нише, где работал брат Жан. Ночник освещал профиль молодого мужчины, наполовину скрытый под капюшоном. Он сосредоточенно копировал старинные миниатюры. Кисти опускались в стаканчики с красной, золотой или голубой краской и искусно выводили узоры из цветов и чудовищ, коими в старину любили обильно украшать молитвенники.

— Вы не спите?

— Нет.

— Как вас зовут?

— Анжелика.

Внезапное волнение озарило худое, истощенное лицо аскета.

— Анжелика! Дочь ангелов. Конечно же, — прошептал он.

— Я очень рада, что вы пришли, отец. Тот толстый монах мне не нравился.

— Внезапно, — произнес брат Жан, чьи глаза светились странным огнем, — голос сказал мне: «Встань, оставь свои мирские дела. Иди и охраняй моих заблудших овец…» И я оставил мою келью, ведомый незримой рукой. Дочь моя, как оказалось, что вы так неблагоразумно покинули родительский кров, где подобает оставаться девочке вашего возраста и положения?

— Не знаю, — прошептала Анжелика, смущенно опустив голову.

Монах отложил кисти в сторону. Он поднялся, спрятав руки в широкие рукава, подошел к окну и долгим взглядом окинул звездное небо.

— Смотрите, — произнес он вполголоса, — ночь все еще царствует над землей. Крестьяне спят в своих лачугах, а сеньоры в своих замках. Они забывают во сне о своих горестях и заботах. Аббатство же не спит никогда… Здесь идет бесконечная битва между Богом и дьяволом…

Я покинул мир совсем молодым и пришел укрыться в этих стенах, чтобы служить Богу молитвами и постом. Однако я обнаружил здесь, в приюте высоких духовных устремлений, недостойные, развратные нравы. Дезертиры и инвалиды ищут под монашеской рясой легкую и безопасную жизнь, они приносят свои нечестивые привычки.

Аббатство словно большой корабль, который буря швыряет в разные стороны и который трещит по швам. Но он не пойдет ко дну, пока в его стенах есть набожные души. Среди нас еще остались люди, стремящиеся вопреки всему вести святую покаянную жизнь, которая была им предназначена Богом. Как это непросто! Чего только не выдумывает дьявол, чтобы сбить нас с пути… Тот, кто не жил в монастырях, никогда не видел настоящего лица сатаны.

Ему так хочется властвовать в божьем доме!.. Словно ему недостаточно тех испытаний, на которые нас обрекают муки желания, и присутствия женщин, вхожих в наши стены; он сам является к нам по ночам, стучится в двери, будит, обрушивает на нас свои удары…

Он поднял рукав, обнажив руку, покрытую кровоподтеками.

— Посмотрите, — проговорил он жалобно, — посмотрите, что со мной сделал сатана.

Анжелика слушала его с растущим ужасом.

«Он безумен», — подумала она.

Однако еще больше она боялась, что он не безумен. Слова монаха казались правдой, и от страха у нее зашевелились волосы на голове. Когда же кончится эта невыносимая, гнетущая ночь?

Монах упал на колени на твердый холодный пол.

— Господи, — говорил он, — помоги мне. Сжалься над моей слабостью. Отврати сатану!

Анжелика отошла и снова села на край кровати. Она чувствовала, что рот пересох от необъяснимого страха. Ей вспоминались слова, которые так часто встречались в сказках кормилицы: «Губительная ночь». Вокруг было что-то невыносимое и непонятное, что заставляло сердце замирать от страха.

Наконец звон колокола вознесся в ночь, разбив мертвенную тишину монастыря.

Брат Жан встал с колен. Анжелика видела капли пота, блестевшие у него на висках, словно он только что вел изнуряющий бой.

— Заутреня, — сказал он. — Еще не рассвело, но я должен идти с братьями в часовню. Вы можете пока остаться здесь, если хотите. Я приду за вами, когда будет светать.

— Нет, я боюсь, — возразила Анжелика, которой хотелось уцепиться за рясу своего защитника. — Можно, я пойду с вами в церковь? Я тоже буду молиться.

— Если хотите, дитя мое.

И он прибавил с грустной улыбкой:

— Раньше нельзя было и помыслить о том, чтобы привести к заутрене маленькую девочку, но сейчас наш монастырь скрывает в своих стенах столько людей, которым нечего здесь делать, что уже ничто не может удивить. Потому-то я и отвел вас сюда, где вы были в большей безопасности, чем в риге.

Он посмотрел на нее серьезно:

— Когда вы выйдете из этих стен, могу я просить вас, Анжелика, никому не рассказывать о том, что вы здесь видели?

— Я обещаю, — произнесла она, подняв на него чистый взор.

Они вышли в коридор, из старых камней которого, казалось, сочилась холодная влага.

— Зачем в вашей двери то маленькое окошко? — спросила Анжелика.

— Некогда мы были орденом отшельников. Отцы никогда не выходили из своих келий. Разве что во время службы, а во время поста было запрещено и это. Послушники передавали еду через эти окошки. А теперь помолчите, дитя мое. Ведите себя так тихо, как только можете. Вы меня этим очень обяжете.

Фигуры с капюшонами на головах проходили мимо под стук четок и шепот молитв.

Анжелика забилась в самый дальний угол часовни и попробовала молиться, но монотонное пение и запах горящих свечей убаюкали ее.

Когда она проснулась, часовня уже опустела, только дым от недавно потухших свечей все еще курился под темными сводами.

Она вышла во двор. Вставало солнце. В его алых отблесках черепичные крыши казались пурпурными. В саду рядом со старой статуей святого ворковали голуби. Анжелика широко потянулась и зевнула. Она спрашивала себя, не приснилось ли ей это все…

Брат Ансельм, добродушный, но медлительный, запряг свою повозку лишь после обеда.

— Не волнуйтесь, детишки, — весело приговаривал он. — Я лишь немного оттягиваю вашу порку. Мы прибудем в деревню только ночью. Ваши уставшие от забот родители уже будут валиться с ног.

«Если только они не будут в полях искать своих отпрысков», — подумала Анжелика, не испытывая ни капли гордости. Ей казалось, что последние несколько часов внезапно состарили ее. «Больше никогда не буду делать таких глупостей», — пообещала она себе меланхолично.

Брат Ансельм, чтобы отдать должное дворянской крови Анжелики, посадил ее впереди, рядом с собой, в то время как мальчишки сгрудились в самом хвосте повозке.

— Но! Моя хорошая! Моя красавица! — напевал монах, потрясая вожжами.

Однако мулица и не думала торопиться. Наступил вечер, а они все еще были на римской дороге.

— Поедем по короткой дороге, — сообщил монах. — Это, конечно, неприятное дельце: она проходит рядом с Бону и Шайе, деревнями, где живут протестанты. Дай-то бог, чтобы наступила ночь и эти еретики нас не заметили. Мою монашескую рясу не больно-то чтят в этих местах.

Он спрыгнул на землю и потянул мулицу вверх по тропинке. Анжелика, которой хотелось согреться, пошла рядом с ним. Она с удивлением оглядывалась вокруг, поскольку никогда не была в этих краях, хотя до Монтелу было всего три лье. Тропинка вилась вдоль какой-то насыпи, напоминавшей заброшенный карьер.

Внимательно оглядевшись, Анжелика действительно увидела несколько разрушенных строений. Ее голые ноги скользили на потемневших кусках лавы.

— Странные камни, — сказала она, наклонившись, чтобы поднять крупный с наплывами камень, поранивший ее ногу.

— Это очень старый свинцовый рудник, принадлежавший еще римлянам, — пояснил монах. — В древних монастырских рукописях его величали Аргентум, так что, похоже, здесь добывали и серебро. Его разработку пытались вновь начать в XIII веке, и почти все эти заброшенные печи стоят здесь с тех самых пор.

Она слушала его с интересом.

— А вот эта черная и тяжелая застывшая лава — это, наверное, руда, из которой добывали свинец?

Брат Ансельм сделал ученое лицо.

— Вовсе нет! Руда — это желтая порода в больших глыбах. Также говорят, что из нее еще добывают ядовитый мышьяк. Поэтому не подбирайте тут ничего! Лучше я найду вам блестящие серебристые кристаллики. Правда, они очень хрупкие.

Некоторое время монах занимался поисками, потом позвал Анжелику и показал ей выпуклые черные вкрапления в скале, похожие на барельефы из-за своей правильной геометрической формы. Он поскоблил их немного, и выступила серебристая блестящая поверхность.

— Но если все это и правда серебро, — заметила Анжелика, — почему никто не собирает его? Ведь оно, должно быть, стоит очень дорого, уж точно хватит заплатить все налоги.

— На самом деле все не так просто, сиятельная мадемуазель. Во-первых, не все то серебро, что блестит, и вы видите всего лишь свинцовую руду. Серебро здесь, конечно, тоже есть, но добыть его сложно: только испанцы и саксонцы знают как. Они делают что-то вроде пирогов из угля и смолы, и плавят их в кузнице на сильном огне. Так получаются слитки свинца. Когда-то этот расплавленный свинец лили на головы врагам из башен вашего замка. Но добывать серебро — это дело искусных алхимиков, а я не гожусь им даже в подметки.

— «Из нашего замка», вы сказали? Почему «из нашего замка», брат Ансельм?

— Черт побери! Да потому что этот забытый богом угол — часть ваших владений, хотя и расположен он за землями дю Плесси.

— Мой отец никогда об этом не говорил…

— Этот участок очень мал, узок, здесь ничего не растет. На что он сдался вашему отцу?

— Но как же свинец и серебро?

— Ну да, они все еще здесь! Хотя все, что я вам рассказал, известно мне только со слов старого монаха-саксонца. У него была страсть к булыжникам и ко всяким древним колдовским книгам. Он был немного не в себе, я думаю…

Мулица, тащившая повозку, без лишних указаний продолжала путь и, преодолев вершину холма, вышла на равнину, где ее догнали брат Ансельм и Анжелика. Они вновь взобрались на свои места. Сумерки сгущались.

— Я не зажигаю фонарь, чтобы нас никто не заметил, — прошептал брат Ансельм. — Безопаснее пересекать эти деревни голым, нежели с клобуком на спине и с четками на поясе. Но… это не факелы там, вдали? — внезапно спросил он, резко придерживая вожжи.

Действительно, едва ли в четверти лье отсюда виднелись многочисленные светящиеся точки, число которых понемногу росло. Ночной ветер донес до них печальные звуки странных песен.

— Да защитит нас Богородица! — вскричал брат Ансельм, спрыгивая на землю. — Это гугеноты из Волу собрались хоронить своих покойников. Они идут прямо сюда. Нам надо поворачивать назад.

Он схватил мулицу за уздечку и попытался развернуть ее на узкой тропинке. Однако животное не желало повиноваться. Монах был в отчаянии и сыпал проклятиями. Больше он не называл ее «милой», теперь она стала «проклятой животиной». Анжелика и Николя присоединились к монаху, пытаясь помочь управиться с упрямым мулом. Тем временем процессия приближалась.

Пение становилось громче: «Уповаем на Господа, Он помощь наша и защита…»[58]

— Мы пропали! — захныкал брат Ансельм.

На повороте дороги появились первые люди с факелами. Их свет внезапно вырвал из тьмы повозку, стоящую у них на пути.

— Что это?

— Приспешник дьявола, монах…

— Он перегородил нам дорогу.

— Неужто им мало того, что мы должны хоронить покойников ночью, словно собак? Он хочет осквернить их своим присутствием!

— Бандит! Развратник! Цепной пес папистских свиней!

О деревянные стенки повозки ударились первые брошенные камни. Дети принялись плакать. Анжелика вышла вперед, простирая к ним руки:

— Перестаньте! Перестаньте! Там же дети!

Появление девочки с распущенными волосами еще больше разозлило протестантов.

— Смотрите, девчонка! Одна из его шлюх!

— А там, в повозке — их внебрачные дети, окропленные святой водой!

— Небось, тоже были зачаты непорочно!

— При помощи Святого Духа!

— А наших детей они украли, чтобы принести в жертву своим идолам!

— Смерть дьяволовым ублюдкам!

— Отомстим за наших детей!

Люди с искаженными ненавистью лицами, одетые в черное, окружили повозки. Участники процессии, не зная, что происходит, продолжали петь: «Господь — наша твердыня…»[59] Однако толпа становилась все плотнее.

Побитый брат Ансельм, проявив невиданную при таком пузе ловкость, сумел вырваться и сбежать через поля. Николя, на которого со всех сторон сыпались удары палками, не смотря ни на что пытался развернуть обезумевшую мулицу. Чьи-то грубые руки вцепились в Анжелику. Извиваясь, словно уж, она выскользнула из плена и бросилась бежать вниз по тропинке. Один из мальчишек-гугенотов помчался за ней и все-таки догнал. Это был всего лишь мальчишка, почти ее лет, чья юность удесятеряла его религиозный фанатизм.

Сцепившись, они покатились по траве. Анжелику внезапно охватила неистовая ярость. Она царапалась, кусалась и впивалась в него зубами, ощущая соленый вкус крови на языке. И наконец ее противник начал слабеть и вскоре сбежал.

Перед повозкой выросла чья-то высокая фигура.

— Перестаньте, перестаньте, несчастные! Там же дети! — закричал человек, в точности вторя Анжелике. — Это дети!

— Вот именно! Дети дьявола! Помните, что они делали с нашими детьми? В Варфоломеевскую ночь их выбрасывали из окон прямо на пики!

— Дети мои, забудьте о былом! Остановите вашу карающую длань! Нам нужен мир. Остановитесь, дети мои, послушайте своего пастора!

Анжелика услышала, как заскрипела, тронувшись с места, повозка, которую Николя все же удалось развернуть. Проскользнув вдоль изгороди, она присоединилась к нему на следующем повороте дороги.

— Если бы не их пастор, нас бы поубивали, — прошептал Николя, стуча зубами.

Анжелика была вся покрыта ссадинами. Она тщетно пыталась привести в порядок свое рваное и грязное платье. Голова горела. Ее так сильно дергали за волосы, что чуть было не сняли скальп.

Чуть дальше кто-то тихо окликнул их, и из кустов выбрался брат Ансельм.

Им пришлось вновь спускаться к римской дороге. К счастью, на небе появилась луна. В Монтелу дети прибыли только на заре. Там они узнали, что всю ночь не смыкая глаз жители деревни обшаривали Ньельский лес, но обнаружили лишь колдунью Мелюзину, собиравшую на лужайке целебные травы. Ее обвинили в краже детей и без лишних проволочек повесили на ветке дуба.

— МЕЛЮЗИНА!

Крики Анжелики устремлялись ввысь, будя под сводами замка пугающее эхо.

— МЕЛЮЗИНА!

Пюльшери схватила девочку за плечи и, дрожа, изо всех своих невеликих сил удерживала Анжелику, которая рвалась прочь, чтобы бежать к тайному логову подруги. Она не могла поверить услышанному: крестьяне в поисках своих пропавших детей повесили колдунью Мелюзину.

Растрепанная, грязная, в изодранной в клочья одежде, она проскользнула в замок. Все члены семьи, даже слуги, собрались в гостиной. Ей рассказали о происшедшей трагедии, вину за которую возлагали на Анжелику.

Колдунью повесили.

И они продолжали смотреть, как она отбивалась, испуская нечленораздельные крики, среди которых можно было разобрать отчаянный зов:

— Мелюзина! Мелюзина!

В промежутках между криками до нее доходил голос кривляки Ортанс, повторяющей обвинения с монотонностью дюжины четок:

— Это ты во всем виновата, Анжелика! Виновата во всем! Зачем ты увела всех этих детей так далеко? Почему вы не вернулись назад, когда наступила ночь? Ты не подумала о твоих несчастных родителях, которые будут беспокоиться! Не подумала, что будем беспокоиться все мы? — повторяла она помпезным тоном. — Ты бессердечная, тебе все безразличны!

Несмотря на то что Анжелика мало-помалу стала успокаиваться и отвела руки Пюльшери, тетушка никак не могла решиться выпустить ее из своих крепких объятий. Анжелика подняла голову, посмотрела на отца полными боли глазами:

— Почему? ПОЧЕМУ они это сделали?

Бедный барон с тоской посмотрел на свою дочь. Ее взлохмаченные волосы цвета светлой меди, казалось, излучали свет, и все вокруг казались такими мрачными, такими грубыми, такими чужими. У барона не было сил ей ответить. Он был потрясен поступком крестьян, но знал, что, охваченные страхом перед дурным глазом, злыми духами и дьявольскими происками, они были способны на неосознанную жестокость, и поэтому не был удивлен.

Кормилица нравоучительно заметила:

— Она была ведьмой!

Тетушка Жанна отложила свое вышивание — что делала не часто — и добавила голосом, похожим на хриплое скрежетание и который не часто слышали:

— Ведьмы опасны. Им подвластны рождение, жизнь, смерть…

— И любовь! — вставила кормилица.

— Но она была ДОБРОЙ ведьмой!!! — прокричала Анжелика.

— Эти самые плохие, — возразила тетя Жанна, тоже повысив свой противный голос. — Так написано в книге инквизиторов, в «Молоте ведьм»[60], составленной любимыми сынами Папы Иннокентия VIII монахами-доминиканцами Шпренгером и Крамером.

Она начала безжалостно цитировать:

«…Среди ведьм встречаются не только те, что убивают и мучают людей, но также, в основном — те, что не делают никакого зла, не пытаются нас ни осквернить, ни ранить, а наоборот, помогают нам, избавляя от бед. Этих ведьм мы называем добрыми. Но для нас всех было лучше избавляться от разных ведьм, и особенно — от добрых».

— Довольно! ДОВОЛЬНО! — баронесса де Сансе прервала монолог тетушки Жанны.

Синяки под глазами, слегка осунувшееся лицо выдавали то бессонное, тревожное состояние, в котором пребывала баронесса долгое время после исчезновения Анжелики. Она понимала, так же как и ее муж, что упреки бессмысленны — ведь они лишь причиняют девочке новые страдания.

— Жанна, замолчите. Будет лучше, если вы вернетесь в гостиную, к вашему вышиванию. Кормилица, уведите ребенка на кухню и налейте ей горячего супа.

Анжелика продолжала смотреть на отца пронизывающим взглядом с единственным вопросом: «Почему? Почему?» Но в его глазах она видела только решительность.

— Тебе больше это не сойдет с рук. Ты отправишься в монастырь… Мне не остается ничего другого, как принять предложение Молина.

Анжелика просидела несколько часов в кухне возле очага, не шевелясь и не говоря ни слова, так же как порой делал старый Лютцен, который и в этот вечер смотрел на нее безмолвно.

Издалека до нее доносился голос матери, отчитывающей тетушку Жанну. Баронессу возмутила не столько нравоучительная тирада, сколько цитата и упоминание о книге, которую, впрочем, баронесса ни разу не видела в сырой и более чем скромной библиотеке замка. «Молот ведьм?» Где она его взяла?!

Тетя Жанна съежилась, как потревоженный в своей паутине паук, и вновь затаилась среди своих любимых шерстяных ниток, за своим вышиванием, в своем углу, где она коротала дни с тех пор, как умер дедушка. В ответ на вопросы своей невестки она лишь состроила надменную гримасу всезнающего человека, которая говорила о том, что в ее мудрой голове скрыты возвышенные теологические знания, недоступные для невежественной баронессы.

Мадам де Сансе расспросила о книге и Фантину.

Может, кто-то из бродячих торговцев принес ее в дом? Они везут все подряд. Однако с большим трудом можно представить, что среди маленьких синих книжечек и ленточек может находиться средневековый трактат по демонологии, написанный двумя монахами-фанатиками, предназначенный для инквизиторов.

И кроме того, бродячий торговец еще не появлялся в этом году… Возможно, он не смог пробиться через земли, охваченные всеми этими восстаниями, которые вспыхивали то там, то здесь, словно пятна сыпи, все яснее указывая на очевидность болезни. Они разговорились о событиях, которые еще не коснулись относительно спокойного Пуату. Чтобы наказать дерзкого принца Марсийака, развязавшего Фронду принцев со своей любовницей Анной-Женевьевой де Лонгвиль, королева-регентша Анна Австрийская приказала разрушить его родовое поместье, замок Вертей. О судьбе его жены, ставшей герцогиней де Ларошфуко после недавней смерти тестя, ничего не было известно, кроме того, что она вместе со своими шестью детьми может остаться без крыши над головой.

Улучив момент во время этого разговора, Анжелика выбежала из замка. Шел дождь. Сумерки еще не опустились, но было серо и пасмурно. Она хотела сходить к жилищу Мелюзины и проверить, что случилось с ее вещами и с ее животными: с котом, совой… Но чем ближе она подходила к жилищу колдуньи, тем отчетливее становились видны силуэты людей, которые караулили у подножия утеса.

Она отступила в глубину подлеска. Сердце гулко билось, девочка бежала по мокрой траве, не замечая воды, льющейся с веток деревьев, и все чувствовала вокруг чьи-то подозрительные и даже злобные взгляды. Возвращение в замок стало для нее облегчением.

В следующие дни погода была хорошей. Она еще раз захотела прогуляться, но на этот раз все вокруг казалось пустынным, и непонятно было, иллюзия ли это или реальность.

Может быть, ее избегали?

Бродя, она заметила в тени дороги, в низине, человека, в раздумье сидящего на пне, и, подойдя ближе, узнала в нем своего отца. Его лошадь паслась невдалеке.

Барон Арман поднял голову.

Анжелика присела рядом с ним. У нее было тяжело на сердце.

— Дитя мое, понимаете ли вы, — начал барон Арман, — сколько забот и тревог все мои дети и в особенности вы привнесли в нашу жизнь?

— Отец, дела с мулами плохо идут?

— Нет, с мулами все хорошо. Я сейчас еду от управляющего Молина. После вашей последней безумной прогулки в лес тетушка Пюльшери убедила меня и вашу мать в том, что оставаться в замке вам больше нельзя. Вам придется как можно скорее отправиться в монастырь. Сегодня я согласился на те унизительные условия, которых долго пытался избежать. Я искал Молина, чтобы просить предоставить нашей семье ссуду, которую он мне предлагал.

Он говорил тихо и печально: смерть отца и отъезд старшего сына он выдержал, а теперь что-то, казалось, в нем надломилось.

— Бедный папа! — прошептала Анжелика.

— Но все не так просто, — продолжал барон. — Принять помощь у простолюдина уже очень не легко, но меня беспокоит другое — я не могу до конца понять, что он замыслил и почему ссудил мне немалую сумму на очень странных условиях.

— На каких условиях?

Он задумчиво посмотрел на нее и, протянув к ней свою мозолистую руку, стал гладить прекрасные волосы цвета темного золота.

— Удивительно. Мне проще все рассказать тебе, чем твоей матери. Ты сумасбродная дикарочка, но мне кажется, что ты способна все понять. Я догадывался, что Молин заинтересован в этом предприятии из-за коммерческой выгоды, но я не мог понять, почему он предлагает это мне, а не какому-нибудь барышнику. Оказалось, он надеется на мой дворянский титул. Сегодня он мне рассказал, что благодаря моим связям и родне я смогу получить полное освобождение от таможенных сборов, пошлины на ввоз, «пыльного» налога для четверти наших мулов и гарантированное право на экспорт в Англию или в Испанию, когда война с ней прекратится…

Барон снова задумался.

— Возможно, я смогу добиться этого от мсье де Тремана, сюринтенданта[61] нашей провинции. Эта услуга ему ничего не будет стоить, к тому же я напомню ему о наших родственных узах.

— Это великолепно! — обрадовалась Анжелика. — Вы очень ловко управляетесь с делами. Молин — хитрец и простолюдин с одной стороны, и вы — дворянин и человек чести — с другой стороны.

— И к тому же не хитрец, — улыбнулся отец.

— Нет. Но… вы в курсе всех дел. Только у вас есть связи и титулы. Вы должны преуспеть. Вы сами недавно говорили, что не представляете себе, как можно продавать мулов за границу из-за всех этих подорожных и пошлин на ввоз, которые увеличивают расходы. Но ведь сюринтендант сможет помочь вам только с четвертью товара! Как вы поступите с остальным?

— Вообще, военное интендантство может оставить за собой право покупки по годовой цене на рынке Пуатье.

Анжелика одобрительно кивнула.

— Кажется, все предусмотрено. Молин умный человек! Может быть, придется увидеться с дю Плесси и написать герцогу де Тремуй. Хотя, поговаривают, что они оба скоро появятся в наших краях по делам своей Фронды.

— Об этом действительно поговаривают, — воодушевленно продолжил барон. — Все-таки не поздравляй меня слишком быстро. Все эти принцы могут приехать, а могут и нет, и Молин не уверен, смогу ли я получить их поддержку. К тому же я не рассказал тебе самое удивительное.

— Что же?

— Молин хочет восстановить наш свинцовый рудник возле деревни Волу.

Барон мечтательно вздохнул.

— Порой я задаю себе вопрос, в здравом ли уме этот человек, ибо я с трудом постигаю суть столь запутанных дел… если, конечно, это настоящие дела. Он советует ходатайствовать у короля о возобновлении привилегии на производство из руды слитков свинца и серебра, которой обладали наши предки. Ты ведь помнишь заброшенную шахту Волу? — спросил Арман де Сансе, заметив, что дочь его не слушает.

Анжелика кивнула головой. Она словно вернулась назад, в свое ночное приключение, когда брат Ансельм показал ей шахту, и это вызвало у нее неприятные воспоминания.

Отец продолжал с беспокойством:

— Хотел бы я знать, что этот чертов управляющий надеется извлечь из этих старых камней? Понятно, восстановление шахты будет идти под прикрытием моего имени, но за его деньги. Мы заключили тайное соглашение, согласно которому он берет свинцовый рудник в аренду сроком на десять лет и избавляет меня от всех обязанностей землевладельца и забот, связанных с добычей руды. Единственное, что я должен сделать, так это получить от сюринтенданта освобождение от налога на четверть будущей продукции и гарантированное право на вывоз на границу. Все это кажется мне немного запутанным.

Он снова глубоко вздохнул.

— Но в конечном счете, нам не на что жаловаться! Справедливо, что откупщики и банкиры, знающие толк в денежных делах, помогают дворянству, которое всю жизнь сражается на службе у короля. И я, и твой дедушка внесли немалую долю в приумножение королевской казны, и теперь мы не должны умереть в нищете. Благодаря моей договоренности вы с Ортанс сможете получить хорошее образование. Это уже можно считать своего рода приданым, за которое вас возьмут в жены… Мы с твоей матерью напишем настоятельнице монастыря урсулинок в Пуатье и узнаем, смогут ли они вас принять. Я думаю, им понадобится определенное время, чтобы все подготовить к вашему приезду. В это время, Анжелика… Могу я тебя попросить, Анжелика…

В его голосе слышалась мольба.

— …не предаваться своим нелепым затеям, хорошо? Тебе уже пора перестать дурачиться, бегать по полям, собирать цветы… Анжелика, ты можешь мне это пообещать?

Анжелика молчала.

Сидя рядом с отцом, на краю дороги, ведущей в низину, она на мгновение вновь почувствовала себя ребенком, и необъяснимое горе, давившее на нее свинцовой тяжестью, стало легче.

Жизнь течет своим чередом, постоянно загоняет их в угол заботами и бедами, но в то же время дает надежду на спасительные перемены.

Она знала, что проходящие дни — словно бурный водный поток, который увлекает за собой людей, принуждая выполнять установленные им правила, и что она сама должна плыть по течению, как делают это ее родители для того, чтобы выжить.

— Обещайте мне, — настаивал барон.

Анжелика склонила голову.

Она обещала.

ПРОШЛО довольно много времени, прежде чем в переписке урсулинки из Пуатье подтвердили, что могут принять новых учениц. После опасений, что их прошение в очередной раз не примут, месье и мадам де Сансе, а также все домочадцы, в том числе и Анжелика, были рады этому событию, которое долгое время казалось им трудной и, может быть, напрасной затеей.

Итак, Анжелика начала собираться. Ортанс и Мадлон тоже уезжали. Раймон и Гонтран должны были проводить сестер и затем, передав их в руки урсулинок, отправиться на обучение к монахам-иезуитам Пуатье, о которых рассказывали чудеса. Это Молин, несмотря на то что сам был гугенотом, сообщил барону, что обучение у иезуитов бесплатное, о чем знали немногие.

Думали даже, не отправить ли к иезуитам и маленького девятилетнего Дени. Однако кормилица решительно запротестовала. Сначала на нее взвалили ответственность за десятерых детей, а теперь хотели отобрать всех сразу. Ее охватывает ужас от таких крайностей, заявила она. Так что Дени остался. Кроме того, были еще Мари-Аньес, Альбер и кроха, которому было только два годика и которого так просто и называли — Кроха. В общем, детей вполне хватало, чтобы не дать Фантине Лозье заскучать. Когда этот вопрос был улажен, все успокоились. Путешествие планировалось на осень. За это время вполне могло случиться что-нибудь, что отдалило бы отъезд в монастырь. И действительно произошло событие, которое чуть было не изменило судьбу Анжелики.

Как-то утром месье де Сансе вернулся из замка дю Плесси с весьма озабоченным видом.

— Анжелика! — вскричал он, входя в столовую, где вся семья уже собралась и ждала его, чтобы сесть за стол. — Анжелика, ты здесь?

— Да, отец.

