Хрупкая, как яичная скорлупа, и твердая, как бетон, — вот две стороны ее натуры. Она может часами мучиться из-за царапины на автомобиле. А может легко переехать того, кто, по ее мнению, этого заслуживает.
В сумочке любимый пистолет, «магнум» сорок четвертого калибра; она прекрасно выглядит в дизайнерском комбинезоне для беременных и туфлях на высоком каблуке. На пальце кольцо с бриллиантом за сто тысяч, на запястье часы «Патек Филипп».
Красивая женщина, любящая супруга, мать, ждущая появления второго ребенка. А по совместительству— глава стокгольмской мафии. У нее свои принципы и свой путь, по которому она пойдет до конца. Во что бы то ни стало.
V 1.0 by prussol
Посвящается маме и папе, которые всегда верили скорее в мою силу, чем в слабость. И теперь, когда я начинаю свою вторую книгу, что своего рода — второе рождение, я хочу, чтобы вы были со мной.
Ох, уж этот нескончаемый дождь в саду, такой же серый и напрочь лишенный очарования, как мужик без мужского достоинства, и даже маленький гипсовый ангелочек под кустом гибискуса не радует глаз. Фрэнси уже успела устать от осени. Вот бы научиться отменять времена года! Вот бы быть Богом!
Она грызла ноготь. Больше сегодня работать не хотелось, но что поделаешь?!
— Даю тебе еще один шанс, — сказала Фрэнси и взяла за слегка заросший подбородок Ханнеса, мелкого воришку и кокаиниста со стажем, который так и не удосужился расколоться, кто же все-таки начал продавать наркоту элитной публике в районе площади Стюреплан и тем самым вторгся прямехонько в ее собственные владения.
Выдержав театральную паузу, она впилась взглядом в его мутные испуганные глазки. Бедолага, был бы ботаником — сидел бы в надежной тиши какого-нибудь офиса. Печально видеть все эти заблудшие души.
— Всего один, — уточнила она. Потом она так сжала ему рот, что он стал похож на рыбку гуппи.
«Как им все-таки хорошо живется», — часто думала Фрэнси. В смысле, рыбкам гуппи. Плавают себе туда-сюда в аквариуме, чпокнутся носом о стекло, затем радостно разворачиваются и плывут дальше по своей нескончаемой вселенной. Сразу позабыв о том, что только что случилось. Никаких тебе воспоминаний, чтобы потом в них рыться. Никаких грехов, чтобы в них признаваться. Никаких раскаяний. И ничего тебе не нужно, только плыть дальше, чтобы посмотреть — чпок, — что там за углом в морской глубине. «Вот бы хоть иногда становиться рыбкой гуппи, — подумала она, передавая Ханнеса Крошке Мари и ее плоскогубцам. — Как было бы славно! Нечего рассказать и нечего вспомнить, зато как приятно! Как небольшой отпуск, отдых от собственной человеческой сути».
Проходя через тускло освещенный холл, она улыбнулась про себя, увидев рамки с рисунками Адриана. Замки, волшебные леса и рыцари верхом, он же хочет стать наездником, когда вырастет, точно как мама. Сердце слегка защипало.
Фрэнси открыла дверь в кабинет и вошла, тяжело дыша, села в офисное кресло и по привычке положила ноги на стол. На ногах — носки. Причем с пальцами. Как перчатки, только для ног. Махровые, в сине-розово-зеленую полоску. Сама купила. Это было единственное из одежды, что она сама себе купила в магазине. Все остальное покупалось по каталогам, либо в магазин ходила Наташа, няня и прислуга в одном лице — в общем, человек в доме незаменимый.
У Фрэнси просто-напросто не хватало терпения бродить по магазинам. Во время шопинга ей казалось, будто она вот-вот взорвется. Кроме того, она безумно уставала. Сахар в крови катастрофически снижался, и все, чего ей хотелось, — упасть на кровать и заснуть. Нет, пусть уж лучше Наташа покупает одежду. У нее и уже глаз наметан, знает, что Фрэнси подходит, и редко ошибается, возвращаясь домой с покупками.
Поэтому заслуга в том, что Фрэнси была довольно элегантной дамой, принадлежала отнюдь не ей самой.
Фрэнси включила радио, вторую программу, естественно, потому что классическая музыка — единственный способ заглушить крики. Лучше всего подходят струнные. На этот раз повезло — передавали скрипичный концерт. Кажется, Шуберта.
Пошевелив пальцами ног, она сложила руки на раздувшемся, как огромный арбуз, животе.
Крошка Мари предложила имя Бэлль. Да, почему бы нет? Или, может, Трэйси? Хотя это скорее для гопников. А ее дочь не гопница, ее дочь — сливки общества. Ребекка? Слишком библейское. Иза? Слишком холодное. Ида? Слишком приторное. Катя? Слишком жесткое.
Бэлль.
Не очень-то хотелось соглашаться на имя, которое не она выбрала. С другой стороны, Крошка Мари — ее правая рука и, следовательно, продолжение ее самой, поэтому, в принципе, имя выбрала все-таки Фрэнси.
Хотя вообще-то вопрос Ронни Д. должен быть внесен в книжку, в которой она вела записи по делам «Женского рая». Она недовольно зачеркнула это предложение и переписала его в нужный блокнот.
Фрэнси очень важно, чтобы все было разложено по полочкам. Чтобы в доме было чисто, как в больнице, а в саду ни один цветочек не рос как попало. Ее бесило, даже если сугробы зимой лежали не на своих местах (почему — она объяснить толком не могла, наверно, это как-то связано с фэн-шуй).
Если непорядок вовремя не устраняли, у Фрэнси случался приступ ярости, а потом она запиралась у себя в кабинете и ревела.
Хрупкая, как яичная скорлупа, и твердая, как бетон, — вот две стороны ее натуры. Могла часами мучиться из-за царапины на автомобиле. Могла легко переехать того, кто, по ее мнению, этого заслуживал.
Так ее и швыряло все время — то в одну, то в другую крайность. Поэтому она вечно страдала от морской болезни, только душевной.
Случалось, Фрэнси прокрадывалась в какую-нибудь церковь, долго там сидела и кляла Бога за ту душу, которой он ее наделил. Хотя, конечно, это было не совсем справедливо.
Безусловно, сейчас она настоящая негодяйка, но ведь она ею не родилась.
Видать, не обошлось без первородного греха. Ведь папа-то Юсеф, прямо скажем, не ангел.
В дверь постучали.
— Заходи.
Показалась потная физиономия Крошки Мари, из-под одежды выпирали мышцы и грудь огромного размера, а в плоскогубцах она держала, по всей видимости, окровавленный зуб.
— Под конец заговорил, — объявила Крошка Мари и высоко подняла ногу, перешагивая через порог.
Если бы она случайно споткнулась об этот порог, то случилось бы что-то страшное — что именно не ясно, но Фрэнси не стала об этом задумываться.
— Ну, и?
— Ренман.
Фрэнси удивленно подняла правую бровь. Да, только правую. Аккуратно выщипанную и слегка подведенную. Дама-дерматолог решила, что так необходимо. Самой Фрэнси было довольно безразлично, лишь иногда в ней просыпались суетные стремления, и сейчас точно был не такой период. Сложно все-таки ощущать себя шикарной дамой, если приходится везде таскать это тело, раздувшееся, как туша моржа. Пер каждый вечер делал ей массаж стоп и щебетал, что она краше, чем когда-либо. Какой он все-таки добрый, и все же больше всего на свете ей хотелось пристукнуть его за те физические неудобства, непосредственной причиной которых он стал. Если бы к ней пришел кто-то и заявил, что изобрел искусственную матку, она бы сразу выписала ему или ей чек на приятную сумму из собственного кармана. Так, по крайней мере, хоть ее дочь будет избавлена от всего этого.
— Привози его на бойню, — распорядилась она.
— О’кей, — сказала Крошка Мари. — А что делать с этим типом?
— Что хочешь.
Крошка Мари кивнула и вытерла пот со лба. Ее взгляд устремился к бару: бывшая алкоголичка, а ныне убежденная трезвенница по-прежнему испытывала тягу к спиртному. Силиконовую грудь пятого размера она решила оставить, чтобы та постоянно напоминала ей о прошлой жизни шлюхи и наркоманки.
Фрэнси спасла ее от верной смерти, вытащив из трясины унижения и запустив длительный процесс духовного обновления Мари, который еще не был завершен. Время от времени она срывалась и рыдала у Фрэнси на груди. И наоборот: Фрэнси — на груди у Мари. Это случалось не так уж часто, но достаточно регулярно, чтобы обе в душе стали называть друг дружку
У Фрэнси была родная сестра Кристина, но Крошка Мари была ей гораздо ближе. По крови.
— Они тебе нужны?
Крошка Мари порылась в кармане и достала пригоршню окровавленных зубов.
— Можешь оставить себе, — ответила Фрэнси, знавшая, что Крошка Мари хочет именно этого.
Фрэнси недоумевала: где Крошка Мари хранит свои трофеи? За прошедшие годы их накопилось уже порядочно. И некоторые были гораздо крупнее, чем зубы. Например, голова одного педофила. Наверное, у нее была морозильная камера.
Ну, конечно же. В маленьком доме с садиком, где та жила, был обширный подвал, и в нем Крошка Мари устроила что-то вроде музея, в котором никто не бывал, даже Фрэнси. В этом же подвале находился и ее спортивный зал.
Крошка Мари была сильной как лошадь. Настоящая тяжелоатлетка. Быстрой как лань она не была, но обладала удивительной гибкостью и молниеносной реакцией.
А когда-то давно она была худенькой девушкой, которую непрерывно трахали свиньи, которые называли себя мужчинами. И она пыталась забыться всеми доступными средствами, чтобы все это выдержать. Два раза пробовала покончить с собой. Умудрилась довольно искусно броситься под поезд в метро, так, что отделалась раздробленным бедром. Тогда ей был двадцать один год, сейчас — сорок два. Волосы собраны в хвост, на ресницах водостойкая тушь, одета в нижнее белье «Слогги» и рабочий комбинезон, а матка исходит от зависти к сильно беременному животу Фрэнси.
У Крошки Мари не может быть детей.
Многочисленные выкидыши и три аборта сделали ее бесплодной.
Жалела ли она об этих абортах? Нет. Рожать детей от клиентов или после изнасилований она не хотела.
Зато у нее есть подопечный ребенок в Танзании, которому она каждый месяц писала письма.
В них она рассказывала о том, как работает библиотекарем и ежедневно бродит по залам гигантской библиотеки, залезает на пятиметровые стремянки и достает романы конца девятнадцатого века, которые заказал какой-нибудь профессор. Еще она писала о том, что у нее есть чудесная сестра. А родители умерли. Просто ей было лень писать о родителях, придумывать еще и их жизнь, вообще о них думать.
— И когда ты хочешь пообщаться с Ренманом?
— Чем скорее, тем лучше, — ответила Фрэнси, — он каждый день к семи утра ходит в спортзал в бассейне Стюребадет. Паркуется неподалеку, так что…
— Понятно.
Фрэнси улыбнулась. У Крошки Мари радостно забилось сердце.
Предстоит удовольствие.
— Позвони мне вечерком и расскажи про Ханнеса, — попросила Фрэнси. — Если успеешь, прокатись мимо Джима с Луизой и забери у них все, что они собрали за крышевание. Мне надо завтра подкинуть Юханссону кое-каких деньжат.
Юханссон. Этот полицейский был постоянным клиентом принадлежавшего Фрэнси казино. Выполнял роль буревестника, предупреждая Фрэнси о готовящихся полицией бурях. Она всегда шла на шаг впереди, водила за нос правоохранительную систему, воркуя с судьями Грён-лундом и Бергом и снабжая их сигаретами и алкоголем, чеками на крупные суммы, машинами, яхтами, туристическими поездками, скрытыми угрозами и милыми дамами из борделей. И когда они стучали своими молотками, судебное решение выносила Фрэнси.
Лишь изредка судьи пытались артачиться. Тогда к ним приходили. Все происходило именно так и пока что относительно безболезненно.
Бесконечные мафиозные войны, о которых рассказывал папа Юсеф, видимо, пока перенеслись в какие-то малозаметные траншеи. Хотя, кто знает… Тот автомобиль, что чуть не задавил ее насмерть, — было ли это покушением? Водитель тогда смылся с места аварии. А она больше месяца проходила с загипсованной рукой. Когда его можно было снять, мышцы настолько ослабли, что рука больше напоминала вялый побег спаржи.
— Ну, тогда приятного вечера, — попрощалась Крошка Мари, знавшая о планах на ужин и завидовавшая им.
— Спасибо, — ответила Фрэнси. — И тебе того же.
Крошка Мари уже повернулась, чтобы уйти, но Фрэнси взяла ее за руку.
— Как твои дела? — спросила она.
— Нормально, — ответила та.
— Точно?
Крошка Мари пожала плечами и засопела. Еле слышно, но достаточно громко для того, чтобы на Фрэнси нахлынула волна нежности. Она привлекла подругу к себе, та с благодарностью уткнулась головой ей в грудь.
Прошла минута. Затем Крошка Мари вышла, захватив трофейные зубы.
После ухода Крошки Мари Фрэнси по привычке обошла свой дом. На это ушло некоторое время. Много времени. Дом, построенный по индивидуальному проекту, занимал около четырехсот квадратных метров. Его окружал почти бескрайний сад, за которым ухаживал садовник на полставки, два раза в неделю в холодное время года и четыре раза в теплое. От любопытных соседей дом ограждала высокая можжевеловая изгородь. Сразу за ней тянулась стальная ограда (которую Фрэнси называла брекет-системой), из которой торчали острые прутья, скрытые с внутренней стороны густыми розовыми кустами. А еще эта ограда на два метра уходила в землю. Фрэнси не хотелось, чтобы кто-нибудь взял да и сделал подкоп. Красивые кованые ворота высились на три метра вверх и были увиты густым плющом.
Гараж, похожий на небольшой особняк, соединялся с домом застекленной галереей, в которой была устроена оранжерея. В гараже стояли три автомобиля Фрэнси, всегда ухоженные и готовые к выезду.
У голубого с коралловым отливом «мерседеса» были пуленепробиваемые стекла и эксклюзивная внутренняя отделка (сиденья из темно-красной кожи, мини-бар, приборная панель отделана хромом и вишневым деревом, уникальная стереосистема, а также маленький сейф, где она хранила оружие, лекарства и различные успокоительные и взбадривающие вещества — для гостей). Эту машину она купила себе в подарок на тридцатипятилетие, за миллион двести тысяч крон, и ездила на нем, когда нужно было быть в полной уверенности, что никто не сможет ее пристрелить. К тому же эта машина напоминала Фрэнси о детстве, о поездках в деревню. Тогда у родителей тоже был «мерседес» — правда, белый, но все же. В первый раз сесть за руль и попробовать проехать самой ей позволили в десять лет. Мама Грейс сидела рядом и говорила, что делать.
Они проехали кружок по заднему двору, затем двинулись по кривой дороге, ведущей на пляж, вышли там из машины, полюбовались на озеро. Обе молчали, но именно тогда они были близки, как никогда. Подобных мгновений Фрэнси очень не хватало. И матери ей тоже не хватало. После того как она переняла Фирму у отца, отношения с матерью стали очень натянутыми. Они обвиняли в этом друг друга, но при встрече делали вид, что все нормально.