Он окинул дочку критическим взглядом. За последние месяцы она еще больше выросла. Анжелика была аккуратно причесана, ее руки были чистыми. Все начинали соглашаться с тем, что девочка постепенно учится уму-разуму.

— Все получится, — прошептал он.

Затем обратился к жене:

— Только представьте себе, все семейство дю Плесси: маркиз, маркиза, сын, пажи, слуги, собаки — все они только что приехали в замок. У них высокопоставленные гости — принц Конде и весь его двор. Я вдруг оказался среди них и почувствовал себя неловко. Однако кузен был любезен. Он меня окликнул, расспросил о новостях, и, знаете, о чем он меня попросил? Привести к ним Анжелику, чтобы заменить одну из фрейлин маркизы, поскольку та оставила в Париже всех своих девушек, которые ее причесывают, развлекают, играют ей на лютне. Приезд принца стал для маркизы потрясением. Она уверяет, что теперь в доме ей необходима помощь миловидных камеристок.

— Но почему не я? — воскликнула рассерженная Ортанс.

— Потому что было сказано «миловидных», — резко ответил барон.

— Однако маркиз сказал, что я умна.

— Но маркиза хочет, чтобы ее окружали миловидные молодые девушки.

— Ах! Это уже слишком! — закричала Ортанс, набрасываясь на сестру с кулаками.

Однако Анжелика предвидела ее стремительное движение и ловко отскочила в сторону. Сердце ее быстро билось, она поднялась в большую комнату, которую делила теперь только с Мадлон. Выглянув в окно, она позвала слугу и приказала принести ей ведро воды и лохань.

Она тщательно вымылась, и долго расчесывала свои прекрасные волосы, которые носила распущенными, словно шелковый капюшон. Пюльшери принесла самое лучшее из всех ее платьев — то самое, в котором она должна была отправиться в монастырский пансион. Анжелике нравилось это платье, хотя оно и было довольно невыразительного серого цвета. Впрочем, ткань была совсем новой — ее купили у торговца сукном из Ньора специально по этому поводу. К тому же белый воротничок весьма оживлял строгий наряд. Это было ее первое длинное платье. Тетушка в умилении всплеснула руками.

— Моя маленькая Анжелика, тебя вполне можно принять за взрослую девушку. Может, стоит поднять волосы?

Однако Анжелика отказалась. Ее женский инстинкт подсказывал, что не стоит прятать такие прекрасные локоны.

Анжелика села на гнедого мула, которого отец велел оседлать для нее, и в сопровождении барона отправилась в поместье дю Плесси.

Замок уже пробудился от волшебного сна. Как только барон с дочерью оставили своих мулов управляющему Молину и стали подниматься вверх по главной аллее, до них донеслись звуки музыки. Длинные борзые и маленькие гриффоны[62] резвились на лужайках. По дорожкам прогуливались господа с завитыми волосами и дамы в переливающихся платьях. Некоторые из них с любопытством поглядывали на бедного дворянина в платье из грубой шерсти и девочку-подростка в наряде ученицы монастырского пансиона.

— Выглядит смешно, но хорошенькая, — сказала одна дама, играя веером.

Анжелика спросила себя, не к ней ли относились эти слова. Почему ее назвали нелепой? Она внимательнее пригляделась к пышным ярким нарядам, отделанным кружевами, и ее серое платье показалось ей неуместным.

Барон Арман совершенно не разделял смущения дочери. Он очень тревожился по поводу разговора с глазу на глаз с маркизом дю Плесси. Он собирался просить о снятии налога с четверти всех мулов и с четверти отлитого свинца из рудника. Это могло быть очень легким делом для дворянина высокого ранга, каким собственно и являлся барон де Ридуэ де Сансе де Монтелу. Но бедный барон отметил про себя, что, прожив годы вдали от двора, он стал неловким, как простолюдин. Его ошеломляли все эти люди — напудренные и благоухающие, чей разговор походил на щебет попугаев. Арман де Сансе испытывал ностальгию по временам Людовика XIII, когда люди держались проще и естественнее. И пока он вместе с Анжеликой протискивался сквозь шумную разодетую толпу, ему вспомнились старые друзья, которых больше не было.

Музыканты, расположившись на маленькой сцене, извлекали из инструментов высокие приятные звуки — здесь были виолы, лютни, гобои и флейты. В большой зале с зеркалами Анжелика увидела танцующих молодых людей. Она вдруг подумала, что, возможно, ее кузен Филипп среди них.

Барон де Сансе, пройдя в глубь залы, кланялся, сняв свою старую фетровую шляпу с пером. Анжелике стало не по себе. «При нашей бедности единственное, что было бы уместно, — держаться гордо и с достоинством», — подумала она. Вместо того чтобы опуститься в глубоком реверансе, который она отрепетировала с тетушкой Пюльшери целых три раза, она продолжала стоять прямо, как столб, и смотрела прямо перед собой. Лица вокруг виднелись как в тумане. Но Анжелика знала, что, глядя на нее, все умирают от желания рассмеяться.

Тишина, которую нарушали приглушенные смешки, внезапно стала полной, когда слуга объявил:

— Господин барон де Ридуэ де Сансе де Монтелу.

В этот момент лицо маркизы дю Плесси покрылось густым румянцем, что было заметно даже несмотря на веер, которым она обмахивалась. Ее глаза светились сдержанным весельем. Спас положение именно маркиз дю Плесси. Он приветливо сделал шаг вперед и произнес:

— Дорогой кузен, вы доставили нам несказанную радость, прибыв так скоро вместе с вашей прелестной дочерью. Анжелика, с тех пор как я вас видел в последний раз, вы еще больше похорошели. Не так ли? Ну разве она не похожа на ангела? — спросил он, поворачиваясь к жене.

— Вы совершенно правы, — подтвердила та, вновь надев маску холодной отстраненности. — В каком-нибудь другом платье она была бы божественна. Присядьте на этот табурет, милая, чтобы мы смогли лучше вас рассмотреть.

— Кузен мой, — сказал Арман де Сансе, чей грубоватый голос странно прозвучал в этом изящном зале, — я бы хотел немедленно, не откладывая, поговорить с вами о важном деле.

Маркиз удивленно поднял брови:

— Правда? Я вас слушаю.

— Сожалею, но о подобных вещах удобнее говорить наедине.

Господин дю Плесси бросил на родственника насмешливо-смиренный взгляд.

— Конечно, мой кузен барон, конечно. Пойдемте в кабинет. Дамы, простите нас, мы скоро вернемся.

В то мгновение, когда кузены направились к выходу, один из молодых людей с завитыми волосами, напудренный и даже накрашенный, вдруг повернулся и окликнул барона:

— Месье де Сансе!

И, когда тот остановился, спросил:

— Вы, наверное, всегда охотитесь с чеглоком?

Зал прыснул со смеху.

— Ни с чеглоком, ни с соколом, — парировал барон, поначалу озадаченный. — Я не охочусь, у меня нет на это времени…

Должно быть, ответ впечатлил гостей, ибо смех внезапно смолк и разговор принял совершенно другое направление. Анжелика не поняла, в чем смысл шутки, но почувствовала, что над ее отцом хотели посмеяться.

Устроившись на табурете, она оказалась прямо под прицелом любопытных взоров гостей. Анжелика взяла себя в руки, и бушующее в ней чувство обиды немного утихло.

Теперь она могла хорошо разглядеть окружающие ее лица. Большинство людей были ей незнакомы. Однако рядом с маркизой стояла очень красивая женщина, которую Анжелика узнала по белой жемчужной коже ее декольте.

«Мадам де Ришвиль», — подумала она.

Отороченное золотом платье графини и ее расшитый бриллиантами пластрон еще сильнее заставляли Анжелику осознать, насколько нелепым было ее собственное серое платье. Все дамы сверкали с головы до ног. Они носили на поясах странные безделушки: маленькие зеркальца, черепаховые гребни, бонбоньерки и часики. Никогда Анжелика не сможет так одеваться. Никогда она не сможет смотреть на других с таким высокомерием. Никогда ей не научиться этим изысканным сладким певучим интонациям, которые, казалось, производились во рту волшебными сосательными конфетками из бонбоньерок.

— Дорогая, — сказала одна дама другой, — у нее восхитительные волосы, но, по всей видимости, за ними никогда не ухаживали.

— Грудь маловата для пятнадцати лет.

— Но, дорогая, я думаю, что ей нет еще и тринадцати.

— Хотите знать, что я думаю, Генриетта? Обтесывать ее уже поздно.

«Как будто я мул, которого покупают», — размышляла про себя Анжелика. В тот момент она была слишком потрясена, чтобы оскорбляться на слова дам.

— Что же вы хотите! — воскликнула мадам де Ришвиль. — У нее зеленые глаза, а зеленые глаза приносят несчастье, так же как и изумруды.

— Но это редкий оттенок, — возразила другая дама.

— В ее взгляде нет шарма. Посмотрите на это напряженное выражение лица. Нет, мне решительно не нравятся зеленые глаза.

«Они ни во что не ставят мое единственное богатство — глаза и волосы», — думала девочка.

— Ну конечно, мадам, — произнесла она внезапно громким голосом, — я не сомневаюсь, что голубые глаза Ньельского аббата более приятны и приносят вам счастье, — закончила она более тихо.

Повисло гробовое молчание. Послышались смешки, но и те быстро смолкли.

Дамы растерянно оглядывались, словно не веря в то, что услышали подобные слова от этой бесстрастной девчонки. Графиня де Ришвиль начала краснеть, и пурпурный румянец покрыл все ее лицо и даже шею.

— Господи, я знаю ее! — воскликнула она.

Внезапно дама прикусила язык.

Все удивленно смотрели на Анжелику. Маркиза дю Плесси, которая была остра на язык, приглушенно смеялась, прикрывая лицо веером. Но сейчас именно ее соседка стала причиной этого взрыва смеха, который она пыталась скрыть.

— Филипп! Филипп! — позвала она, чтобы вернуть самообладание. — Где мой сын? Месье де Бар, не будете ли вы столь любезны, чтобы позвать моего сына полковника?

И когда юный шестнадцатилетний полковник подошел, она сказала:

— Филипп, а вот и твоя кузина де Сансе. Проводи же ее к танцующим. В компании молодых людей ей будет веселее, чем с нами.

Не дожидаясь приглашения, Анжелика встала. Она была сердита на саму себя за то, что у нее так билось сердце. Юный сеньор смотрел на свою мать, не скрывая возмущения. Его взгляд, казалось, говорил: «Как вам только в голову пришло толкать меня в объятия этой девчонки, так безвкусно одетой?»

Однако по выражению лиц окружающих он, должно быть, понял, что происходило нечто необычное, и, протянув Анжелике руку, тихо проговорил сквозь зубы: «Ну идемте же, кузина».

Она вложила свои маленькие пальчики, изящество которых не замечала, в раскрытую ладонь Филиппа. В молчании он провел ее к входу в галерею, где пажи и молодые люди их возраста могли развлекаться, как им хотелось.

— Дорогу! Дорогу! — внезапно закричал он. — Друзья, позвольте представить вам мою кузину, баронессу Печального Платья.

Послышался громкий смех, и все бросились к ним. Пажи были одеты в забавные пышные панталоны гораздо выше колена. Тощие длинные ноги подростков смешно торчали из туфель на высоких каблуках, и казалось, будто мальчики вышагивают как на ходулях.

«Надо же, я в своем печальном платье не более смешна, чем они с этими панталонами, скорее напоминающими тыкву вокруг бедер», — подумала Анжелика.

Она, может быть, и пожертвовала бы еще толикой самолюбия, чтобы постоять рядом с Филиппом, но тут один из мальчиков спросил:

— Мадемуазель, вы умеете танцевать?

— Немного.

— Правда? А какие танцы?

— Буре, ригодон, хороводы.

— Ох-хо-хо! — расхохотались молодые люди. — Филипп, что за птичку ты к нам привел! Идемте, идемте, господа, вытянем жребий. Кто пойдет танцевать с нашей пастушкой? Куда подевались любители буре? Ха-ха-ха!

Резким движением Анжелика вырвала свою руку из руки Филиппа и убежала.

Она бежала по заполненным слугами и сеньорами просторным залам, по холлу, выложенному мозаикой, и где на бархатных подстилках спали собаки. Она искала отца, но главное, ей не хотелось заплакать. Все происходящее того не стоило. Это воспоминание надо будет стереть из памяти как безумный причудливый сон. Всяк сверчок знай свой шесток. Анжелика вспоминала мудрые наставления тетушки Пюльшери и приходила к мысли, что наказана за тщеславные стремления, которые попыталась осуществить, отозвавшись на предложение маркиза дю Плесси.

Наконец она услышала, пробегая мимо маленького удаленного салона, немного раздраженный голос маркиза.

— Вовсе нет! Вовсе нет! Вы совершенно ничего не понимаете, мой бедный друг, — громко говорил он с отчаянием в голосе. — Вам представляется, что нам, дворянам, которые несут различные издержки и расходы, просто получить освобождение от пошлин? К тому же ни я сам, ни принц Конде не имеем право давать вам такое разрешение.

— Я только прошу вас выступить в качестве моего адвоката перед лицом сюринтенданта финансов господина де Тремана, которого вы знаете лично. Это дело не лишено для него выгоды. От него требуется только дать мне свободный путь, чтобы я смог, не уплачивая пошлин, добраться из Пуату до океана. К тому же это освобождение от пошлин будет действовать лишь на четверть моих мулов и слитков свинца. Взамен военное интендантство короля сможет покупать оставшийся товар по первоначальной цене, и его величеству не придется приобретать свинец и серебро по официальным тарифам. Ведь для страны выгоднее иметь своих производителей, в которых можно быть уверенными, чем покупать у иностранцев. А чтобы управляться с тяжелой техникой, у меня есть прекрасные сильные мулы с внушительными крупами…

— От ваших слов несет потом и навозом, — возразил маркиз, с отвращением поднося руки к носу. — Я спрашиваю себя, до какой степени вы можете окунуться во все это дело, во всю эту, с позволения сказать, коммерцию, сохранив звание дворянина.

— Коммерция, не коммерция, мне надо жить! — ответил Арман де Сансе с твердостью, которая порадовала Анжелику.

— А я? — вскричал маркиз, простирая руки к небу. — Вы думаете, я не испытываю трудностей? Еще как испытываю, но до сего дня смиренно удерживал себя от всякой работы, присущей простолюдину и способной навредить репутации дворянина.

— Кузен мой, ваши доходы не сопоставимы с моими. Можно сказать, что я живу в нищете, не получая при этом никакой помощи от короля и страдая от притеснений ростовщиков из Ниора.

— Знаю, знаю, мой храбрый Арман. Вы никогда не спрашивали себя, как я, человек двора, занимающий два серьезных поста, поддерживаю в более и менее сносном состоянии свое материальное положение? Уверен, что не спрашивали! Ну так вот! Знаете ли вы, что мои траты во много раз превышают мои доходы? Это вполне нормально, учитывая доходы от моих владений дю Плесси, доходы моей жены в Турене, должность офицера королевской палаты — примерно сорок тысяч ливров — и главы военного лагеря Пуату. В общем, получается где-то сто шестьдесят ливров чистого дохода…

— Хм, я бы вполне удовольствовался десятой частью этого, — сказал барон.

— Секундочку, дорогой деревенский кузен. У меня сто шестьдесят тысяч ливров дохода. Но знайте, что с тратами моей жены, полком моего сына, моим парижским отелем, моим временным проживанием в Фонтенбло, моими постоянными путешествиями, в которых я сопровождаю королевский двор, с процентами, которые надо регулярно уплачивать за различные займы, с приемами, нарядами, экипажами, слугами и так далее я трачу по триста тысяч ливров.

— Итак, за год ваши расходы превышают доход на сто сорок тысяч ливров?

— Вы сами все подсчитали, дорогой кузен. Я позволил себе произнести этот скучный длинный монолог перед вами только для того, чтобы вы осознали, насколько невозможно для меня просить о чем-либо господина Тремана, сюринтенданта финансов Пуату.

— Но вы же знакомы с ним.

— Я знаком с ним, но я с ним больше не вижусь. Мне уже надоело повторять вам, что господин Треман на службе у короля и королевы и, возможно, даже предан Мазарини.

— Ах да! Конечно…

— Именно из-за этого он больше и не появляется в нашем обществе. Вы не слышали о том, что принц Конде, которому я остаюсь верным, поссорился с королевским двором?

— Откуда мне знать? — произнес Арман де Сансе в полном недоумении. — Я видел вас несколько месяцев назад, и тогда, кажется, у регентши не было лучшего советника, чем принц Конде.

— Ах, с тех пор многое изменилось, — вздохнул маркиз дю Плесси с досадой в голосе. — У меня нет желания рассказывать все подробно. Достаточно знать, что если королеве, ее двум сыновьям и этому чертову кардиналу удалось снова обосноваться в Лувре, то только исключительно благодаря господину Конде. Однако вместо благодарности с ним обошлись совершенно возмутительно. Ему не пожелали отдать в управление Гиень, его брату Конти — Прованс, а Ларошфуко, жену и сына которого принц спас, когда их не выпускали из Шантильи, получил в управление Блуа. При этом принца еще на некоторое время сажали в тюрьму. Согласитесь, это немало…

Отныне господин принц считает себя ярым врагом Мазарини и всех, кто выступает на его стороне. Недавно господин де Марсийак приезжал на похороны своего отца и собирал дворян Пуату как раз по поводу Фронды. Он просил поддержать сторону Гастона Орлеанского. Почему вы, человек высокого происхождения, не откликнулись на его призыв?

— Я? — в ужасе воскликнул Арман де Сансе.

— А почему нет? Все дело именно в этом. Ведь отношения между жалким двором и великими деятелями королевства накалились уже давно. Предложения, с которыми выступила Испания, показались принцу весьма интересными. Он приехал ко мне, чтобы обдумать все основательно.

— Испанцы делали какие-то предложения? — изумился барон.

— Да. Говоря между нами и полагаясь на дворянское чувство чести, представьте себе, что король Испании Филипп IV собирается подарить нашему великому генералу, так же как и господину Тюренну, армию по десять тысяч человек каждому.

— Но зачем?

— Чтобы ограничить возможности регентши, разумеется, и этого вора кардинала, который сейчас, слава богу, обратился в бегство!

Испанские армии под командованием господина Конде войдут в Париж, и тогда Гастон Орлеанский — Месье, брат покойного короля Людовика XIII, будет провозглашен королем. Монархия будет спасена и наконец-то избавится от женщин, детей и иностранца, который ее позорит. Учитывая все это, подумайте, что я могу сделать? Я спрашиваю вас! Чтобы поддерживать тот образ жизни, который вам описал, я не могу себе позволить содействовать какому-либо гибельному делу. Кстати, народ, парламент, двор — все ненавидят Мазарини. А королева продолжает за него держаться и не собирается от него отказываться. Невозможно описать, какое существование влачат королевский двор и маленький король уже два года, — его можно сравнить лишь с цыганскими скитаниями: побеги, возвращения, ссоры, войны и все в таком же духе…

Это слишком. Король Людовик XIV уже выбыл из игры. Кстати, я должен заметить, что дочь Гастона Орлеанского — высокомерная мадемуазель де Монпансье — ярая фрондерша. Она уже сражалась год назад на стороне восставших. Она хочет возобновить бой. Моя жена ее обожает, и та отвечает ей взаимностью. Но на этот раз я не позволю Алисе вступить в какую-либо партию, кроме моей. Нет ничего плохого в том, чтобы повязать себе в качестве пояса голубой шарф и вставить в шляпку колосок, если это не ведет к разладу в отношениях между супругами. А у Алисы такой характер, что она всегда должна выступать «против»: против обычных подвязок для чулок — за шелковые, против челки — за открытый лоб и так далее. Такая позиция ей кажется оригинальной. Сейчас она против регентши Анны Австрийской, потому что та сказала ей, что сосательные таблетки, которые она всю жизнь использовала для свежести дыхания, напоминают ей по запаху слабительное. Ничто не заставит Алису вернуться ко двору, где она скучает от набожности королевы и выходок маленьких принцев. Я думаю, мне придется присоединиться к жене, раз она не хочет присоединиться ко мне. У меня к ней слабость, я нахожу ее пикантной, а также ценю ее таланты в искусстве любви… В конце концов, Фронда — приятная игра…

— Но… но вы же не хотите сказать, что господин Тюренн тоже… — пролепетал Арман де Сансе, теряющий почву под ногами.

— Ох, господин Тюренн, господин Тюренн! Он такой же, как и все. Ему не нравится, когда его услуги недооценивают. Он попросил, чтобы Седаном владела его семья. Ему отказали. Он разозлился, и правильно сделал. Кажется, он даже уже согласился на предложение испанского короля. Господин Конде на этот раз более неспешен в принятии решения. Он намерен дождаться новостей от сестры де Лонгвиль, которая отправилась вместе с принцессой Конде призвать к восстанию Нормандию. Необходимо отметить, что здесь находится герцогиня де Бофор, к чьему очарованию принц не безразличен… Так что наш рыцарь впервые не торопится вступить в бой. Поверьте, вы простите его, когда увидите божественную герцогиню, о которой я говорил… Она великолепна, мой дорогой!

Анжелика, прислонившись к занавеске, отделяющей один зал от другого, увидела, как отец достал свой большой платок и вытер лоб. «Он ничего не добьется, — подумала она, и ее сердце сжалось. — Какое им дело до наших мулов и сереброносного свинца?»

Внезапно девочка почувствовала, как в горле встал ком. Она ушла прочь, в парк, на который уже ложились синие вечерние тени. Звуки скрипок и гитар все еще доносились из глубины залов, но вереница слуг уже несла в дом подсвечники. Некоторые лакеи, взгромоздившись на специальные табуреты, закрепляли свечи в настенных подставках перед зеркалами, которые отражали огни свечей.

«Господи, сколько отцу приходится переживать из-за каких-то мулов, которых Молину пришло в голову продать Испании во время войны! — говорила Анжелика сама с собой, медленно прогуливаясь по аллеям. — Предательство ли это?.. Ему совершенно безразличны все эти принцы, живущие исключительно за счет милости монарха. Неужели он действительно собирается бросить вызов королю?»

Она обошла замок вокруг и оказалась у подножия стены, по которой раньше частенько карабкалась наверх, чтобы полюбоваться сокровищами прекрасной комнаты. Вокруг не было ни души, так как даже те редкие парочки, которых не пугал предвещавший скорое наступление осени вечерний туман, предпочитали оставаться на лужайке перед входом.

Следуя уже почти безусловному рефлексу, Анжелика сняла туфли и, несмотря на длинное платье, ловко взобралась по стене до карниза второго этажа. Уже совсем стемнело. Ни один прохожий не смог бы разглядеть детскую фигурку, напоминавшую барельеф, в тени небольшой башенки, украшавшей правое крыло.

Окно было открыто. Анжелика наклонилась вперед. Она поняла, что здесь должен кто-то быть. Впервые за долгое время комната не пустовала, и в глубине ее озарял золотым светом масляный ночник. При таком освещении мебель и гобелены казались еще таинственнее. Словно ледяными кристаллами сверкали эбеновые шкафчики с перламутровым напылением.

Бросив взгляд на высокую узорчатую кровать, Анжелике вдруг показалось, будто картина с изображением бога и богини ожила.

Два тела, обнаженных и белоснежных, сплелись на небрежно разбросанных простынях, кружева которых свисали до пола. Тела были так тесно переплетены, что Анжелика сначала подумала о драке подростков, о борьбе между задиристыми и бесстыдными пажами, прежде чем различила мужчину и женщину.

Каштановые вьющиеся волосы мужчины почти полностью закрывали лицо женщины, чье длинное стройное тело, казалось, могло быть раздавлено телом любовника. Однако мужчина двигался нежно, ритмично, охваченный страстью, и свет ночника освещал игру его великолепных мускулов.

Что касается женщины, то Анжелика с трудом могла рассмотреть ее в тени: стройное бедро, обхватившее мужское тело, грудь, еле видная из-под ласкавших ее ладоней, тонкая белая рука. Она, как бабочка, двигалась туда-сюда, лаская спину мужчины, а потом внезапно, словно обессилев, падала на край кровати. Женский стон громко прозвучал под шелковым пологом кровати. Некоторое время Анжелика слышала в тишине два смешанных дыхания, с каждым мгновением все более прерывистых, похожих на звуки ветра во время бури. Затем наступила передышка. И снова в темноте алькова раздались стоны женщины, а ее ослабевшая, побежденная рука упала на простыню, словно срезанный цветок.

Увиденное потрясло Анжелику и одновременно очаровало. Словно за то, что она так часто рассматривала картину, изображавшую Олимп, любуясь ее свежестью и выразительным величием, для нее — маленькой деревенской девочки, уже многое понимавшей, — наконец открылась вся красота этой сцены, значение которой она вдруг поняла. «Так вот она какая, любовь», — сказала себе Анжелика, и по ее телу пробежала дрожь испуга и удовольствия.

Наконец любовники отпустили друг друга. Теперь они отдыхали вместе, похожие на две неподвижные бледные скульптуры. Их дыхание успокаивалось и замедлялось, будто они засыпали. Никто из них не произнес ни слова. Женщина пошевелилась первой. Она протянула свою белую руку к ночному столику, на котором стоял графин с вином темно-рубинового цвета. Она грустно засмеялась.

— Ах, дорогой, я лишилась последних сил, — прошептала она, — вы должны выпить со мной этого прекрасного руссильонского вина, которое оставил ваш предусмотрительный слуга. Наполнить ваш бокал?

Мужчина, которого в глубине ниши почти не было видно, ответил невнятным бормотанием, впрочем, скорее напоминавшим согласие. Дама, к которой, казалось, вернулись силы, наполнила бокалы, один из которых протянула своему любовнику, а второй с явным удовольствием выпила сама.

Тут Анжелика подумала, что ей тоже хотелось бы лежать, голой и расслабленной, в этой постели и смаковать чудесное вино с юга Франции. «Шодо принцев», — думала она. Анжелика не чувствовала неудобства своего положения. Сейчас она могла полностью разглядеть женщину, она восхищалась ее идеально круглой грудью с малиново-красными сосками, ее упругим животом, длинными скрещенными ногами. На подносе лежали фрукты. Женщина взяла персик и впилась в сочную мякоть зубами.

— Черт бы побрал этих несносных людей! — вскричал мужчина и выбрался из кровати, перепрыгнув через любовницу.

Анжелика, которая не слышала стука в дверь, решила, что это обнаружили ее присутствие, и потому, затаив дыхание, вжалась в стену. Когда она вновь набралась смелости выглянуть, то увидела, что «бог» облачился в широкий коричневый халат с серебряным поясом. Его лицо было не так красиво, как тело. Она увидела перед собой тридцатилетнего человека с длинным носом и напряженными горящими глазами — все вместе делало его похожим на хищную птицу.

— Я не один, а с герцогиней де Бофор! — крикнул он, повернувшись к двери.

НЕСМОТРЯ на предупреждение, в дверях показался слуга:

— Простите меня, Ваше Высочество. В замок только что прибыл один монах, он настаивает на встрече с принцем Конде. Маркиз дю Плесси решил немедленно сопроводить его к Вашему Высочеству.

— Пусть войдет, — произнес принц после недолгого молчания.

Затем он подошел к эбеновому секретеру, стоявшему у окна, и выдвинул ящики.

Слуга ввел в комнату другого человека — монаха в рясе и с капюшоном на голове, который подошел к принцу, низко кланяясь.

Когда он, наконец, окончил церемонии и разогнулся, открылось его загорелое лицо с горящими темными миндалевидными глазами.

Появление духовного лица, казалось, ничуть не смутило женщину, расположившуюся на кровати. Она продолжала безмятежно лакомиться фруктами, едва прикрыв покрывалом бедра.

Мужчина с каштановыми волосами, склонившись над секретером, достал большие конверты с красными печатями.

— Отец мой, — проговорил он, не поворачиваясь, — вас послал господин Фуке?

— Да, монсеньор.

К этим словам монах прибавил какую-то фразу на певучем языке, который Анжелика приняла за итальянский. Когда он говорил по-французски, его акцент усиливался, появлялась какая-то детская интонация, которая, однако, не лишала его речь шарма.

— Вам было необязательно использовать пароль, синьор Экзили[63], — сказал принц Конде, — я бы узнал вас и так по всем приметам и главное — по голубому пятнышку в уголке глаза. Так это вы тот самый знаменитый кудесник, владеющий сложной, тонкой наукой изготовления ядов? Говорят, вам нет равных в Европе.

— Ваше Высочество оказывает мне большую честь. Я всего лишь усовершенствовал некоторые рецепты, перешедшие мне по наследству от флорентийских предков.

— Итальянцы, однако, мастера на все руки! — воскликнул Конде. Внезапно он разразился хохотом, после чего его лицо вновь приняло суровое выражение.

— Вы привезли?

— Вот.

Капуцин вытащил из своего широкого рукава узорчатую шкатулку и сам же ее открыл, надавив на одну из частей орнамента, украшавшего дорогое дерево.

— Видите, монсеньор, достаточно лишь коснуться ногтем этой милой фигурки человека с голубкой на руке.

Крышка шкатулки откинулась. На атласной подушке поблескивал стеклянный флакончик с жидкостью изумрудного цвета. Принц Конде аккуратно взял его и поднес к свету.

— Римский купорос, — тихо произнес отец Экзили. — Эффект от этой смеси проявляется не сразу, но в нем можно быть уверенным. Мне он нравится больше, чем разъедающие жидкости, способные умертвить за несколько часов. Как я понял со слов господина Фуке, вы, монсеньор, не хотели бы, чтобы на ваш счет возникли какие-либо подозрения в окружении этого человека. Он будет чувствовать слабость, продержится где-то неделю, и его смерть будет воспринята как естественная — всего лишь как следствие желудочного воспаления от залежавшейся дичи или несвежей пищи. Было бы очень кстати, если бы ему подавали к столу в течение той недели мидии, устрицы — в общем, всякие ракушки, которыми можно отравиться. Тогда списать внезапную смерть на неправильное питание будет проще простого.

— Благодарю вас за дельные советы, отец мой.

Конде продолжал рассматривать светло-зеленую жидкость, и его глаза при этом горели огнем ненависти. Анжелика испытала глубокое разочарование: бог любви, спустившийся на землю, оказался некрасивым и внушал ей страх.

— С этим надо обращаться очень и очень осторожно. Когда я делаю смесь более концентрированную, мне даже приходится надевать стеклянную маску. Одной капли, попавшей на вашу кожу, достаточно, чтобы разъедающая боль добралась до какого-нибудь органа и уничтожила его. Если вы сами не в состоянии подлить вещество в кушанья этого человека, лучше попросите сделать это ловкого умелого слугу.

— Слуга, который привел вас, — мое доверенное лицо. К тому же человек, о котором мы говорим, его совершенно не знает, с чем я себя и поздравляю. Думаю, будет достаточно легко приставить к нему моего лакея.

Принц бросил на монаха, которого превосходил в росте, насмешливый взгляд.

— Я полагаю, синьор Экзили, что, занимаясь искусством, подобным вашему, вы не очень щепетильны. Однако что вы скажете, если я признаюсь вам, что жертвой яда станет один из ваших соотечественников, итальянец из Абруцци?

Лукавая улыбка мелькнула на мягких губах Экзили. Он снова поклонился.

— Моими соотечественниками являются только люди, которые способны по достоинству оценить мои услуги, монсеньор. И в данный момент господин Фуке из парижского парламента проявляет большую щедрость ко мне, нежели какой-то итальянец из Абруцци, которого я тоже знаю.

Конде расхохотался.

— Браво, брависсимо, синьор! Мне нравится иметь в своем окружении людей, подобных вам.

Он аккуратно положил флакончик на атласную подушку. Повисло молчание. Синьор Экзили созерцал свое творение взором, выражавшим глубокое удовлетворение и отчасти гордость.

— Я должен прибавить, монсеньор, что это вещество не имеет запаха и почти безвкусно. Оно не изменяет вкус пищи, с которой смешивается, так что ваш подозрительный господин, даже если он внимательно следит за тем, что ему подают, сможет упрекнуть своего повара только в переизбытке приправ.

— Вы ценный человек, — повторил принц, казалось, все еще пребывающий в задумчивости.

Несколько нервно он собрал запечатанные конверты, разбросанные на задрапированном столике.

— В свою очередь, вот это я должен через вас передать для господина Фуке. В этом конверте декларация маркиза Д'Окинкура. А здесь — господина Шаро[64], господина дю Плесси, мадам дю Плесси, мадам де Ришвиль, герцогини де Бофор, мадам де Лонгвиль. Как видите, дамы оказались менее ленивыми… или менее щепетильными, чем мужчины. У меня еще нет писем господина Money, маркиза де Креки и некоторых других…

— А ваше письмо, монсеньор?

— Да, правильно. Вот оно. Я его как раз дописывал и еще не успел поставить подпись.

— Могу я попросить Ваше Высочество прочитать мне текст, чтобы я мог проверить каждое слово документа? Господин Фуке очень беспокоится, чтобы ни один пункт не был забыт.

— Как пожелаете, — сказал принц, почти незаметно пожав плечами.

Затем он взял листок и стал читать вслух:

«…Я, Людовик Второй, принц Конде, заверяю господина Фуке в том, что буду служить ему и только ему, подчиняться ему и только ему, а также в том, что передам ему все свои земли, укрепления и прочее, как только он прикажет. В подтверждение своих слов я предоставляю ему это письмо, написанное и подписанное моей рукой по доброй воле и даже без изъявления какого-либо пожелания с его стороны. Да примет он на веру мое честное слово. Подписано в…» Дата может быть неточной, дабы сбить с толку ищеек… Это оговорено.

— Подписывайте, монсеньор, — произнес отец Экзили, чьи глаза светились даже в тени капюшона.

Быстро, словно спеша скорее со всем покончить, Конде взял с секретера гусиное перо, которое только что заточил. Пока он подписывал бумагу, монах разжег небольшой позолоченный серебряный светильник. Конде расплавил на огне сургуч и поставил на письмо большую круглую печать.

— Все остальные декларации составлены по примеру этой и подписаны, — сообщил он. — Надеюсь, ваш хозяин будет доволен и продемонстрирует нам это.

— Будьте уверены, монсеньор. Однако я не могу покинуть замок прежде, чем вы отдадите мне остальные письма, о которых только что говорили.

— Ручаюсь, что вы получите их завтра до полудня.

— Тогда до того момента я останусь в замке.

— Наша дорогая подруга, маркиза дю Плесси, позаботится о том, чтобы вы удобно устроились, сеньор. Я предупредил ее о вашем прибытии.

— Пока я буду ждать, полагаю, что благоразумнее будет запереть эти письма в секретном ларце, который я вам только что передал. Замок скрыт, так что они будут в безопасности от любопытных глаз.

— Вы правы, сеньор Экзили. Слушая вас, я начинаю думать, что интриги — это тоже искусство, требующее практики и опыта. А я простой воин, и не скрываю этого.

— Прославленный воин! — воскликнул итальянец, кланяясь.

— Вы мне льстите, отец мой. Впрочем, признаюсь вам, мне бы хотелось, чтобы господин Мазарини и ее величество королева разделяли ваше мнение. Как бы то ни было, я считаю, что военная тактика, хотя она более грубая и всеохватывающая, однако в чем-то сродни вашим ловким махинациям. Надо всегда предвидеть намерения врага.

— Монсеньор, вы рассуждаете так, словно сам Макиавелли был вашим учителем.

— Вы мне льстите, — повторил принц.

Однако лицо его просияло.

Экзили посоветовал принцу приподнять атласную подушку и спрятать компрометирующие конверты под ней. Затем ларец был помещен в секретер.

Едва итальянец исчез за дверью, как Конде, словно ребенок, опять достал ларец и открыл его.

— Покажи, — прошептала женщина, протягивая руку.

Пока длилась беседа, она не вмешивалась и развлекалась тем, что снимала и снова надевала на пальцы кольца. Но, очевидно, она не упустила ни единого слова из разговора.

Конде подошел к кровати, и они вместе склонились над флаконом с изумрудной жидкостью.

— Ты думаешь, это и впрямь такая опасная вещь, как он утверждает? — прошептала герцогиня де Бофор.

— Фуке заверил меня, что на свете нет более умелого аптекаря, чем этот флорентийский монах. А мы в любом случае вынуждены действовать через Фуке. Это ведь ему в прошлом апреле пришла в голову мысль о сотрудничестве Парижского парламента с Испанией. Это вмешательство никому не нравилось, но зато позволило ему наладить контакт с испанским королем. Без него я могу потерять свою армию.

Дама вновь откинулась на подушки.

— Итак, монсеньор Мазарини мертв, — произнесла она медленно.

— Да, пожалуй, ведь его смерть у меня в руках, и она может настичь кардинала, где бы он ни находился.

— Он сейчас в бегах, будет ли в этом необходимость?

— Он вернется. Мы еще не покончили с этим итальянцем.

— Но разве не он приехал в Гавр и своими руками открыл двери вашей тюрьмы?

— Да! Но это его проворство меня и настораживает. Он освободил меня и тем дал понять, что королева никогда не сможет обойтись без него и что я никогда не смогу занять в управлении королевством его место. Поэтому теперь нам предстоит весьма серьезный выбор: он или я.

Тут принц вновь засмеялся своим саркастическим смехом.

— Значит, надо начинать действовать, когда он вернется… Благодаря донесениям моих шпионов я уверен, что это должно произойти в самом ближайшем будущем.

Женщина оставалась задумчивой. Затем она произнесла:

— Не говорят ли, что он иногда приезжает пообедать вместе с королевой-матерью, которую он так страстно любит?

— Да, так и говорят, — ответил принц после непродолжительного молчания. — Но я не поддерживаю ваш план, душенька. Я думаю о другом маневре — более подходящем и эффективном. Кто такая королева-мать без своих сыновей? Испанке останется только запереться в монастыре, чтобы оплакивать их…

— Отравить короля? — произнесла, вздрогнув, дама.

Принц радостно захохотал. Затем подошел к секретеру и поставил ларец на место.

— Вот что значит женщины! — воскликнул он. — Король! Вы таете, потому что речь идет о милом ребенке, который мучается проблемами взросления и, когда вы бываете при дворе, смотрит на вас глазами преданной собаки. Вот что для вас значит — король. А для нас король — значит опасное препятствие, мешающее всем нашим планам. Что касается его брата, маленького Месье, уже развращенного, который одевается, как девчонка, и охотно принимает мужские ласки, — то его я представляю себе на троне еще меньше, чем вашего королевского девственника. Нет, поверьте мне, в лице герцога, который имеет нрав мене суровый, каким в избытке был наделен его брат Людовик XIII, — мы получим короля, который нас устроит. Он богат и не уверен в себе. Чего нам еще желать?

— Моя дорогая, — снова начал Конде, закрыв секретер и положив ключ в карман своего широкополого плаща, — я думаю, нам пора предстать перед нашими гостями. Скоро ужин. Хотите, я позову вашу горничную Манон?

— Буду вам весьма признательна, мой дорогой сеньор.

Анжелика уже начала чувствовать сильную усталость. Она догадывалась, что отец ее уже давно ищет, однако никак не решалась покинуть свой насест. В комнате принц со своей любовницей облачались в наряды. Им помогали горничные, слышался шорох тканей и изредка проклятия монсеньора, который не отличался терпением. Когда Анжелика оторвала взгляд от ярко освещенного окна и осмотрелась, то обнаружила только окружающую ее непроницаемую темноту ночи, из которой доносились еле слышные завывания ветра между деревьями в лесу.

Наконец она поняла, что комната опустела. Ночник все еще горел, но комната вновь показалась девочке таинственной.

Анжелика осторожно перелезла через подоконник и очутилась внутри. Аромат духов и помады смешивался с дыханием ночи, от которого веяло запахами влажного леса, мхов и зрелых каштанов. Девочка не знала точно, что она будет делать. Ее могли застать в чужой комнате, однако этого она не боялась. Все казалось ей чудесным сном. Как отъезд в Америку, безумная дама из Монтелу и злодеяния Жиля де Реца…

Стремительным движением она достала из кармана плаща, брошенного на стул, ключик, открыла секретер и вынула ларец. Он был из сандалового дерева, и от него исходил душистый запах. Закрыв секретер и положив ключик на место, с ларцом в руках Анжелика снова вскочила на подоконник. Ей было необыкновенно весело. Она представляла себе лицо принца, когда тот обнаружит исчезновение яда и компрометирующих писем.

«Это не воровство, — подумала она, — ведь я предотвращаю преступление».

Она уже знала, куда спрячет свою добычу. Угловые башенки, которые итальянский архитектор расположил по четырем углам прекрасного замка дю Плесси — являлись не более чем украшением, однако они были оснащены амбразурами и миниатюрными бойницами, повторяющими военный декор средневековых замков. К тому же внутри они были пустыми и испещрены крошечными слуховыми окошками.

Анжелика опустила ларец в ближайшую башню. Надо быть очень умным, чтобы догадаться искать потерянный предмет здесь!

Затем она осторожно спустилась по стене и наконец ощутила под ногами землю. Только сейчас она почувствовала, как сильно замерзли ее босые ноги.

Надев старые туфли, девочка вернулась к замку.

В это время все собрались в салоне. Никого не вдохновляла темная туманная ночь.

Очутившись в прихожей, Анжелика уловила аппетитный запах ужина. Она увидела целую вереницу слуг в ливреях, которые с важным видом несли большие серебряные блюда. Фазаны и гуси, украшенные своими же перьями, молочный поросенок, увенчанный цветами, словно невеста, куски прекрасной косули, уложенные на артишоки и приправленные укропом, — весь этот парад яств дефилировал перед Анжеликой. Из комнат и галерей, где вокруг небольших столиков, накрытых кружевными скатертями, собралось все общество, доносился звон фаянса и хрусталя. За каждым столиком сидело около десяти человек.

Анжелика, остановившись на пороге одного из самых просторных залов, заметила принца Конде в окружении мадам дю Плесси, герцогини де Бофор и графини де Ришвиль. Маркиз дю Плесси и его сын Филипп тоже сидели за столом принца, впрочем, так же как и некоторые другие молодые дамы и сеньоры. Коричневая ряса итальянца Экзили выделялась среди моря кружев, ленточек и дорогих тканей, вышитых серебром и золотом. Впрочем, если бы барон де Сансе был в зале, его наряд вполне бы сочетался с монашеским облачением. Однако, как Анжелика ни искала, отца она не увидела.

Вдруг один из пажей, который нес серебряный позолоченный поднос, узнал ее. Это был тот самый паж, который так грубо посмеялся над ней из-за буре.

— О! А вот и баронесса Печального Платья! Чего желаете выпить, Нанон? Домашней настойки из яблок или простокваши? — пошутил он.

Она неожиданно показала ему язык и, оставив пажа в замешательстве, направилась к столику принца.

— Боже, кто к нам идет? — воскликнула герцогиня де Бофор.

Мадам дю Плесси обратила взгляд в сторону, куда указывала герцогиня, и, заметив Анжелику, вновь призвала на помощь сына:

— Филипп! Филипп, дружочек, будь так любезен — отведи свою кузину за стол, где сидят фрейлины.

Молодой человек поднял на Анжелику угрюмый взор.

— Вот табурет, — сказал он, указывая на свободное место рядом с собой.

— Не сюда, Филипп, не сюда. Вы оставили это место для мадемуазель де Санлис.

— Мадемуазель де Санлис следовало поторопиться. Когда она к нам присоединится, то увидит, что ей нашли замену… удачную, — заключил он с иронической улыбкой.

Его соседи прыснули от смеха.

Все же Анжелика села на указанное место. Все равно было уже поздно отступать, раз она здесь появилась. Она не осмеливалась спросить, где ее отец, и отблески света, отбрасываемые бокалами, графинами, серебром и бриллиантами дам, ослепляли ее, доводя до головокружения. Пытаясь прийти в себя, она выпрямилась, чуть откинулась назад и убрала со лба тяжелую прядь волос. Ей показалось, что некоторые сеньоры с интересом разглядывали ее. Напротив нее сидел принц Конде, который в течение нескольких секунд всматривался в нее высокомерным взглядом хищной птицы.

— Черт возьми, у вас странные родственники, господин дю Плесси. Что это за гадкий утенок?

— Юная кузина из провинции, месье. Ах! Пожалейте меня! Целых два часа сегодня вечером, вместо того чтобы наслаждаться музыкой и очаровательными беседами дам, я выслушивал обвинительную речь ее отца, барона. От запаха его дыхания меня воротит до сих пор. Как писал наш циничный поэт Аржатей, «скажу наверняка, что это благовоние слабей, чем запах трупа или тела старика».

В ответ раздался взрыв подобострастного смеха.

— Знаете, о чем он меня просил? — продолжал маркиз, изящным движением указательного пальца смахивая слезинку с мокрых от смеха глаз. — Держу пари, вы не угадаете. Он хотел, чтобы я помог освободить его от налога на каких-то мулов из его конюшни и еще на производство — вы только подумайте! — свинца, который он надеется обнаружить сложенным в слитки на грядках в огороде. Никогда в жизни не слышал ничего глупее.

— Черт бы побрал этих обнищавших дворян, — пробормотал принц. — Они позорят своим невежеством наши гербы.

— Прискорбно, что даже этот маленький сокол, чеглок[65], с которым наши деревенские кузены охотятся, стараясь подражать благородной соколиной охоте, — даже он слишком обременителен для них. Впрочем, именно от него им досталось это прозвище.

«Ах, даже так! — подумала Анжелика. — Значит они благородные соколы, а мы никуда не годные бедные маленькие птички».

Дамы буквально задыхались от хохота.

— Видели, какое у него перо на шляпе?

— А эти туфли с налипшей соломой!

У Анжелики так неистово билось сердце, что ей казалось, кузен Филипп, сидящий рядом, должен был слышать его удары. Она посмотрела в его сторону и была удивлена, что с загадочным выражением, застывшим в голубых холодных глазах, Филипп смотрит на неё. «Я не могу им позволить и дальше оскорблять моего отца», — решила она.

Анжелика была бледная как мел. Она вспомнила, как покраснела мадам де Рашвиль несколько часов назад, когда она, Анжелика, заговорила в установившемся ледяном молчании. Есть же и другие тайны, которых боятся эти наглецы. «Малышка де Сансе» глубоко вздохнула.

— Может, мы и нищие, — произнесла она громко и отчетливо, — но мы, по крайней мере, не пытаемся отравить короля!

Как и в тот раз, смех тотчас же прекратился, улыбки исчезли с лиц, тишина в зале стала такой тяжелой и давящей, что даже за соседними столиками люди замерли. Мало-помалу разговоры затихли, исчезла оживленность гостей — все смотрели на принца Конде.

— Кто… кто… кто… — залепетал маркиз дю Плесси, но вдруг замолчал.

— Надо же, какие странные слова, — выдавил наконец принц, который с трудом держал себя в руках. — Эта юная особа не привыкла находиться в высшем обществе. Она все еще не выросла из сказок кормилицы…

«Еще секунда, и он будет смеяться надо мной, а потом меня с позором выгонят, обещая хорошую порку», — со страхом подумала Анжелика.

Она наклонилась немного вперед, глядя на край стола.

— Говорят, сеньор Экзили лучший знаток ядов в королевстве.

Этот новый камень, брошенный в воду, привел к настоящей буре. Тут и там слышался испуганный шепот.

— Ах, эта девочка одержима дьяволом! — воскликнула мадам дю Плесси, в ярости кусая свой кружевной платок. — Она уже во второй раз позорит меня. Сначала она держится словно кукла с зелеными глазками, а потом вдруг открывает рот и говорит ужасные вещи!

— Ужасные! Почему же ужасные? — мягко возразил принц, не сводя глаз с Анжелики. — Ужасными они были бы, если бы она говорила правду. А это всего лишь вымыслы девчонки, которая не умеет держать язык за зубами.

— Я замолчу, когда сочту нужным, — резко ответила Анжелика.

— И когда же вы сочтете это нужным, мадемуазель?

— Когда вы перестанете оскорблять моего отца и предоставите ему те скромные льготы, о которых он просит.

Лицо принца Конде внезапно потемнело. Скандал достиг апогея. Люди в глубине залы вставали на стулья, чтобы лучше видеть героев спектакля.

— Черт побери! Черт побери!.. — задыхался принц.

Неожиданно он поднялся, вытянув руку, словно призывая свою армию атаковать испанские окопы, и указал на Анжелику.

— Идите за мной! — прогремел он.

«Он меня сейчас убьет», — решила Анжелика. Вид этого огромного сеньора вызывал у нее дрожь испуга, но в какой-то степени девочка была даже польщена.

Итак, она последовала за ним, маленькая серая уточка, за огромной, украшенной бантами птицей.

Она заметила, что он носит чуть ниже колен накрахмаленные кружевные воланы, а поверх коротких штанов — нечто похожее на короткую юбку с невероятным количеством нашивок. Никогда в жизни она не видела, чтобы мужчина был так экстравагантно одет. Однако она любовалась его походкой, тем, как грациозно он переставляет ноги, обутые в туфли с выгнутыми каблуками.

— Теперь мы одни, — сказал Конде, резко обернувшись. — Мадемуазель, я бы не хотел с вами ссориться, но вы должны ответить на мои вопросы.

Эта неожиданно вкрадчивая мягкая интонация напугала Анжелику больше, чем любая вспышка гнева. Она оказалась в пустом будуаре, наедине с могущественным человеком, чьи интриги потрясли ее. Она поняла, что уже запуталась в них и увязла как муха в паутине. Анжелика сделала шаг назад и пролепетала что-то бессвязное, прикинувшись деревенской дурочкой.

— Я не хотела сказать ничего плохого.

— Зачем же вы нанесли мне оскорбление за столом дяди, которого уважаете?

Она поняла, в чем принц хочет, чтобы она призналась. Анжелика заколебалась, взвешивая все «за» и «против». Учитывая все, что она уже произнесла, полное отрицание вызвало бы недоверие.

— Я ничего не выдумала… Я только повторила то, что мне сказали, — прошептала она, — что сеньор Экзили настоящий мастер по изготовлению ядов… А про короля — это я выдумала. Мне не стоило говорить таких глупостей, но я была в гневе.

Она теребила неуклюже пояс платья в руках.

— Кто вам сказал эти глупости?

Анжелика напрягла все свое воображение.

— Один… один паж. Я не знаю его имени.

Тогда принц подвел ее к входу в зал. Анжелика указала на того самого пажа, который посмеялся над ней.

— Черт бы подрал этих мальчишек, подслушивающих под дверью, — пробурчал принц. — Как вас зовут, мадемуазель?

— Анжелика де Сансе.

— Послушайте, что я вам скажу, мадемуазель де Сансе. Повторять по делу и без дела слова, не вполне понятные девочке вашего возраста, очень нехорошо. Подобное поведение может повредить и вам, и вашей семье. На этот раз я сделаю вид, что ничего не произошло. Я даже попытаюсь вникнуть в дело вашего отца и посмотрю, нельзя ли чем-нибудь ему помочь. Но какова гарантия, что взамен вы будете молчать?

Она подняла на него свои зеленые глаза.

— Я умею молчать, когда мне делают добро, так же хорошо, как говорить, когда меня оскорбляют.

— Черт побери, я уже предвижу, что, когда вы станете женщиной, мужчины согласны будут умирать за вашу благосклонность, — сказал принц.

Его лицо озарила лукавая улыбка. Он, кажется, не подозревал, что девочка может знать больше того, о чем рассказала. Конде был слишком импульсивным и ветреным, чтобы разбираться в хитросплетениях человеческого поведения. Первоначальное смятение прошло, и он решил, что это не более чем сплетни.

Принц привык к лести, к тому же был падок на женскую красоту, поэтому шарм юной Анжелики весьма способствовал смирению его гнева. Анжелика изо всех сил старалась смотреть на него с искренним восхищением.

— Я бы хотела у вас кое о чем спросить, — сказала она, изображая глубокую наивность.

— О чем же?

— Зачем вы носите эту юбочку?

— Юбочку? Дитя мое, это рейнграф[66]. Не правда ли, он придает особую изысканность наряду? Рейнграф прикрывает некрасивые короткие панталоны, которые подходят лишь для верховой езды. Рейнграф можно украшать лентами и нашивками. К тому же это просто удобно. Вы такого, наверное, никогда не видели у себя в деревне?

— Нет. А эти большие воланы, что висят у вас под коленями?

— Такой волан называется «канон». Он подчеркивает изгиб икры.

— Действительно, — подтвердила Анжелика, — все это просто великолепно. Я никогда раньше не видела такого красивого наряда!

— Ах! Поговорите с женщиной о нарядах, и вы успокоите самую опасную фурию, — сказал принц, довольный произведенным на девочку впечатлением. — Однако мне надо возвращаться к гостям. Обещаете ли вы мне быть благоразумной?

— Конечно, месье, — ответила Анжелика с ласковой улыбкой, обнажающей ее перламутровые зубки.

Принц Конде вернулся в зал, отвечая на взволнованные возгласы успокаивающими жестами.

— Ешьте, ешьте, друзья мои. Слишком много шума из ничего. Наша маленькая дерзкая девочка сейчас извинится.

Анжелика опустила голову перед мадам дю Плесси.

— Я прошу у вас прощения, мадам, и разрешения удалиться.

Мадам дю Плесси была не в силах ответить и молча указала на дверь. Раздались подавляемые смешки.

Однако перед дверью разгорался новый конфликт.

— Моя дочь, где моя дочь? — громко вопрошал барон Арман.

— Господин барон желает осведомиться о своей дочери, — насмешливо объявил лакей.

В кругу элегантных гостей и слуг в ливреях несчастный дворянин был похож на толстого черного шмеля. Анжелика подбежала к нему.

— Анжелика, — вздохнул он, — ты меня с ума сведешь. Вот уже больше трех часов как я ищу тебя — ночью — между Сансе, домом Молина и Плесси. Ну и денек, дитя мое! Ну и денек!

— Пошли, папа, пошли скорее, прошу тебя, — сказала она.

Они были уже на крыльце, когда раздался голос маркиза дю Плесси:

— Минутку, дорогой кузен. Принц хотел бы с вами поговорить насчет таможенных прав, о которых вы мне рассказывали…

Конец фразы Анжелика не услышала, потому что барон тут же развернулся и мужчины удалились.

Анжелика села на последнюю ступеньку крыльца и стала ждать отца. Вдруг она почувствовала себя опустошенной, свободной от всяких мыслей и желаний. К девочке подбежал маленький белый гриффон и принялся ее обнюхивать. Она машинально погладила его.

Вскоре вернулся барон де Сансе. Он крепко ухватил Анжелику за руку.

— Я боялся, что ты опять куда-нибудь исчезнешь. В тебе словно черт сидит. Принц Конде наговорил таких странных комплиментов о тебе, что я не знал, следует ли мне извиниться за то, что ты появилась на свет.

Позже, когда они медленно ехали по дороге в темноте, барон де Сансе снова заговорил, покачав головой:

— Я совершенно не понимаю этих людей. Они слушают меня со смехом. Маркиз, с цифрами в руках, доказывает мне, насколько его финансовая ситуация более плачевна, нежели моя. Меня отпускают восвояси, даже не предложив стакан вина, чтобы утолить жажду после столь долгой беседы. Потом вдруг догоняют и обещают исполнить все, о чем я прошу. Монсеньор сказал, что я буду освобожден от таможенных налогов уже в следующем месяце.

— Тем лучше, папа, — прошептала Анжелика.

В тишине ночи послышалось пение жаб, которое предупреждало путников о близости болот. Было ясно, что они уже почти добрались до своего старого замка Монтелу. Внезапно Анжелика почувствовала острое желание заплакать.

— Думаешь, мадам дю Плесси сделает тебя своей фрейлиной? — спросил барон.

— О нет, я так не думаю, — ответила Анжелика удовлетворенно.

ОТ ПОЕЗДКИ в Пуатье, которую совершил их маленький караван, у Анжелики остались только воспоминания о тряске, которые не были приятными. В очень старую карету, специально починенную по этому случаю, была запряжена пара мулов, и Анжелика заняла в ней место рядом с Ортанс и Мадлон. Раймон и Гонтран ехали верхом на прекрасных лошадях, которых им только что подарил отец. Он сказал, что у иезуитов есть специальные конюшни для лошадей молодых господ.

Два тяжеловоза завершали караван. На одном из них ехал Гийом, который должен был сопровождать юных хозяев. В стране ходили слухи о приближающейся войне. Поговаривали о том, что герцог де Ларошфуко поднимает жителей Пуату в поддержку принца Конде, и, чтобы прокормить армию, он возьмет половину годового урожая. Если где-то произносили слово «армия», то люди сразу думали, что стоит ожидать худшего: бедности, голода и того, что на дорогах станет больше разбойников и бродяг. Именно поэтому Гийом и ехал вместе с ними, упираясь пикой в стремя и прицепив с другого бока свою старую саблю.

Путешествие, однако, прошло спокойно. Только один раз, проезжая через лес, путники заметили несколько странных фигур, мелькавших среди деревьев, но то ли пика старого солдата, то ли убогий вид кареты отбили у грабителей всякий интерес.

На ночь путешественники остановились в трактире, который стоял в зловещем месте, на перекрестке дорог, и был окружен лесом, откуда доносилось лишь завывание ветра. Хозяин подал им на ужин сыр и горячую воду, которую он называл бульоном. Свет тонкой сальной свечи освещал их ужин.

— Все трактирщики сговариваются с грабителями, — сказал Раймон своим перепуганным сестрам. — Именно на таких постоялых дворах, которые стоят на краю дороги, и совершается большинство убийств. Во время нашей последней поездки мы ночевали на постоялом дворе, где меньше чем за месяц до нас остановился какой-то богатый ростовщик, вся вина которого состояла лишь в том, что он путешествовал один.

Посчитав, что он рассуждает довольно глупо, Раймон добавил:

— Эти преступления, совершаемые крестьянами, являются следствием тех беспорядков, которые происходят при дворе. Больше никто не испытывает страха перед Богом.

Периодически доносился топот копыт со стороны дороги, покрытой корочкой льда, но повозки останавливались редко.

Путешественники предпочитали искать гостеприимства в замках, а не ночевать в одинокой гостинице, где рисковали тем, что их, по меньшей мере, ограбят.

В большом зале сидели несколько завсегдатаев, торговец-еврей и четверо посыльных. Они курили длинные трубки и пили почти черное вино.