На черном внедорожнике «додж» Фрэнси ездила, когда было нужно перевезти оружие или другой товар, когда предстояла поездка не по городским улицам, а по более открытой местности. Тогда ей хотелось лучше контролировать остальной транспорт, чувствуя себя больше и сильнее других участников движения.
Была и третья машина — бежевый «гольф», она по-прежнему плохо понимала, зачем его купила. Такой типичный для среднестатистического шведа автомобильчик, комфортабельный, но до чего же скучный! Садясь за руль этого «гольфа», она всегда испытывала дискомфорт, поэтому делала это крайне редко. Наташа, напротив, ездила на нем чуть ли не каждый день, возила Адриана в школу и из школы, так что и «гольф» был при деле.
Что касается дома, то в нем было три этажа, три ванные комнаты, пять спален, гостиная, библиотека, большая кухня с прилегающей столовой, хозяйственная комната, бассейн, спортивный зал, кинозал, личный кабинет Фрэнси площадью почти пятьдесят квадратных метров, где хранились самые дорогие ей вещи (в том числе оружие), и, наконец, специальная комната, куда были выведены все камеры наблюдения и системы охранной сигнализации. Там, естественно, тоже было оружие, и еще в нескольких местах по всему дому были спрятаны пистолеты.
Иногда Фрэнси сидела в этой секретной комнате, заперев тяжелую стальную дверь. И только тогда чувствовала себя в полной безопасности. А так ей мерещилось, что за каждым углом поджидает какая-то неприятность. Многие ее ненавидели. И когда Фрэнси начинала об этом задумываться, то всегда поражалась, почему на нее было совершено всего одно покушение — та самая попытка сбить ее насмерть.
— Ренман, — вслух произнесла она и пробежала пальцами по кнопкам пульта от монитора слежения.
Тощий пижон с комплексом неполноценности и выраженным кризисом среднего возраста. Ходит и раздувает ноздри перед всеми, кто попадается на пути, слишком уж громко хвастается направо и налево своими деньгами. Мало того, украсил себя крадеными брюликами, что, с ее точки зрения, верх безвкусия.
Фрэнси еще не решила, чего он у нее вызывал больше — жалости или презрения. Но он никак не мог быть самой важной птицей в новой наркодилерской структуре. Да и трусоват, чтобы взять на себя такое.
Тогда кто?
Кто-то новенький?
Она вышла из секретной комнаты и спустилась на кухню, отрыла пакет с лакричными тянучками, спрятанный в шкафу с посудой, которой редко пользовались. С облегчением вздохнув, села за кухонный стол. Чем больше был срок беременности, тем сильнее тянуло ее на лакрицу, и, несмотря на то что стыдиться было нечего, она этого стеснялась. Надо как-то себя сдерживать, а не лопать вот так, в три горла. Она уже поправилась на девятнадцать килограммов, и похоже, что Пер, глядя на нее, испытывал настоящий ужас.
Она уже достала шестую тянучку, как перед ней возникла Наташа и с немым укором уставилась на ее раздувшееся, как мячик, тело.
Если бы Наташа была индейцем, то ее звали бы Неслышно Крадущийся или еще как-нибудь в этом роде. Услышать ее приближение было практически невозможно.
— Вкусно? — спросила она.
Фрэнси взяла ее на работу по рекомендации одного эстонского наркодилера, с которым раньше вела дела. Наташа еще подростком подрабатывала у него в качестве администратора, и получалось у нее очень неплохо. Ненужных вопросов никогда не задавала, и, несмотря на то что взгляд ее порой был раздражающе проницательным, она никогда не болтала о том, что видела. Одним словом, человек лояльный во всем. В основе лояльности, очевидно, лежала жирная зарплата, которую она за это получала. Но, кроме того, с Наташей был заключен договор о неразглашении, по которому она соглашалась с тем, что если сболтнет лишнее, то немедленно превратится в труп.
— Да, — ответила Фрэнси и резко встала. — Правда, очень вкусно. Доешь, если хочешь.
Сильный толчок в живот. Ребенок требовал еще лакричных тянучек. Ну, уж нет. Фрэнси вылетела из кухни, поднялась наверх в гардеробную и с плачем распласталась на полу перед зеркалом.
Она вновь превратилась в малышку Фрэнси, девочку, которая никогда не была довольна собой.
Наташа постоянно заставляла Фрэнси испытывать угрызения совести из-за распухшего тела, и в первую очередь из-за сына. А не увольняла она ее не потому, что та была лучшей на свете домработницей, а потому, что ее обожал Адриан.
— Вообще-то он мой сын, а не твой, — всхлипывала Фрэнси.
Сильная ложная схватка заставила ее затихнуть, а когда боль отпустила, она стала задыхаться. Воздуха не хватало. Было нечем дышать. Лежа на спине на полу, как в нокауте, Фрэнси прижала руки к животу, словно пытаясь защитить свое дитя.
Это длилось несколько минут, затем дыхание выровнялось, и она смогла сесть, вся в холодном поту и без сил.
Панические атаки мучили ее уже несколько лет, но она так и не смогла определить, что их вызывало.
Как же вдруг захотелось, чтобы мама Грейс была рядом! Господи, как же ей ее не хватает!
Нажимая дрожащими пальцами на кнопки мобильного телефона, Фрэнси набрала номер родительской квартиры на площади Карлаплан.
Наверняка слышат звонок, но не отвечают, потому что лежат в джакузи и щекочут друг другу пятки.
Длинные с проседью волосы Грейс струятся по исхудавшим плечам. Она все еще была красива, но выглядела все более изнуренной. И она не озлобилась, хотя могла, если учесть, какую жизнь она прожила.
Тень за спиной мужа.
Женщина, ставшая для своих дочерей ширмой. За которой скрывалась отнюдь не она сама.
И все. Ширма, и больше ничего.
Теперь, по прошествии лет, она иногда начинала сомневаться в том, существует ли она на самом деле, не подменил ли кто некогда самостоятельную личность.
Но в ней не было злобы (во всяком случае, пока). Она считала, что не имеет на это права после ночных походов по закоулкам, где обитали заблудшие души.
Юсеф не знал об этих прогулках, в этом она была уверена. Он мирно спал в своей постели. Беззаботно или почти беззаботно.
Гулять по ночам она начала за несколько лет до того, как он передал Фирму Фрэнси. Пока муж посвящал себя делам Сатаны, она посвящала себя делам Божьим. Так она это видела, но никогда бы не стала ему об этом рассказывать: не хотела, чтобы ее избили или что-нибудь похуже. К тому же она его любила, каким бы недовольным и ворчливым он ни был порой, потому что глубоко внутри он по-прежнему оставался тем юношей, который так галантно ухаживал за ней, что даже не хотелось сопротивляться, хотя она достаточно рано узнала о том, как он зарабатывал деньги.
Убийства, нередко настоящая кровавая резня. Воровство и разбой, шантаж, взятки, шлюхи, наркотики, азартные игры — все, что относилось к сфере греха. И Фрэнси пошла по его стопам. Причем ее колея стала еще глубже, темнее и кровавее. Иногда, когда Грейс смотрела на младшую дочь, ее буквально тошнило — несмотря на всю ее любовь к ней — от того, что она выносила это существо в своем теле.
Грейс познакомилась с Юсефом в ночном клубе в Нью-Йорке, был солнечный майский день… Хватило одного взгляда и улыбки, и она пропала. Три недели спустя она уехала с ним в Стокгольм, где он жил в забитой ворованными вещами квартирке, и пошло-поехало. Ее деньги — те, что она получила от своих уже покойных родителей в качестве подъемных на жизнь в новой стране, — легли в основу криминальной деятельности Юсефа. Эти деньги позволили ему из мелкого гангстера превратиться в крупного. А она стала женой мафиози. Мечты о карьере художницы пришлось похоронить, и она по-прежнему боялась вернуться к ним даже в мыслях, отворачиваясь каждый раз, когда проходила мимо какой-нибудь художественной галереи.
Фрэнси остановила свой «мерседес» рядом с рестораном «Нова», где сборище подхалимов уже ожидало ее приезда, чтобы как следует повилять хвостом у ее стола. Это был один из двух ресторанов ее сестры Кристины, но все знали, что настоящий босс — Фрэнси, и если хочешь получать большую зарплату, нужно вести себя соответственно. Вообще-то Фрэнси была не из тех, на кого могло подействовать откровенное подхалимство, но она настолько к нему привыкла, что уже не обращала внимания.
— Держись, дорогая, — сказал Пер, предложив жене руку.
Она с благодарностью за него ухватилась, ведь центр тяжести в ее теле сместился, удерживать равновесие было трудновато.
Вместе они вошли в дверь, которую придерживал метрдотель. Все взгляды были прикованы к Фрэнси. Каскад темно-русых волос мягко спадал на плечи, зеленовато-голубые глаза эффектно подведены, губы казались на редкость полными, а светлая кожа сегодня, как ни странно, не выглядела бледной. Тонкие плечи, высокие скулы и тонкая шея. Обычно еще у нее выпирали хребет и лопатки, но беременность заметно смягчила формы.
В сумочке любимый пистолет, «магнум» сорок четвертого калибра, и, в целом, она прекрасно выглядела в отлично скроенном дизайнерском комбинезоне для беременных и туфлях на высоких каблуках, купленных отнюдь не в магазине «Скупунктен».[1] На пальце кольцо с бриллиантом тысяч за сто, на запястье часы «Патек Филипп» и того дороже.
Глубоко беременная гангстерша в роскошной упаковке.
И вот она широко улыбнулась своему персональному фокуснику-иллюзионисту Оливеру, чья жена пребывала в уверенности, что ежемесячный доход мужу приносили его импресарио.
На самом деле Оливер был глазами и ушами Фрэнси на разнообразных корпоративах и вечеринках для персонала, куда его приглашали развлекать публику. Пьяные директора и прочие высокопоставленные птицы с удовольствием трепались о чем попало.
Не то чтобы это выливалось потом во что-то определенное, просто ей хотелось быть в курсе, знать все сплетни.
— Выглядишь потрясающе! — воскликнул Оливер, которому с трудом удалось обхватить ее, чтобы обнять.
— Похожа на корову, — ответила Фрэнси.
— Да брось ты.
— Посмотри, как меня разнесло, жирная, как…
Фрэнси замолчала. Взгляд Оливера с какой-то грустью скользнул по ее лицу. Он не понимал, почему она так часто говорила о себе уничижительно. Такая красивая женщина! Конечно, сейчас она сильно поправилась, но это удел беременных.
— Привет Джейн! — поздоровалась Фрэнси с его женой и поцеловала ее в щеку. — Давно тебя не видела!
Несмотря на три беременности, Джейн оставалась худенькой, как подросток, и грудь не обвисла. Фрэнси стало так завидно, что она с удовольствием дала бы ей в челюсть, если бы не Оливер, которого она искренне любила.
Мягкий, дружелюбный и скромный, потрясающий профессионал, хотя ему недоставало харизмы, чтобы добиться настоящего успеха. Он стоял на сцене с таким видом, как будто извинялся и мечтал стать невидимкой. Поэтому ему так нужны были конверты с зарплатой от Фрэнси.
Она заметила, что ноздри Джейн слегка покраснели. Амфетамины? Кокаин? Тогда понятно, почему у нее нет аппетита. Сама Фрэнси ничего не колола и не нюхала, не считая нескольких затяжек травкой, которой ее раньше угощали на вечеринках. Желанного эффекта она так ни разу и не испытала, просто становилась заторможенной и безразличной, а вовсе не такой неадекватно веселой, как большинство накурившихся. Поэтому теперь она не баловалась и травкой. К тому же у нее были транквилизаторы в таблетках.
— Когда у тебя срок? — спросила Джейн.
— Семнадцатого ноября, — ответила Фрэнси.
— День в день?
— Восемь утра. Плановое кесарево.
— Уже знаете, кто у вас, мальчик или девочка?
— Девочка. Назовем Бэлль.
— Мы вообще-то это еще не обсуждали, — возразил Пер.
— Но ведь хорошее же имя, милый? — улыбнулась Фрэнси мужу, зная, что он смирится.
Пер был подкаблучником. И конечно, ей это не нравилось. Хотелось, чтобы рядом был настоящий мужик, с которым можно было бы до одурения спорить, мужик, не желающий так легко подчиняться ее воле, плечистый и мускулистый, с широкой волосатой грудью, на которой можно было бы вволю поплакать. Вместо этого Пер сам приникал к ее груди, вздыхая и ища утешения. Но, с учетом рода деятельности Фрэнси, именно такой муж был самым практичным. Никуда не вмешивается. Легкоуправляем и внушаем. Отличный отец для ее детей. Мужчина, для которого на первом месте семья, а не карьера.
— Прошу вас.
Метрдотель проводил гостей к их обычному столику в самом конце зала. Куда бы Фрэнси ни приходила, она всегда выбирала именно такое место. Оттуда видно всех и вся. А если нужно немедленно уносить ноги, достаточно выстрелить в окно и выпрыгнуть на улицу.
На столе уже стояли четыре бокала шампанского и мраморная доска с тончайшими лепестками копченого окорока «пата негра».
Успели чокнуться и немного поболтать.
И тут у нее отошли воды.
Хлынули на пол, прямо на новые туфли «Миу Миу», в которых была Джейн.
Джейн побледнела. А Фрэнси и Оливер засмеялись во все горло. Пер схватил жену в охапку, и уже через минуту она была на заднем сиденье автомобиля, Оливер — рядом, потому что ей хотелось держать кого-то за руку. Джейн как ветром сдуло. Пер позвонил Крошке Мари, о присутствии которой на операции уже давно договорились.
Но поскольку Крошка Мари была занята со все больше упрямившимся Ханнесом, она не ответила на звонок, что было редкостью.
— Нет! — завыла Фрэнси, когда почувствовала, как ребенок упирается головкой ей в мочевой пузырь.
Так она не планировала, ее должны были усыпить и разрезать, а потом бы она обняла младенца, и все без единой мучительной схватки.
— Дави на газ, быстрее! — скулила она, хотя Пер уже и так вдавил педаль в пол.
Потом замолчала, потому что пришла схватка. Боль была адская, и она вспомнила, что Кристина говорила, что ощущение такое, будто пытаешься выдавить из прямой кишки кокосовый орех.
Фрэнси заплакала и так сильно вцепилась Оливеру в руку, что та побелела и издавала хруст на каждой неровности, которую они переезжали.
— Ну, ну, — пытался улыбнуться и подбодрить ее Оливер.
— Не хочу! — орала Фрэнси.
— Все будет хорошо.
— Я не выдержу!
— Все женщины с этим справлялись, и ты…
— Заткнись!
Оливер весь сжался. Фрэнси тоже попыталась сжаться, но упрямый ребенок начал прокладывать себе дорогу наружу.
— А-а-а! Ай-ай!
В роддоме выяснилось, что матка раскрылась уже на семь сантиметров и ни о каком кесаревом сечении не может идти и речи, хотя Фрэнси отдавала приказы направо и налево, плача и крича от боли.