Когда наши путники отправились спать, то обнаружили в номере всего одну кровать. Правда, она была настолько широкой, что все пятеро легко на ней поместились: три девочки — в изголовье кровати, а мальчики в ногах. Старый Гийом лег спать перед дверью, а слуга отправился к лошадям в конюшню.

Следующие дни оказались не менее трудными: дорога была вся в рытвинах, ямах и кочках, трех сестер подбрасывало и трясло в карете как мешки с орехами, они были полностью разбиты. Попадались части старой римской дороги, вымощенной большими плитами, но в основном они ехали по глинистой дороге, которая была забита бесчисленными экипажами и всадниками. Часто путники часами мерзли при въезде на мост, сборщик пошлины на мосту не только был чересчур болтлив, но и медлителен. Он не упускал случая поговорить с путешественниками. Без задержек проезжали только кареты богатых вельмож, которые небрежным жестом выбрасывали под ноги сборщика кошель с нужной суммой и быстро проезжали дальше. Мадлон плакала. Она вся продрогла и прижималась к Анжелике. Ортанс, поджав губы, твердила:

— Это просто невыносимо!

Девочки, изнемогая от усталости, не смогли сдержать вздоха облегчения, когда вечером увидели остроконечные бледно-розовые крыши Пуатье, стоящего на холме, который огибала речка Клэн.

День был ясным.

На небе не было ни облачка, мягкое небо касалось крыш Пуатье, можно было подумать, что вы находитесь на Юге, но ведь Пуатье — это преддверие Юга. Колокола своим звоном известили о начале молитвы «Ангелюс»[67].

Теперь этот колокольный звон будет в течение пяти лет отсчитывать для Анжелики дни и часы. Пуатье — город церквей и монастырей. Этот колокольный звон упорядочивал жизнь всех этих людей в сутанах и их учеников, таких же веселых и шумных, насколько тихими и спокойными были их наставники. Священников и бакалавров можно было встретить и на перекрестках улиц, ведущих вверх, и в прохладных тенистых аллеях, на площадях и на ступеньках, идущих по холму, там, где обычно располагались паломники.

Перед собором дети барона де Сансе расстались. Монастырь урсулинок располагался немного левее, над речкой Клэн. На самом верху холма располагался коллеж отцов-иезуитов. Расставались почти молча, возможно из-за чувства неловкости, которое присуще юности; только одна Мадлон, обливаясь слезами, поцеловала братьев на прощание. Монастырские ворота закрылись за Анжеликой.

Только намного позже она поняла, что это мучительное чувство, что как будто ей не хватает воздуха, связано с тем, что ее лишили свободы, простора. Вокруг стены, одни только стены и решетки на окнах. Новые подруги по монастырю Анжелике не понравились, она с детства привыкла играть с деревенскими мальчиками, которые не только слушались и восхищались ею, но и следовали за ней везде. Здесь, среди родовитых и богатых воспитанниц, место Анжелики де Сансе оказалось где-то в последних рядах.

Ко всем прелестям еще добавилась пытка тесным корсетом на китовом усе, он утягивал девочек так, что создавал осанку горделивой королевы, которая сохранялась в любой ситуации. Анжелика была крепкой, сильной, изящной от природы и легко могла бы обойтись и без этого каркаса, но так уж повелось с давних времен, и не только в монастырях. Анжелика, слушая разговоры старших воспитанниц, поняла, что корсеты в женском туалете играют очень важную роль. Воспитанницы монастыря оживленно обсуждали то, какими должны быть корсетные кости и особый пластрон в форме утиного клюва, в него для создания еще большей жесткости вставляли картон или металлические пластинки, украшали его вышивкой, бантами, кружевами и драгоценностями. Он особым образом поднимал грудь, так, что казалось, что она вот-вот вырвется из корсажа. Все эти ухищрения обсуждались воспитанницами тайком, хотя монастырь как раз специально готовил девочек к замужеству и светской жизни.

В монастыре воспитанниц учили танцевать, приседать в изящных реверансах, играть на лютне и на клавесине, поддерживать разговор с двумя-тремя подругами на заданную тему, искусно обмахиваться веером и накладывать румяна. Обучали воспитанниц и домоводству. Для того чтобы девочки были готовы к ударам судьбы, которые могут быть посланы им Небом, учениц заставляли выполнять грязную и тяжелую работу. Они по очереди трудились в кухне и в прачечной, зажигали и чистили лампы, мыли и подметали полы. Также в монастыре девочки получали элементарные знания по географии, истории, которые излагались крайне сухо и неинтересно, мифологии, арифметике, теологии и латыни. Много внимания уделялось стилистике, ведь именно женщины увлекались эпистолярным искусством, а переписка с любовниками и подругами считалась одним из самых важных занятий светской дамы.

Нельзя сказать, что Анжелика была непокорной, но и особой радости своим наставницам она тоже не доставляла. Она делала все, что от нее требовали, но казалось, что она не может понять, зачем нужно выполнять столько бессмысленных вещей. Случалось, что она уходила с уроков, и после долгих поисков ее находили возле грядок в огороде, который нависал над плохо прогретыми и почти непроходимыми улочками. Отвечая на строгие упреки наставниц, она говорила, что нет ничего плохого, по ее мнению, в том, что она пошла смотреть, как растет капуста.

Мазарини был жив.

Юный король и его брат были живы.

Регентша была жива.

В стране полыхала самая настоящая гражданская война.

Если прежде благодаря политике Ришельё и короля Людовика XIII Франция смогла избежать опустошения после Тридцатилетней войны, то Фронда — «такая легкомысленная» — достигла этого за несколько месяцев.

Убитых были тысячи и тысячи.

«В тот год, — свидетельствует историк, — в округе шести лье вокруг Парижа ни на одном дереве не было цветов и не росло ни одного фрукта. Ветки на всех деревьях были сломаны, срублены, сожжены, лишь голые стволы с неровными отростками стояли, словно мертвецы в садах.

Ни на одном поле не было урожая».

Солнечная провинция Иль-де-Франс, которую топтали многочисленные армии — наездники на лошадях в полном снаряжении; эта земля, которая выдерживала на себе кровопролитные битвы, была свидетельницей набегов и осад; эта земля, усеянная мертвыми телами — сама стала могилой. Трупы маленьких храбрых мулов, тащивших на себе телеги военных обозов, на ходу сраженных артиллерийскими выстрелами, валялись повсюду.

Роскошные леса Сенар, Шантильи, Иль-Адам, маленькие зеленые королевства Парижа — Рамбуйе и Фонтенбло — представляли собой картину апокалипсиса. Уцелевшие островки дикой природы были угрюмы и безнадежны, отныне они служили пристанищем для грабителей, которые опустошали близлежащие замки, также здесь нашли приют жители деревень, дезертиры и странники, случайно оказавшиеся в этом аду. Сначала нищета и голод распространились только в центральных провинциях, а затем дошли и до юго-западных провинций. Толпы нищих стояли у городских ворот с протянутыми руками.

Нищих, просящих милостыню, становилось в Пуатье больше, чем учителей и учеников из монастырских школ.

В определенные дни воспитанницы монастыря урсулинок раздавали милостыню нищим, которые стояли перед монастырем. Девочкам рассказывали, что это тоже входит в обязанности знатных дам.

С такой злобной, безнадежной нищетой в лохмотьях и с затравленным и жадным взглядом Анжелика столкнулась впервые в жизни. Это зрелище не тронуло ее так, как других воспитанниц, которые или поджимали губы от отвращения, или плакали. Анжелике думалось, что это образ того, что она, возможно, носит в себе, и того, что ее ждет в далеком будущем. Видимо, она уже сейчас предчувствовала ту странную судьбу, которую ей приготовили Небеса. Монахини корили ее за равнодушие, бесчувственность и жестокосердие. Как казалось окружающим, она совершенно не сочувствует несчастным беднякам, муки которых олицетворяют страдания Христа. Анжелика не могла понять, чего от нее ждут и за что упрекают. Столкнувшись лицом к лицу с этой картиной, она как бы осознавала — это напрямую коснется ее.

Однажды она услышала вопрос: «Ты боишься смотреть на Нечистых, отмеченных знаком сатаны?»

Но единственное, что она видела в этих несчастных и оборванных людях, которые зло переругивались у стен монастыря — болезнь. Та самая болезнь, которая постепенно овладевала их телом и которая их убивала. Молитва и покорность воле Бога — единственное средство против болезни и смерти, как ей говорили.

Со временем те особые начальные знания, которые она получила от существа не от мира сего — существа всеми проклятого, забытого и отвергнутого… существа, чье имя она даже не решалась произнести, — они стирались из ее памяти. Но когда Анжелика подавала нищим их скудную порцию, она ощущала, что делает добро. «Хлеб — это хорошо». Хлеб — это врачующая сила природы, он придаст их изможденным телам силу и энергию, поэтому, подавая хлеб, Анжелика старалась прикоснуться к ним. Ведь еще в Монтелу крестьяне признали целительный дар ее прикосновений. Узнав о ее даре, послушницы рассказали об этом настоятельницам, и они потом еще очень долго вместе сплетничали об этом…

Чума пришла на заполненные нищими крутые грязные улочки, где фонтаны пересохли от июльского зноя. Крысы стали вылезать из всех своих нор лишь для того, чтобы умереть на улице или в домах у горожан.

Несколько воспитанниц из монастыря тоже заболели. Однажды утром в школьном дворе Анжелика не нашла Мадлон. Оказалось, что девочка больна и ее унесли в лазарет.

Анжелика прокралась к постели больной сестры. Мадлон тяжело дышала, все ее тело горело в лихорадке. Ей становилось все хуже и хуже.

«Она, наверно, умрет?» — сказала Ортанс, в ее голосе послышалось раздражение от того, что она сталкивается лицом с этой трагедией. Анжелика не соглашалась с этим. Нет, это невозможно! Да, вокруг умирало множество людей, но ничто не могло разрушить ту стену, которую возвел замок Монтелу вокруг детей де Сансе. Мадлон не может умереть!

Анжелика приподняла кудрявую голову сестры, лежавшую на подушке, и поднесла к ее губам жидкость, которая стояла на столике рядом с кроватью. Девочка с жадностью все выпила.

«У нее жажда, а они даже не знают об этом! — подумала она. — Они о ней не заботятся! Что это за отвар? Успокаивающее снадобье? Похоже, оно ей не помогает. Я знаю травы, от которых потеют… и болезнь выходит из тела вместе с потом. Этим свойством обладают цветы бузины, листья репейника… Она будет пить хороший, очень сильный отвар, который я приготовлю сама».

— Анжелика, — прошептала Мадлон, открыв глаза.

— Что, дорогая?

— Расскажи мне что-нибудь.

Анжелика начала рыться в своей памяти.

— Что тебе рассказать? Историю про Жиля де Реца и…

— Нет, только не ее! Она приводит меня в ужас. Каждый раз после нее, когда я закрываю глаза, мне мерещатся мертвые дети, висящие на стене.

— Но тогда что?

Все истории, которые могла вспомнить Анжелика в эту минуту, были о грабителях, привидениях и домовых.

— Мне все равно, — вздохнула Мадлон, — лишь бы ты говорила со мной. У тебя очень красивый голос. Такого голоса нет больше ни у кого, я хочу его слушать.

Анжелика стала рассказывать об их братьях и сестрах, которые остались в Монтелу, — о Мари-Аньес, Альберте и малыше Жане-Мари. Вначале Мадлон улыбалась, но потом стала безучастной к происходящему вокруг.

Вскоре Анжелика покинула комнату. Должен был начаться урок истории, но девочка на него не пошла. Об истории Анжелика думать сейчас не могла.

Через четверть часа Анжелика уже была в огороде монастыря. По приставной лестнице она легко забралась на монастырскую стену. Чтобы попасть на улицу, Анжелике пришлось спрыгнуть с довольно большой высоты, но врожденная гибкость помогла ей справиться с этой непростой задачей.

Она бежала по мостовой, выложенной круглым булыжником, горячий воздух обжигал ей лицо. Возле порогов домов то тут, то там лежали распростертые тела, казалось, что люди просто прилегли отдохнуть. Тучи жирных, прожорливых мух роились над ними. Анжелика сразу поняла, что все эти люди уже были мертвы, она поняла, от какого кошмара защищали девочек стены монастыря урсулинок.

Анжелике казалось, будто она спустилась в сумеречно-туманное пространство чистилища, где бродят ожидающие искупления души праведников, в пылающий ад, который казался более реальным, так как везде виднелись огни костров. Анжелика не знала, для чего их разожгли. По дороге она увидела странную процессию людей в черном. Они шли парами. Одни были в масках птиц с крючковатыми клювами, другие — в деревянных шлемах с круглыми дырочками. Эти люди были лекарями, которые вместе с помощниками ходили от дома к дому. Помощники несли предметы, напоминающие лейки, из дырочек которых тянулись струйки обеззараживающих паров.

Анжелика ускорила шаг. Она кашляла, задыхаясь в сильно пахнущих парах, но ничто не могло ее остановить. Интуитивно она ощущала, что надо идти в направлении к верхней части города, где воздух был, разумеется, свежее.

Она бесстрашно преодолевала многочисленные лестницы, которые становились все более крутыми, площади с высохшими фонтанами, у которых в позах сна лежало много мертвых тел. Единственное, что говорило о наличии хоть какой-то жизни в городе, — было движение людей в белых одеждах с накинутыми на голову капюшонами. Они медленно переходили от трупа к трупу, наклонялись, слушали и, убедившись, что человек мертв, погружали очередное тело на носилки. Один из людей в белом, который шел во главе процессии, нес в руках соборную свечу и, не переставая, пел псалмы. Люди в белом были членами братства Святого Лазаря. Они посвятили себя опасному делу — перевозке и погребению умерших от эпидемии, в то время как служители церковных приходов, ответственные за похороны, просто сбежали… или тоже умерли.

Город пришел к такому состоянию, когда хоронить трупы уже было негде. Поэтому на перекрестках стали разводить костры. Вначале там сжигали лохмотья, зараженные вещи. Потом начали сжигать трупы. Покойники были иногда почти такими же тощими, как ветви деревьев, из которых складывали костры. Поставили жаровни, от которых поднимался густой и едкий пар, который защищал от заразы, как верили одни, или от нечисти, как верили другие. Во всяком случае эти едкие пары религиозных древних обрядов убивали тошнотворную вонь, которая исходила от гниющих тел.

Склон делался более пологим. Трупов на улицах становилось все меньше, а воздух — все чище.

Анжелика прошла через оживленную площадь, на которой семинаристы с жаром что-то обсуждали, не замечая или не желая замечать смерть, которая была рядом. Постройки стали встречаться все реже, наконец Анжелика вышла за пределы города.

Это было невероятно!

На голубом небе сверкало солнце.

В чаще леса воздух был ароматным и свежим, ветер, гуляющий по холмам и продувающий лес, уносил прочь с собой зловонные запахи города.

Здесь, по ту сторону смерти, истощающей силы города, торжествовало пышное лето, пришедшее вслед за щедрой весной, подчиняясь извечной смене времен года.

Анжелика легко устремилась вперед, глубоко вдыхая чистый воздух. В ней жила неугасаемая надежда. Она долго шла, прежде чем нашла ручей, возле которого цвел куст бузины, который она искала. Походив по окрестности, она насобирала много целебных трав, тоже необходимых для приготовления спасительного отвара. Увязав все в свой платок из черной тафты, она отправилась назад, повернувшись спиной к надвигавшимся сумеркам, которые подарили долгожданную прохладу.

Девочка была охвачена радостью. Она не могла поверить в то, что небо так щедро к ней. Поглощенная приятными мыслями, Анжелика снова вступила в город, на зловонные дымные улицы, где суетились люди с носилками и шествовали погребальные процессии, распевающие псалмы. Анжелике все время приходилось огибать группы людей.

Она постоянно ускоряла шаг, наконец просто побежала по ступенькам, жалея о том, что не умеет летать.

Унесенная этим безумным бегом, Анжелика заблудилась. Ей пришлось несколько раз остановиться и спросить у прохожих, как пройти к монастырю урсулинок.

В эти страшные дни испуганные и подавленные люди так привыкли видеть на улицах странно одетых личностей, что никто даже не задумался о том, откуда взялась эта девочка-подросток с распущенными светлыми волосами, в сером платье воспитанницы монастыря.

Хотя некоторые прохожие все-таки обратили на нее внимание. Потом еще долго говорили о маленькой фигурке в ореоле из светлых волос, которая летела по лестнице, спускаясь все ниже, проскальзывала, словно тень, между больными и скорбящими, перепрыгивала через горки угля, который вечерний ветер разметал по земле, выдув из костров. Горожане говорили, что это был ангел, посланный для утешения живых и мертвых.

Анжелика пыталась узнать местность. Наконец она увидела площадь, на которую выходили ворота монастыря. В вечернем сумраке она разглядела крепкие монастырские стены, за которыми ее ожидала Мадлон.

Крепко сжав в руках свою легкую ношу, Анжелика изо всех сил позвонила в колокол, ничуть не беспокоясь о том, что звук эхом отзовется за стенами и перебудит всех жителей монастыря. Через несколько минут, которые показались Анжелике вечностью, тяжелые ворота открылись и на пороге появилась удивленная послушница. По ее лицу девочка тотчас же поняла, что побег обнаружен и ее прихода ожидали давно. Послушница сказала, что Анжелику долго искали и что настоятельница очень недовольна ее поступком.

— Моя сестра! Пожалуйста, мне необходимо пройти. Я принесла лекарства для своей сестрички.

Она отпихнула послушницу и побежала по коридору. Вдруг она увидела, что к ней идет настоятельница. Это была молодая женщина из герцогской семьи.

Настоятельница остановилась перед Анжеликой с высокомерным суровым видом.

Анжелика смирила свой пыл.

— Матушка! Матушка! Дайте мне пройти: я уходила за лекарствами для моей сестры Мадлон.

Держа руки в карманах, настоятельница продолжала преграждать Анжелике дорогу — неподвижная, словно каменная статуя.

— Мадемуазель де Сансе, ваш побег является ужасным проступком, — произнесла она наконец.

— Но матушка, я ходила за травами, из которых сделаю лекарство для сестры.

— Господь вас уже наказал, дочь моя.

— Мне все равно, накажет меня Господь или нет! — закричала Анжелика, раскрасневшись от усталости и жары. — Я хочу приготовить отвар для сестры!

— Дочь моя, сейчас уже поздно чего-либо хотеть. Ваша сестра УМЕРЛА.

Анжелика не плакала, стоя над белым, неподвижным и словно высохшим телом. Она даже не злилась на Ортанс за ее почти театральные рыдания. Почему вообще эта курица плачет? Она никогда не любила Мадлон. Она любит только себя.

— Увы, деточки мои, — сказала им старая монахиня, — таков закон Божий. Много детей умирает. Мне рассказали, что у вашей матери десять детей, а потеряла она лишь одного. Теперь вот двоих. Это не так уж много. Я знаю даму, которая из пятнадцати детей потеряла семерых. Так случается. Бог дал — Бог взял. Много детей умирает. Такова воля Божья!..

После смерти Мадлон Анжелика стала еще нелюдимее и, возможно, еще более непокорной.

Все время она проводила в раздумьях, забившись в какой-нибудь уголок большого дома.

В наказание за побег Анжелике запретили выходить в сад и в огород, но она находила способ туда проскользнуть. Настоятельница сначала даже подумывала отослать девочку домой, но, несмотря на тяготы гражданской войны, барон де Сансе исключительно аккуратно вносил плату за обеих своих дочерей, чего нельзя было сказать о других родителях.

Кроме того, Ортанс считали одной из самых лучших воспитанниц. У нее были все шансы стать настоящей светской дамой. Поэтому из уважения к старшей сестре младшую оставили, но перестали ею заниматься.

КРОВОПРОЛИТНЫЕ сражения происходили все чаще. Фронда была словно хвост гигантского дракона, в конвульсиях бьющийся о землю. Война продолжалась. У стен Парижа сошлись армии двух великих полководцев: Конде, стоявшего во главе Фронды принцев, и Тюренна, который выступал на стороне короля. Во время сражения, начавшегося у ворот Сент-Антуан, армии наносили друг другу такие сокрушительные удары, что, казалось, силы обоих противников, в конце концов, будут разбиты в прах.

Мадемуазель де Монпансье, дочь Гастона Орлеанского, претендующего на трон Франции, решилась стрелять из пушек крепости Бастилия по армии своего кузена — короля, вынудив того отступить. Это позволило открыть ворота для окровавленной мятежной армии принцев, которая смогла спастись в городе. Король и Тюренн отошли к Понтуаз.

Впрочем, затишье не продлилось долго.

Спустя несколько недель парижане, приведенные в отчаяние убийствами членов магистрата и пожаром в Ратуше, совершенными наемниками Конде, который счел членов городского совета недостаточно усердными, потребовали отъезда всех этих испанцев и немцев. И вот, в то время как принц с армией иностранных наемников покидал Париж через ворота Сент-Антуан, направляясь во Фландрию, в свою славную столицу через ворота Сент-Оноре под приветственные крики толпы возвращался четырнадцатилетний суверен, который, став совершеннолетним, наконец-то, правил. Приговоренный к смерти за оскорбление Его Величества, герой Рокруа отправился в Пей-Ба, поступив на службу к испанскому монарху.

Еще долгое время после этих событий разного рода армии продолжали рыскать по территории Франции.

Королевская армия вместе с королевским двором сначала наведались в Гиень, дабы призвать жителей Бордо к послушанию, затем отправились в Пуатье, где и остановились.

Одним январским днем Анжелика, которой недавно исполнилось четырнадцать, как обычно, забралась на окружающую огород стену.

Она грелась на солнышке и наблюдала за прохожими, среди которых нередко встречались любопытные экземпляры в диковинных нарядах.

Анжелика также слушала звуки бурлящего города, которые достигали даже этого удаленного уголка. Ржание лошадей и ругань кучеров, чьи кареты едва помещались на узких извилистых улочках, примешивались к смеху и крикам пажей и служанок. А над всей этой суетой летел колокольный звон. Анжелика различала все колокола по голосам: Святой Иларий, Святая Радегунда, Нотр-Дам-ла-Гранд и суровый низкий голос башни Сен-Поршер.

Вдруг показалась пажи, которые пронеслись мимо, похожие в своих шелковых и атласных одеждах на диковинных птиц.

Один из них остановился, чтобы завязать ленту на туфле. Вставая, он поднял голову и заметил Анжелику, которая сверху внимательно за ним наблюдала.

Галантным жестом паж снял шляпу.

— Здравствуйте, мадемуазель. Кажется, вы там наверху скучаете?

Он был похож на пажей из замка Плесси, ибо был одет в коротенькие, похожие на тыкву, штаны — неотъемлемая часть моды шестнадцатого века — в которых ноги напоминали скорее длинные лапки цапли.

Впрочем, он был довольно милым, с загорелым доброжелательным смеющимся лицом и красивыми каштановыми кудрями. Анжелика спросила, сколько ему лет. Он ответил, что шестнадцать.

— Не волнуйтесь, мадемуазель, — прибавил он, — я уже умею ухаживать за дамами.

Ласково глядя на нее, он вдруг протянул к ней руку:

— Спускайтесь ко мне.

Чудесное ощущение овладело Анжеликой. Серая печальная тюрьма, где было заперто ее сердце, внезапно открылась. Прекрасный звонкий смех юноши, казалось, говорил о чем-то теплом и приятном, чего ей не хватало и по чему она испытывала сильный голод, как после великого поста.

— Спускайтесь, — прошептал он. — Если хотите, я могу отвести вас к дому герцогов Аквитанских. Там сейчас находится королевский двор. Я покажу вам короля.

Недолго думая, она поправила свою длинную черную шерстяную накидку с капюшоном и крикнула:

— Смотрите, я прыгаю!

Он поймал ее практически прямо в объятия. Они засмеялись. Он взял ее за талию и увлек за собой.

— Что скажут монашки из вашего монастыря?

— Они уже привыкли к моим проделкам.

— А как вы потом будете возвращаться?

— Я позвоню в ворота и попрошу милостыню.

Он прыснул со смеху.

Анжелика наслаждалась этим неожиданным приключением. Между красиво одетыми дамами и сеньорами, чьи наряды вызывали восхищение у провинциалов, туда-сюда сновали торговцы. У одного из них паж купил две палочки с нанизанными на них жареными лягушачьими лапками. Прожив всю жизнь в Париже, он находил такие блюда крайне забавными. Молодые люди с аппетитом принялись за лакомство. Паж сказал, что его зовут Анри де Рогье и что он состоит на службе у короля. Потом он рассказал, что король — отличный парень, и иногда даже покидает своих чересчур серьезных советников, чтобы провести время с друзьями и поиграть на гитаре. А миленькие итальянские куколки, племянницы кардинала Мазарини, все еще остаются при дворе, несмотря на скорый вынужденный отъезд их дядюшки.

Болтая, юноша уводил Анжелику все дальше от оживленного квартала. Она заметила это, однако ничего не сказала. Ее внезапно разбуженное тело ждало того, что обещала рука пажа, обвивавшая ее талию.

Вдруг он остановился и прижал ее к двери одного из домов. Стал покрывать ее страстными поцелуями, произнося при этом банальные, но довольно милые слова.

— Ты хорошенькая… У тебя щечки, как маргаритки, а глаза зеленые, как лягушки… Лягушки из твоего края… Не двигайся. Я хочу расстегнуть твой корсет… Только не мешай. Я умею… О! Я никогда не видел таких белых красивых грудок… Они такие упругие, как яблочки… Ты мне нравишься, милая…

Она позволила ему ласкать себя и бормотать глупости. Она немного откинула голову и, прислонившись к поросшему мхом камню, смотрела в синее небо над украшенными фестонами крышами.

Паж умолк, его дыхание стало учащенным. Он явно нервничал, так как то и дело досадливо оглядывался. Улица была тихой, однако прохожие на ней появлялись довольно часто. Мимо влюбленной парочки даже пронеслась компания улюлюкающих студентов. Тут паж не выдержал, отступил на шаг и топнул ногой.

— О! Я вне себя! В этом чертовом городишке негде уединиться. Дома и улицы скоро лопнут от переизбытка людей. Даже богатым сеньорам приходится встречаться с любовницами в прихожих. Итак, где бы нам укрыться, чтобы нас не беспокоили?

— По-моему, и здесь хорошо, — прошептала она.

Однако он не разделял мнения Анжелики. Он бросил взгляд на маленький кошелек, что висел на поясе, и его лицо просветлело.

— Идем! У меня появилась идея! Мы найдем себе комнатку по вкусу.

Он взял ее за руку, и они побежали по улицам к площади Нотр-Дам-ла-Гранд. По дороге Анжелика любовалась городом. С восхищением она смотрела на фасад собора, богато украшенный, будто индийская шкатулка для драгоценностей, и с двух сторон увенчанный колокольнями в форме сосновых шишек. Поговаривали, что камни просто расцвели под волшебным резцом скульптора. Анри попросил свою юную спутницу подождать его под портиком. Через несколько минут он возвратился с довольным лицом, держа в руке ключ.

— Ризничий дал мне ключ от кафедры.

— От кафедры?.. — изумилась Анжелика.

— Ба, он не в первый раз оказывает такую услугу несчастным влюбленным!

Он обхватил ее за талию, и они спустились по ступеням в собор, который немного осел от времени.

Анжелике стало не по себе от темноты и сырости, которую она ощутила, лишь только вошла внутрь. Церкви Пуату самые мрачные во всей Франции. Суровые здания, воздвигнутые на мощных фундаментах, таят во тьме своих старых стен древнее убранство, яркие цвета которого кажутся нереальными на фоне серого камня. Подростки шли молча.

— Мне холодно, — прошептала Анжелика, кутаясь в накидку.

Он обнял ее за плечи, однако пыла у него поубавилось, и теперь он казался немного смущенным.

Он открыл дверь кафедры и, поднявшись по ступенькам, вошел в ротонду, предназначавшуюся обычно для проповеди. Анжелика машинально последовала за ним. Они уселись на пол, застеленный бархатным ковриком. Церковь, темнота, запах ладана — все это, казалось, утихомирило предприимчивого мальчишку. Он снова обнял Анжелику за плечи и нежно поцеловал в висок.

— Какая ты чудесная девочка, — вздохнул он. — Ты нравишься мне куда больше всех этих взрослых дам, которые насмехаются надо мной. Мне не очень нравится иметь с ними дело, но я должен им угождать. Если бы ты знала…

Он еще раз вздохнул. Вдруг лицо его стало по-детски простодушным.

— Я покажу тебе кое-что очень красивое, кое-что исключительное, — произнес он, роясь в своем кошельке.

Наконец он вынул квадратик слегка запачканной белой ткани, обшитый тонким кружевом.

— Платок, — сказала Анжелика.

— Да. Это платок короля. Он уронил его сегодня утром, а я поднял и сохранил как талисман.

Он бросил на нее долгий задумчивый взгляд.

— Хочешь, я подарю его тебе в знак любви?

— О да! — живо ответила Анжелика, протягивая руку.

Рукой она нечаянно задела деревянную балюстраду, и звук от удара эхом отозвался под сводами. Парочка замерла, тревожно глядя друг на друга.

— Мне кажется, кто-то идет, — прошептала Анжелика.