Ей было до смерти страшно.
Щелк.
Ханнес выл, съежившись на земле. Казалось, он пытается ползти, как рыба, выброшенная на сушу. Крошка Мари почесала лоб дулом пистолета и вдруг почувствовала запах мочи. Бедняга описался. Но это убожество ее своим поведением не проведет. Ему нужно как следует объяснить, что Фрэнси нельзя врать, ей надо говорить правду как на духу, иначе вот что получается.
— Вали отсюда, — сказала Крошка Мари и засунула пистолет за пояс. — И не вздумай опять…
— Клянусь, — пропищал Ханнес.
Он уполз прочь на четвереньках, испуганно тараща обезумевшие глаза, из окровавленного, наполовину беззубого рта капала слюна. Только удалившись метров на пятьдесят от Крошки Мари, которая уже повернулась спиной и пошла к машине, он решился встать на ноги и заковылял прочь по просторам парка Иердет. Это пугало можно было легло принять за алкаша. Может и полиция забрать на ночь. Что для него, кстати, неплохо — по крайней мере, будет в безопасности от таких громил, как Крошка Мари.
— Ты справишься, милая, — подбадривал Пер Фрэнси, смачивая ее пылавший лоб.
— Постарайся отвлечься, — говорил стоявший с другой стороны Оливер и доставал при этом монетки из ушей.
— Но я не хочу! — взревела Фрэнси, и тут родилась Бэлль.
Потом несколько часов были только усталость и пустота.
Избита, разбита, зашита. Бэлль, естественно, была само очарование, но особого прилива счастья Фрэнси не испытывала. Заставлял себя ждать и инстинкт, требующий немедленно начать заботиться о малышке. Хотелось только поспать и съесть гамбургер с картошкой фри. Чем больше она об этом думала, тем больше хотелось есть, поэтому Оливеру пришлось сорваться в ближайший фастфуд.
«Я все-таки выжила, — думала Фрэнси, с удовольствием чавкая, в то время как Белль сосала ее грудь. — Хотя какой во всем этом смысл?..» И она улыбнулась, вглядываясь в личико дочери.
Этот вопрос она задавала себе неоднократно, и ответ был:
Фрэнси попросила принести мобильный телефон и позвонила Крошке Мари, которая уже пожирала дома лазанью, просматривая последний номер «Элль».
— Поздравляю! — сказала та, размышляя, имеет ли смысл сделать французский маникюр, учитывая ее грязную работу. — Прости, что меня там не было, но я же не знала…
— Не страшно, но больше так не делай, — сказала на это Фрэнси. — Как все прошло с Ханнесом?
— Он все понял.
— Приезжай ко мне домой завтра к пяти.
— Ты не останешься в роддоме?
— Не-а… мне здесь не нравится. Кровь и крики. Я этого не выношу.
— Да, знаю. Как она?
— Кто?
— Твоя дочь.
— Спасибо, замечательно. Она тут со мной. Слышишь ее?
Крошка Мари прижала трубку плотнее к уху, и ей показалось, что она слышит сопение малышки. От счастья она заплакала.
— Я люблю тебя, Фрэнси, — всхлипывала она.
— Можно без этих нежностей? — рассердилась Фрэнси и тоже заплакала.
— Ну, правда…
— И я тебя.
— Что?!
— Я тебя тоже люблю.
Обе повесили трубку. Фрэнси взглянула на дочь. «Определенно, Бэлль», — подумала она и утерла слезы.
Каждый раз, кормя грудью малышку Бэлль, Фрэнси приходили в голову две мысли.
1. Черт, как меня распирает от гордости!
2. В глубине души все люди до конца жизни остаются младенцами, потому что не могут наесться и всегда хотят больше.
— Люди такие ненасытные, — говорила она. — Все потому, что беспокоятся: вдруг что-то случится, и они лишатся всего. Даже миллиардер может сидеть и пересчитывать гроши, потому что опасается какой-нибудь катастрофы. И только на смертном одре можно быть уверенным в том, что прожил жизнь и все, что необходимо для этой жизни, у тебя под рукой. Человек никогда не бывает доволен, но именно это и ставит нас над животными. Если бы мы вели себя как кошки, которые целыми днями греются, лежа на солнышке, и при этом совершенно счастливы, то на этой планете не было бы никакого развития. Не было бы, например, никаких нелегальных притонов, вот скука?
— Да, так-то оно так, но… — вторил ей Юханссон, развалившись в кресле напротив Фрэнси и пытаясь изобразить то блаженство, то беспокойство. Блаженство — потому что вид очаровательной Бэлль навевал ему мечты о продолжении рода, а беспокойство — потому что он волновался, что скажет Фрэнси по поводу его все возраставшего долга.
— Что «но»? — спросила Фрэнси.
— Я знаю много таких, кто вполне доволен.
— Копни поглубже — и увидишь. Я могу по пальцам сосчитать тех, кого мне не удалось подкупить. Остальные очень быстро откладывали в сторонку все свои нравственные принципы, как только я заводила речь о деньгах. Например, ты.
— Но я не забываю о нравственности!
— Тогда тебе не было бы так трудно прекратить проигрывать деньги. К тому же мои. Скажи, разве нравственно проигрывать чужие деньги?
Юханссон ничего не сказал. Только потрогал пачку купюр, которую она ему вручила. Не было сомнения в том, что очень скоро от еженедельного пособия останется пшик. Как-то надо будет все же вернуть долг. «Еще один раз, — взмолился он раньше. — Я чувствую, что мне начинает везти».
— Нет, конечно… — пробормотал он и засунул деньги во внутренний карман пиджака.
Сидел, завязав ноги узлом. Похоже, ему хотелось по малой нужде. Он был похож на нашкодившего мальчишку, маленького и беззащитного. Но внешность обманчива. Юханссон был настоящей сволочью. Он, не задумавшись, проиграл бы и пенсию своей матери. Довольно тощий, возраст — около пятидесяти или… Трудно сказать. Всегда в пиджаке, который ему великоват, на ногах кроссовки, совершенно не в тему. Густые курчавые волосы с проседью, на крючковатом носу — засаленные очки для чтения. Пивной животик плохо сочетается с худощавой фигурой. В общем, не бог весть какой красавец, но Фрэнси общалась с ним по другим причинам.
Она устало вздохнула и приложила Бэлль к другой груди. Никак не могла решить, какую тактику ей избрать: мягкость и всепрощение или запугивание. Принять решение не получалось, потому что голова работала не так хорошо, как до родов. Фрэнси чувствовала, что в ней какая-то каша. Пожалуй, что-то вроде рисовой размазни.
Ее мысли путались в белом липком месиве, и она пыталась их вытащить на свет, чтобы они стали хоть немного понятными.
Фрэнси оглядела свой похожий на оранжерею кабинет. Цветы, повсюду цветы с открытками от всяких идиотов, а также от родни и друзей. Явились с поздравлениями и двоюродные братья-сестры, чтобы заодно попросить пособия на ремонты, частные школы для детей и все такое. Она выбросила им несколько сотен тысяч на расходы в надежде, что они теперь долго не появятся. Несколько раз приходили ее родители.
Сестра Кристина навестить не удосужилась, прислала только красные розы, хотя прекрасно знала, что Фрэнси любит желтые. Кроме того, поступила целая гора подарков, прямо как на Рождество.
Один из придурков, киллер по имени Исаак, прислал чудесный светло-розовый костюмчик с мигающим красным сердцем на животе. Фрэнси пришлось как-то раз к нему обратиться, когда Крошка Мари лежала с гриппом и головы не могла поднять. К сожалению, Исаак убил не того, кого надо, и утверждал, что это из-за косоглазия. Насколько ей было известно, он теперь поменял работу и трудился вышибалой в каком-то баре на Сёдермальме.
— У тебя что-нибудь есть для меня? — спросила она Юханссона.
— Да, вот тут… — Он так нервничал, что был вынужден прибегнуть к шпаргалке, которую достал из кармана выцветшего пиджака. — Отдел по борьбе с наркотиками пронюхал об одной из твоих квартир.
— О какой?
— На улице Сюрбрюннсгатан.
— Черт! И когда облава?
— Они ждут следующей поставки.
Фрэнси всучила Бэлль Юханссону и быстро подошла к письменному столу, чтобы открыть ежедневник.
— Так, во вторник, — уточнила она.
И сразу же позвонила Крошке Мари, чтобы распорядиться об эвакуации людей и товара.
— Мы в расчете? — поинтересовался Юханссон, когда она опять села.
Только сейчас она обнаружила, что даже не прикрыла грудь.
Ей стало так неловко, что она сообщила ему о небольшом уменьшении его долга, не решаясь поднять глаза. Но, учитывая ту невероятно огромную сумму, которую он ей задолжал, она знала, что Юханссон по-прежнему был по уши в долгах.
— И что мне теперь делать? — спросил полицейский, уже чуть не плача.
При этом Бэлль по-прежнему была у него на руках, и, похоже, ей это нравилось.
— Я что-нибудь придумаю, — ответила Фрэнси несколько смягчившимся голосом. — Не волнуйся. Как-нибудь договоримся. Просто будь на стрёме.
Юханссон кивнул и пообещал. Выбора у него все равно не было. Но настроение у него не особенно улучшилось, потому что он понимал, что время поджимает. Конечно, Фрэнси никогда прямо ему не угрожала, но он прекрасно знал, что, если он не сумеет каким-то образом с ней расплатиться, его навестят Крошка Мари или близнецы.
— На тебя похожа, — сказал он, передавая Бэлль Фрэнси.
— Знаю, — улыбнулась Фрэнси.
Они пожали друг руки.
— Жену свою не проиграй, — сказала она на прощание.
Чтобы навести полицию на ложный след, Крошка Мари отправила двух мелких торговцев с парой граммов каждого в разные стороны. Затем быстро прибрала все в квартире на Сюрбрюннсгатан и
Нет ничего лучше свободы.
Уже оказавшись на приличном расстоянии от Сюрбрюннсгатан, она наконец-то перевела дух. Зашла в кафе и заказала кофе с пирожным. И тут обратила внимание, что две женщины за другим столом как-то странно на нее смотрят.
Да уж, выглядела она грубо. Нельзя сказать, что как мужик, но тонкокостной и женственной ее никак не назовешь. Застеснявшись, она вся сжалась. Не писаная красавица, но все же и не уродина. Глаза — светло-карие. Ресницы — длинные. Губы — тонкие. Круглые щеки. Нос широковат, похож на картошку. Летом там и сям выступали веснушки. Темно-русые волосы до плеч, которые она почти всегда собирала в хвост. На подбородке ямочка. Уши красивой формы издалека слышали крадущиеся шаги. Однажды она ходила к аудиологу проверять слух, и тот поразился его остроте. «Как у собаки! — воскликнул врач. — Просто фантастика!» От восторга он решил угостить ее и весь свой персонал тортом.
И наконец, что немаловажно, все тело Крошки Мари покрывали многочисленные шрамы. Один тянулся через всю грудь — где-то между верхними ребрами сидела пуля.
Ну, в остальном она выглядела как обычная женщина.
Однако эти дамочки по-прежнему на нее глазели, а потом начали презрительно перешептываться. Две карги. А не почикать ли их? Раз — и готово. Четыре шага вперед, каждой по молниеносному удару ножом в горло, затем быстро вон оттуда, не оглядываясь и ни с кем не встречаясь взглядом. А когда посетители опомнятся от шока, она будет уже далеко.
Ну уж нет. Она доела пирожное и быстро вышла, все еще сжавшись и сгорбившись от чувства неловкости.
Едва переступив порог дома, она переоделась в тренировочный костюм и спустилась в спортивный зал в подвале. И только через час почувствовала себя уверенно. Мокрая от пота Крошка Мари с удовольствием осмотрела свою коллекцию.
Рука с татуировкой дракона спокойно плавала в контейнере. Ее хотелось пожать и спросить, как дела. Хозяин руки был все еще жив. Чертов псих пытался облапать ее у киоска с хот-догами как-то поздним вечером. Как он выразился, ему нравились трансвеститы. Она заманила гада в общественный туалет, где заткнула ему рот перчаткой, а затем откромсала руку до плеча. До сих пор не понимала, почему вообще не убила. Хотя вряд ли он узнает ее при встрече — в те времена она была значительно худее. В любом случае, все это произошло, когда она была проездом в Гётеборге, так что вероятность вновь на него наткнуться слишком мала.
Крошка Мари еще немного посмотрела на руку, затем погасила свет и поднялась наверх.
Опять пошел снег. Или скорее мерзкая липкая каша из снега с дождем, заставлявшая ее вспоминать те бесконечные зимы, когда она шла в школу и обратно, слишком легко одетая, в вечно протекавших ботинках.
Избитая до синяков.
Каждый божий день.
Хотела убить родителей.
Каждый божий день.
Давно надо было это сделать. Почему она не решалась?
Каждый. Божий. День.
Вера, соседка, чью таксу она выгуливала, когда у хозяйки разыгрывался ревматизм, уже повесила на окно Вифлеемскую звезду и выставила рождественский подсвечник. Неужели скоро Рождество? Как быстро бежит время! Она все чаще стала находить у себя седые волосы. На лице появились морщинки. Все более заметными становились вены на руках. С годами потяжелела грудь. Оставить силикон или нет? Нельзя же будет ходить с такими шарами, когда ей будет восемьдесят. Если она, конечно, доживет.
Долго простояв под горячим душем, Крошка Мари, с тюрбаном из полотенца на голове и пакетом чипсов на коленях, наконец уселась перед телевизором. Стала переключать каналы и увлеклась шоу «Матери-одиночке требуется…». Крошка Мари болела за Ребекку, одну из мамаш, ей хотелось, чтобы та выбрала очаровашку Тобиаса, а не Янне, красивого, как манекенщик. Даже стала грызть ногти от волнения.
— У меня есть заказ из Гранд-отеля, — говорила по громкой связи Фрэнси, сидя у себя за столом и положив на него ноги; рядом в люльке лежала Бэлль. Одновременно она еще прижимала к уху мобильник, так как прослушивала сообщение от матери, предлагавшей пообедать вместе в пятницу. — Заказывают трех девочек на субботу, обязательно молоденьких.
— Насколько молоденьких? — уточнила Элизабет.
— В рамках закона, но не намного старше. Можешь организовать?
— Без проблем.
— Доставка ровно в двадцать три часа в номер триста тридцать один.
— Кто клиент?
— Пафф.
— Кто-кто?
— Джимми Пафф. Так его зовут.
— Хм…
— Слушай хоть иногда музыку, которую любят твои детки, тогда будешь знать. Новая звезда хип-хопа. Молодой похотливый козлик. Любит всякие странные штучки, насколько я слышала.
— Мои девочки все умеют.
— Знаю. В этом месяце можешь оставить себе побольше. Тебе еще что-нибудь надо?
— Да, знаешь, насчет дочки моей двоюродной сестры…
— Да, точно. Политехнический институт, правильно?
— Ну да, техническая физика…
— Баллов хватит, когда в следующий раз подаст документы.
— Спасибо.
— Что-нибудь еще? От Ронни Д. ничего не надо?
— Да, я жду несколько новых девочек. Иначе не справиться. Тесс беременна, а Рита с января пойдет учиться на медсестру. Думаю, Лена тоже скоро закончит, она нашла какого-то парня в Линчепинге.
— Любовь зла.
— Да уж. Но все равно ведь классно?
— Просто чудесно. Когда я могу забрать деньги?
— В любой момент.
Фрэнси порылась в ежедневнике, чтобы забронировать время, но прервалась, потому что в дверях стоял Адриан.
— Я перезвоню, — сказала Фрэнси и отключила телефон.
Повернулась к сыну, ожидая, что он объяснит, зачем пришел.
Он пришел, потому что соскучился.
— Я же учила тебя, что нужно стучать, — отчитала его Фрэнси. — Мне что, дверь запирать?
Он покачал головой. Ее запах. Хотелось его вдохнуть. Понюхать женщину, которая называла себя его мамой.
— Ну, иди сюда, — поманила его Фрэнси.
Он подошел и оказался в ее объятиях, несколько мгновений в целом мире они были только вдвоем.
Крошка Мари стояла на краю детской площадки и наблюдала за беготней стайки сопливых, взмокших детишек, они были такими чудесными, что ей хотелось кричать о том, что она больше так не может.
Опять начался приступ тоски. Они повторялись теперь все чаще. Ей всего сорок два, но она уже начала бояться старости. Неужели придется сидеть одной в собственном доме, день за днем, и никто не позвонит и не придет навестить? Ни дети, ни внуки — никто. Может быть, дети Фрэнси? Нет, у них будет собственная жизнь, свои семьи. Зачем им приходить к старухе, о подвигах которой они наслушаются в детстве?
Сев на пустую скамейку, она стала смотреть на детей. Похоже, они играли в пиратов. Особенно ее внимание привлекла девчушка, которая совершенно бесстрашно налетала в игре на других детей, в том числе и на мальчишек постарше.
Крошка Мари улыбнулась. Увидела в этой малышке себя. Мини-Крошка Мари.
— Лучше вам отсюда уйти… — Она вдруг услышала рядом с собой женский голос.
Вздрогнув, Крошка Мари повернула голову. Рядом, глядя на нее с отвращением, стояла какая-то женщина.
— Простите? — удивилась Крошка Мари.
— Мне не нравится, как вы смотрите на мою дочь, — объяснила та.
— Что вы хотите этим сказать?
— Просто, будьте добры, уйдите!
Крошка Мари хотела сказать женщине что-нибудь ужасное или дать ей по морде, но вместо этого кивнула и быстро ушла. Как же ее унизили и оскорбили тем, что кто-то мог даже подумать, что она смотрит на ребенка как-то не так. С другой стороны, она прекрасно понимала эту мать. Дети — самое дорогое, что есть у родителей. За них можно отдать жизнь. Во всяком случае, это утверждали все родители, с которыми она сталкивалась. Кроме Фрэнси. Фрэнси считала, что, прежде всего, нужно любить себя, иначе не будешь хорошим родителем. Крошка Мари не могла определиться, какая стратегия более правильная. И в той, и в другой было рациональное зерно.
Прогулявшись, Крошка Мари села в какой-то автобус. Куда он шел, она не знала. Забралась на самое заднее сиденье. Это произошло само собой, хотелось уверенности, что никто не всадит нож в спину. Ехала где-то час, погруженная в свои мысли. Так она могла побыть в покое, который обычно ей только снился. Ведь быть в компании шофера и других пассажиров совсем не то что дома, одной. Наконец-то можно расслабиться. Она смотрела в окно. Вспоминала, как сама была маленькой девочкой.
Вовсе не сильной и крутой, как сейчас. И не такой, как та девчушка на детской площадке. Нет, приходилось терпеть постоянные тычки и затрещины, и она боялась даже уворачиваться от них. Она думала, что сама виновата в том, что ее бьют. Все из-за того, что она некрасивая и бестолковая, позор своих родителей. И не было ни брата, ни сестры, которые могли бы утешить.
Зато в школе у нее все-таки был один друг, которому можно было хоть что-то рассказать. Не все, но хоть чуть-чуть. Этот друг по имени Ион дотронулся до ее лица и сказал, что все пройдет, что в один прекрасный день она будет сильнее их.
Она ему поверила, и это помогло ей выжить.
Ион. Она понятия не имела, где он сейчас и чем занимается. А вдруг он по-прежнему живет в доме рядом со школой (они туда бегали почти на каждой обеденной перемене, прятались в его комнате, ели булочки вместо школьных обедов и болтали обо всем — от звездочек на тетрадках для домашних заданий до тайны происхождения Вселенной) и унаследовал обувную фабрику отца, как собирался?
Как ни странно, у нее никогда не возникало желания узнать, что с ним стало. Наверное, из-за страха разочароваться. Поэтому Крошка Мари решила оставить его таким, каким он жил в ее воспоминаниях. Прекраснейший друг в ее жизни, не считая, конечно, Фрэнси. Она никогда ей не рассказывала о Ионе. Хотела, чтобы он был только ее, так же, как и ее частный музей в подвале. У каждого человека должны быть секреты, иначе он нищ.
Пока Крошка Мари каталась на автобусе, Фрэнси с отцом пили кофе в нелегальном казино «Queen», самом сердце ее бизнеса. Казино находилось в со вкусом отремонтированном подвале многоквартирного дома на улице Русенлюндсгатан (большая часть квартиросъемщиков жила здесь нелегально, заключая неофициальные договоры аренды с другом Фрэнси, домовладельцем Отто Ларссоном). Основал его еще папа Юсеф в начале своей стокгольмской бандитской карьеры, и можно сказать, что Фрэнси здесь выросла. Каждый день из школы ее забирали компаньоны Юсефа, подвозили к казино, где она и узнала все об азартных играх, заключении пари, сдаче карт, шулерстве и передергивании. В общем, все, что касалось искусства нарушать закон, и того, как делать это незаметно. В полицейском досье на нее была одна-единственная галочка: штраф за превышение скорости при езде на велосипеде. Тогда она попалась только что выпустившемуся из академии педанту, который хотел выпендриться, поэтому засвистел и замахал палочкой, когда заметил несущуюся на всех парах Фрэнси, которая пересекала пешеходную дорожку.
Выписывая ей штраф, он вызвал у нее прямо-таки материнские чувства. Щенок без перспективы когда-нибудь превратиться в мужчину.
Юсеф за все эти годы тоже очень легко отделался, особенно если учесть его послужной список. Когда Фрэнси уже исполнилось двенадцать, он три недели просидел в изоляторе по подозрению в контрабанде оружия, но его отпустили за недостатком доказательств. На целый год после этого инцидента он затаился, и полиция наконец перестала вынюхивать, чем он занимается.
— Меня это ничуть не удивляет, — сказал Юсеф. — Он всегда был каким-то мутным. Никогда мне не нравился. Тебе уже давно пора было его убрать с дороги.
Говорили о Ренмане, с которым Юсеф в течение нескольких лет имел дело и которому, казалось, вполне доверял. Ренман был укрывателем краденого, специализировался на побрякушках, не брезговал покупать и продавать золотые зубы и прочие снятые с покойников вещички. А Фрэнси до сих пор не задумывалась о том, чем он занимается. Подступила тошнота. Надругательство над покойниками — это такая низость, ей стало за него стыдно.
— Повода не было, — сказала она.
— И все равно, нужно лучше контролировать своих врагов, — возразил Юсеф. — Нужно опережать их на шаг.
— Я стараюсь.
— Засылай шпионов и туда, где на первый взгляд нечего разведывать.
Он взял свой коктейль — водку со льдом, — который всегда пил, приходя в казино.
— Так и сделаю, — согласилась Фрэнси, хотя совершенно не собиралась делать, как он говорит.
— Могу сесть за стол и составить списки с именами тех, к кому имеет смысл применить профилактические меры.
— Это необязательно.
— А я бы с удовольствием.
— Не думаю, что это необходимо.
— Совершенно ясно, что это надо сделать.
— Но, папа, я не хочу.
— Послушай, Фрэнси, я только хочу тебе помочь. Не раздражайся ты так! Гормоны у тебя, что ли?
Фрэнси не ответила. Ей захотелось, чтобы он ушел. Немедленно. Хотелось, чтобы он перестал лезть в ее жизнь, и, прежде всего, в работу.
— Ладно, поеду домой к маме, — сказал отец и слез с барного стула. — Ты остаешься?
— Да, у меня тут есть кое-какая бумажная работа, — ответила Фрэнси.
— Вы сегодня открыты?
— Мы открыты каждый день.
— Ну да, конечно. Так и надо работать.
Отец попытался сгладить негативное впечатление от разговора, потому что знал, что обидел ее. Фрэнси только пожала плечами: пусть думает, что хочет.
— Так составить тебе список, о котором я говорил? — спросил Юсеф.
В его глазах — мольба, требование, любовь. Устоять невозможно. Ведь он хочет как лучше.
— Да, давай, — согласилась Фрэнси, — ты знаешь эту сферу лучше меня.
Ложь. Он
— Маме привет, — на прощание сказала Фрэнси.
— Передам, — пообещал он и погладил ее по щеке, перед тем как уйти.
Фрэнси осталась сидеть с гнетущим чувством, что в глазах отца она никогда не была достаточно хороша. Сын бы делал все гораздо лучше. Да, она считала, что он так думает, несмотря на то что он время от времени ее хвалил и утверждал, что ею гордится.
Глотнув апельсинового сока, она фыркнула. Она уже никакой не ребенок, и ей не нужна его похвала, и необязательно, чтобы он ею гордился. И все же, будь у него выбор, он бы не остановился на ней. Поэтому она вынуждена пойти дальше, чем сын, если бы он у него был. Вынуждена принимать более сложные решения, желать большего, быть более жестокой, более смелой, более неудержимой. Вынуждена быть не тем, кто она есть на самом деле.
А кто она?
Та, кому должны позволить быть, хотя она уже и так есть. Да, наверно, все так просто, но она предпочитала не думать об этом, уж слишком это походило на клише. Она не была брошенным ребенком, ползающим за своими родителями, цепляющимся за их ноги, тянущим их за одежду, клянча и вымаливая для себя кусочек любви.
Вот уж нет. Она довольна жизнью. Самостоятельная на сегодняшний день, в багаже — счастливое детство. Только вот отец излишне требовательный, и это все.
Фрэнси допила сок, слезла с барного стула и зашла к себе в офис, где принялась за гору заявок на вступление в члены клуба, неоплаченных игорных долгов, разнообразных товарных чеков от закупок для бара, а также список в большей или меньшей степени подозрительных выигрышей.
Юханссон уже умудрился проиграть почти все, что она ему дала в их последнюю встречу. Бедняга, демоны игромании мучили его не на шутку. В принципе, его надо было бы выставить из казино, но тогда придется, во-первых, позаботиться о том, чтобы он держал рот на замке по поводу ее бизнеса, а во-вторых, ее как раз очень устраивало, что он был игроманом (не потому, что она зарабатывала на нем и было ясно, что ему никогда не расплатиться с долгами, а потому, что он снабжал ее жизненно необходимыми сводками с полицейского фронта, а это стоило гораздо дороже), и, в-третьих, он так или иначе нашел бы способ проигрывать деньги, так что пусть лучше делает это у нее в заведении.
Поработав пару часов, она попрощалась с барменшей Ингелой и ушла из казино через заднюю дверь, выходившую на огороженный двор, где стояли старые заржавевшие велосипеды и находилась заброшенная прачечная, эффективно защищавшая дверь от любопытных взглядов. Даже если кто-то из жильцов поблизости что-то и подозревал о подвальном бизнесе, то все они держали язык за зубами. Ведь жили они здесь нелегально, поэтому хватало с них и знания о том, что у них под ногами не кружок рукоделия.
Пройдясь немного пешком, Фрэнси подошла к своей машине, которую она оставила на улице Лэстмакаргатан, где у нее было выкуплено место. Уселась и уже собралась было ехать, как вдруг ее охватила чудовищная мгла и полностью перехватило дыхание.
Положив руки на руль, она сидела открыв рот. Молила о пощаде. Но пощады не было. Мир жесток, люди злы, в жизни нет смысла, все тяжело, невозможно, невыносимо. Куда ей ехать и зачем? Смерть подкарауливает за каждым углом, почему бы не выйти ей навстречу вместо того, чтобы пахать здесь, на земле, причем без всякой пользы! Да, без пользы! После смерти имя ее быстро забудут. Память о ней умрет. В конце концов, и камень с ее могилы выбросят, чтобы освободить место для следующей партии покойников. и однажды в будущем Солнце поглотит Землю, и все человечество погибнет.
«Так что, скажи мне, Фрэнси, — шептала мгла ей прямо в ухо, — какой же смысл во всем происходящем?»
«Никакого», — решила она, все еще хватая ртом воздух.
Лишь смерть и пустота.
Как часто в последнее время ее охватывало это чувство — что-то вроде мини-депрессии, которая вдруг накатывала изнутри с невиданной силой, потом вскоре отпускала и уходила прочь.
И хотя Фрэнси знала, что это скоро пройдет, она так и не могла успокоиться, не могла никому доверять, испытывала постоянный страх. Такое ощущение, что ее все глубже засасывает в черную липкую дыру, из которой невозможно выбраться.
Ну вот, немного отпустило, руки, побелевшие от того, что она с силой сжимала руль, сползли на колени. Фрэнси закашляла и облегченно расплакалась.
— Господи боже, — бормотала она, держась за голову. — Господи, господи…
Юсеф медленно шел по улицам и думал о Фрэнси. Да, он слишком вмешивается в ее жизнь и работу, но ведь все это по большей части ради нее самой. Разумеется, он хочет быть нужным, выполнять какую-то функцию, слегка контролируя основанный им бизнес. При мысли о дочери на него накатывали бурные приступы любви. Никогда не оставлявший его инстинкт защитника. Он помнил времена, когда учил ее быть, как он. Но она во многих отношениях пошла своей дорогой, ведя дела более хитро, элегантно и умно. Сам-то он в основном занимался запугиванием, шантажом, шулерством в казино, разбавлял наркотики, за которые брал невообразимо дорого, калечил и убивал людей. Ему нравилось, как дочь работает, и хотя он никогда не говорил ей об этом, считал, что Фрэнси справляется гораздо лучше, чем если бы у него был сын. И все же он дико беспокоился и обижался, когда она долго не объявлялась. Когда она не хотела, чтобы он знал больше о делах Фирмы. Когда он понимал, что у нее неудачный период, эти ее постоянные страхи, приступы паники и депрессии, которыми Фрэнси страдала с подросткового возраста. Они были заразными, он сам погружался в ужасные мрак и боль, с которыми никак не мог справиться. И виновата в этом Фрэнси, хотя что она могла сделать? Ведь она сама ужасно страдала.
Как несправедливо! Почему именно ей это выпало?
Изредка он молился Богу. Кричал, обращаясь к Нему. И проклинал, и плакал, и содрогался от боли, звал отца с матерью, хотел оказаться в их объятиях, но его родители уже лет десять как умерли. Поэтому, когда Юсеф превращался в маленького незащищенного мальчика, ему не к кому было прижаться. А как же Грейс? Ну уж нет, он не хотел, чтобы она видела его таким. Не хотел, чтобы она поняла, что ближе Фрэнси у него никого нет. Отец и дочь были словно связаны пуповиной, она плотно обвивала их души и сердца.