Тут паж с жалким видом произнес:

— Я забыл закрыть дверь на кафедру.

Затем оба смолкли, прислушиваясь к шагам. Кто-то поднимался по лестнице, и через несколько секунд появился старый аббат с черной круглой шапочкой на голове.

— Что вы тут делаете, дети мои? — спросил он.

Паж, который за словом в карман не лез, уже придумал, на его взгляд, правдивую историю.

— Я хотел повидаться с сестрой, которая воспитывается в Пуатье, но не знал, где это сделать. Наши родители…

— Не говори так громко в Доме Божьем, — сказал священник, — поднимитесь с пола, и ты, и твоя сестра, и следуйте за мной.

Он привел их в ризницу и опустился на табурет. Затем, уперев руки в колени, внимательно посмотрел на одного и на другого. Из-под его черной скуфьи выбивались седые волосы, окаймляя голову подобно ореолу. Его старое лицо, несмотря на морщины, было очень живым. У него был крупный нос, маленькие внимательные глазки и короткая белая борода. Анри де Рогье внезапно растерялся и теперь смотрел на аббата с искренним смущением.

— Он твой любовник? — спросил вдруг священник у Анжелики, подбородком указав на мальчика.

Анжелика вспыхнула, а паж искренне воскликнул:

— Месье, я бы очень этого желал, но она не такая девушка!

— Тем лучше, дочь моя. Скажи, если бы у тебя было прекрасное жемчужное колье, бросила бы ты его на дворе, полном навоза, в котором роются свиньи? Ответь мне, малышка. Ты бы это сделала?

— Нет. Не сделала бы.

— Нельзя отдавать жемчуг свиньям. Нельзя отдавать свою девственность, твое сокровище, до свадьбы. А ты, бесстыдник, — продолжал он, повернувшись к парню, — как тебе пришла в голову столь кощунственная мысль привести подружку на церковную кафедру, чтобы полюбезничать?

— А куда я мог ее отвести? — угрюмо возразил паж. — В этом городе невозможно даже поговорить спокойно. Улицы уже, чем книжные полки. Я знал, что ризничий Нотр-Дам-ла-Гранд иногда сдает церковную кафедру и исповедальни тем, кто хочет посекретничать вдали от любопытных ушей. Вы же понимаете, господин Венсан, в этих провинциальных городках многих девушек так опекают строгие папаши и сварливые мамаши, что у них нет ни малейшего шанса услышать слова нежности, кроме как…

— Как хорошо ты меня просветил, мой мальчик!

— Кафедра стоит тридцать ливров, а исповедальня — двадцать. Это весьма дорого для меня, поверьте, господин священник.

— Я тебе охотно верю, — сказал господин Венсан, — но цена будет еще выше, если взвесить это на весах, которыми дьявол и ангел взвешивают грехи на паперти Нотр-Дам-ла-Гранд.

Его лицо, до сего момента сохранявшее спокойствие, внезапно приняло суровое выражение. Он протянул руку:

— Отдай мне ключ, который тебе одолжили.

И когда парень протянул ключ, добавил:

— Ты придешь на исповедь завтра вечером. Буду тебя ждать. Отпущу тебе грехи. Я прекрасно знаю, в каком обществе ты живешь, бедный маленький паж! Конечно, лучше уж играть в настоящего мужчину с девочкой своего возраста, чем служить игрушкой зрелым дамам, которые развращают тебя… Ты покраснел. Тебе стыдно перед ней, такой неискушенной и чистой, за свою исковерканную любовь.

Паренек склонил голову, всю его самоуверенность как рукой сняло. Наконец он выдавил из себя:

— Господин Венсан де Поль, прошу вас, не рассказывайте о происшедшем ее величеству королеве. Если она отошлет меня обратно к отцу, он больше не сможет меня устроить на службу у короля. У меня семь сестер, которых надо обеспечить приданым, и три старших брата. Я смог попасть на службу к королю лишь благодаря господину де Лоррену, который меня… которому я нравился, — неловко оборвал он свою речь. — Это он купил мне должность. Если меня прогонят, он потребует, чтобы отец возместил ему убыток, а это невозможно.

Старый священник очень серьезно смотрел на мальчика.

— Я не выдам тебя. Но неплохо будет, если я еще раз напомню королеве, какие гнусности творятся вокруг нее. Господи! Эта женщина набожна и трудолюбива! Но ее окружает грязь, с которой ничего не поделаешь! Нельзя очистить души с помощью декретов…

Его слова были прерваны скрипом открывающейся двери. На пороге появился молодой человек с длинными кудрявыми волосами. Он был одет в черный костюм довольно изысканного покроя.

Господин Венсан поднялся с места и бросил на пришедшего суровый взгляд.

— Господин викарий, я искренне надеюсь, что вы не в курсе того мошенничества, которым занимается ваш ризничий. Он взял с этого юноши тридцать ливров за возможность провести время с подружкой на кафедре вашей церкви. По-моему, вам надо присматривать за своими служителями более тщательно.

Чтобы собраться с мыслями, викарий долго возился, закрывая дверь. Однако когда он, наконец, повернулся, даже полумрак комнаты не смог скрыть замешательство в его глазах. Так как он молчал, заговорил месье Венсан:

— Кстати, я хотел бы вам заметить, что вы носите парик и модный костюм. Священникам это запрещено. Я буду вынужден сообщить об этих нарушениях главе вашего прихода.

Аббат с трудом сдержался, чтобы не пожать плечами.

— Вот это как раз будет ему совершенно безразлично, господин Венсан. Глава моего прихода — парижский каноник. Три года назад он купил звание у предыдущего кюре, который ушел на покой и уехал в свои земли. После этого он ни разу сюда не приезжал. У него дом под апсидой парижского собора Нотр-Дам, и я думаю, что Нотр-Дам-ла-Гранд в Пуатье кажется ему слишком незначительным.

— Господи! Я трепещу при мысли, — воскликнул господин Венсан, — что эта достойная порицания торговля званиями священнослужителей и приходами, словно ослами и лошадями на рынке, не доведет Церковь до добра. И вообще, кого в этом королевстве теперь называют епископами? Богатых сеньоров, бывших разнузданных воинов, которые порой даже не проходят посвящения в духовный сан, а просто покупают епископскую мантию и считают возможным облачаться служителями Бога! О Господи, помоги нам избавиться от подобных порядков!

Радуясь тому, что гнев господина Венсана обратился на посторонний предмет, викарий оживился:

— Я отнюдь не запустил приход. Я посвящаю ему много времени и отдаю все свои силы. Окажите нам честь, господин Венсан, приходите на сегодняшнюю вечернюю службу по случаю праздника тела Господня. Вы увидите, как много будет верных прихожан. Не забывайте, что наш город был спасен от ереси именно благодаря старанию священников. Здесь все совсем не так, как в Ньоре, Шательро и…

Старик окинул его мрачным взглядом.

— Именно пороки священников и породили ересь! — сурово воскликнул он.

Затем он поднялся и, взяв подростков за плечи, пошел к выходу. Несмотря на его возраст и согбенную спину, он казался крепким и проворным.

Наступил вечер, и на площади перед церковью стало темно. Отблески бледного заходящего солнца играли на каменных цветах готического здания.

— Овечки мои, — сказал господин Венсан, — малые дети нашего Милостивого Господа, вы хотели вкусить еще несозревший плод любви. Поэтому набили оскомину, а сердца ваши наполнились грустью. Так дайте же созреть на солнце жизни тому, чему нужно время, чтобы раскрыться. Нельзя шутить с любовью, иначе ее можно никогда не найти. Нет более страшного наказания за нетерпеливость и слабость, чем быть навечно обреченными вкушать лишь плоды горечи — плоды, лишенные настоящего вкуса и запаха!

Каждый из вас должен заниматься своим делом. Ты, мальчик, вернись к своей службе, которую должен добросовестно выполнять. Ты, девочка, вернись к своим монахиням и своей работе. И не забывайте молиться Богу каждое утро. Господь всем нам отец.

Затем священник отпустил детей, провожая взглядом две стройные фигурки, пока они не расстались на углу площади.

Анжелика ни разу не обернулась, пока не дошла до ворот монастыря. Ею внезапно овладело всеобъемлющее спокойствие. Она все еще чувствовала на плече прикосновение теплой руки старика.

«Это и есть господин Венсан, Великий господин Венсан? — подумала Анжелика. — Тот, кого маркиз дю Плесси называет Совестью королевства? Человек, который заставляет знать помогать беднякам? Человек, который каждый день видится наедине с королем и королевой? Какой у него простой и нежный взгляд!»

Прежде чем взяться за молоточек у двери, Анжелика еще раз окинула взглядом окутанный ночью город.

«Господин Венсан, благословите меня», — прошептала она.

АНЖЕЛИКА безропотно приняла наказание за свой побег. С этого дня ее поведение дикарки изменилось. Она с усердием принялась за занятия и стала приветливой с подружками. Казалось, она наконец приспособилась к суровости монастырской жизни.

В сентябре Ортанс покинула стены монастыря. Дальняя родственница — тетушка из Ньора — пригласила девочку к себе как компаньонку. На самом деле тетушка, которая происходила из рода мелкопоместных дворян, вышла замуж за магистрата, богатого, но отнюдь не знатного, и надеялась женить сына на представительнице какой-нибудь благородной фамилии, дабы придать семье больший вес. Отец купил сыну чин королевского прокурора в Париже, и надо было устроить так, чтобы он свободно чувствовал себя в обществе титулованных особ. Для обеих сторон это оказалось неожиданной удачей. Свадьбу сыграли быстро.

Тем временем молодой король Людовик XIV вихрем пронесся со своей армией по королевству, образумил взбунтовавшихся жителей Бордо и успокоил западные провинции: Пуату, Мен, Нормандию. Затем он отправился на Восток, в Шампань, чтобы по древней традиции французских королей короноваться в Реймсе.

Реймс!

За огромными полями кудрявых виноградников открывается Реймс, священный центр королевства, город-мать и, если верить легенде о том, что Рем, изгнанный, но не убитый Ромулом, является основателем Реймса, — еще и город-близнец Рима.

И вот под сводами прекрасного готического собора, под разноцветными солнечными бликами от ярких витражей, поднявшись с колен, стоит шестнадцатилетний король. Он снимает с себя одежду и остается в одной шелковой рубашке с глубоким круглым вырезом.

Архиепископ совершает миропомазание короля сильно пахнущей жидкостью рыжеватого оттенка, которая называется миро. Предание гласит, что в далекие варварские времена на этом месте к Святому Реми спустилась с неба голубка с таинственной жидкостью, которой и был окрещен языческий король Хлодвиг. После крещения Хлодвиг стал «наихристианнейшим королем», а Франция — «старшей дочерью Церкви». Архиепископ берет из стеклянной колбы специальной золотой иглой крошечное количество волшебного вещества и смешивает его с очищенным маслом. Потом им окропляет все части тела короля: сначала голову, затем грудь, локти, руки, ноги и ступни.

Затем король получает различные атрибуты власти, принадлежащей ему безраздельно, — их называют регалиями. Ему вручают золотые шпоры, украшенные голубой эмалью, шпагу в ножнах, эфес которой инкрустирован драгоценными камнями, скипетр — посох из ценных пород дерева шести футов длиной, увенчанный статуэткой Карла Великого, который, в свою очередь, держит в руках скипетр и земной шар. Кроме того, король получает руку правосудия — отлитый из золота жезл и руку, как говорят, сделанную из зуба нарвала, с двумя пальцами, поднятыми вверх для приговора или защиты. Чистота. Твердость. Таковы редчайшие составные части королевского правосудия. Все символично. Все служит красоте и искусству.

На безымянный палец левой руки королю надевают кольцо, навеки связывающее его с народом. На нем застегивают тяжелую синюю мантию, отороченную горностаем и усыпанную золотыми лилиями. Затем подносят чашу для причастия.

На его кудрявую голову возложена тяжелая золотая корона с основанием из цветов лилий, от которого отходят четыре пластины, украшенные жемчугом и бриллиантами и соединяющиеся на вершине в цветок лилии с крестом из драгоценных камней. Позже на него наденут другую корону, более легкую, из чеканного золота. Эта его собственная корона предназначена для ношения на торжественных церемониях и праздниках, там, где его мог бы лицезреть народ.

Затем в сопровождении армии король и его подданные целой процессией направляются в деревню Корбени, что находится между Реймсом и Лаоном, где покоятся мощи Святого Маркула — чудотворца. Здесь король получает от Всевышнего дар излечивать золотушных.

Вновь король Людовик XIV, прекрасный как никогда, под восторженные крики растроганной толпы возвращается в Париж.

Единственным, кто продолжал бунтовать, был принц Конде. Стоя во главе испанских войск, он продолжал свою кампанию против французской армии и Тюренна на протяжении еще нескольких лет. Однако Фронда закончилась. Отныне Мазарини считался великим победителем в жестокой гражданской войне. Его красную мантию по-прежнему видели в коридорах Лувра, но с «мазаринадами» было покончено. Все были истощены до предела.

Анжелика знала, что деревня Монтелу практически полностью разрушена. А офицеры квартировали в замке, впрочем, благодаря увещеваниям принца Конде, как полагали де Сансе, военные вели себя на редкость любезно и вежливо по отношению к барону и его семье. В общем, непрошенные гости оставили о себе неплохие воспоминания, хотя и бесцеремонно увели с собой половину мулов. К счастью, несмотря на все события, плата за содержание Анжелики была отослана в монастырь вовремя, благодаря вмешательству Молина.

Анжелике как раз должно было исполниться семнадцать лет, когда она узнала о смерти матери. Девушка долго молилась в часовне, однако не проронила ни слезинки.

Она с трудом сознавала, что больше никогда не увидит родной силуэт в сером платье и черном платке, на который летом надевалась старая, давно вышедшая из моды соломенная шляпа. Будучи всю жизнь преданной хранительницей сада, мадам де Сансе вечно копалось в саду или огороде и, казалось, проявляла больше заботы и ласки по отношению к грушевым деревьям и капусте, чем к своему многочисленному потомству. Тем не менее она им оставила бесценный подарок.

В то время как знатные богатые дамы устраивали в своих парках лабиринты и воздвигали фонтаны, мадам де Сансе вкладывала свои силы в куда более простое занятие. Фрукты и овощи из ее сада были самыми вкусными в Пуату, поэтому вместо того, чтобы есть дичь и каши, Анжелика с братьями и сестрами питались салатами и фруктовыми пюре, которые укрепляли здоровье и улучшали цвет лица. Впрочем, в детском возрасте мало задумываются о подобных благах.

У мадам де Сансе был очень приятный мягкий голос, но чаще всего она оставалась молчаливой. Она воспитывала детей в строгости, стараясь подготовить их к предстоящим тяготам жизни. Видели они ее мало, но по своей простоте этого не сознавали. Все, что она делала, казалось им само собой разумеющимся.

Вечером того дня, когда пришло известие о смерти матери, Анжелика, улегшись в кровать, внезапно с удивительной ясностью осознала, что потеряла ту самую тихую, грустно вздыхающую женщину, которая выносила ее под сердцем.

Эта мысль взволновала девушку, она положила руку на свой упругий подтянутый живот. Возможно ли, чтобы из такого крошечного пространства мог появиться полный жизни человек, или даже десять человек, один за другим, или даже больше? Затем детей отдают кормилицам, потом отпускают в мир, а они решают, например, отправиться в Америку, потом женятся и умирают. Анжелика подумала о Мадлон. С тех пор как эта всегда бледная и довольно странная девочка родилась на свет, она знала лишь тоску и страх. Она дрожала всем телом, слушая истории кормилицы. Она словно обитала в страшном воображаемом мире, далеком от реальности, из которого ее никто так и не смог вытащить.

«Когда у меня будет ребенок, я ни за что не позволю ему умереть вдали от меня. Я буду любить его! Ах, как я буду любить его! Я буду качать его на руках целыми днями, не отпуская от себя!»

Именно смерть матери позволила Анжелике вновь встретиться со своими братьями, Раймоном и Дени, которые пришли сообщить ей эту печальную весть. Как того требовали правила урсулинок, свидание происходило в приемной, где девушка была отгорожена от братьев холодными прутьями решетки.

Дени учился в коллеже. Он подрос и теперь внешне сильно походил на Жослена. Настолько сильно, что Анжелике даже на мгновение показалось, будто она вновь видит своего старшего брата — таким, каким память сохранила его образ: ученика в черной форме с роговой чернильницей, приколотой к поясу. Она была так потрясена этим неожиданным сходством, что, поздоровавшись со священником, сопровождавшим брата, уже больше не обращала на него внимания. Пришлось ему представиться.

— Я Раймон, Анжелика. Ты не узнаешь меня?

Она смутилась от этих слов. Монастырь урсулинок отличался крайней строгостью воспитания. Монахини так самозабвенно преклонялись перед священниками, что в этом почитании сквозило некое интуитивное повиновение женщин перед мужчинами. Поэтому когда девушка услышала, что брат по-простому обращается к ней на «ты», она почувствовала непроизвольную неловкость. Она опустила глаза. Раймон продолжал улыбаться, глядя на сестру. Очень тактично и деликатно он рассказал ей о горе, постигшем семью, а потом с невиданной простотой и легкостью заговорил о том, что на все воля Божья и детям надлежит смириться с утратой. Что-то новое появилось в его длинном лице с матовой кожей и светлыми горящими глазами.

Он сказал, что отец был весьма расстроен, когда узнал о том, что за годы пребывания в иезуитском коллеже желание Раймона принять сан не ослабло. А ведь после отъезда Жослена барон надеялся, что хотя бы Раймон унаследует его имя как продолжатель рода, но юноша отказался от наследства в пользу младших братьев и постригся в монахи. Гонтран также весьма огорчил бедного барона Армана. Он не желал ни вступать в армию, ни получать образование. Вместо этого он отправился в Париж учиться, но вот только чему — никто в точности не знал. Оставалось только ждать, пока Дени достигнет тринадцатилетнего возраста, чтобы вернуть роду де Сансе воинскую славу, согласно обычаю знатных семей.

Итак, молодой иезуит смотрел на сестру, которая, чтобы лучше его слышать, прижалась розовым личиком к холодным прутьям решетки, и в полумраке, царившем в приемной, ее необычные глаза стали прозрачными, как морская вода.

Раймон спросил с какой-то жалостью:

— А ты кем собираешься стать? Чего бы тебе хотелось, Анжелика?

Она тряхнула золотистой копной волос и равнодушно ответила, что пока не знает.

Как-то раз Анжелику снова позвали в приемную комнату.

К ней пожаловал старик Гийом, еще больше поседевший со времени их последней встречи. Свою вечную спутницу, ненаглядную алебарду, Гийом аккуратно прислонил к стене.

Он объявил девушке, что приехал, чтобы забрать ее домой, в Монтелу.

Обнимаясь с Анжеликой на прощание на пороге монастыря, монахини-урсулинки улыбались и радовались за нее, так как, по их мнению, это возвращение к своим означало, что ей нашли мужа.

БАРОН де Сансе рассматривал Анжелику, не скрывая своего удовлетворения.

— Монашки действительно из тебя сделали настоящую примерную девушку, дикарочка моя!

— Примерную? Ну это мы еще посмотрим, — возразила Анжелика и, как и раньше, небрежно тряхнула своими золотистыми кудрями. Этот напоенный болотными слегка сладкими и терпкими нотками воздух Монтелу воскресил в Анжелике любовь к свободе, она оживала, словно засохший цветок после обильного дождя. Родительская гордость барона Армана возрастала.

— Ты еще более красивая, чем я мог подумать. Правда, твоя кожа немного смугла для твоих волос и глаз, но в этом тоже есть определенное очарование. Хотя я давно заметил, многие мои дети смуглые. Боюсь, это память об арабах, чья кровь течет в жилах многих жителей Пуату. Ты видела своего маленького братика Жана-Мари? У него кожа как у настоящего мавра!

Неожиданно барон добавил:

— Твоей руки просит граф де Пейрак де Моренс д'Ирристрю.

— Моей руки? — удивилась Анжелика. — Но я его даже не знаю!

— Это не имеет значения. Важно то, что его знает Молин. Он заверил меня, что о более лестном союзе для своей дочери я и мечтать не могу.

Барон Арман весь сиял. Кончиком трости он сбивал примулы, растущие у обочины дороги, которая вела через овраг и по которой он прогуливался вместе с дочерью этим теплым апрельским утром.

Анжелика вместе со старым Гийомом и братом Дени приехала в Монтелу накануне вечером. Она очень удивилась, увидев Дени, но он ей объяснил, что хотя в коллеже и нет каникул, его специально отпустили, чтобы он смог присутствовать на ее свадьбе. Анжелика поняла, что возвращение в Монтелу, в родные места, не принесло былой радости. Для нее все здесь стало чужим, бессмысленным, вялым, хоть слуги сновали то тут, то там, выполняя поручения. Барон специально нанял строителей, которые возводили новые конюшни и сараи. После смерти матери для Анжелики было странно видеть в замке тетушек. Пюльшери не изменилась. Она очень обрадовалась, увидев племянницу. Но старушка так исхудала, что Анжелика побоялась обнять ее слишком крепко, чтобы не повредить хрупкие кости. Тетушка Жанна все так же сидела целыми днями в своем дальнем углу гостиной. Ничего не изменилась, она все так же сидела и вышивала очередной цветок.

Когда Анжелика была ребенком, голова которого была постоянно забита новыми фантазиями и приключениями, она не придавала особого значения бесконечному ворчанию и брюзжанию тетушки Жанны. Речь тети Жанны, как, впрочем, и она сама, была частью декораций. После монастыря и из-за своего волнения Анжелика стала более внимательно относиться к словам тети Жанны. Только теперь она замечала те взгляды, полные злобы, которые старуха бросала поверх своего вышивания. Отвечать на подобные взгляды словами любезности — занятие, требующее немалых усилий, поэтому Анжелика не стала этого делать. Выразив тетушке все свое уважение, включая реверанс, Анжелика чаще всего оставляла ее наедине с рукоделием, иголкой и ниткой.

Новость о свадьбе привела Анжелику в полное замешательство. Даже в замке, который она прекрасно помнила, казалось, появилась странная чужая пустота. Это ощущение пустоты было вызвано не только смертью матери.

Возможно, это из-за братьев? Старшие выросли, и Анжелика их постоянно путала. Тому, кого все называли «малышом», — Дени — исполнилось пятнадцать лет.

— А где Гонтран? — спросила она как-то у Мари-Аньес.

Девочка удивилась.

Без сомнения, Гонтран стал для нее «взрослым», и он жил далеко, в монастыре урсулинок или в иезуитском коллеже. Она его плохо знала. Но, обладая живым умом, Мари-Аньес хотела порадовать старшую сестру, которой очень восхищалась.

Пока Мари-Аньес бегала узнавать, куда же делся Гонтран, Анжелика вспомнила, что, когда Раймон приезжал за ней в монастырь, он упоминал об отъезде брата в Париж для продолжения учебы.

Наконец Мари-Аньес вернулась и выпалила:

— Он уехал!

А потом прибавила:

— Никто не знает куда.

Эти слова лишь подтвердили, что никто не знал, куда делся Гонтран. В это утро, прогуливаясь с отцом, она старалась не упоминать о Гонтране, чувствуя, что разговор о брате может только ухудшить настроение барона. К тому же вопрос о ее собственной свадьбе беспокоил ее куда больше. «Что может означать вся эта история со свадьбой?» — думала она. Сначала она не придала этим разговорам значения, но серьезный тон отца, когда он говорил о свадьбе, очень обеспокоил ее. За прошедшие годы отец почти не изменился, лишь несколько седых нитей появилось в его бородке в стиле Людовика XIII, которую он носил. Анжелика думала, что он будет подавлен смертью жены, а встретила улыбающегося и вполне цветущего человека. Они вышли на зеленую, пологую лужайку, возвышающуюся над болотами, и Анжелика постаралась изменить тему разговора. Хотя они только недавно встретились, обсуждение семейных проблем могло привести к ссоре.

— Отец, вы писали мне, что понесли серьезные потери из-за того, что во времена Фронды у вас конфисковали большую часть скота.

— Это правда. Мы с Молином потеряли половину всего скота, и без его помощи меня бы давно посадили в тюрьму за долги, даже если бы я продал все наши земли.

— Вы ему еще много должны? — встревожилась Анжелика.

— Увы! Из сорока тысяч ливров, которые он мне одолжил, за пять лет тяжелого труда я отдал ему лишь пять тысяч, но Молин долго не соглашался их брать, заверяя меня, что эти деньги он дал мне безвозмездно, как мою долю в общем деле. Мне даже пришлось разозлиться на него, чтобы он принял эти деньги.

Анжелика заметила, что если управляющий не хотел брать эти деньги, то отцу не стоило упорствовать в своем благородстве.

— Если Молин предложил вам компаньонство в деле, значит, оно ему выгодно. Он не тот человек, который просто так станет делать подарки. Все же он честен, и если он отдает вам сорок тысяч ливров, значит, ваш труд стоит тех денег.

— Конечно, торговать мулами и свинцом с Испанией становится все сложнее, и это несмотря на то, что нас освободили от провозных пошлин вплоть до самого океана. Но также правда и то, что единственное, чем мы можем покрыть наши убытки, — это продавать свинец и мулов государству в мирное время.

Он бросил на Анжелику озадаченный взгляд.

— Вы очень логично рассуждаете, дитя мое! Я удивлен тем, что юная девушка, которая только что покинула стены монастыря, может так здраво и правильно мыслить.

Анжелика рассмеялась.

— Я знаю, что в Париже женщины интересуются всем: политикой, религией, литературой, даже науками. Их называют «жеманницами». Каждый день в салоне у одной из них собирается весь свет Парижа, включая острословов и ученых, хозяйка салона полулежит на кровати, а вокруг нее у алькова размещаются гости, и они беседуют. Я думаю, что если я когда-либо буду жить в Париже, то создам свой подобный салон, в котором будут беседовать о науке и коммерции.

— Какой кошмар! — воскликнул возмущенный словами дочери барон. — Анжелика! Ведь это не в монастыре урсулинок в Пуатье внушили вам подобные мысли?

— Они лишь считали, что я хорошо считаю и рассуждаю. Даже слишком хорошо… Но они были очень огорчены тем, что им не удалось сделать из меня благочестивую богомолку… и такую же лицемерку, как сестрица Ортанс. Они очень надеялись на то, что однажды она пострижется в монахини. Но, видимо, предложение прокурора показалось ей более заманчивым.

— Девочка моя, не стоит быть столь завистливой, ведь Молин, о котором вы судите так строго, нашел вам куда более завидного жениха, чем муж Ортанс.

Девушка нетерпеливо топнула ножкой.

— Этот Молин много на себя берет! Если послушать вас, то можно сказать, что это он мой отец, а не вы, уж слишком он заботится о моем будущем.

— Вам не стоит сетовать, маленькая упрямица! — смеясь, ответил отец. — Послушайте меня. Граф Жоффрей де Пейрак — прямой потомок графов Тулузских. Их родословная древнее, чем родословная нашего короля Людовика XIV. К тому же он самый богатый и влиятельный человек в Лангедоке.

— Возможно, отец, но как я могу выйти замуж за человека, которого совершенно не знаю и которого даже вы никогда не видели?

— Почему нет? — удивился барон. — Все девушки из знатных семей именно так и выходят замуж. Они не могут знать, какой союз будет благоприятным для их семьи и рода, какой даст невесте знатный титул. В этом вопросе нельзя полагаться ни на выбор девушки, ни на волю случая.

— А он… он молодой? — поколебавшись, спросила Анжелика.

— Молодой… Молодой ли он?.. — с досадой буркнул барон. — Что за праздный вопрос для такой практичной особы. Честно говоря, ваш будущий муж на двенадцать лет старше вас. Но в тридцать лет мужчина в полном расцвете сил, он особенно привлекателен. Бог может послать вам множество детей. У вас будет дворец в Тулузе, замки в Альби и в Беарне, экипажи, туалеты…

Мессир де Сансе запнулся, видимо на этом его воображение иссякло.

— Со своей стороны я полагаю, что предложение руки и замужества от человека, который вас никогда не видел, это исключительный и удивительный шанс.

Несколько шагов они прошли молча.

— Именно поэтому, — прошептала Анжелика, — такая удача и кажется мне столь странной. Почему граф, у которого есть масса возможностей найти себе богатую и титулованную невесту, выбрал меня — бесприданницу из самого глухого уголка в Пуату?

— Бесприданницу? — переспросил барон Арман де Сансе, и его лицо в эту минуту просияло. — Возвратимся в замок, Анжелика, ты переоденешься, мы сядем на лошадей, и я тебе кое-что покажу.

По распоряжению барона конюх вывел во двор замка двух лошадей и оседлал их. Заинтригованная словами отца, девушка молчала. Садясь в седло, она успокаивала себя мыслями о том, что брак, в конце концов, ее удел, и что именно так большинство ее подруг вышли замуж — за тех, кого им выбрали родители. Но почему это предложение так возмутило ее? Мужчина, за которого она выйдет замуж, не стар… Она будет богата…

Внезапно какое-то радостное и новое чувство охватило ее, сначала она не поняла причину, но тут Анжелика заметила, что рука слуги, который помогал ей сесть в седло, скользнула по ее ноге, задержалась там на несколько секунд и погладила. Уж этот жест никак нельзя было назвать нечаянным. Барон ушел в замок сменить сапоги и надеть чистый воротник. Анжелика нервным жестом отдернула ногу, лошадь сделала несколько шагов.

— Это еще что такое, парень?

Яркий румянец залил ее щеки, она разозлилась на саму себя за то, что эта краткая и мимолетная ласка так взволновала ее. Конюх — этот здоровенный широкоплечий детина, посмотрел на нее; пряди каштановых волос падали на темные глаза, в которых светилась давно знакомая, лукавая улыбка.

— Николя! — воскликнула Анжелика. Она испытывала двоякое чувство: радость встречи со старым приятелем по детским играм, и смущение, вызванное его дерзостью.

— А-а! Ты наконец-то узнала Николя! — воскликнул барон де Сансе, широким шагом подходя к ним. — Это сущий дьявол, с которым никто не может совладать. Он не желает работать ни на земле, ни с мулами. Лентяй и повеса, вот каков твой бывший дружок, Анжелика!

Но Николя, кажется, ничуть не удивился таким словам барона. Он продолжал смотреть на Анжелику и смеялся, дерзко, почти нагло обнажая в улыбке свои белоснежные зубы. Из-под расстегнутой рубашки виднелась мускулистая и загорелая грудь.

— Эй, парень, садись на мула и поезжай за нами, — сказал барон, ничего не заметив.

— Слушаюсь, хозяин.

Они проехали по подвесному мосту и свернули влево от Монтелу.

— Куда мы едем, отец?

— К старому свинцовому руднику.

— К этим развалинам недалеко от Ньельского монастыря?

— Вы совершенно правы.

Анжелика вспомнила эту обитель распутных монахов, свою безумную детскую затею бежать в Америки и рассказ брата Ансельма о руднике, о том, как очень давно в нем добывали серебро и свинец.

— Но я не могу понять, какое отношение имеет этот заброшенный кусочек земли к…

— Ну, теперь он не такой уж и заброшенный, и сейчас он называется Аржантьер. Это и есть твое приданое. Если ты помнишь, Молин в свое время уговорил меня возобновить права нашей семьи на разработку этого рудника, а также походатайствовать об освобождении от налогов на четверть добытого свинца. После этого он привез сюда рабочих-саксонцев. Видя его особый интерес к этой нашей земле, я ему сказал, что рудник будет твоим приданым. Думаю, именно тогда в его хитроумной голове и зародилась мысль о твоем браке с графом де Пейраком, ведь этот тулузский сеньор однажды хотел купить у нас этот рудник. Возможно, я не сильно разбираюсь в его связях с Молином, но я уверен, что граф каким-то образом причастен к нашей торговле мулами и свинцом с Испанией. А значит, что дворян, занимающихся коммерцией, намного больше, чем принято думать. Хотя земельные владения графа очень обширны и ему нет нужды прибегать к таким неаристократическим занятиям. Возможно, это его забавляет. Говорят, он большой оригинал.

— Если я не ошибаюсь, — медленно проговорила Анжелика, — вы знали, что граф мечтает об этом руднике, и дали ему понять, что он сможет его получить, если в придачу возьмет и дочь.

— Анжелика, ты очень странно все воспринимаешь! Я вот нахожу идею сделать рудник твоим приданым просто великолепной. Главная забота в моей жизни — это обустройство вас, моих дочерей, об этом же мечтала и ваша покойная мать. Наша семья ни при каких обстоятельствах не продает свои земли, даже в самые тяжелые времена, нам удавалось сохранить земли баронов де Сансе целыми в полной неприкосновенности, хотя маркиз дю Плесси довольно часто зарился на ту часть наших плодородных земель, на месте которых раньше были болота. Но выдать свою дочь замуж не только за человека весьма родовитого, но и очень богатого — на это я согласен. К тому же, ведь так мы сохраним наши земли, они перейдут не в чужие руки, а в новую семью, в новую ветвь нашего рода.

Анжелика ехала немного позади отца, поэтому он не видел выражения ее лица. Она тем временем в бессильной злобе кусала губы своими белоснежными зубками. Она не могла объяснить отцу то унизительное положение, в которое ее поставили, ведь он убежден, что очень ловко и хорошо устроил счастье своей дочери! Все же она попыталась бороться.

— Насколько я помню, вы дали этот рудник Молину в аренду на десять лет? Значит до конца аренды еще четыре года. Но как тогда эти земли могут стать приданым?

— Молин не только согласился на это, но даже сказал, что он готов и дальше разрабатывать эти земли для графа де Пейрака. Работы на руднике ведутся три года… Сейчас ты все сама увидишь, мы почти приехали.

Через час езды рысью они прибыли на рудник.

Анжелике раньше представлялось, что этот черный карьер и окружающая его протестантская деревня находятся на краю света, но теперь все это оказалось намного ближе. На это ощущение влияла также хорошая дорога, которая вела прямо к руднику. Вокруг рудника появились дома рабочих.

Отец и дочь спешились, Николя взял под уздцы лошадей. От заброшенного рудника, который четко отпечатался в памяти Анжелики, не осталось и следа.

Проточная вода подавалась по специальным желобам, с помощью колес она приводила в движение несколько вертикальных каменных жерновов. Рудодробильные чугунные песты с ужасным грохотом дробили большие глыбы породы, которые рабочие откалывали от скалы кувалдами.

Две печи, раздуваемые кожаными мехами, пылали жаром. Рядом с печами поднимались ввысь горы древесного угля, а остальное пространство было завалено кучами породы. Группа рабочих лопатами бросала размельченную жерновами породу в деревянные желоба, по которым текла вода, другие специальными скребками подгребали ее против течения. Немного дальше высилась очень солидная постройка, двери в ней были затянуты сеткой, забраны железной решеткой и заперты на большой замок.

Вход туда охраняли два человека, вооруженные мушкетами.

— Тут хранятся слитки свинца и серебра, — объяснил барон.

Переполняемый чувством гордости, он добавил, что на следующий же день попросит Молина показать дочери этот склад.

Затем он повел ее к ближайшему карьеру, который спускался большими террасами, каждая шириной по два туаза[68]. Они делали карьер похожим на древний римский амфитеатр. Тут и там были видны черные дыры туннелей, и из них все время появлялись ослики, которые тянули за собой тележки.

— Здесь работают десять саксонских семей, все они потомственные рудокопы, литейщики и камнеломы. Вот они и Молин и ведут эти разработки.

— А сколько дохода в год вы получаете с этого рудника? — спросила Анжелика.

— По правде говоря, я никогда не размышлял над этим… — немного смущенно признался Арман де Сансе. — Ты понимаешь, Молин регулярно вносит за него арендную плату. Он также взял на себя все расходы по оборудованию этого рудника. Кирпичи для печей были привезены из Англии, а может, и контрабандой из Испании, через Лангедок.

— Конечно же, не без помощи того, кого вы прочите мне в мужья.

— Возможно. Поговаривают, что у него разнообразные интересы. Кроме этого, он великий ученый, он сам сделал чертеж этой паровой машины.

Барон подвел Анжелику к входу в одну из штолен. Он показал ей огромный железный котел, под которым был разведен огонь. Из котла в штольню тянулись две довольно толстые и обмотанные чем-то трубы, периодически из штольни вздымался фонтан воды.

— Это одна из первых паровых машин в мире.[69] С ее помощью мы можем выкачать подземные воды из штольни. Ее сконструировал граф де Пейрак во время одной из своих поездок в Англию. Как вы видите, для женщины, которая собирается стать жеманницей, лучшего мужа и не найти — он столь же учен и обладает острым умом, сколь я невежествен и тугодум, — со скорбной миной заключил барон де Сансе. — Добрый день, Фриц Хауэр.

Один из рабочих, стоявших возле паровой машины, снял шляпу и низко поклонился. Лицо мужчины отливало синевой, — за долгие годы работы на рудниках каменная пыль въелась в кожу. На одной руке у него не хватало двух пальцев. Он был невысокого роста, горбатый, и поэтому руки казались чересчур длинными. Маленькие глазки поблескивали из-под спадающих на лоб волос.

— Мне кажется, он похож на Вулкана, бога подземного огня, — сказал мессир де Сансе. — Говорят, что нет человека, который лучше него разбирается в породах, залегающих в недрах земли. Видимо, это из-за его слишком загадочного вида. Рудничное дело всегда мне представлялось очень таинственным, даже, можно сказать, каким-то колдовским. Поговаривают, что он владеет секретом превращения свинца в золото. И все же он очень много лет работает вместе с графом де Пейраком, и тот послал его в Пуату наладить разработки на руднике Аржантьер.

«Опять граф де Пейрак! Везде этот граф де Пейрак!» — с раздражением подумала Анжелика.

Но вслух сказала:

— Видимо, он потому и богат так, ваш граф де Пейрак, что умеет в золото свинец превращать, тот, что ему посылает этот самый Фриц Хауэр. Так почему бы ему не превратить меня в лягушку…

— Дочь моя, вы меня очень огорчаете, к чему эти насмешки? Можно подумать, что я хочу сделать вас несчастной. В мои планы относительно вашего будущего ничего подобного не входило, я не заслужил подобной подозрительности.

— Вы правы, отец, прошу простить меня, — с виноватым видом произнесла Анжелика, огорченная искренним разочарованием, которое читалось на лице барона. — В монастыре довольно часто говорили, что мои поступки сильно озадачивают. Я не буду скрывать, что предложение графа не только не обрадовало меня, а наоборот, скорее расстроило. Дайте мне немного времени, чтобы привыкнуть к этой мысли.

Анжелика поймала себя на том, что у нее возродилось то чувство доверия к отцу, которое она испытывала всегда. У него был спокойный характер и открытая душа. Все остальные вопросы, касающиеся графа де Пейрака, можно задать Молину. И все же Анжелику не покидало чувство того, что ее словно бросили одну и она заблудилась…

Продолжая неторопливую беседу, они вернулись к лошадям. Анжелика поспешила сесть в седло, чтобы избежать помощи со стороны чрезмерно предупредительного Николя, и все-таки его загорелая рука прикоснулась к ней, когда он передавал ей поводья. «Все это очень неприятно, — с досадой подумала она. — Его необходимо поставить на место».

Итак, возвращение Анжелики в Монтелу было испорчено.

Но чего же она могла ожидать, после всех тех долгих лет, которые она провела в монастыре, в течение которых ни разу так и не почувствовав себя счастливой? Даже объятия кормилицы Фантины Лозье накануне вечером были не такими трепетными и радостными, как ожидала Анжелика. Лицо кормилицы было настолько трагичным, каким оно никогда не бывало даже во время пересказа самых страшных историй. Хотя прошло много времени и кормилица считала, что Анжелика больше не принадлежит к «ее» детям.

И — это правда — здесь больше не было матери. В самом деле, именно смерть матери погасила ту радость, которую могло бы принести ей возвращение?.. Следуя за отцом, девушка сдержала свою лошадь.

По обе стороны от дороги, пролегавшей через низину, цвел боярышник. Его волшебный аромат напомнил Анжелике о детстве и подействовал на нее умиротворяюще.

— Отец, — неожиданно произнесла Анжелика, — я полагаю, вы хотите поскорее узнать мой ответ на предложение графа де Пейрака. Мне в голову сейчас пришла одна мысль: позвольте мне встретится с Молином и серьезно поговорить с ним.

Барон поднял голову и посмотрел на солнце, чтобы определить час.

— Сейчас полдень, но, я думаю, Молин будет рад разделить с вами трапезу. Поезжайте, дочь моя, Николя вас проводит.

Анжелика хотела было отказаться от этого провожатого, но потом просто сделала вид, что не обращает на него никакого внимания, и, помахав на прощание отцу, галопом поскакала вперед. Слуга на своем муле очень скоро остался далеко позади. Анжелика позволила себе ослабить узду, разрешив лошади скакать во весь опор, не ощущая контроля наездницы, что было весьма опасно на такой ухабистой дороге.

Все внимание Анжелики было приковано к тому, чтобы удержаться в седле, и ей наконец-то удалось избавиться от мрачных мыслей. Временами она улавливала терпкий и пьянящий аромат белых цветов боярышника, а перед глазами мелькали белые и сиреневые кустики примул, словно их посадила внимательная и заботливая хозяйка. Быть может, сама волшебница-весна, неизменно возвращающаяся на землю.

Почему же отец в порыве радости от предстоящей свадьбы сбивал тростью цветы примул?

Через полчаса Анжелика проезжала мимо главных ворот замка дю Плесси. Она пригнулась в седле, чтобы увидеть в конце каштановой аллеи этот сказочный дворец.

«Филипп», — неожиданно имя кузена всплыло в ее памяти, словно для того, чтобы еще больше усугубить ее печаль. Она вспомнила, как их с отцом унизил блистательный хозяин этого замка, которому они все же приходились родней. Резные башенки замка дю Плесси то скрывались, то снова показывались среди густых крон деревьев в парке.

На повороте главной аллеи можно было разглядеть дом Молина. Построенный из красного кирпича, обрамленный белым камнем и покрытый черепицей, он казался солидным и простым, без вычурностей. На пороге появился господин Молин. Анжелика с радостью отметила, что он совершенно не изменился.

Она резко осадила свою взмыленную лошадь и спешилась. Слуга Молина подошел к Анжелике и, приняв у нее поводья, отвел лошадь в стойло.

Управляющий проводил Анжелику через затемненные комнаты, которые давали отдых уставшим глазам. Манящий аромат выпечки и негромкие голоса на кухне свидетельствовали о том, что госпожа Молин тоже дома. Скорее всего, она как обычно хлопочет у печи, отодвинув неумелых кухарок, которые, по ее мнению, «не могут поставить в печь пирог, не плеснув сока от фруктов в огонь».

Хотя бы здесь Анжелика встретила образы из своего детства. На деревянном отполированном пчелиным воском столе стояли два хрустальных бокала и графин с темно-рубиновым вином, на фаянсовой тарелочке лежало несколько небольших пирожных.

— Моя жена вспомнила, что вы их любите, — сказал Молин.

Он стоял перед ней, преисполненный чувства глубокого почтения, которое всегда просматривалось в его отношении к барону де Сансе, и которое он теперь проявлял по отношению к Анжелике, ибо она не была больше ребенком. Отныне он должен был видеть в ней молодую девушку знатного происхождения, занимающую более высокое положение, чем он сам, простолюдин.

Даже после того, как она его поприветствовала, Анжелика все еще продолжала стоять. В нетерпении ожидая продолжения их разговора, Анжелика напрочь забыла обо всех хороших манерах, которым ее учили в монастыре, о том, как подобает садиться и вставать даме ее положения. Она задалась вопросом, как долго она будет ощущать себя маленькой десятилетней девочкой перед управляющим Плесси-Бельеров. Вопрос показался ей весьма забавным, и она улыбнулась.

Господин Молин взял графин и разлил вино по бокалам.

— Это вино с наших виноградников… Я советую вам немного подождать, прежде чем его попробовать, мадемуазель Анжелика. Оно охлаждено, а вы так долго скакали по жаре.

— Я торопилась, мне надо было срочно увидеться с вами, господин Молин.

Молин низко поклонился, прижав руку к сердцу, и произнес:

— Это большая честь для меня.

Анжелика услышала топот копыт мула, на котором ехал Николя. Внезапно она ощутила сильное раздражение, которое вызвали у нее как навязчивый слуга, так и раболепствующий Молин. Стало понятно, что управляющий приготовился к ее визиту, который, вне всякого сомнения, они с отцом спланировали заранее. Видимо, он уже продумал все свои самые весомые аргументы. Ей предстоял спор с очень сильным противником. Но Анжелика тоже очень хорошо знала и чего она хочет, и чего не хочет.

Она решила для себя, что не поддастся соблазну в разговорах о земле, о выгодных коммерческих сделках, которые затеваются вокруг нее. Она больше не ребенок, она повзрослела, и если необходимо вступить в схватку самой, то она готова это сделать. Они молчали. Анжелика огляделась, пытаясь собраться с мыслями и сосредоточиться.

Молин привел ее в небольшой кабинет, где несколько лет назад точно так же принимал ее отца. Именно здесь родилась сделка по торговле мулами. Девушка вдруг отчетливо вспомнила странный ответ управляющего на ее детский, но практичный вопрос:

— А что получу я взамен?

— Вы получите мужа.

Возможно, он уже тогда подумывал об ее браке с этим довольно странным графом Тулузским? Что ж, это более чем возможно — в его хитроумной голове переплетались тысячи планов и идей. Нельзя было сказать, что управляющий был так уж ей неприятен. Его же ловкачество объяснялось тем, что он был слугой, но таким слугой, который считает, что он умнее своих хозяев.

Для семьи бедного дворянина, что проживал по соседству, Молин был просто добрым гением, но Анжелика понимала, что за щедростью и помощью управляющего скрываются его собственные интересы. Именно это ее и устраивало больше всего, ведь она могла освободиться от такого унизительного чувства благодарности к нему. Но вместе с тем ее удивлял тот факт, что этот гугенот-простолюдин внушает ей доверие и симпатию. «Может, это потому, что он затевает какое-то совсем новое и, кажется, очень серьезное дело», — подумала она вдруг. В то же время она не могла примириться с мыслью, что ее приравнивают к слитку свинца или мулу.

— Господин Молин, — начала Анжелика, — мой отец настаивает на моем браке с неким графом де Пейраком, и я знаю, что это произошло не без вашего участия. Учитывая, что в последние годы вы имели на отца большое влияние, я нисколько не сомневаюсь в том, что для вас этот брак крайне важен, другими словами, вы хотите, чтобы я сыграла какую-то роль в ваших коммерческих махинациях. Так вот, мне очень хотелось бы узнать: какую именно?

Тонкие губы собеседника растянулись в холодной улыбке.

— Я благодарю небо за то, что вы стали такой, какой обещали быть в те давние времена, когда вас в наших краях называли маленькой феей болот. Я ведь действительно пообещал графу де Пейраку красивую и умную жену.

— Вы были весьма опрометчивы. Я могла стать глупой и уродливой, и это повредило бы вашей репутации сводника.

— Я никогда не обещаю того, в чем не уверен. Я регулярно получал сведения о вас, а в прошлом году во время религиозной церемонии я вас видел.

— Так вы следили за мной! Словно я дыня, которая спеет под стеклянным колпаком!

В то же время созданный образ показался ей настолько комичным, что ее гнев остыл и она прыснула со смеху. По правде говоря, она предпочитала знать всю правду, чем попасться в западню как наивная дурочка.

Молин предложил:

— Сядьте, мадемуазель, и выпейте вина.

Сам он уселся напротив.

— Если бы я решил, что с вами надо разговаривать, как принято разговаривать с девушками вашего круга, — серьезно сказал Молин, — я бы мог прибегнуть к аргументам, которые обычны для юных и невинных девушек, о том, что ей нет нужды знать, чем именно руководствовались родители, выбирая ей мужа. К тому же добыча свинца и серебра, таможенные пошлины вообще не женского ума дело, и уж тем более не для знатной дамы. Что касается разведения скота — то и того меньше. Но я почти уверен, что знаю вас, Анжелика, и именно поэтому хочу поговорить с вами начистоту.

И выпейте все-таки вина.

Вообще-то Анжелика не испытывала желания что-либо пить с Молином. Неужто он думал, что ее достаточно угостить вином и пирожными и она согласится со всеми его замыслами?

— Вы шпионили за мной, — повторила она недовольным голосом.

Молин сохранял загадочный вид. Он слегка пожал плечами, показывая тем самым, что этот факт не заслуживает внимания, и он не придает никакого значения поступку, в котором его обвинили.

— Это не имеет значения, — сказал он, — и все же… так намного лучше.

Его строгий взгляд снова стал мягким, едва стоило ему скользнуть по этому юному и прелестному лицу, красота которого была совершенна и в минуты задумчивости, и в минуты волнения. В этих прекрасных глазах редкого оттенка во время разговора отражался живой и пытливый ум. Эти удивительные глаза, на которые то и дело падали пряди золотых волос. Это глаза не просто молодой девушки, которая постепенно превращается в удивительно красивую женщину. Эти глаза говорят о много большем. В тот миг, когда он увидел, как Анжелика скачет галопом на лошади, как она ловко и проворно спрыгивает на землю, легко и непринужденно бросает слуге узду, он подумал: «Она еще совсем ребенок», но вот сейчас он стал сомневаться в том, что вывод его был верным. Разумеется, в ней сохранились прежняя пылкость и непосредственность, но теперь она была более сдержанной, словно укрощенной монастырским воспитанием. Годы, проведенные в монастыре урсулинок, не прошли даром. В ее манерах, жестах появился шарм и изысканность, и хотя внешне она стала более сосредоточенной, то внутри она так и осталась свободной и раскованной маленькой феей болот.

Он решил разговаривать с ней открыто.

Анжелика с удивлением отметила, что для Молина этот разговор имеет не меньшее значение. Она с нетерпением ждала, что же скажет управляющий, поэтому любопытство и нетерпение победили в ней те чувства разочарования и смущения, что не давали ей покоя с самого вечера. Она даже не удивилась этому слегка непринужденному тону, в котором протекал их разговор.

— Почему вы думаете, что со мной можно разговаривать иначе, чем с моим отцом?

— Это довольно сложно объяснить, мадемуазель. Я не философ, и все мои знания я приобрел в процессе работы. Простите меня за откровенность, но хочу сказать вам, что дворяне никогда не поймут, что меня в моей деятельности вдохновляет именно жажда труда.

— Но я думаю, крестьяне работают больше вас.

— Они тянут лямку, а это не одно и то же. Они тупы, невежественны, и не осознают собственного интереса, как, впрочем, этого не понимают и люди вашего круга, которые ничего не создают. Знать не приносит никакой пользы, единственное, что она способна производить — это разрушительные войны. Ваш отец, хотя и начал сейчас хоть что-то делать, но тем не менее он никогда не поймет, что такое труд!

— Вы считаете, что он не сможет добиться успеха? — с беспокойством спросила Анжелика, и тут же почувствовала, как сжалось ее сердце. — Я считала, что его дела идут совсем не плохо, что лишний раз доказывает ваш интерес к ним.

— Если бы мы продавали по несколько тысяч мулов в год, и наши годовые доходы постоянно увеличивались, вот это было бы явным признаком того, что дела идут не плохо.

— Но ведь мы этого добьемся рано или поздно?

— Нет, и только потому, что разведение мулов, пусть даже с большим размахом, даже при хорошем денежном резерве для всяких непредвиденных обстоятельств как эпидемии или война, так и останется всего-навсего разведением мулов. Это как земледелие — очень долгое и очень не прибыльное дело. Между прочим, ни земля, ни скот никогда и никого не обогащали по-настоящему: припомните, какие большие стада были у библейских пастухов и насколько бедно они жили.

— Но если вы в этом так убеждены, господин Молин, то тем более я не понимаю, как вы, человек весьма осмотрительный, могли затеять такое дело, которое, по вашим словам, не только не прибыльное, но и долгое.

— Вот именно поэтому мессиру барону, вашему отцу, и мне нужна ваша помощь.

— Но я же не могу заставить ваших ослиц приносить приплод в два раза чаще.

— Но вы можете помочь увеличить доходы от них в два раза.

— Не могу уяснить, каким образом.

— Вы легко меня поймете. Чтобы любое дело было прибыльным, капитал должен оборачиваться быстро, и так как на законы Божьи мы влиять не можем, то нам приходится пользоваться человеческим недомыслием. Мулы для нас всего лишь ширма. Именно они покрывают наши текущие расходы, и мы можем поддерживать самые лучшие отношения с военным интендантством, которому мы поставляем кожу и рабочий скот. Но самое главное то, что караваны мулов перевозят по дорогам большое количество грузов, и мы при этом не платим ни дорожных, ни таможенных пошлин. И вот, используя эти льготы, мы с караванами мулов отправляем в Англию свинец и серебро. Назад мулы привозят якобы мешки черного шлака, его еще называют «флюсом», который необходим для работ на руднике, но на самом же деле это золото и серебро, которые переправляют нам через Лондон из воюющей с нами Испании.

— Вот теперь я совершенно запуталась, господин Молин. Зачем же отправлять в Лондон серебро, если потом его привозят обратно?

— Но назад я привожу его в два-три раза больше. Что же касается золота, то граф Жоффрей де Пейрак владеет в Лангедоке золотым прииском. Когда ему будет принадлежать рудник Аржантьер, эти обменные операции, которые я произвожу для него с этими двумя благородными металлами, не будут вызывать подозрений, потому что все будут думать, что и серебро и золото добыты на его рудниках. Вот в этом и кроется наше настоящее дело. Понимаете, количество золота и серебра, которое можно добыть во Франции, ничтожно мало, а мы, не нанося ущерба ни фиску, ни налоговому управлению, ни таможне, сможем привозить много золота и серебра из Испании. Слитки, которые я сдаю менялам, говорить не умеют. Они никому не смогут рассказать, что они родом не из Аржантьера или Лангедока, а из Испании и привезены к нам через Лондон. Так что государственная казна получает свою долю, а мы, под прикрытием работы на рудниках, можем ввозить большое количество драгоценных металлов, но при этом мы не тратимся ни на рабочую силу, ни на таможенную пошлину, ни на оборудование для рудников, ведь никто не может проверить, сколько золота и серебра мы добываем на рудниках, поэтому все вынуждены верить нам на слово…

— А если ваши махинации раскроют, вас отправят на каторгу?

— Почему? Мы же не фальшивомонетчики. И не собираемся ими становиться. Наоборот, мы регулярно пополняем королевскую казну настоящим золотом высокого качества и серебром в слитках, она их пробирует и чеканит из них деньги. Когда же прииск в Лангедоке и Аржантьер будут собственностью одного хозяина, мы получим возможность, прикрываясь работами на прииске, быстро увеличить ввоз драгоценных металлов из Испании. Испания буквально наводнена золотом и серебром, которое привезено из Америк, эта страна почти забыла, что такое труд, и живет лишь благодаря продаже своего сырья другим странам. Лондонские банки служат для нее посредниками. Испания одновременно и самая богатая и самая убогая страна в мире. Если же говорить о Франции, то наши торговые операции, которые невозможно вести открыто из-за порочной экономической системы, смогут обогатить страну чуть ли не против ее воли. Но главное, что эта торговля обогатит нас самих, ведь вложенные деньги будут возвращены в более короткие сроки и со значительными прибылями. Ведь ослицы носят приплод десять месяцев и не могут дать больше десяти процентов прибыли с вложенного капитала.

Анжелика почувствовала, что заинтересовалась этими хитроумными вычислениями.

— А что вы собираетесь делать со свинцом? Он будет лишь прикрытием или он входит в круг ваших коммерческих интересов?

— Свинец очень прибыльный. Он нужен и для охоты, и для войн. За последние годы он очень сильно поднялся в цене и все благодаря королеве-матери, которая пригласила мастеров из Флоренции для оборудования ванных комнат во всех своих дворцах, как это сделала в свое время ее свекровь Мария Медичи. Возможно, вы видели такой зал с римской ванной и свинцовыми трубами в замке дю Плесси.

— Скажите, а сам маркиз, ваш хозяин, в курсе всех этих дел?

Молин снисходительно улыбнулся, устремив свой взор к небесам.

— Увы! Но господин маркиз совершил большую ошибку, когда последовал за принцем Конде против короля. Кажется, сейчас он одумался и отдалился и от принца Конде, и от его окружения, но ведь принц Конде заранее приговорен к смертной казни. Но даже этот факт не мешает принцу Конде все еще воевать против армии короля. Что же касается маркиза дю Плесси, то он сейчас снова всеми способами пытается заработать милость короля при его дворе. Мы очень редко видимся. Я неустанно охраняю его владения, и он знает, что именно благодаря мне его замок не постигла участь замка господина де Ларошфуко, который разрушили по приказу королевы-матери. Но рудник Аржантьер никак не связан с этими событиями. Он имеет отношение только к вам и к вашей семье. Когда-то владения рода де Сансе были гораздо обширнее, чем нынешние земли дю Плесси.

Эти слова управляющего вызвали в Анжелике хоть и краткое, но удовлетворение.

— Моему отцу известно о вашей торговле золотом и серебром?

— Я думаю, что он был бы огорчен, узнав, что через его земли возят испанское золото и серебро. Не лучше ли сохранить для него уверенность, что те скромные доходы, которые позволяют ему жить — плод его честного труда?

Анжелику задела эта презрительная ирония, сквозившая в голосе управляющего. Она довольно сухо произнесла:

— А почему же вы удостоили меня такой чести и рассказали о своих делах, которые откровенно попахивают каторгой?

— Ну какая там каторга! Даже если и появятся затруднения с чиновниками в королевской администрации, так пара экю — и все дела улажены. Вот, например, Мазарини и Фуке: они куда более могущественны, чем принцы крови или даже сам король. И все лишь потому, что они сказочно богаты. Вас же я посвятил в эти дела потому, что знаю: вы будете сопротивляться до тех пор, пока не выясните, для чего все это затевается. А дело обстоит очень просто. Графу де Пейраку нужен Аржантьер. Ваш отец согласен уступить землю только в том случае, если граф обеспечит будущее одной из его дочерей. Вы не хуже меня знаете, какой он упрямый. Ваш отец ни за что не продаст и кусочка своих родовых земель, но, с другой стороны, граф хочет жениться на девушке из знатной дворянской семьи, и ему этот брак показался выгодным.