Отсюда эта невероятная хрупкость отношений. Достаточно небольшой размолвки, нескольких грубых слов, легкого непонимания — и мир обоих рушился… до тех пор, пока им не удавалось помириться.
Проходя мимо витрины с мужским нижним бельем, он остановился. Стал рассматривать идеальные тела манекенов. Когда-то и у него было точно такое же тело. Ежедневные тренировки приводили к заметным результатам, и Юсеф ощущал себя красавцем, непобедимым и бессмертным. Теперь все иначе. Несомненно, он и сейчас был широкоплеч и силен, но за последние пару лет сильно поправился, и седеющие волосы стали редеть. Углубились морщины на широком, слегка угловатом лице, губы стали тоньше. Появилась сутулость, и ушла та легкость, с которой он раньше бегал вверх по лестнице или в горку. Пару раз случались неприятные покалывания в сердце. Он обратился к врачу, и тот сказал, что, мол, все нормально, можешь продолжать в том же духе. Но все равно он не переставал теперь волноваться.
Глаза у него были синие с зеленоватыми крапинками. Точно такие же, как у Фрэнси. Та же, что и у нее, ямочка на подбородке и уши слегка заостренной формы. Худым телосложением Фрэнси пошла в мать, и она была красивой, еще очень молодой женщиной. Именно их с Кристиной молодости он завидовал. Если бы начать жизнь сначала, тогда он многое бы сделал по-другому. Было много такого, воспоминания о чем он бы с удовольствием стер из памяти. Сейчас он даже не мог понять, как совершил те или иные поступки.
«Но что сделано, то сделано», — с грустью думал он, разглядывая отражение своей стареющей фигуры. Затем зашел в магазин и купил упаковку черных трусов «Кельвин Кляйн», три штуки самого большого размера. И настроение сразу же улучшилось.
По пути домой Фрэнси заехала в пиццерию «У Петроса» неподалеку от площади Уденплан, чтобы забрать свою долю. Она редко сама заезжала за деньгами, но на этот раз, она была выбита из колеи разговором с отцом и последовавшим приступом депрессии. Ей было необходимо перестать чувствовать себя несчастным нытиком, то и дело впадающим в панику.
Петрос-сын, выпекавший пиццы в дровяной печи, побледнел при виде Фрэнси и поспешил удалиться в туалет.
Она зашла на кухню в некотором недоумении. Конечно, когда она или кто-то другой приезжал за деньгами, особой радости на лицах хозяев не читалось, однако никто и не прятался.
На всякий случай она сняла «магнум» с предохранителя и нащупала нож, венгерский стилет, подаренный Юсефом на ее двенадцатилетие.
Без сомнения, она — лучшая в Швеции женщина — стрелок из револьвера. Или просто лучший стрелок из револьвера. Отчасти благодаря таланту, но прежде всего потому, что с младых ногтей непрерывно тренировалась. В первый раз она получила в руки револьвер в три года. В четыре она уже ходила с Юсефом в частный стрелковый клуб в заповеднике Накка. В пять начала стрелять самостоятельно.
Кроме того, она освоила все способы владения оружием: от метания копья и стрельбы из лука до обращения со шпагой и всевозможными ножами. Юсеф составил для нее весьма амбициозную программу тренировок, которой она неукоснительно следовала. Она получила черный пояс по карате, а также освоила дзюдо, тхеквондо и кикбоксинг. И несмотря на то что в последнее время ей приходилось воздерживаться от тренировок из-за беременности, она ни минуты не сомневалась в том, что может защитить себя от кого угодно.
Несколько раз в пору взросления ее даже оставляли одну, без каких-либо средств защиты или теплой одежды — раз в незнакомом лесу, другой — в горах, — потому что Юсеф хотел, чтобы она научилась выживать в дикой природе и выносить холод, ветер и дождь. Однажды она отморозила себе правую ступню, в другой раз — средний палец на левой руке. Оба последствия этих лагерей выживания по-прежнему ныли, тем не менее оно того стоило, потому что, случись Фрэнси когда-нибудь оказаться в чрезвычайных обстоятельствах, у нее не было сомнений в том, что она выживет.
Петрос-старший сидел на кухне и ухмылялся, от него несло спиртным.
— А… ваше величество… ик… ваше вели-и-ичество почтили нас персональным визитом, — поприветствовал он и попытался поклониться, не вставая со стула. — Выпьете?
— Спасибо, нет, — отказалась Фрэнси и с отвращением оглядела его скотскую образину.
На столе стояло не меньше десяти пустых банок из-под крепкого пива. Что это на него нашло?
— Не хочу портить праздник, — холодно сказала Фрэнси. — Просто отдай деньги.
— Не-а! — проблеял Петрос.
— Прошу прощения?
— Нет, черт возьми!
Попытался встать, но плюхнулся обратно на стул, глупо хихикая. Фрэнси ужасно захотелось двинуть ему по роже, но она решила подождать.
— Деньги, — процедила она.
— У меня нет, ты что, не понимаешь?! — заорал он. — Для тебя у меня нет больше денег. У меня семья, да и чертову халупу надо ремонтировать. И какой мне от тебя толк, а? Крыша?! Мне не нужна никакая крыша!
Она ударила его рукояткой пистолета. Петрос упал и начал отползать подальше от Фрэнси. Она догнала его, наступила ногой на толстый зад, вдавив в него каблук, и, взведя курок, приставила дуло к затылку.
— Деньги, — повторила она.
— У меня нет никаких денег! — завопил он. — Денег нет, ты, дура, не понимаешь?!
— Что ты сказал?
— Дура!
Фрэнси дернула его вверх, схватив за волосы, и дотащила обратно до стула.
— По-моему, я тебе объясняла, что будет, если ты не станешь платить мне, сколько мы договаривались, — сказала она, приставив пистолет уже ко лбу.
В глазах Петроса читался дикий страх, пьяный, он готов был потерять сознание, изо рта стекала слюна.
— Отпусти его, — сказал кто-то сзади. — У нас больше нет денег.
Фрэнси обернулась. Там стоял сын Петроса, направляя на нее пистолет.
Руки у него сильно дрожали.
— Если ты выстрелишь в меня, я пристрелю твоего папашу, — пригрозила Фрэнси. — Брось пистолет.
Парень замотал головой. С него ручьем катил пот.
— А после того, как ты в меня выстрелишь, к тебе приедет Крошка Мари, — сказала Фрэнси. — И к твоей матери тоже. И к братьям-сестрам, и к твоей девушке. Она такая милашка, Анна, да? Живет здесь неподалеку, если не ошибаюсь. Улица Фрейгатан, тридцать, третий подъезд. Милая двухкомнатная квартирка с балконом и прочее. Но дом-то старый, может и сгореть.
Фрэнси замолчала. Ждала. Услышала, что пистолет лег на пол.
— Отдадите мне все деньги, что есть, — приказала Фрэнси. — А в следующий раз, когда приду я или кто-то из моих, чтобы ничего подобного не было. Ясно?
— Но…
Фрэнси обернулась.
— Тебе ясно?! — заорала она.
Парень отступил на шаг. Кивнул. И убежал из кухни. Фрэнси начала обходить кухню и лупить по стенам и шкафам. Она была в ярости. Она еще могла вытерпеть, когда они вовремя не отдавали деньги, хотя это ее бесило, но от неуважительного отношения к ней ей просто сносило башню. Еще эта пьяная в хлам образина что-то блеет, называя ее дурой. Этого она снести не могла.
— Ты — жалкая падаль, ты знаешь об этом?! — произнесла она, встав напротив Петроса.
После чего дала ему не меньше десяти пощечин и плюнула прямо в лицо. Он завыл от боли, но ей было наплевать. И что это еще за разговоры о том, что ему не нужна ее крыша? Минимум три раза за прошлый год он звонил и умолял помочь выкинуть из заведения толпы хулиганов, отказывавшихся платить за обслуживание. Сидел, спрятавшись у себя на кухне, как испуганный заяц, и ждал, пока приедут ее люди. Неблагодарная куча навоза — вот он кто.
Петрос-сын вернулся с довольно скромной суммой, остальное пошло на ремонт и другие расходы.
Фрэнси сунула деньги в карман и в раздражении ушла оттуда. Ну, и поганый выдался денек! И грудь еще так раздуло, что уже больно. Но домой было ехать неохота, поэтому она нырнула в туалет в каком-то кафе и сцедила молоко прямо в раковину, после чего заказала большую чашку чая и здоровый кусок яблочного пирога с ванильным соусом. Сегодня наплевать на калории. Фрэнси доела пирог, и все ее тело заныло от тоски по Бэлль. Это совершенно новое для нее ощущение возникало теперь периодически. И приводило ее в недоумение. Она и так очень любила свою дочь, и даже не подозревала, что это чувство будет таким бурным и всеобъемлющим. С Адрианом, насколько она помнила, такого не было.
Посмотрела в окно. Шел дождь. Капли стучали по стеклу. Люди раскрыли зонты. Вот они идут, вжимая головы в плечи, такие беззащитные перед лицом неба. Большинство даже не подозревает, что поблизости живут такие, как она. Сколько раз они стояли в вагоне метро рядом с наемным убийцей? Сколько раз сидели на одном киносеансе с сутенером? Как часто ужинали в одном ресторане с наркодилером? И могли ли они даже представить себе, кому улыбаются у стойки бара, пытаясь с кем-то познакомиться?
Она не сомневалась, что большинство людей, узнай они ненароком о том, чем она занимается, решили ли бы, что она — чудовище. И правда, она временами думала о том, какое право имеет делать то, что делает, но сомнения такого рода всегда быстро улетучивались. Она считала, что то, что она делает, правильно и справедливо. Людям нужны наркотики. Следовательно, кто-то должен удовлетворять спрос. Более того, большинство торчат добровольно. Те, кто считает, что это плохо, хотят сказать, что нужно отменить свободу воли. Естественно, возникает зависимость, но раз уж они решили попробовать эту дрянь, то пусть будут готовы и к последствиям. Нельзя спихивать вину на других. Безусловно, есть исключения, но если принимать во внимание все исключения, то вообще нельзя будет вести никакой бизнес.
Людям нужны проститутки, так было во все времена. Если бы шлюхам позволили заниматься своим делом в милом охраняемом борделе, это никому бы не помешало. Конечно, есть девчонки и парни, которые попали в беду и плохо кончили, но Фрэнси таким не занималась, особенно после того, как увидела, что сделали с Крошкой Мари. Те шлюхи, с которыми она работала, занимались ремеслом по доброй воле.
У людей всегда была потребность в азартных играх и разнообразных пари. Почему этим бизнесом может заниматься только горстка государственных казино?
Фрэнси вообще не любила государство, она бы предпочла, чтоб оно вообще исчезло, чтобы люди сами справлялись со своей жизнью. Смута и неразбериха в итоге бы окупились. Впоследствии люди бы стали сильнее — после того, как обнаружили, что могут со всем справиться сами, без вмешательства государства. Выросли бы морально и духовно. Стали бы проживать свои жизни на полную катушку, а не в вполсилы, и наконец осознавать, что сами творят свои судьбы.
Фрэнси допила чай, встала и вышла в дождь.
Дважды упустив Ренмана у его спортивного клуба, Крошка Мари в итоге смогла приставить нож к его тощему боку и затащить в машину. Сначала он попробовал довольно успешно сопротивляться, но на заднем сиденье были Джим с Луизой, у каждого по куску стальной проволоки, и Ренман быстро утихомирился.
Через четверть часа после того, как Крошка Мари подвесила его под потолком на крюк для мясных туш, появилась Фрэнси, в плохом настроении и с пятнами молока, проступившими на впопыхах накинутой куртке из ярко-красного флиса. На всклокоченных темно-русых волосах и на ресницах искрился и таял снег. Не будь она в такой дикой ярости, можно было бы признать, что она сегодня чудо как хороша. Просто Бэлль не давала ей спать всю ночь, при этом у Пера болел живот, и до Наташи было не дозвониться, потому всю заботу о дочери пришлось взять на себя. Наташа получит реальную взбучку, как только появится в доме. Дело в том, что она решила не отвечать на звонки, потому что дулась на Фрэнси, отказавшейся повысить ей зарплату. Боже мой, девушка получала зарплату выше, чем у врача-специалиста (так сказать, надбавку за повышенный риск)! Но ей хотелось больше, ведь тот, кто сыт, может внезапно стать ненасытным, а тот, кто купается во всевозможном изобилии, может внезапно стать скупым как черт, начать платить работникам мизерные зарплаты и составлять жесткие брачные контракты.
— Снимите его, а то кровь из ушей польется, — велела Фрэнси и уселась на оранжевый, в клеточку вертящийся стул, который всегда предпочитала, находясь в этом помещении.
Она купила его на блошином рынке за сто пятьдесят крон и считала одной из самых удачных покупок в своей жизни.
Джим с Луизой быстро спустили его на пол.
— Сука! — прошипел он. — Чертова шлюха! Я тебя убью!
— Попридержи пока комплименты, милашка, — сказала Фрэнси. — Насколько мне известно, тебе еще есть что мне сказать.
— Что известно?
— Я спрошу тебя только три раза.
— Ты пожалеешь.
— На кого ты работаешь?
Обессиленный, Ренман попытался было освободиться от хватки близнецов, но, поскольку позади него стояла Крошка Мари и прижимала кроссовкой его голову к земле, у него получилось плохо.
— Может, нассать ему в рот? — спросила Крошка Мари.
— Сделай одолжение, — согласилась Фрэнси.
— Нет, вы что, охренели!.. — завыл Ренман.
Джим с Луизой захихикали и вывихнули ему по ступне каждый. Захрустели суставы, Ренман завопил. Похоже, болевой порог у него довольно низкий. Скоро попросит таблеточку от боли.
— Будешь пить мочу или говорить? — спросила Фрэнси.
— Я ни на кого не работаю, — скулил Ренман. — Только на себя… Я сам по себе! Клянусь!
— Клянешься?
Джим с Луизой опять хихикнули.
— Ну, то-то же, тогда все ясно, — сказала Фрэнси. — Было бы хорошо обойтись без садовых ножниц.
У Ренмана заходили скулы. Глаза налились кровью после подвешивания, было похоже, что его вот-вот вырвет.
— Джим, — позвала Фрэнси.
— Садовые ножницы? — спросил тот.
— Да.
— Нет, — заорал Ренман, у которого вдруг оказалось только четыре пальца на правой руке.
Кровь била фонтаном, он вопил довольно долго, но так и не ответил на вопрос Фрэнси.
— Ну? — опять спросила она.
— Сука! — прошипел Ренман.
Уже три пальца. Два. Скоро будет чистенько. Но проклятый упрямец стоял на своем — хлюпая и сопя, впав в транс от боли, этот убогий поражал своей настырностью, — он продолжал утверждать, что в одиночку продает наркоту желающим отвлечься от реальности посетителям ночных клубов в районе площади Стюре-план.
— Не лги мне, я могу разозлиться, — пригрозила Фрэнси и зажгла сигару.