— А что, если я все же нарушу ваши планы?

— Это будет очень плохо. Но я надеюсь, что вы не желаете, чтобы вашего отца бросили в тюрьму за долги, — очень медленно проговорил Молин, — чтобы ваша семья столкнулась с куда более серьезными трудностями, чем те, с которыми вы сталкивались до сих пор? Вы состаритесь в бедности, так же как и ваши тетушки. Ваши братья и сестры не смогут получить должного образования. Самому маленькому из них, кажется, сейчас исполнилось семь или восемь лет. Я более не смогу помогать им деньгами, как помогал когда-то вам. К тому же вы только представьте, какое будущее ожидает вас без приданого.

Заметив, как глаза Анжелики заблестели от гнева, Молин вкрадчивым голосом добавил:

— Ну зачем вы заставляете меня рисовать столь мрачную картину? Я был уверен, что вы сделаны из другого теста, по сравнению с теми бесчисленными дворянами, которые только и умеют, что хвалиться своим гербом, и при этом живут на подачки короля… Можно преодолеть трудности, только борясь с ними и поступаясь в чем-то личными интересами. Другими словами — необходимо действовать. Вот по какой причине я не стал от вас ничего скрывать, я хотел, чтобы вы знали все и в частности то, на что нужно направить все наши усилия.

Его слова попали точно в цель. Никто и никогда так не разговаривал с Анжеликой, а ведь именно это больше всего соответствовало ее характеру.

Она встрепенулась словно от удара хлыстом. Перед ее глазами встала картина: приходящий в упадок Монтелу, ее маленькие братья и сестры, спящие на соломе, руки матери, покрасневшие от холода, и отец, сидящий за своим небольшим столом и старательно выводящий прошение королю, на которое Его Величество король так и не ответил… Все ее существо сопротивлялось этому предложению, Анжелика продолжала сомневаться. Она старалась найти подходящие слова, чтобы этот холодный и суровый человек понял, в сколь унизительном положении оказалась она и ее отец. Но в то же время Молин не стал бы заниматься этим делом, если бы не был уверен, что оно ему будет выгодно.

Тщательно обдумывая каждое слово, она произнесла:

— Господин Молин, вы понимаете, что я прекрасно осознаю, в каком неоплатном долгу я перед вами нахожусь. Вы одолжили моему отцу деньги, чтобы я и мои братья получили хорошее образование в Пуатье, но я также думаю, что эта работа по разработке рудника в Пуатье достаточно прибыльное для вас дело. Особенно когда на него влияют связи и знакомства моего отца.

Губы Молина в этот раз растянулись в искренней улыбке. Казалось, он был доволен. Он принадлежал к реформатской церкви, а поэтому хорошо знал себе цену, и именно поэтому столь дерзкая речь Анжелики не вызвала у него протест.

— Да, но, как и в любом другом деле, связанном с коммерцией, мы очень сильно рискуем. Хоть я к этому и готов.

— Что же это за риск?

— Ну, например, вы можете не согласиться выйти замуж за графа де Пейрака.

Анжелика от неожиданности даже подпрыгнула. Затем она с удивлением посмотрела на Молина.

Она еще не думала о возможных последствиях своего решения.

Управляющий невозмутимо продолжал:

— Вы ведь у меня спросили, что будет, если… Я вам рассказал, что будет. Вашего отца посадят в тюрьму за долги. И я тоже могу оказаться в подобной ситуации. Для того чтобы наше дело потерпело крах, нужна лишь самая малость. Даже сейчас мы держимся лишь исключительно благодаря помощи графа де Пейрака, которую он оказывает для работ на Аржантьере, а граф не из тех людей, что разрешают пользоваться своей милостью безгранично. Пути назад нет.

Ловушка захлопнулась… Анжелика сдалась. Кому она могла объяснить истинную причину своего возмущения? Кому могла рассказать о своей печали? Кто может оценить ту жертву, которую она приносит? И может ли она сама оценить ее?

Молин наблюдал за тем, как бесстрашно она боролась.

Анжелика поймала себя на том, что ощущает ненависть к этому человеку, хотя настоящих причин сердиться на него у нее не было. Он открыл ей всю правду. Если учесть все те препятствия, какие они обошли за эти годы, это было хорошее и обдуманное предложение, к тому же весьма честное, потому что оно удовлетворяло интересы обеих сторон. Теперь Анжелика поняла, что окончательное решение принимать ей. Лишь от нее зависело, увидит ли отец плоды своего честного труда: спасенный замок Монтелу и владения де Сансе. Самым непостижимым было для нее то, в каком положении может оказаться этот хитрый и умный Молин, и выиграет ли он у судьбы спор по продаже мулов и разработке заброшенного рудника.

Управляющий все-таки спас их от нищеты.

Настало время расплаты.

Анжелика встала.

— Пусть будет по-вашему, господин Молин, — тихо произнесла она. — Я выйду замуж за графа де Пейрака.

АНЖЕЛИКА хотела сразу же уехать. Но из вежливости к хозяину дома и чувствуя потребность восстановить силы, она поддалась искушению и перекусила печеньем с «капелькой вина».

Затем пришла, как всегда услужливая, госпожа Молин и пригласила Анжелику разделить с ними второй завтрак, хотя полдень давно миновал. Жена управляющего, приветливая и по-матерински заботливая, вся пропитанная запахом свежеиспеченного пирога, одним своим присутствием создавала атмосферу доброжелательства и благодушия. Вытирая навернувшиеся на глаза слезы, она заговорила о смерти баронессы де Сансе, которая оказалась тяжелым потрясением как для нее, так и для других местных жителей. Анжелика была взволнована и удивлена, поскольку часто слышала, что протестанты — холодные бессердечные люди. Тем не менее семейство Молин было близко ей именно из-за того участия, которое они всегда проявляли по отношению к семье барона де Сансе. Неожиданно Анжелика спросила:

— Господин Молин, а не знаете ли вы, что случилось с моим братом Гонтраном?

— Увы, нет, мадемуазель! Он уехал отсюда около четырех лет назад, отказавшись поступить на службу к королю, хотя в то время дела барона позволяли ему обеспечить сына воинским снаряжением, может, не богатым, но вполне достойным… Ему бы осталось только доказать свое рвение и храбрость. Но Гонтран не желал об этом слушать. Он говорил, что хочет стать художником.

— Художником?! Ремесленником?!

— Да! Это очень расстроило господина барона и мадам, вашу матушку.

Вот так, следуя по стопам старшего брата Жослена, Гонтран уехал, отказавшись от того, что значило его происхождение. Пока Молин говорил, мимолетная дрожь пробежала по телу Анжелики. Она не могла избавиться от мысли, что братьев, из-за разрыва семейных уз, ожидает печальная участь.

Ее сердце сжалось еще сильнее…

Погруженная в свои мысли, ничего не замечая вокруг, она возвращалась домой по знакомым дорожкам, воздух вокруг благоухал лесными ароматами.

Следом за ней на муле ехал Николя. Впрочем, она больше не обращала на молодого слугу ни малейшего внимания. Она изо всех сил старалась прогнать ощущение ужаса, которое не покидало ее. Решение было принято. Что бы ни случилась, она не отступит. Поэтому самое верное — это смотреть только вперед и безжалостно отгонять любые мысли, способные поколебать ее на пути к осуществлению этого идеально продуманного плана.

Вдруг ее позвал мужской голос:

— Мадемуазель! Мадемуазель Анжелика!

Она инстинктивно натянула вожжи, и лошадь, которая уже несколько минут шла шагом, остановилась совсем.

Обернувшись, Анжелика увидела, что Николя спрыгнул на землю и предлагает ей сделать то же самое.

— Что случилось? — спросила она.

Он с таинственным видом прошептал:

— Спускайтесь, я хочу вам что-то показать.

Она спрыгнула на землю, и слуга, обмотав поводья лошади и мула вокруг ствола молодой березы, углубился в рощу. Анжелика последовала за ним. Весенний свет, проникающий сквозь молоденькие листочки, был цвета дягиля, цвета ее глаз. В зарослях кустарника, не умолкая, пела какая-то птица.

Николя шел, наклонив голову, внимательно оглядываясь вокруг. Затем он опустился на колени и, поднявшись, протянул Анжелике пригоршню душистых красных ягод.

— Первая земляника, — сказал он, лукаво улыбаясь и сверкая карими глазами.

— О, Николя, не стоит, — возразила Анжелика.

Девушку переполняли эмоции, и на глазах вдруг выступили слезы, ибо от этого жеста веяло ее детством, чарующим миром Монтелу с прогулками по лесу, опьяняющим ароматом боярышника, прохладой, веющей от каналов, по которым Валентин катал ее на лодке, ручьями, где они ловили раков. Без сомнения, Монтелу, где сладковатое, таинственное дыхание болот смешивается с резким ароматом окутанного тайной леса, не походило ни на одно другое место на земле…

— Помнишь, как мы тебя называли, — прошептал Николя, — Маркиза Ангелов…

— Глупый, — ответила Анжелика дрожащим голосом, — Николя, ты не должен…

Но вот уже сама, как и в детстве, она брала губами нежные и сладкие ягоды прямо из его протянутых ладоней. И, как и тогда, Николя стоял совсем рядом, но теперь этот некогда худенький подвижный мальчуган с лицом, напоминавшим беличью мордочку, превратился в юношу значительно выше ее; в вырезе его рубашки она видела смуглую, заросшую черными волосами грудь, вдыхала исходящий от него особенный мужской запах. Она слышала, как медленно поднимается и опускается в дыхании его грудь, и это настолько ее взволновало, что Анжелика не осмеливалась поднять голову, боясь встретиться с его дерзким и жарким взглядом.

Она снова склонилась к землянике, поглощенная этим упоительным занятием, которое в действительности имело для нее особый смысл.

«Последний раз Монтелу! Последний раз им насладиться! — думала она. — Все самое лучшее, что у меня здесь было, находится в этих руках, в загорелых руках Николя».

Нежный аромат земляники почти успокоил ее. Беря одну ягоду за другой из этих рук, Анжелика постепенно забывала и напряженную атмосферу утра, и неприятные речи отца, омрачившие прогулку, которой она так радовалась, а потом и жесткий и суровый разговор с управляющим гугенотом, таким методичным и неумолимым под маской вежливости.

Она наконец успокоилась, вновь обрела в Монтелу все то, что было здесь для нее таким родным, добрым и необходимым.

Николя, казалось, догадался, что с ней происходит. Но Анжелику не смущало, что Николя понял ее слабость и особое опьянение, толкнувшее ее к нему. Он был воплощением Монтелу — его запахов, его томности, его таинственности.

Анжелика пребывала в неуверенности.

Управляющий Молин возложил на нее груз, которую юность еще не готова нести. Было еще время отказаться от этого груза. И в это мгновение Анжелика вдруг почувствовала себя свободной, словно она сбросила эту давившую на нее тяжесть.

А если бы ничего не случилось? Если бы она не приняла этого решения?.. Остаться! Снова жить в Монтелу!

Как легко было бы снова жить, отдаваясь медленному течению почти неподвижных зеленых вод, или по-прежнему бегать по тропинкам, вьющимся среди мхов и корней в глухой чаще леса! Утонуть в зелени Монтелу! Посвятить себя бесконечным открытиям под покровом покрытых листвой развесистых ветвей. И разве не было у нее среди этой роскошной природы цели, которую надо выполнить, миссии, зов которой она не переставала слышать?..

Навязчивое присутствие Николя усилило колдовское ощущение, завладевшее ею, парализуя ее решимость сдержать обещание, данное Молину. В руках Николя уже не было земляники, но Анжелика продолжала стоять неподвижно.

Таинственным и загадочным голосом, которым он пользовался для соблазнения — и действительно, Анжелика думала, что Николя знает в этом толк, — этот друг-пастушок ее детства прошептал новость, способную удержать ее навсегда.

— В скале в пещере теперь живет другая колдунья. Она совсем не похожа на первую, но у нас все зовут ее Мелюзиной.

Анжелика подпрыгнула. Она ощутила внезапную боль, как от удара ножом в сердце.

Все же девушка взяла себя в руки. Он совершил ошибку, напомнив ей о колдунье Мелюзине.

Мелюзина, повешенная в лесу из-за глупости людей… Анжелике вдруг показалось, что Мелюзина зовет ее, но одновременно и запрещает возвращаться.

Вердикт был вынесен. Голос, пришедший издалека, из-за пределов рощи, кричал: «Уходи!»

Она пристально посмотрела на Николя, от разочарования его лицо приняло жесткое выражение.

Нет! Монтелу не может возродиться! Ниточка уже давно оборвана. Она сама это решила, еще у Молина. Она закрыла глаза и, откинув голову назад, прислонилась к стволу дерева.

— Послушай, Николя…

— Я слушаю тебя, — ответил он на местном наречии.

И она ощутила на своей щеке его горячее дыхание с запахом сидра. Он был так близок к ней, почти прижимался к ней, что она вся была словно окутана теплом его крепкого тела. Тем не менее он не прикасался к ней, и внезапно она заметила, что Николя держал руки за спиной, чтобы устоять перед соблазном ее схватить и сжать в объятиях. Анжелика была поражена его взглядом — страшным, без тени улыбки, в котором читалась мольба, лишенная всякой двусмысленности. Еще никогда Анжелика не ощущала влечение мужчины, еще никогда так ясно не осознавала, какое желание будит ее красота. Влечение юного пажа в Пуатье было лишь детской игрой, забавой молодого зверька, который проверяет силу своих когтей.

Теперь Анжелика столкнулась совсем с другим — с чем-то могущественным и первобытным, старым, как мир, как земля, как буря. Девушка испугалась. Будь она более зрелой, она бы не устояла перед таким зовом плоти. Ее тело трепетало, ноги дрожали, однако она отступила, как лань перед охотником.

Она не представляла, что могло произойти, кроме того, затаенная жестокость во взгляде юноши насторожила ее. Неизвестность, что ее ждала, и неистовая сила, которую она ощущала в молодом человеке, напугали ее.

— Не смотри на меня так, Николя, — произнесла она, силясь придать своему голосу твердость. — Я хочу тебе сказать…

— Я знаю, что ты хочешь мне сказать, — перебил он глухим голосом. — Я читаю это в твоих глазах и в том, как ты вскидываешь голову. Ты мадемуазель де Сансе, а я слуга… И теперь мы не сможем даже смотреть друг другу в лицо. Я должен опускать голову! Хорошо, мадемуазель… Да, мадемуазель… А твои глаза смотрят сквозь меня и не видят… Я для тебя как бревно, хуже собаки. Некоторые маркизы в своих замках заставляют лакеев мыть себя, что тут может случиться, перед ними можно показаться и голой!.. Ведь лакей — это не мужчина, а вещь… вещь, которая служит. Теперь и ты будешь обращаться со мной так же?

— Замолчи.

— Хорошо, я замолчу.

Он тяжело дышал, но с закрытым ртом, словно больное животное.

— Напоследок я тебе скажу, скажу прежде, чем замолчу, — снова начал он, — то, что в моей жизни была только ты. Я понял это, лишь когда ты уехала. И в течение нескольких дней я был как сумасшедший. Это правда, я — лентяй и бегаю за девками, мне противно возиться с землей и со скотом. Я как вещь, находящаяся не на своем месте, болтаюсь тут и там, и непонятно зачем. Мое место возле тебя. И когда ты приехала, я не мог больше ждать, не зная, осталась ли ты моей или я тебя потерял. Да, я дерзок и не знаю стыда. Но если бы ты только захотела, ты бы стала моей прямо здесь, в этом маленьком лесу, в нашем лесу, на этой поросшей мхом земле Монтелу, принадлежащей лишь нам двоим, как раньше! — закричал он.

Испуганные звуком голоса птицы смолкли в ветвях.

— Ты болтаешь вздор, мой бедный Николя, — нежно ответила Анжелика.

— Вовсе нет, — произнес юноша, чья бледность внезапно выступила из-под загара.

Она встряхнула длинными волосами, которые носила еще распущенными по плечам, и в свою очередь заговорила на местном диалекте тоном, в котором ясно слышалась нотка гнева:

— Как ты хочешь, чтобы я с тобой разговаривала? Хочу я этого или нет, я отныне не вправе выслушивать любовные признания пастуха. Я скоро выйду замуж за графа де Пейрака.

— За графа де Пейрака… — повторил Николя потрясенно.

Он отступил на несколько шагов и молча посмотрел на нее.

— Так то, о чем говорят у нас, правда? — воскликнул ошеломленный парень. — Граф де Пейрак. Вы!.. Вы! Вы выйдете за этого человека?

— Да.

Она не хотела задавать вопросов, она ответила «да», и этого было достаточно. Она на все сейчас отвечала бы только «да», до самого конца лишь одно «да».

Она шла по узкой тропинке к дороге, по пути нервно сбивая хлыстом нежные побеги боярышника, что рос у обочины.

Лошадь и мул дружно паслись на опушке леса. Николя отвязал их. Опустив глаза, он помог Анжелике забраться в седло. Внезапно она схватила шершавую руку слуги, заставив того остановиться.

— Николя, скажи мне, ты знаешь его?

Он поднял на нее глаза, и она увидела в них злую иронию.

— Да… я видел его… Он много раз приезжал сюда. Этот мужчина так уродлив, что девушки разбегаются, когда он проезжает на своем черном коне. Он хромой, как дьявол, и такой же злой. Говорят, в своем замке в Тулузе он завлекает женщин любовными напитками и странными песнями. И те, которых он заманивает, исчезают навсегда либо сходят с ума. О, у вас будет прекрасный супруг, мадемуазель де Сансе!

— Говоришь, он хромой? — повторила Анжелика, чьи руки стали ледяными, как лед.

— Да, хромой! ХРОМОЙ! Спросите любого, все вам ответят: Великий Лангедокский Хромой.

Он расхохотался и направился к мулу, нарочито хромая.

Анжелика хлестнула свою лошадь и пустила ее в галоп. Она мчалась сквозь кусты боярышника, убегая от насмешливого голоса, повторяющего: «ХРОМОЙ! Хромой!..»

Она уже въезжала во двор Монтелу, когда следовавший за ней всадник пересек подъемный мост. По его потному запыленному лицу и по коротким штанам с кожаными нашивками она тут же определила, что это посыльный.

Сначала никто не мог понять, о чем он спрашивает, ибо у него был такой необычный акцент, что понадобилось некоторое время, чтобы убедиться, что он все-таки говорит по-французски. Он вынул письмо из маленькой железной коробочки и протянул его подоспевшему барону де Сансе.

— Бог мой, завтра приезжает господин д'Андижос, — вскричал барон взволнованно.

— Это еще кто такой? — спросила Анжелика.

— Это друг господина графа. Господин д'Андижос должен на тебе жениться…

— Как? И он тоже?

— …по доверенности, Анжелика. Дай мне закончить фразу, дитя мое. Черт возьми, как говаривал ваш дедушка, хотел бы я знать, чему тебя научили монахини, если они даже не сумели внушить тебе должного почтения к отцу. Граф де Пейрак посылает своего лучшего друга как представителя на первой брачной церемонии, которая состоится здесь, в часовне Монтелу. Второе церковное благословение будет дано в Тулузе. На этой церемонии — увы! — твоя семья не сможет присутствовать. Маркиз д'Андижос будет тебя сопровождать до самого Лангедока. Хм, эти южане — быстрый народ. Я знал, что они уже выехали, но не ждал их так скоро.

— Как я вижу, на мое согласие времени было с избытком, — с горечью прошептала Анжелика.

На следующий день, незадолго до полудня, двор наполнился скрипом каретных колес, конским ржанием, звонкими криками и быстрым говором. В Монтелу пожаловал сам Юг.

Маркиз д'Андижос, жгучий брюнет, с усами в форме «острия кинжала» и горящим взором носил рейнграф из желтого и оранжевого шелка, который искусно маскировал излишнюю полноту весельчака. Он представил своих спутников. Двое из них, граф де Карбон-Доржерак и юный барон Сербало, должны были стать свидетелями на свадьбе.

Во дворе замка барон де Сансе приказал расставить оловянные кубки и кувшины с вином с виноградников Шайе. Гости умирали от жажды. Однако, сделав глоток вина, маркиз д'Андижос отвернулся и, ловко сплюнув прямо на землю, сказал:

— Во имя святого Паулина! Господин барон, ваши пуатевинские вина обдирают мне язык! Вино, что вы мне подали — кислое до зубовного скрежета. Эй, гасконцы, тащите-ка бочки!

Его бесхитростная простота, певучий акцент и чесночный запах изо рта не только не вызвали неприязни у барона де Сансе, а даже очаровали. Он помнил то время, когда даже принцы выражались напрямик и обходились без манер. Так, в Парижском Лувре или в Пуатье, когда барон был на службе у Людовика XIII, он видел, как король, шокированный неприличным декольте молодой женщины, взял бокал красного вина и вылил его в то, что он назвал «кропильницей дьявола». И в то время как бедная девушка, вся мокрая, едва не лишилась чувств, отец Вассо, иезуит и духовник королевы, заметил с серьезным выражением лица, что «эта грудь стоит такого глотка», подтвердив тем самым, что даже среди иезуитов встречаются шутники.

— Эту историю знают наизусть! — прошептала малышка Мари-Аньес, локтем толкнув Анжелику.

Однако у девушки не было сил даже улыбнуться. Накануне она столько трудилась, пытаясь с тетушкой Пюльшери и кормилицей придать их замку приличный вид, что теперь чувствовала себя совершенно разбитой и словно одеревеневшей. Впрочем, так даже лучше — теперь она не в состоянии даже думать.

Она надела свое самое элегантное платье, сшитое в Пуатье, оно опять было серого цвета, но с несколькими крошечными голубыми бантами на корсаже: серая уточка среди сеньоров, украшенных разноцветными лентами. Она и не знала, что ее пылающее личико, такое нежное и упругое, как налитое яблочко, которое подчеркивал большой жесткий кружевной воротник, ослепительно само по себе. Все три сеньора то и дело поглядывали на Анжелику с восхищением, скрыть которое эти пылкие южане не смогли. Они осыпали ее комплиментами, однако смысла половины их она не понимала, потому как говорили они очень быстро и с невероятным акцентом, который, казалось, преображал любое заурядное слово, подобно солнечным лучам.

«Неужели я буду слышать такую речь всю оставшуюся жизнь?» — с тоской подумала Анжелика.

Лакеи тем временем вкатили большие бочки, поставили на козлы и тут же принялись их сверлить. Едва сделав отверстие, в него тотчас вставляли деревянный кран; однако струя из бочек вырывалась в этот короткий промежуток и оставляла на полу большие розовые или красновато-золотистые лужи.

— Сент-Эмильон, — объявлял граф де Карбон-Доржерак, который был родом из Бордо, — Сотерн, Медок.

Он объяснил, что дабы не подвергать божественный нектар тряске во время пути, вино было помещено на корабль прямо в Бордо в бочках, которые хорошо закрепили в трюме и таким образом доставили до устья Севр-Ньортез. Из красивого порта Маркуса плоскодонки пуатевинских болот, управляемые шестами, направились вверх по реке и ее излучинам, вдоль островков и берегов «Зеленой Венеции», встречая дома и замки, чьи фундаменты утопали в воде, а крыши — в зелени. Радушным хозяевам этих мест были оставлены подарки из солнечного края, которые осветят новым светом вечный шарм этих озер. Достигнув Ньора, близкого к цели их плавания, люди, что везли бордоские бочки, соединились с конным караваном из Лангедока под началом д'Андижоса. Словоохотливый и бурно жестикулирующий маркиз продолжил рассказ, объяснив, что на набережной того же Ньора, где происходила выгрузка, он арендовал склад и надлежаще вознаградил сторожа, чтобы оставить часть привезенного на хранение. Отсюда в течение долгих лет барон де Сансе сможет пополнять свои запасы этими божественными винами, черпая из живительного нектара силу и смелость, чтобы пережить печаль от разлуки с дочерью, увезенной в далекий край.

Так решил граф де Пейрак, желавший поддержать своего будущего свекра в его испытании. Он не знал лучшего лекарства от печали, чем старое доброе вино. И сейчас при виде новобрачной все эти сеньоры с Юга в полной мере осознали степень жертвы, на которую пошла семья невесты, и порадовались предусмотрительности графа, которая позволит им оставить эту семью в хороших руках — если можно так выразиться — в руках бога Бахуса!

Опьяненные скорее речами, чем напитками, жители Монтелу с осторожностью пробовали столь превозносимые сорта вин.

Однако вскоре Дени и трое младших де Сансе заметно повеселели. Винные пары ударили в голову. Анжелика увидела, что отец смеется и, не стесняясь своего ветхого белья, распахнул полы старомодного камзола. А сеньоры южане расстегнули свои короткие курточки без рукавов. Один из них снял парик, чтобы вытереть вспотевший лоб. Все общество прошествовало в большую залу. Анжелика и Пюльшери расстелили скатерть на столе и проворно расставили большие и красивые бокалы, которые ловко вынули из наполненных соломой сундуков. В бокалы то и дело подливали жидкость, играющую на свету всеми оттенками красного, золотистого и янтарного.

— Пейте! Пейте! — раздавались голоса.

Анжелика решила принести пирожные и маленькие пирожки, которые вчера испекла вместе с тетушкой. Она заметила, что гости охотно набросились на угощение. Занятые перевозкой дорогого вина, которое предназначалось для родственников будущей жены, они выехали из Ньора на рассвете и должно быть забыли подкрепиться в дороге.

Без конца прибывали и открывались все новые сундуки, полные удивительных вещей. Для детей там были мешочки со стеклянными шариками, шляпы с перьями, конская сбруя с колокольчиками для их любимых лошадей, а также потрясающая шпага с ножнами, украшенными золотыми и серебряными узорами, и перевязь из дорогой кожи с голубой атласной тесьмой для Дени, который, восхищенный, ее взял и держал словно свечу.

Сопровождая свои жесты любезными речами, добродушный Андижос надел на толстые плечи тетушки Жанны и тощие — доброй Пюльшери ожерелья в несколько рядов, составленные, по словам маркиза, из пиренейских камней — блестящих кристаллов с сиреневым отливом и драгоценных гранатов. Тетушка Жанна, украшенная, как королева-регентша, не могла удержаться от широкой улыбки, увидев в поднесенном пажом зеркальце свое отражение.

Среди обилия подарков, которые семья де Сансе не могла себе представить в своих самых заоблачных мечтах, сердце Анжелики наполнилось неопределенной тоской, и это чувство мешало присоединиться к всеобщему веселью. Но у тоски был сильный противник. Внезапно кто-то поднес к ее губам бокал, и, наконец, она забылась. Монтелу вокруг нее преобразился.

На кухне Фантина Лозье гостеприимно угощала тех, кого она высокомерно называла «прислугой», наваристым супом, колбасами и большим куском мяса. Ее широкая натура была сродни шумной сердечности приезжих.

С повозки спустились музыканты: два скрипача и один флейтист. Они, не спрашивая, расположились в углу двора и начали играть.

Мари-Аньес, вцепившись в руку старшей сестры, звонким голосом закричала ей в ухо:

— Анжелика, ну идем же! Анжелика, скорее пойдем наверх, в твоей комнате такие чудесные вещи…

Анжелика дала себя увести.

В просторной комнате, где она столько лет спала вместе с Ортанс и Мадлон, стояли большие сундуки из сыромятной кожи, обитые железом, которые тогда называли «гардеробами». Лакеи и служанки уже открыли их и выкладывали содержимое на пол и в колченогие кресла. На огромной кровати Анжелика обнаружила зеленое платье из тафты такого же оттенка, что ее глаза. Корсаж на китовом усе был украшен тончайшим кружевом, а спереди сплошь усеян бриллиантами и изумрудами, нашитыми в форме цветов. Таким же цветочным рисунком была отделана верхняя бархатная юбка черного цвета. Ее полы были приподняты по бокам брильянтовыми аграфами.

— Это ваше свадебное платье, — сказал маркиз д'Андижос, который вошел в комнату вслед за сестрами. — Граф де Пейрак очень долго искал среди тканей, заказанных из Лиона, ту, которая бы подошла к цвету ваших глаз.

— Но он никогда их не видел, — возразила Анжелика.

— Господин Молин описал их очень подробно: море, которое видишь с берега, когда солнечные лучи пронизывают его до самого песчаного дна…

— Чертов Молин! — воскликнул барон. — Вы не заставите меня поверить, что он так поэтичен! Я подозреваю, маркиз, что вы несколько приукрасили его слова, чтобы заставить улыбнуться невесту, польщенную таким вниманием со стороны будущего мужа.

— А это! И это! Посмотри, Анжелика! — повторяла Мари-Аньес, чье личико, напоминающее мордочку маленькой пугливой мышки, светилось от возбуждения.

Вместе с двумя маленькими братьями, Альбером и Жан-Мари, она вертела в руках изысканное белье, открывала коробочки, где лежали ленты, кружевные украшения и веера из пергамента и перьев. Там еще был очаровательный дорожный несессер из зеленого бархата с подкладкой из белого дамаста, окованный позолоченным серебром. В нем находились две щетки, золотой футляр с тремя гребнями, два маленьких итальянских зеркальца, квадратная подушечка для булавок, два чепчика, ночная рубашка из тонкого батиста, подсвечник из слоновой кости и зеленый атласный мешочек с шестью восковыми свечами. Было еще множество более простых, но не менее элегантных платьев, перчатки, пояса, маленькие золотые часики и бесконечное количество вещей, о назначении которых Анжелика даже не догадывалась. Как, например, маленькая перламутровая коробочка, в которой на покрытой клеем тафте находились разные по форме крохотные кусочки черного бархата.