Иногда она тайком курила, когда Пера не было поблизости. Пара затяжек время от времени не могли причинить вред малышке Бэлль, к тому же надо успокоить нервы — Ренман своим упрямым нежеланием рассказывать правду вытащил ее из постели.
— Какие у тебя красивые побрякушки, — сказала Фрэнси и сдернула с Ренмана все его золото-бриллианты. — Интересно, они все поместятся?
И начала засовывать все это ему в ноздри и рот, пока не остался последний маленький бриллиантик. Бедняга. А вдруг он проглотит свою толстенную золотую цепь с мощной рубиновой подвеской? Она может застрять у него в горле. Он задохнется. Цирк прямо!
— Какой-то ты бледный, — с этими словами Фрэнси вновь села на свой крутящийся стул, — и неухоженный. Надо тебя отправить к моему косметологу, она бы осмотрела твою кожу и посоветовала хорошую косметику.
Повернувшись несколько раз на стуле, она стала наблюдать, как близнецы и Крошка Мари выбивают ему из суставов руки и ноги и отрезают уши. Кровь текла рекой, Ренмана рвало его же побрякушками. Фрэнси повернулась спиной, чтобы не смотреть. Но нет. Он молчал. Она никогда не сталкивалась с людьми, которые могли бы выдержать такие пытки.
— Что нам делать? — поинтересовалась Крошка Мари, встав напротив Фрэнси.
Она была вся в крови. Кровь капала с ее одежды.
— Отойди, знаешь же, что я не выношу…
В глазах потемнело, она была вынуждена нагнуться вперед и опустить голову между колен, чтобы не потерять сознание. Прошло несколько секунд. Затем она выпрямила спину и спросила в третий и последний раз Ренмана, на кого он работает.
— Во всяком случае, не на бабу, — ответил Ренман, в горле которого клокотала кровь.
— Сейчас я на него нассу, — сказала Крошка Мари.
Подобные сцены могли совершенно вывести ее из себя. Особенно если надо было разбираться с мужиком. Она устраивала расплату за все годы унижения. На нее мочились бесчисленное число раз. И испражнялись тоже. Мазали спермой с головы до ног. Ее трахала собака, пока какой-то конченый извращенец смотрел и фотографировал. В нее засовывали (а иногда и рвали ее ими) всевозможные предметы: от полицейских дубинок и пультов от телевизора до кулаков. А маленькой девочкой она ежедневно получала отцовским ремнем. Он бил ее им даже по лицу. Если она плакала, то порол еще сильнее. А что мать? Она просто стояла и смотрела на все это. Казалось, ей было все равно. И это было хуже самой порки.
Крошка Мари даже не могла назвать вид насилия, которому сама не подверглась. Поэтому считала, что у Ренмана нет особенных причин так рыдать. А он все равно рыдал. По щекам стекали крупные слезы. Какое глупое шоу! Ему так повезло, что в это трудно поверить. К тому же ему позволят сдохнуть, вместо того чтобы жить и мучиться воспоминаниями о пережитом. Были ли в ее жизни ночи, когда ей
В те минуты, когда она была самым униженным на свете существом, она предпочла бы, чтобы ее убили. Она пыталась убить себя сама, но, к сожалению, в последний момент ее «спасали» либо другие шлюхи, либо ее жадный сутенер и, наконец, Фрэнси.
— Делай с ним что хочешь! — сказала Фрэнси, встав со стула, и ушла оттуда.
Она пошла прогуляться по промзоне, естественно попыхивая сигарой, а в это время Крошка Мари с близнецами доделывали свою работу. Ее стала бить дрожь, но не от холода, а от подкравшегося страха. Ведь она не сомневалась: Ренман лгал. Не сомневалась, что над ним стоял кто-то еще. Кому же он был так неслыханно предан, что выдержал все пытки, а теперь шел за этого человека на смерть? Она была уверена, что даже Крошка Мари не сможет сдержать язык за зубами и не выдать ее, если с ней случится что-то подобное.
Так кто?
Мысленно пролистав список потенциальных врагов, она так и не нашла того, кого Ренман смог бы назвать своим шефом. Он был свободным художником. До кончиков ногтей предан только собственным интересам. Работал на тех, кто больше платил. Специализировался на всякой контрабанде, ввозил сигареты, шлюх, наркотики. Все, за что он брался, благополучно преодолевало границу. Избиениями и убийствами не занимался по определению — слишком уж впечатлительный. Так, по крайней мере, Фрэнси казалось раньше.
Побродив по окрестностям не менее получаса и еще больше расстроившись, она присела за куст, чтобы справить малую нужду. Внизу у нее все щипало, струя была косая. После родов появилась проблема недержания, кроме того, то и дело начинался цистит. Надо что-то с этим делать. Сходить к пластическому хирургу. Заодно сделать липосакцию на бедрах и заднице. Хотя после нее все так болит, кроме того, иногда люди впадают в кому после наркоза. При мысли об этом Фрэнси вздрогнула. Лежать как овощ остаток жизни… нет, уж лучше умереть.
Вот черт! С собой ни одной салфетки! Ну, что поделаешь. Натянула трусы. И пошла обратно на скотобойню, где мертвый Ренман уже лежал, раскинувшись, на загаженном полу.
— Теперь он будет почивать у ангелов, — сказала Луиза, впадавшая в религиозность всегда, когда кто-то умирал.
— Где нам его скинуть? — спросил Джим.
— Там, где его будет хорошо видно, — распорядилась Фрэнси. — Кто бы ни был его боссом, он должен получить эту весточку.
— Аминь, — произнесла Луиза.
А Джим дико загоготал. Потом зашлась смехом и Луиза. И вскоре они уже в шутку боролись и играли в салочки, как будто им лет по десять, а не по тридцать два.
Оба, конечно, были совершенно больные на голову, полные отморозки, а сейчас еще и под кайфом.
У Крошки Мари на лице не появилось и тени улыбки. А Фрэнси пощупала свою налившуюся молоком грудь и поспешила удалиться.
Перед тем как высадить Крошку Мари за несколько кварталов от ее дома (мера предосторожности: соседи у Крошки Мари — сборище сплетников, болтающих обо всем, что они видят и не видят), Джим и Луиза начали спорить о том, кому рассказывать ей радостную новость.
— Ну, давай ты, — говорил Джим.
— Нет, ты, — спорила Луиза.
— Нет, ну, давай…
— Да отстань.
— Ну-у-у? — заревела Крошка Мари, уставшая, голодная и мечтавшая как следует вымыться.
— В общем, у нас есть один… — начала Луиза.
— Один хороший друг, — продолжил Джим.
— Нет, ну, не такой хороший, просто…
— Не очень плохой, в общем?
— Ну да.
— Короче, не очень плохой друг, неженатый и…
— Симпатичный.
— Обеспеченный.
— Три года в тюряге.
— За избиение госслужащего.
— Но он очень добрый… и очень хочет пойти с тобой на свидание вслепую. К сожалению, у него очень напряженный график, но он заказал столик в ресторане «Людмар» на двадцать шестое декабря, на восемь. Тебе подходит?
Крошка Мари уставилась на них открыв рот. Потом закрыла его. В голове — ураган. Сказать «да» или «нет»? Она склонялась ко второму, поскольку ее жизнь хоть и одинока, зато устроена.
— Чаще всего мы жалеем больше о том, что сделали, чем о том, что не сделали, — изрек Джим, ранее вычитавший что-то в этом роде в сборнике цитат.
— Потому что, чтобы выиграть, нужно… хм… решиться прыгнуть, — продолжила Луиза, которой искренне хотелось, чтобы у Крошки Мари секс случался хотя бы раз в год.
— Ну, хорошо, — наконец согласилась та.
Ей запали в душу слова «за избиение госслужащего» (госслужащий равняется враг), а также «симпатичный».
— Господи, вот здорово, старушка! — воскликнула Луиза и внезапно обняла Крошку Мари.
— Он на самом деле клевый парень. Думаю, вы ужасно друг другу понравитесь, — уверял Джим, которому Крошка Мари была очень дорога.
И близнецы улетели прочь на бархатисто-серой «хонде» — наверное, в свою восьмикомнатную квартиру на Эстермальме, доставшуюся в наследство от бабушки и тут же превращенную ими в звукоизолированный бункер с залом для боулинга, залом для игры в пейнтбол, боксерским рингом, коллекцией оружия и светотерапевтической зоной, где звучала тренькающая музыка для релаксации. Сами они, так и оставшись детьми, выросли в этой самой квартире, потому что мать была в сумасшедшем доме, а отец женился во второй раз на женщине, которая не любила детей. Бабушка, мать отца, научила их всему, что имело отношение к физическому изобилию и психическому нездоровью. Если они смеялись не к месту, им попадало. Если они не смеялись к месту, им тоже попадало. И так далее, все как в рассказах о тяжелом детстве. Но они не жаловались, а время от времени, приезжая куда-нибудь за границу и пользуясь случаем исповедаться священнику, не понимающему по-шведски, признавались во всех преступлениях и просили за них прощения.
Крошка Мари так и осталась стоять, глядя вслед автомобилю, скрывшемуся в облаке снежной пыли. Все ее тело словно растянулось в улыбке.
Город накрыла ночь. Мягким, но отяжелевшим шагом Грейс шла по тротуару. Время от времени, останавливаясь, чтобы поговорить с кем-то из тех заблудших душ, которых она отказывалась считать погибшими. Да, они были на дне. На дне общества.
Их туда столкнули, иногда предварительно попинав ногами и как следует унизив. А Грейс наклонялась к ним и тянула вверх. Или хотя бы слушала. Впитывала в себя рассказы или просто их усталость, озноб, печаль, а иногда радость и смех. Как правило, желанная гостья, она приходила с печеньем, термосом с кофе и талонами на еду. Кроме того, она была очень вежлива, а они к этому совершенно не привыкли, во всяком случае, к вежливости тех, кто стоял за пределами их собственного круга.
Но были и те, кто посылал Грейс и ее ангельскую манеру общаться подальше, уверенные в том, что она просто хочет заработать лишнее очко на небесах, сюсюкая с оборванцами.
Возвращаясь в свои апартаменты на площади Карла-план, она всегда испытывала стыд за собственное благополучие, хотя прекрасно понимала, что ничего не изменится к лучшему, если она тоже станет бездомной бродяжкой и будет выносить все связанные с этим невзгоды.
Тем вечером она познакомилась с Антоном, долговязым юношей двадцати двух лет от роду, со светлыми вихрами, щербинкой между передними зубами, пухом на щеках и потерянным видом, что как раз и привлекло внимание Грейс. Появившись ниоткуда, он сам подошел к ней. Жил он как бы нигде и везде, ибо старался убедить себя, что это и есть свобода. Кормился Антон тем, что предлагал свое тело незнакомым людям. Сейчас он макал печенье в кофе, попросив добавку сахара и молока. Но Грейс не смела его жалеть, потому что тогда он больше не захочет ее видеть. Поэтому она не жалела его, а просто обняла как друга перед тем, как вернуться домой. А Антон впервые за долгое время почувствовал себя человеком. Не совсем цельным и не очень счастливым, но все же человеком.
Уже дома Грейс захлестнуло желание разбудить Юсефа и высказать ему все, ведь все те годы, что занимался бизнесом, он зарабатывал на таких, как Антон. Хотела позвонить и Фрэнси и послать ей по телефонным проводам пощечину, потребовав немедленно свернуть ее бордельный бизнес и посвятить вторую половину жизни тому, чтобы возмещать ущерб всем, кому она его нанесла. Но Грейс была уверена, что дочь этим не пронять. Фрэнси смотрит на все это с совершенно другой точки зрения. Говорит о свободе выбора каждого индивида, о том, что она только насыщает существующий спрос, который, не будь ее, все равно удовлетворял бы кто-то другой. Конечно, можно на это смотреть и так, но все же Грейс никак не могла смириться с аргументами дочери. А если у кого-то возникает потребность есть людей, ее тоже должен кто-то удовлетворять? Где проходит эта граница и кто такая Фрэнси, чтобы проводить ее?
Грейс просидела без сна до самого рассвета, с болью вспоминая Антона и с нежностью думая о Фрэнси. Уже ближе к шести она включила радио, чтобы послушать утренние новости, из которых узнала, что в парке Витаберг нашли расчлененный труп. Нашла его женщина, которая вышла погулять с собакой. У полиции еще не было подозреваемых, однако просочились сведения о том, что это, вероятно, результат разборок между криминальными группировками.
Грейс со злостью размешала свой сладкий чай. Надо было в свое время категорически запретить Юсефу растить из Фрэнси гангстершу. Надо было заставить его отослать дочь (или даже дочерей) в какой-нибудь интернат, где основными предметами были бы мораль, добродетель и честность. И лучше бы это была религиозная школа, с утренними и вечерними молитвами, исповедью и регулярным изучением Библии.
Размешав сахар в следующей чашке чая, она услышала новость номер два.
Молодая женщина совершила самоубийство, выпрыгнув из окна Гранд-отеля. Всемирно известный музыкант арестован по подозрению в покупке сексуальных услуг у покончившей с собой девушки, а также еще у двух молодых женщин, обнаруженных в его номере. Нет сомнений в том, что это именно самоубийство: несколько человек видели, как покойная сама вылезла в окно, а затем прыгнула вниз. Грейс выключила радио — больше не было сил слушать весь этот ужас. Сделала еще два бутерброда и решила сходить днем и на маникюр, и на педикюр. Может быть, купить новую блузку. И еще талонов на питание на случай новой встречи с Антоном.
После долгого разговора со страшно расстроенной Элизабет Фрэнси понуро сидела у своего письменного стола и мечтала, чтобы у нее была обычная работа, как у среднестатистического шведа. Слишком уж все сложно. Слишком много трупов и всяких трудноконтролируемых персонажей. Эта маленькая шлюха, например. Теперь появился риск, что Джимми Пафф и две другие проститутки сольют информацию легавым о том, что в двух шагах от здания полицейского управления на Кунгсхольмене процветает бордель.
«Спа-клуб» (неофициально — «Женский рай», поскольку им управляли женщины) в старинном доме рубежа девятнадцатого — двадцатого веков, в двух соединенных лестницей просторных квартирах, расположенных одна над другой. Желающий стать его членом ежемесячно выкладывал круглую сумму и находился под внимательным присмотром людей Фрэнси. Юханссон был обязан следить за тем, чтобы там не появился никто из его коллег-полицейских. Клиентов проводили через паркинг, и они сразу попадали на нужный этаж на маленьком лифте, построенном ничего не заподозрившими польскими рабочими. Оба этажа были хорошо звукоизолированы, оконные стекла были и пуленепробиваемыми и не пропускали свет снаружи, поэтому ни у кого из соседей не возникало подозрений. Элизабет, владелица квартиры номер два, и две девушки для эскорта, «сестры», которые на бумаге владели квартирой номер один, сидели в домовом управлении и заведовали всем хозяйством, и остальные жильцы были только рады, что им ничего не надо делать. И теперь все эта идеальная конструкция была на грани провала из-за одной единственной девки.
У Элизабет никогда ничего подобного не случалось. Девочки были очень преданные. Им хорошо платили, она к ним относилась чуть ли не как к дочерям. Сама она их досье не изучала, полагаясь на Ронни Д., которого знала лет двадцать и который поставлял ей только лучших шлюх. Тех, кому нравилась работа. Таких, с кем было легко иметь дело. Таких, кто не болтал лишнего, даже будучи пьяной или под кайфом. И уж точно таких, кто не прыгал из окон, тем более голой.
— Сделай так, чтоб они не трепались! — всхлипнула Элизабет, которой было до жути обидно думать, что может рухнуть дело ее жизни.
— Я это как-нибудь устрою, — пообещала Фрэнси и положила трубку.
Поразмыслив минуту, она позвонила Юханссону.
Поскольку это было утро среды, Фрэнси лежала, вытянувшись на диване в кабинете доктора Лундина, и изливала ему душу У него была хорошая репутация и психиатра, и психотерапевта, а поскольку Фрэнси хотелось и таблетки получить, и поговорить, и обрести какую-то замену отцу, доктор Лундин подходил идеально. На вид ему было лет шестьдесят, и выглядел он неимоверно надежным, добрым и понимающим. Спокойно откинувшись на спинку кресла рядом с диваном, доктор спросил, как поживают ее страхи.
— Да так себе, — ответила Фрэнси. — Как только перестаю работать и пытаюсь расслабиться и побыть с семьей, то сразу либо страхи находят, либо вспышки ярости. Обычно без определенной причины, во всяком случае, я ее определить не могу. Не знаю, что делать. Такое ощущение, что в башке целое море каких-то разбросанных бумажек, и сколько я ни пытаюсь привести их в порядок, их становится все больше и больше. К тому же они мне снятся, вижу будто бы пробираюсь сквозь лес намеченных дел.
— Типичный сон для человека, испытывающего стресс, — заключил доктор Лундин. — Вы слишком много работаете, а когда отдыхаете, впускаете внутрь чувства, которые пытались отключить. Вот откуда эти приступы.
— Так что же, мне надо все время работать?!
— Хотите, чтобы ваша жизнь была именно такой?
— Нет, но и по-другому не получается! Как только случается малейшая неприятность с Пером или с детьми, я срываюсь.
— А почему так происходит, как вы думаете?
— Что именно?
— Почему вы не справляетесь с семьей?
— Да нет, справляюсь, конечно, просто…
— Вы сами делаете все для того, чтобы снова попадать в этот тупик. Нужно немного успокоиться. Не хотите взять отпуск по уходу за детьми?
Фрэнси чуть не расхохоталась. Ну, конечно, доктор же не знает, чем она занимается, думает, что она — бизнесменша с большими амбициями и перетрудилась в собственной аудиторской фирме.
— Представьте, какой покажется вам ваша сегодняшняя жизнь лет через двадцать, — предложил доктор Лундин.
Вопрос оказался настолько неприятным, что Фрэнси широко открыла глаза и резко села. В глубине души она увидела вымотавшуюся и разочарованную женщину, одиноко живущую в гулкой тишине огромного особняка, которую лишь изредка навещают дети. И в глазах обоих обвинение в том, что она их бросила.
Чужие. Неужели собственные дети будут ей чужими?! Адриан уже начал отдаляться.
А Пер? К тому моменту и он уйдет. И она бы его не осудила.
— Так вы полагаете, что муж от вас уйдет? — спросил психотерапевт.
— Да, — ответила Фрэнси. — Я живу такой запутанной жизнью, что ни один мужик не выдержит.
— А может, вы сами ее усложняете? Сама выдумываете все эти кризисы и драмы?
— Возможно, но…
— Предотвратите ущерб, прежде чем он станет непоправимым. Найдите время для семьи. Почему именно вы должны работать почти круглосуточно? Побалуйте себя — зачтется.
Фрэнси уставилась на свои полные бедра. Нужно с сегодняшнего дня заняться северной ходьбой с лыжными палками. И семьей. Ей следует хотя бы попытаться изменить трагическую картину будущего. Доктор Лундин совершенно прав: почему она должна работать круглые сутки? Хватит и восьми часов. Ну, или десяти. Максимум двенадцати. В остальное время можно быть просто на связи по экстренным случаям.
Может, получится.
— Подумайте, не сменить ли вам вообще работу, чтобы были нормированный рабочий день, коллеги и постоянная зарплата, — предложил доктор. — Люди, которых мучают страхи и тревоги, обычно чувствуют себя лучше, когда живут по заведенному распорядку.
— Надо подумать, — сказала Фрэнси, которой не хотелось, чтобы психотерапевт вникал в обстоятельства ее трудовой жизни.
Наступило молчание, они сидели и слушали тиканье настенных часов. Иногда это ее успокаивало, иногда хотелось выпустить по часам автоматную очередь.
Другая работа… Пойти в службу занятости и предъявить свое резюме. Спросить, нет ли у них чего-нибудь подходящего.
Хотя когда-то она мечтала совсем о другой, вовсе не гангстерской карьере.
Думала стать пастором в какой-нибудь забытой богом деревне, с малочисленной, но верной паствой. Ведь в детстве она истово верила, в чем ее очень поощряла мама Грейс, которая, когда Фрэнси исполнилось девять, убедила девочку, что поступать так, как папа Юсеф, неправильно.
— Но ведь врагов надо убивать, — возражала Фрэнси. — Я же должна помочь папе защищать нашу семью…
— Мы не пропадем, даже если не будем стрелять в людей, — ответила на это Грейс.
И Фрэнси растерялась. Хотелось угодить и папе Юсефу, и маме Грейс. В итоге она пошла к папе и спросила его о том, что сказала мама.
Тогда Юсеф наговорил ей с три короба. Сказал, что тот Бог, в которого верит Фрэнси, не очень-то одобряет его дела, но все это потому, что Бог живет на небе, где все время тишь да гладь, а не на земле, где повсюду непрерывно идут войны, большие и маленькие.
И Фрэнси не суждено было стать такой же мечтательницей, как Бог.
Она была слишком умна, чтобы стать пастором и лгать прихожанам, когда обнаружила, что не все беды и зло к лучшему.
Она была дочерью своего отца.
«Чувствуешь, какие мы родные?» — спросил как-то Юсеф и прижал голову девочки к груди так, что та услышала, как бьется его сердце. После этого Фрэнси окончательно решила пойти по стопам отца, и матери пришлось в одиночестве ходить в церковь по воскресеньям. С тех пор Фрэнси и Юсеф не разлучались. Она поступила к нему «в школу» и освоила все, чему он мог ее научить. Делая уроки, девочка сидела за маленьким письменным столом в кабинете отца и могла видеть, что он делает, впитывая, как губка, гангстерскую науку.
Малышка Фрэнси узнала, как правильно воткнуть ручку кому-нибудь в сонную артерию. Тренироваться пришлось на трупе, который чудесным образом оказался в наличии у папы Юсефа.
Малышка Фрэнси научилась стрелять и из огнестрельного оружия, и из старого доброго лука.
Малышка Фрэнси освоила несколько разных единоборств, причем как практику, так и философию, лежащую в их основе.
Малышка Фрэнси знала, что никому за пределами семьи об учебе во второй школе рассказывать нельзя.
Малышка Фрэнси и в первой школе была образцовой ученицей, тихой, прилежной и способной. Довольно одинокой, но она сама так захотела. Хотя нет, она не хотела, но и рисковать, что случайно проболтается обо всем лучшей подруге, она не могла.
— О чем вы задумались, Фрэнси? — спросил врач.
Она тут же забыла, о чем. Так часто случалось, когда ей задавали этот вопрос.
Не сразу, но она вспомнила, о чем думала:
— О детстве.
— Ну, и?.. — не сдавался психотерапевт.
— О, я…
И Фрэнси зарыдала. Откуда этот плач? Грудь сдавило. Черт, опять началось!
Затем все произошло очень быстро. Руки и ноги пронзила ноющая боль, она почувствовала сильную усталость и тяжесть во всем теле, такую, что не давала пошевелиться.
При этом напряжение стало таким, словно ты ходячая противопехотная мина.
Чертов страх. После работы он был вторым доминирующим фактором в ее жизни, занимал в ней больше места, чем Пер и дети, потому что, когда приходил он, сил на семью уже не оставалось. С делами она еще справлялась, хотя и через пень-колоду.
— Дайте мне… — прошипела она. — Дайте же…
Доктор Лундин, который уже перестал волноваться, что у Фрэнси выработается медикаментозная зависимость, потому что она и так уже была зависимой, принес таблетку собрила из шкафчика с лекарствами. Фрэнси ее проглотила, и настроение сразу же улучшилось. Затем пришел покой. Временный, но все же.
Фрэнси молча лежала и ждала.
Ну, вот. Вот оно. Тепло разлилось по всему телу.
Со вздохом облегчения Фрэнси перевернулась на бок, прижала колени к груди и впилась во врача взглядом.
— Теперь все пропало, — сказала она.
— Что именно? — удивился доктор Лундин.
— То, что было у нас с папой. Волшебное. То, из-за чего я доверяла ему во всем. Теперь он озлобился и ослаб. Он лезет в мою работу. Вечно пристает со своими советами, хотя я ни о чем его не спрашиваю. На мои возражения ноет, что я неблагодарная дочь. Мне пришлось взять семейный бизнес на себя.
Затем она замолчала. Хотела уже уходить. Мельком взглянула на наручные часы. Нет, еще пятнадцать минут до конца сеанса, доктор может обидеться, если она уйдет раньше времени. Она им очень дорожила.
— Как вы себя чувствуете в преддверии Рождества? — спросил доктор Лундин, когда молчание затянулось. — Вы, наверное, отмечаете его с родителями?
Фрэнси представила себе праздничный ужин с родней: похоже на компот из липких сухофруктов. Каждый ингредиент полезен и хочет как лучше, но вместе они друг другу только вредят. Особенно они с Кристиной: словно в стакан чая добавили и молоко, и лимон.
— Я бы предпочла не ходить, — очнулась Фрэнси.
— Чего же вы боитесь больше всего? — спросил доктор.
— Ну, что я буду сидеть и оправдываться. Пытаться объясниться, хотя с какой стати я должна это делать?
— А что вы должны им объяснять?
— Почему я такая, какая есть, и делаю то, что делаю. И почему я не делаю то, чего хотел от меня папа.
— Но вы же не читаете чужие мысли?
— Не читаю.
— А вы бы попытались сделать, как он говорит, если бы он попросил вас пройти по воде, аки посуху?
— Не попыталась бы, но…
— Это одно и то же. Если он требует от вас невозможного, вы не должны воспринимать это всерьез.
— Да, но…
— Он добровольно передал вам бизнес? Его никто не заставлял?
— Никто.
— И он все равно не отдает его вам полностью. Или, возможно, вы еще не дали ему ясно понять, что крепко стоите на ногах и не нуждаетесь в поддержке?
— Он обидится, если я ему это скажу.
— А как же вы, Фрэнси? Вам-то каково?
— Мне от этого плохо.
— Разве это справедливо?
Фрэнси пожала плечами, хотя прекрасно знала ответ. Но в подкорке засело, что, прежде всего, нужно защищать отца, а потом уже себя.
— Фрэнси, вы — взрослая женщина, — сказал доктор Лундин. — А не его маленькая дочка. И вы можете установить определенные границы в отношениях с отцом. Бизнес теперь ваш. Естественно, вы благодарны, что он его построил и передал вам, но почему вы должны всю жизнь мучиться чувством вины?
Фрэнси молчала.
— Вашему отцу придется смириться со своим выбором, — продолжал врач. — Бизнес передан вам. И если он теперь недоволен, злится или даже раскаивается, то это его проблема, и не вам его утешать.
Фрэнси, которой уже стало намного лучше, кивнула и встала. Сеанс терапии закончен. И теперь неделю ей придется справляться со всем самостоятельно.
Вскоре она уже вела машину (вообще-то, приняв собрил, садиться за руль нельзя, но ее это мало волновало) и зигзагами пробиралась через вялый плотный трафик. За рулем она тоже не могла успокоиться. Малейшая пробка выводила ее из себя. Несколько раз ей недовольно погудели, но Фрэнси было наплевать. Только включила погромче радио. Супер, виолончельный концерт! Теперь можно ехать домой и кормить Бэлль, а затем отправиться на ходьбу с палками. Может, и Пер присоединится — ему тоже не мешало бы растрясти жирок.
День с семьей.
Теперь все будет по-другому. Хотя бы чуть-чуть.
А что, если раз в неделю вообще не заниматься работой? Или хотя бы полдня? Да, полдня. И наверно, действительно, стоит как следует прочесать весь бизнес мелким гребнем, как выразился Юсеф. Ей не нравилось, что отец вмешивается в ее дела, но у него часто возникали разумные идеи, которые она сначала резко отвергала, а потом принимала. Нужно сконцентрироваться на какой-то основной теме. На наркотиках и проституции, к примеру. Казино — неплохая дойная корова, но это не беспроигрышный вариант: рекрутинг клиентов шел неплохо, но не более того. Контрабанда оружия и сигарет отнимали много времени и были слишком рискованны с учетом нормы прибыли. Конечно, контрабанда наркотиков — вещь очень опасная, но зато доход от нее таков, что все риски окупаются. Бордель процветает, кроме того, вести дела с Элизабет ей очень нравится, и с помощью ее девочек Фрэнси удалось посадить на крючок немало облеченных властью мужиков, а также пару баб.
— Милый, я дома! — радостно крикнула она, переступив порог дома.
Но вся радость мгновенно исчезла при виде Пера, который вместе с Наташей наряжал елку. Какими счастливыми они выглядели вместе! Гармоничная парочка, чьи веселые возгласы дополнял аккомпанемент Бэлль, попискивающей в стоящей рядом люльке.
Фрэнси повернулась на каблуках и пошла на кухню, уселась за нелепо огромный стол и принялась есть рождественские пряники прямо из коробки. Так уж и быть, злиться она не будет. Порадуется, что Перу и Наташе так хорошо вместе.
Нет, так не пойдет. Со злостью отодвинула от себя коробку.
— Как ты?
Пер хотя бы заметил, что она приехала домой.
— Нормально, — ответила Фрэнси.
Но тут голос дрогнул и она заплакала.
— Ну, ну… — утешал Пер. — Ну, что ты.
Он хорошо умел утешать. Просто мастерски. Поэтому уже довольно скоро она опять почувствовала себя относительно неплохо.
— Я думал, тебе некогда наряжать елку, — оправдывался Пер. — Ты же все время говоришь, что у тебя полно работы. Я просто хотел, чтобы ты не волновалась из-за подготовки к Рождеству.
— Да, но я же хочу участвовать, — пробормотала Фрэнси. — Хочу делать что-то и помимо работы. Знаешь, сегодня у меня будет выходной.
Пер посмотрел на нее скептически. Фрэнси. Выходной. Такого не случалось целую вечность. Даже в день родов она несколько раз умудрилась поговорить по телефону о делах.
— Можем поехать за подарками, — предложил он, когда Фрэнси уже успокоилась. — Родне, друзьям… всем.