— Это мушки, считается хорошим тоном приклеивать их, чтобы подчеркнуть цвет кожи и красоту лица, — пояснил граф де Карбон.

— У меня не настолько светлая кожа, чтобы была необходимость ее так подчеркивать, — ответила Анжелика, закрывая коробку.

Находясь под впечатлением от увиденного, она радовалась как ребенок и в то же время впервые ощутила восторг женщины, которую инстинктивно тянет к нарядам и всему красивому.

— А что вы скажете об этом? — спросил маркиз д'Андижос. — Это сияние тоже не подойдет для вашего оттенка кожи?

Он открыл плоский футляр, и в комнате, где толпилась служанки, лакеи и работники с фермы, раздался дружный возглас изумления, а затем восхищенный шепот. На белом атласе сверкало ожерелье ослепительного, в три ряда, жемчуга с золотистым отливом. Лучшего украшения для юной невесты нельзя было и придумать. Набор дополняли жемчужные серьги и две нитки более мелкого жемчуга, которые Анжелика сначала приняла за браслеты.

— Это украшения для волос, — объяснил маркиз д'Андижос, который, несмотря на свое брюшко и манеры вояки, подобно пажу разбирался в тонкостях моды. — Нужно приподнять волосы, хотя, по правде говоря, я не очень-то представляю, как это делается.

— Я причешу, мадемуазель, — вмешалась в разговор высокая крепкая служанка, приближаясь к Анжелике.

Она была молода, но удивительным образом походила на Фантину Лозье. То же сарацинское пламя — память о давних нашествиях — опалило ее кожу. Обе женщины бросали друг на друга враждебные взгляды.

— Это Маргарита, молочная сестра графа де Пейрака. Она прислуживала самым знатным дамам Тулузы и подолгу жила вместе с хозяевами в Париже. Отныне она будет вашей горничной.

Служанка ловко подняла тяжелые золотистые волосы Анжелики и искусно обвила их жемчугом. Затем она решительно вынула из ушей девушки скромные сережки, подаренные бароном на первое причастие, и вдела роскошные серьги. Настала очередь ожерелья.

— Ах! Вырез у платья должен быть больше! — воскликнул барон Сербало, чьи черные, как лесная ежевика после дождя, глаза разглядывали декольте Анжелики.

В ответ маркиз д'Андижос, не церемонясь, стукнул его тростью по голове.

— Не забывайте о приличиях, барон!

С зеркалом в руках к Анжелике подбежал паж.

Она увидела себя в новом облике. Все в нем казалось сияющим, вплоть до гладкой кожи, едва тронутой румянцем на скулах. И внезапно удовольствие заполнило ее, поднявшись до самых губ, которые расцвели в очаровательной улыбке.

«Я красива», — подумала она. Но тут все окуталось туманом, и ей показалось, будто из глубины зеркала она слышит ужасный, насмешливый голос:

— Хромой! Хромой! Страшнее дьявола! Ах, у вас будет прекрасный супруг, мадемуазель де Сансе!

Свадьба по доверенности должна была состояться через три дня. Предполагалось, что скромная церемония благословения пройдет в часовне замка на закате дня, а затем большой банкет с новобрачными во главе, родственниками, именитыми гостями, владельцами соседних замков и дворянами, приехавшими издалека.

Однако уже по всей округе начали праздновать заранее. Празднества в честь этого великого события должны были длиться несколько дней и продолжиться даже после отъезда невесты. В Монтелу устроили фейерверк, в воздух взлетали ослепительные ракеты и петарды. Вокруг замка вплоть до соседних лугов тянулись накрытые столы с кувшинами вина и сидра, разными сортами мяса и фруктами. Крестьяне, то и дело подходившие туда угоститься, насмехались над гасконцами и тулузцами, чьи бискайские барабаны, лютни, скрипки и соловьиные голоса посрамили деревенских музыкантов с их виолами и свирелями. Впрочем, последние вовсе не собирались покидать свои помосты и продолжали играть для неистовых танцоров бранля и буре.

В последний вечер перед отъездом невесты в далекий Лангедок, во дворе замка был устроен пир, на который пригласили именитых соседей и владельцев окрестных поместий. Пришел и господин Молин с женой и дочерью.

В большой комнате, где она в детстве столько раз по ночам прислушивалась к поскрипыванию флюгера на крыше старого замка, Анжелика ждала кормилицу, чтобы та помогла ей одеться для церемонии.

В спальне поставили большое зеркало, в которое Анжелика могла видеть себя во весь рост. Барон в этот момент прошептал: «Такие зеркала есть только в королевских апартаментах!»

День клонился к вечеру, красный свет заката освещал все вокруг. Кормилица долго с любовью причесывала великолепные волосы Анжелики. «Прекрасные волосы», — то и дело раздавались вокруг нее восхищенные голоса.

Анжелика двумя руками приподняла волосы, и они, словно ореол, осветили ее лицо. Черты его были подобны изображениям святых, достойных людскому поклонению. Это было то самое лицо, в которое так жадно вглядывался Николя в тот день на лесной тропинке. Он тоже был красив. Вспомнив о нем, Анжелика нетерпеливо встряхнула головой, ее волосы разметались по плечам, словно золотой плащ. Она была красивой — ей часто это повторяли. Она могла спасти свою семью благодаря своей красоте. Она вновь ощутила гордость. К чувству гордости примешивалась и тоска, и радость, потому что она любила своих родных. Но больше всего она была возмущена… Возмущена так, что готова была сбежать.

В комнату вошла Фантина, торжественно неся волны зеленого шелка.

— Вот платье для твоего обручения!

Кормилица всегда умела подбирать слова. Обручение! Пожалуй, это было самое подходящее слово для церемонии, целью которой было лишь официально скрепить подписями в договоре брачные узы.

Благословение подставного жениха и невесты деревенским священником было быстрым и прошло в присутствии только членов семьи и свидетелей. На пиршестве, которое ей предстоит возглавить, она уже будет графиней де Пейрак.

Фантина подала ей бирюзовый корсаж и прикрепила украшенную драгоценными камнями шемизетку на груди.

— Как ты красива! Ах! Как же ты красива, птичка моя! — вздыхала она горестно. — Грудь у тебя такая упругая, что не нуждается во всех этих корсетах. Смотри, чтобы пластины корсета не сдавливали грудь. Пусть лучше будет посвободнее.

— Кормилица, а декольте не сильно глубокое?

— Знатной даме положено, чтобы грудь была видна. Как же ты красива! И подумать только, для кого, великий Боже! — приглушенно вздохнула Фантина.

Анжелика заметила, что по лицу доброй кормилицы текут слезы.

— Не плачь, кормилица, иначе я лишусь остатков мужества.

— Да, увы, девочка моя, мужество тебе понадобится! Наклони головку, я застегну ожерелье. А с жемчугом для волос пускай Марго разбирается; я, признаться, ничего не смыслю в этих изысках! Ах! Голубка моя, мое сердце разрывается, когда я думаю, что в вечер твоей свадьбы тебя будет мыть и готовить эта дылда, от которой за сто метров несет чесноком и дьяволом! Ах! Сердце просто разрывается!

Она встала на колени, чтобы поправить шлейф ее платья, и Анжелика услышала, как Фантина зарыдала.

Анжелика в жизни не могла представить кормилицу в таком отчаянии, ведь обычно кормилица, напротив, страшно радовалась, когда у кого-нибудь намечалась свадьба. От этой неожиданной реакции тревога, мучившая ее сердце, усилилась.

Все еще стоя на коленях, Фантина Лозье прошептала:

— Прости меня, девочка моя, что не смогла тебя защитить. Я, выкормившая тебя своим собственным молоком. Но вот уже много дней, слыша разговоры об этом мужчине, я не в силах сомкнуть глаз.

— А что о нем говорят?

Кормилица поднялась с пола и посмотрела на Анжелику взглядом пророчицы.

— Золото! Полон замок золота…

— Но ведь не грех иметь много золота, кормилица. Посмотри, какие подарки он мне прислал. Я просто в восторге.

— Не обманывайся, девочка моя. Это проклятое золото. Он с помощью своих реторт и приворотных зелий создает золото. Один из пажей, тот, который так хорошо играет на тамбурине, Энрико, сказал мне, что в его замке в Тулузе, красном как кровь, есть комната, в которую никого не впускают. Вход туда охраняет совсем черный человек, такой же черный, как днища моих котелков. Как-то раз, когда охранника не было на месте, Энрико увидел в приоткрытую дверь большую залу, всю заставленную стеклянными шарами, ретортами и трубками. И это все свистело и кипело! И вдруг вспыхнул огонь, и раздался такой грохот, что Энрико сбежал.

— У этого паренька просто богатая фантазия. Это вполне свойственно южанам.

— Увы! По лицу было видно, что он не врет и так напуган, что ошибиться нельзя! Этот граф де Пейрак наверняка получил свое могущество и богатство от дьявола. Настоящий Жиль де Рец! Вот кто он такой! Жиль де Рец, который к тому же еще не из Пуату!

— Не говори глупостей, — резко ответила Анжелика. — Никто никогда не рассказывал, что он ел маленьких детей.

— Но зато он странными чарами завлекает женщин. В его дворце происходят оргии. Говорят, что архиепископ Тулузы изобличил его пороки прямо с церковной кафедры, обвинив в связях с нечистой силой и в распутстве. Его слуга, язычник, вчера на кухне с диким хохотом рассказывал мне, что после церковной проповеди граф де Пейрак велел своим людям поколотить пажей и носильщиков архиепископа. И что они дрались прямо в соборе. Можешь ли ты представить подобную гнусность у нас? Где, ты думаешь, он берет все это золото, которым владеет? Родители оставили ему в наследство лишь долги да заложенные земли. И он не лебезит ни перед королем, ни перед другими знатными вельможами. Говорят, что когда господин герцог Орлеанский, губернатор Лангедока, приехал в Тулузу, граф отказался преклонить перед ним колено под предлогом, что ему это трудно. И когда Месье, нисколько не рассердившись, заметил графу, что мог бы для него добиться милостей при дворе, то Пейрак ответил, что…

Фантина прервалась, усердно втыкая булавки в юбку, хотя она и без того уже сидела безукоризненно.

— Так что он ответил?

— Что… что даже будь у него длиннее рука, его короткая нога не станет длиннее. Какая дерзость!

Анжелика рассматривала себя в маленькое круглое зеркальце от дорожного несессера, проводя пальчиком по бровям, искусно выщипанным горничной Маргаритой.

— Значит, правду говорят, что он хромой? — спросила Анжелика, стараясь говорить как можно более безразлично.

— Увы, правда, голубка моя! Ах! Иисус! Как ты прекрасна!

— Замолчи, кормилица. Я устала от твоих вздохов… Позови Марго, чтобы она меня причесала.

Однако Фантина передала девушке еще не все собранные сведения.

— Я должна… Я должна тебя предупредить, — произнесла она решительно. — Мне рассказали, что на самом верху его дворца есть комнатка, куда может входить только он один с помощью специально выкованного золотого ключа.

— И за этой дверью, как в легенде, останки жен, которых он убил?

— Кто знает… — мрачно вздохнула Фантина.

— Да подумай же! У графа де Пейрака никогда не было жен! Я буду первой.

— Кто знает?! — повторила Фантина и несколько раз покачала головой.

Все, что было связано с графом, казалось ей окутанным тайной, завеса которой так никогда и не спадет.

— Может, все и болтают! Рассказывают байки! Но как бы там ни было, в тех краях хорошо знают великого Прево, который убивал благородных дам с помощью дьявола, его пособника.

Анжелика, которая пыталась слушать только краем уха, испуганно вскрикнула:

— Он?

— Нет! Не сам граф — один из его предков. Но тут недалеко и до…

— Хватит, кормилица! — гневно закричала Анжелика. — Хватит рассказывать мне эти ужасные байки! Зови Марго! И не говори больше так о графе де Пейраке. Не забывай, что отныне он стал моим мужем.

Наступила ночь, однако факелы освещали двор, как будто был день.

Музыканты с Юга, собравшись на крыльце, увлеченно играли на своих инструментах, сопровождая музыкой шум разговоров, становящихся все громче и громче.

Анжелика села на свое место рядом с маркизом д'Андижосом. Ей казалось, что все происходящее — дурной сон. Несмотря на то что она защищалась изо всех сил, слова кормилицы, которые еще в детстве ей казались пророческими, глубоко потрясли Анжелику. Впрочем, дело сделано! Она вышла замуж! Разумеется, необходимо признать, что Фантина Лозье остается все той же. Выбирая между разными версиями одного и того же, она всегда склонялась к наиболее трагической. Но на этот раз слухи, рассказанные няней, удивительным образом совпадали с пугающими словами Николя. И на этом фоне медоточивые, чересчур разумные слова Молина отошли на второй план. Управляющий заботился лишь о том, чтобы устроить хорошую сделку. Впрочем, и Анжелику поначалу успокаивала и поддерживала мысль о спасении семьи. Теперь уже и эта мысль не ободряла девушку. В ее душе остался лишь страх.

Большую часть гостей, весело праздновавших ее свадьбу за столами, ломящихся от яств, Анжелика не знала или не могла узнать. Внезапно она попросила позвать деревенского музыканта, который аккомпанировал вилланам, плясавшим на лугу у подножия замка. Ее ухо не привыкло к томным мелодиям, что исполняются при дворе для знатных вельмож. Еще раз ей хотелось услышать нежный мюзет и кричащую волынку, дерзкие звуки свирели и глухой стук крестьянских сабо.

Однако ее просьба не была услышана, то ли оттого, что ее голос прозвучал не так громко, как ей хотелось, то ли оттого, что в атмосфере приятной расслабленности от хорошей еды и славной компании никто не понял смысла сказанного.

Небо было усеяно звездами, но в воздухе висела легкая дымка, создавая вокруг луны золотистый ореол. К столам без конца подносили новые блюда и кувшины с вином. Перед Анжеликой появилась корзина с теплыми круглыми булочками, которую держали до тех пор, пока она не подняла глаза на того, кто ее принес. Она увидела высокого плотного человека, одетого в добротный светло-серый костюм, который обычно носят мельники. Воротник и каноны на чулках были из тонкого кружева. А поскольку мука ему ничего не стоила, он обильно, как знатные господа, напудрил ею волосы.

— А вот и Валентин, сын мельника! Он пришел засвидетельствовать свое почтение новобрачной! — вскричал барон Арман.

— Валентин, — с улыбкой сказала Анжелика, — я еще не видела тебя после своего возвращения домой. Ты все еще плаваешь по каналам на своей лодке, собирая дягиль для ньельских монахов?

Ничего не ответив, молодой человек низко поклонился. Подождав, пока Анжелика возьмет булочку, он поднял корзину и передал по кругу. А сам растворился в толпе и в ночи.

«Если бы все замолчали, я бы услышала кваканье лягушек, — подумала Анжелика, — возможно, если я вернусь сюда через несколько лет, то уже не услышу их, потому что во время работ болота осушат, и лягушки исчезнут».

— Вы просто обязаны это попробовать, — сказал ей на ухо маркиз д'Андижос.

Он подвинул к ней блюдо, не очень аппетитное на вид, но с тонким ароматом.

— Это рагу из зеленых трюфелей, совсем свежих, их привезли из Перигора. Знайте же, что трюфели — божественны и волшебны. Нет более изысканного блюда, чтобы подготовить тело юной новобрачной к принятию от мужа выражения его чувств. Трюфель придает пылкость, оживляет кровь и делает кожу особенно чувствительной к ласкам.

— В таком случае я не вижу никакой необходимости есть это сегодня, — холодно ответила Анжелика, отодвигая от себя серебряную миску. — Принимая во внимание, что я не увижу мужа еще несколько недель…

— Но вам надо к этому готовиться, мадам. Поверьте мне, трюфель — лучший друг супружества. Если вы будете их есть изо дня в день, то в брачную ночь станете сама нежность.

— В наших краях, — с усмешкой сказала Анжелика, глядя ему прямо в лицо, — перед Рождеством гусей откармливают укропом, чтобы их мясо стало более сочным, когда их поджарят и подадут в рождественскую ночь!

Подвыпивший маркиз расхохотался.

— Ах! Как бы я хотел быть тем, кто скушает такую маленькую гусочку, как вы, — произнес он, наклонившись так низко к Анжелике, что его усы коснулись ее щеки. — Будь я проклят! — прибавил он, выпрямляясь и кладя руку на сердце, — если еще раз позволю себе произнести непристойность! Увы! Но вина лежит не только на мне, ибо меня обманули. Когда мой друг граф Жоффрей де Пейрак возложил на меня свои обязанности в выполнении всех формальностей, лишив, однако, очаровательных прав супруга, я заставил его поклясться, что вы косая и горбатая. Однако я вижу, он совершенно не позаботился, чтобы избавить меня от мучений. Вы действительно не хотите трюфелей?

— Нет, спасибо.

— А я съем, — ответил он с жалобной гримасой, которая в других обстоятельствах развеселила бы девушку, — хоть я и подставной муж, да вдобавок холостяк. Надеюсь, что природа будет благосклонна ко мне, и в эту праздничную ночь я встречу дам или девиц, менее жестоких, чем вы.

Она натянуто улыбнулась его выходке.

От факелов и канделябров исходил невыносимый жар. В застывшем воздухе висел тяжелый запах вина и приправ. Вокруг продолжали петь и пить.

Анжелика приложила пальцы к вискам. Они были влажными. «Что это со мной? — подумала она. — Мне кажется, я сейчас взорвусь и закричу от ненависти. Почему?.. Отец счастлив. Он выдает меня замуж почти по-королевски. Тетушки ликуют. Граф де Пейрак послал им ожерелья из драгоценных камней с Пиренейских гор и множество всяких безделушек. Мои братья и сестры получат хорошее воспитание. А я, на что мне жаловаться? В монастыре нас всегда предостерегали против романтических грез. Знатный и богатый муж — разве не к этому должна стремиться девушка благородного происхождения?»

Она дрожала, словно выбившаяся из сил лошадь. Впрочем, Анжелика не чувствовала усталости. Просто это была нервная реакция, протест всего ее существа, которое не выдержало и взбунтовалось в самый неожиданный момент. «Страх ли это? Еще эти истории кормилицы, которая во всем готова увидеть дьявольские проделки. Почему я должна ей верить? Она всегда была склонна к преувеличению. Ни Молин, ни отец никогда не скрывали от меня, что граф де Пейрак — ученый. Но заключить из этого, что он устраивает бог весть какие демонические оргии, это уж слишком. И потом, если бы кормилица действительно подозревала, что я могу попасть в руки такому чудовищу, она бы не отпустила меня. Нет, я ничего не боюсь. Я не верю этому».

Сидящий рядом с ней маркиз д'Андижос, повязав салфетку, держал в одной руке сочный трюфель, а в другой — бокал бордоского вина. Немного охрипшим голосом с небольшим акцентом, то и дело удовлетворенно икая, он декламировал:

— О божественный трюфель! Благодетель влюбленных! Влей же в мои вены любовный трепет! Я буду ласкать мою подружку до зари!

«Вот оно, — поняла вдруг Анжелика, — вот то, на что я никогда не соглашусь и не смогу вынести».

У нее перед глазами встал образ уродливого и страшного сеньора, чьей законной добычей она стала. В ночной тишине в далеком Лангедоке этот пугающий незнакомец будет ее полным властителем. Она может кричать, звать на помощь, умолять, но никто не придет. Он купил ее, ее продали. И так будет до конца ее дней!

«Вот что думают люди, но не говорят открыто, вот о чем, возможно, шепчутся на кухне слуги и служанки. Вот почему жалость ко мне читается в глазах этих музыкантов с юга и этого милого Энрико с вьющимися волосами, который так искусно бьет в тамбурин. А впрочем, лицемерие куда сильнее жалости. Одного человека принесли в жертву, зато сколько довольных! Золото и вино текут рекой! И какое кому дело до того, что там потом произойдет между их господином и мной! Ну нет, клянусь, никогда он до меня не дотронется…»

Анжелика поднялась, ее внезапно охватил страшный гнев, и усилия, которые она прилагала, дабы его превозмочь, вызвали у девушки почти болезненные ощущения. Наблюдая за пирующими, чей гвалт заглушал даже громкую музыку, Анжелика думала, что еще чуть-чуть, и она начнет кричать, выть и бранить их всех. Поздно! Скандал бесполезен! Гости восприняли бы всплеск ее эмоций как бурное выражение радости, знак, что пришло время для танцев и фарандолы!

В этот момент она заметила прибывших музыкантов со свирелью и волынкой. Они поднялись на крыльцо, разговаривая о чем-то с другими, решившими промочить горло. Поздно! Слишком поздно! Больше ей ни к чему слушать сельскую музыку своего детства. Она была в ловушке! Она была обречена!

Внезапно она поняла, что ей надо сделать, чтобы отомстить за принудительный брак, избежать хотя бы в своих собственных глазах унизительной роли жертвы. Жиль де Рец с юга Франции не будет первым.

Она стала удаляться от стола, и в гомоне голосов никто не заметил ее ухода. Больше всего на свете ей хотелось, прежде чем попасть в руки другого, отдаться молодому и красивому мужчине.

Увидев дворецкого по имени Клеман Тоннель, нанятого отцом в Ньоре, она спросила у него, где слуга Николя.

— Он в сарае, разливает вино, мадам.

Девушка отправилась в указанном направлении. Она шла, словно во сне. После сцены в лесу Николя больше на нее не смотрел и ограничивался выполнением своих обязанностей слуги, впрочем, с некоторой небрежностью. Она нашла его в пристройке, где он переливал вино из бочек в кувшины и графины, которые ему непрерывно подносили мальчишки-слуги и пажи. Николя был одет в золотисто-желтую ливрею с обшитыми галуном отворотами, которую барон де Сансе взял напрокат по случаю празднеств. Этот наряд отнюдь не выглядел на нем нелепо, напротив, даже придавал элегантности. Увидев Анжелику, он выпрямился и сделал глубокий поклон в стиле дворецкого Клемана, обучавшего всю домашнюю прислугу двое суток накануне праздника.

— Я искала тебя, Николя…

— Госпожа графиня…

Она бросила взгляд на мальчишек, которые ожидали, стоя с кувшинами в руках.

— Поставь кого-нибудь из мальчиков вместо себя и иди за мной.

Во дворе она снова провела по лбу рукой. Анжелику охватило волнение, которое, казалось, она вдохнула вместе с пьянящим ароматом разлитого на полу вина. Она толкнула дверь в соседний сарай, в котором тоже часть ночи наполняли кувшины. В нем еще держался тяжелый винный дух. Но теперь бочки уже опустели, опустел и сарай. В нем было темно и жарко. Анжелика положила руки на крепкую грудь Николя. И вдруг, сотрясаясь всем телом в глухих рыданиях, она кинулась к нему на шею.

— Николя, — всхлипывала она, — друг мой, скажи, что это все неправда. Они ведь не увезут меня, не отдадут меня ему. Мне страшно, Николя. Обними меня. Обними покрепче!

— Госпожа графиня…

— Замолчи! — закричала она. — Ах! Не будь таким же злым, как они!

И хриплым, срывающимся голосом, которого сама не узнала, добавила:

— Обними меня! Обними крепко-крепко! Это все, что я прошу.

Он, казалось, засомневался, но потом протянул узловатые натруженные руки и обхватил тоненькую талию.

В сарае было темно. От большой кучи сена шло тепло, в воздухе, казалось, застыло что-то тревожное, словно перед грозой. Анжелика, обезумевшая, опьяневшая от всех этих запахов, прижалась лбом к плечу Николя. И снова она почувствовала, как ее захватывает его неистовая страсть, но на этот раз не стала ей противиться.

— Да! Ты добрый! — вздыхала она. — Ты мой друг. Я хочу, чтобы ты любил меня… Один только раз я хочу, чтобы меня любил молодой и красивый мужчина. Ты понимаешь?

Она обхватила руками могучую шею Николя и заставила его склонить к ней свое лицо. Он выпил, и его дыхание отдавало терпким запахом вина.

Он вздохнул.

— Маркиза Ангелов…

— Люби меня, — шептала она, прижимаясь губами к его губам. — Только один раз. А потом я уеду… Ты не хочешь? Ты меня больше не любишь?

Он что-то глухо пробормотал, схватил ее на руки и, споткнувшись в темноте, упал вместе с нею на кучу сена. Сознание Анжелики было до странности ясное, и в то же время она словно разом отрешилась от всех условностей. Она очутилась в каком-то ином мире, поднялась над тем, что до сих пор составляло ее жизнь. Оглушенная темнотой сарая, жарой, спертым воздухом, а также новизной ласк, одновременно грубых и умелых, она старалась главным образом побороть свою стыдливость, помимо ее воли взбунтовавшуюся в ней. Единственным желанием ее было, чтобы это произошло как можно быстрее, потому что она опасалась, что их застанут врасплох. Стиснув зубы, она повторяла себе, что, по крайней мере, тот, другой, уже не будет первым. Таков был ее вызов золоту, за которое, они думают, можно все купить. Она всем сердцем хотела, чтобы все произошло. Однако несколько раз она едва удержалась, чтобы не оттолкнуть тяжелое тело, объятое безумной страстью.

Внезапно сарай прорезал свет от фонаря, и в дверях раздался истошный женский крик. Одним прыжком Николя отскочил в сторону. Анжелика увидела, как к нему устремилась чья-то плотная фигура. Она узнала старого Гийома и, бросившись наперерез, изо всех сил вцепилась в него. Но Николя уже проворно вскарабкался на балки крыши и открыл слуховое окно. Было слышно, как он спрыгнул во двор и убежал.

Женщина, стоявшая на пороге, продолжала кричать. Это была тетушка Жанна. В одной руке она держала бутылку, другую положила на пышную, лихорадочно вздымающуюся грудь.

Анжелика отпустила Гийома и бросилась к ней. Вонзив ногти Жанне в руку, она проговорила:

— Надеюсь, вы будете молчать, безумная старуха? Вы же не хотите, чтобы разразился скандал и маркиз д'Андижос уехал, забрав с собой все подарки и обещания? Иначе прощай ваши пиренейские драгоценности и прочие маленькие радости. Замолчите, не то я заткну ваш старый беззубый рот своим кулаком.

Привлеченные шумом, из соседних сараев сбежались крестьяне и слуги. Потом Анжелика увидела кормилицу и своего отца, который, несмотря на обильные возлияния и неуверенную походку, оставался бдительным и, как хороший хозяин, продолжал следить за ходом праздника.

— Жанна, это вы вопите, словно вас щекочет сам дьявол?

— Щекочет! — задохнулась от негодования старая дева. — Ах, Арман! Я умираю!

— Почему же, дорогая?

— Я пришла сюда взять немного вина. И в этом сарае я увидела… увидела…

— Тетя Жанна увидела какую-то тварь, — перебила ее Анжелика. — Она точно не знает, была ли это змея или куница, но уверяю вас, тетушка, беспокоиться не о чем. Лучше вернитесь за стол, вам принесут вина.

— Именно, именно, — произнес барон заплетающимся языком. — Ах, Жанна, раз в жизни вы захотели оказать услугу и только всех переполошили.

«Она не хотела оказать услугу, она следила за мной и выследила. С тех пор как тетка поселилась в замке и сидит за своим вышиванием, как паук в паутине, она знает нас лучше, чем мы сами, она нас чувствует, видит насквозь. Она пошла за мной. А старого Гийома попросила посветить ей».

Ее пальцы все еще впивались в дряблую руку толстухи.

— Вы меня ясно поняли? — прошептала она. — Ни слова никому до моего отъезда, не то, клянусь, я вас отравлю особыми травами, которые знаю.

Тетушка Жанна охнула в последний раз и закатила глаза. Однако упоминание об ожерелье подействовало на нее даже больше, чем угроза. Поджав губы, она молча последовала за братом.

Вдруг грубая рука потянула Анжелику назад. Гийом резким движением стряхнул соломинки, которые застряли в ее волосах и в платье. Она подняла на него взгляд, пытаясь по выражению лица угадать, о чем он думает.

— Гийом, я хотела бы, чтобы ты понял…

— Мне отнюдь не обязательно что-либо понимать, мадам, — ответил он по-немецки с оскорбительным высокомерием. — Мне достаточно того, что я видел.

Он погрозил кулаком в темноту и выругался.

Анжелика вскинула голову и пошла к гостям. Сев за стол, она поискала глазами маркиза д'Андижоса. Свалившись со своего табурета, маркиз сладко спал на полу. Стол напоминал поднос с церковными свечами, когда они догорают и оплывают. Некоторые гости уже уехали, другие заснули. Но на лугу все еще танцевали.

Анжелика, напряженно выпрямившись, без тени улыбки на лице, сидела во главе свадебного стола. Она мучительно страдала при мысли, что ей помешали довести до конца задуманное, исполнить свою клятву и отомстить за себя.

В сердце боролись ярость и стыд.

Она потеряла старого Гийома.

Монтелу отверг ее.

Ей оставалось лишь одно — уехать к своему хромому супругу.