Фрэнси тут же вспомнила, что ей не мешало бы сесть за стол и просмотреть длинный список людей, которых она намеревалась подкупить дорогими подарками, но ей все же удалось отбросить эту мысль и сконцентрироваться на Пере. Таком милом и добром, в которого она дико влюбилась дождливым вечером уже почти десять лет назад. Тогда они стояли и ждали автобуса — оба к тому моменту поужинали, каждый в своей дружеской компании, и прилично выпили, — а автобус так и не приехал. Но поскольку Пер — настоящий джентльмен, он вызвался проводить ее до дома, будучи в счастливом неведении о том, что у нее с собой и нож, и пистолет.
В те времена она училась в университете на юридическом и работала на Юсефа только «на полставки», потому что отец хотел, чтобы она узнала все и еще чуть-чуть о законе и его блюстителях. Она по-прежнему дружила с парой однокурсников с тех времен. Один — адвокат, другой — прокурор. Ни тот, ни другой понятия не имели, чем она на самом деле занимается, и наивно верили ее «я решаю проблемы с налогообложением у мелких предпринимателей, это очень интересно — нет ли у вас каких-нибудь интересных дел в производстве?». На самом деле мало кто знал, чем же в действительности занималась Фрэнси. С самого начала она очень тщательно ограничила круг тех, кто знал.
Большинство людей, имевших дела с Фирмой, думали, что босс — мужчина. И Фрэнси всегда передергивало, когда, чаще всего со слов Крошки Мари, она узнавала о том, как проходили подобные беседы. Мужчины считали само собой разумеющимся, что они — сильный пол, а хитрость — прерогатива женщины, и если последние проявляют жестокость, то ничем не отличаются от мужчин.
— О чем задумалась, милая? — Пер погладил ее по щеке.
— О том, как мы познакомились. — Фрэнси улыбнулась.
— Да уж, вот была ночка так ночка!
— Я уронила тебе пистолет на ногу.
— Слава богу, он не был снят с предохранителя.
— Ты решил, что я психопатка, которая пытается тебя похитить.
— Нет, не совсем так, но, конечно, было немного странно.
— Но ты не побоялся зайти ко мне в квартиру.
— Я не верил своим глазам.
Тогда она жила в милой стопятидесятиметровой квартирке, подаренной отцом на двадцать первый день рождения. Квартира, расположенная поблизости от Стюре-план, была идеальным логовом для юной леди, и до того, как в ее жизни появился Пер, там побывало немало молодых людей, делавших свое дело кто лучше, кто хуже. Бойфренда у нее не было, только любовники, и она думала, что так будет довольно долго. Но, как известно, появился Пер.
Пер очень быстро понял, что деньги Фрэнси результат какой-то незаконной деятельности. Сначала он порядком трусил, но потом принял выбор своей девушки. Отчасти потому, что был по уши влюблен, отчасти потому, что его навестил Юсеф и объяснил, что выходить из игры уже поздно. Пер получил экономическое образование и работал теперь в частном инвестиционном фонде, консультировал по вопросам размещения ценных бумаг. Правда, только на полставки, кому-то же надо отвечать за дом. Ему и сейчас случалось фантазировать, каково это жить с обычной женщиной (хотя вряд ли мог бы сказать, что значит «обычная»). Но в общем и целом такая жизнь его вполне устраивала, потребности делать карьеру и зарабатывать больше жены он не испытывал, и эти фантазии очень быстро улетучивались.
— Давай возьмем Адриана и поедем за подарками? — предложила Фрэнси и поцеловала Пера прямо в губы как раз в тот момент, когда Наташа проходила мимо.
— Да, это замечательно, — согласился Пер.
Они оделись и уехали в центр, чтобы забрать Адриана из его частной французской школы. Фрэнси с Пером решили определить его именно туда, потому что им нравился французский язык. Еще им нравились царившие здесь дисциплина и порядок, отличавшиеся от хаоса обычной, к тому же недофинансированной муниципальной шведской школы.
Фрэнси хотелось, чтобы сын вырос хорошо воспитанным, уважающим своих учителей человеком, и рано понял, что знания — ключ к успеху. Не к любому успеху, конечно. Но пока Адриан был слишком мал, чтобы понимать, насколько важны еще и связи, он должен был прежде всего стремиться к знаниям.
За рулем, как обычно, сидела Фрэнси.
И почему «как обычно»? Эта мысль вдруг пришла Перу в голову. Он водил машину отнюдь не плохо, более того, очень любил это дело. Когда он брал один из их автомобилей и выезжал самостоятельно, то включал что-нибудь из старого любимого хард-рока, открывал окно, выставлял наружу руку (и в дождь, и в снег, даже если шел град) и барабанил пальцами по двери. Свободный. Необузданный. Во многих отношениях за время брака с Фрэнси он сам перестал существовать. Бывали дни, когда, глядя в зеркало, Пер не мог сказать, кого он там видит. Не было ничего, что он мог бы о себе рассказать или указать как свойство, характеризующее именно его: я такой, это моя индивидуальность. Он превратился в жалкого труса. Подкаблучника. Скучного домохозяина. Пер наблюдал за пейзажем сквозь лобовое стекло. Он устал, бесконечно устал. Сил на развитие собственного
Дети. Дом. Работа. В таком порядке.
Только часам к десяти вечера у него появлялось время для себя, но тогда он обычно просто засыпал перед телевизором. А поскольку раньше полуночи Фрэнси спать не ложилась, и будить ее раньше девяти было нельзя, а он к тому моменту уже уезжал на работу, то у супругов редко выдавался момент, чтобы сесть и просто поговорить друг с другом.
Ему ее не хватало. Да и она сильно изменилась за те годы, что они вместе. Стала жестче, холоднее. Все более отягощена проблемами. Конечно, она старалась дарить свою любовь, но было похоже, что и у нее недоставало сил.
Он посмотрел на Фрэнси. Ему захотелось погладить ее по голове, но он так и не решился.
Когда они подъехали к школе, Пера начала грызть еще одна мысль.
Адриан.
Их сын, который видел во Фрэнси чужую женщину, а не мать.
Ничего не изменилось и на этот раз, когда Фрэнси и Пер с Бэлль в переноске появились на школьном дворе. Фрэнси обняла Адриана, но сразу же погрустнела, потому что, несмотря на объятия, между ними лежало огромное расстояние.
Она отпустила Адриана, и он подошел к отцу, чтобы незаметно взять того за руку.
«Еще не слишком поздно, — подумала Фрэнси, — совсем не поздно. Все еще можно исправить. Я куплю ему самые лучшие подарки к Рождеству, дорогие, чудесные, он почувствует, что я его люблю».
— Но мы с Наташей собирались печь сегодня рождественские булочки, — возразил Адриан, услышав, что они собираются за подарками.
В этот момент заплакала обкакавшаяся Бэлль. Внутри Фрэнси все закипело. Ей бы сейчас пулемет в руки, чтобы успокоиться. Но под рукой ничего подобного не было, кроме того, пускать кривую очередь во дворе школы, где учится Адриан, было бы в высшей степени неуместно. Оставалось кипеть внутри.
Паника.
Страх.
Фрэнси стонала, лежа на заднем сиденье машины. Таблеток с собой не было, поэтому оставалось только перетерпеть приступ. Муж и сын ждали снаружи, понимая, что ее нельзя сейчас трогать. Пер кормил Бэлль из бутылочки. А Адриан мучился от противоречивших друг другу чувств: восхищением маленькой сестренкой и завистью. Он был уверен, что Фрэнси любит ее больше.
Прошло минут десять, Фрэнси удалось собраться с силами и выйти из машины, чтобы сообщить о том, что лучше она отправится за подарками одна. И конечно, Адриан обязательно должен испечь булочки с Наташей. А Бэлль, пожалуй, сегодня не в форме для прогулки по городу.
Полчаса спустя она уже бродила по универмагу «ЭнКо», грустная и обессиленная после панической атаки, поэтому ей пришлось искать туалет, чтобы выплакаться. Пришлось и сцедить молоко, из-за чего она еще больше расстроилась, потому что это означало, что сегодня Бэлль опять придется есть из бутылочки. Нужно как-то взять себя в руки и стать нормальной матерью. И женой. Пер тащил на себе весь воз домашних забот, и хоть они давно договорились, что основная забота о детях — на нем, все зашло слишком далеко.
Случалось, Фрэнси думала о том, что недостойна такого хорошего мужа.
Случалось, думала и о том, что, если он решит ее оставить, надо будет его отпустить.
Но сейчас она думала прежде всего об Адриане, который, совершенно очевидно, предпочитал общение с Наташей общению с матерью. И несмотря на то, что от этого становилось жутко больно и очень хотелось сунуть голову в песок и сделать вид, что все нормально, Фрэнси заставила себя подумать о сыне. Малыш вырос. Любитель размышлять, читать, смотреть кино, играть в футбол. Уже участвует в настоящих матчах. А она ни на одном не была. В отличие от Пера с Наташей.
В душе Фрэнси забили тревожные колокола. Она стала грызть ноготь. Лучше бы это была большая шоколадка. Такая эксклюзивная килограммовая плитка швейцарского шоколада, которые ей присылал на Рождество судья Берг. Кстати, не мешало бы и ему что-нибудь послать. Одну из новых девочек Элизабет. У судьи проблемы и с женой, и с потенцией, и он был бы рад. И нужно выяснить, что стряслось с этой девкой, которая выпрыгнула из номера Джимми Паффа.
Фрэнси устало вздохнула, ей хотелось смыть саму себя в унитаз.
Вот она, взрослая жизнь. И что, так будет всегда? Список дел, которому не будет конца? Разузнать про проститутку-прыгунью. Галочка. Обеспечить молчание остальных шлюх и самого Джимми Паффа. Галочка. Наладить отношения с сыном. Галочка. Возобновить секс с Пером. Галочка. Узнать, на кого работал Ренман. Галочка. Устроить новую квартиру для продажи наркоты вместо той, что была на Сюрбрюннсгатан. Галочка. Привести себя в форму. Галочка. Выяснить насчет пластической операции. Галочка. Следующая партия героина придет из Амстердама в январе. Галочка. Сделать ставку на экстези или это уже не актуально? Галочка. Подарки на Рождество: обычные плюс взятки. Галочка. Купить Адриану термокальсоны. Галочка.
И так далее.
Она чувствовала себя белкой в колесе вечности, но, в отличие от белки, не способной понять всю досадность своего положения, Фрэнси полностью осознавала ненормальность ситуации, в которой находилась. Но она думала, что скоро все пройдет. Скоро ее отпустит. А еще эта предрождественская суета… Наверное, у нее просто послеродовая депрессия.
Ободрав до крови заусенцы на пальце и слизав выступившую кровь, Фрэнси отперла дверь кабинки, чтобы вновь отправиться за рождественскими покупками и купить особенно много подарков для Адриана, но получила удар правой в лицо. Качнувшись назад, она стукнулась головой о дверь. От удара ногой в живот у Фрэнси на секунду перехватило дыхание. От следующего пинка ей удалось защитить себя правой рукой, одновременно она откатилась в сторону и вскочила на ноги. Опять удар кулаком, уже в висок. Фрэнси почувствовала, что ей до крови рассекли бровь. Затем последовала череда ударов ногами, которые обрушивались так быстро, что не позволяли включить арсенал приемов карате. И если бы Фрэнси не удалось наконец-то нащупать в сумке радостно плескавшийся там газовый баллончик, этот день наверняка стал бы последним в ее жизни.
Но газ оказался эффективным средством, и она даже успела увидеть краем глаза напавшего на нее мужчину. А глаза уже затягивало туманом. Красный пиджак. Вельветовый? Темные, возможно, совсем черные волосы. Тонкие губы.
Бессонница в предрассветный час. Фрэнси с зашитой бровью неприкаянно бродила по дому, голова раскалывалась, ребра ломило. До сих пор звенело в ушах от скандала, устроенного ей Пером. Она никогда еще не видела его в такой ярости.
— С этого момента ты никуда не будешь ходить без охраны, — орал он. — Поняла?
— Да, но я не понимаю, откуда кто-то мог узнать, что я там, — скулила она.
— Какая разница, чего ты не понимаешь! Будешь делать, как я сказал!
— Да, конечно…
— Нельзя думать только о себе! Что будет со мной и детьми, а?
У Фрэнки хватило ума промолчать.
— У тебя до черта врагов, таких же отморозков, как и ты, поэтому, если ты не будешь осторожной, от тебя скоро останется кучка пепла, — продолжал кричать Пер.
Фрэнси кивала и пыталась представить себе, что у нее в ушах затычки. Но тщетно. Пер еще долго возмущался, пока промывал ей раны, мыл голову, брил ноги и массировал ступни. И не потому, что должен, а потому, что хотел. В этом был весь он, ее муж, и она этого явно не заслуживала.
Она чуть не заплакала при мысли о том, какой он хороший и как она его сильно любит. И тут прекратила как шататься по дому, так и хныкать, потому что увидела собственное отражение в зеркале прихожей. Похожая на толстого тюленя с синими пятнами на шкуре, в вылинявшей старой пижаме и тапочках Пера. Талия исчезла, ляжки шлепают друг о друга при ходьбе (да-да, она слышала этот звук), нос распух, один глаз заплыл, голова раскалывается.
Не подарить ли себе новый имидж на Рождество? Или хотя бы спа-уик-энд.
Со вздохом Фрэнси повернулась к зеркалу спиной и снова отправилась бродить по дому. В животе беспокойно бурлило. Почему этот тип в красном напал на нее? Знал ли он о ней что-то особенное? Это из-за Ренмана или есть другая причина?
В любом случае, загадка, как он узнал, что она — это она и что в тот день она поехала за покупками в «ЭнКо». Хотя, ясное дело, он мог вести за ней слежку и улучить момент, когда она окажется одна. Фрэнси позвонила Крошке Мари, всегда бодрствовавшей в это время суток, а сейчас занятой упаковкой рождественских подарков для своей подопечной девочки в Танзании.
— Кто-то слил информацию, — сказала Фрэнси.
— Похоже на то, — согласилась Крошка Мари и уронила на пол куклу Барби.
— И если это месть за Ренмана, то…
— Джим с Луизой никогда бы тебя не сдали. Знают, что я с ними сделаю, если узнаю.
— Может, они где-то сболтнули, а кто-то, кому не надо, услышал.
— Они не могли проболтаться.
— А ты сама?
— Что?
— Ты не проболталась?
— Естественно, нет.
— А кто-то другой мог?
— Про Ренмана больше никто не знает.
— Да… Нет. Я рассказала отцу.
— Да, но он бы никогда…
— Я знаю.
— Но кто-то же это сделал.
— Но никто из них.
— Да… Вот черт!
И больше нечего сказать. Как ни странно, они растерялись. Как ни странно, они позволили себя победить. Как ни странно, они попрощались, не выработав хоть какой-нибудь хитрого плана. И Фрэнси, зная, что этой ночью ей будет не уснуть, заперлась в кабинете, где просидела и продумала до рассвета.
Крошка Мари снова начала возиться с подарками для девочки из Танзании, и, хотя разговор с Фрэнси ее сильно расстроил, она приободрилась от собственной щедрости. Ей хотелось создать маленькой африканской девчушке все условия для хорошей жизни. Она отправляла ей не только игрушечных медвежат, мелки и кукол, но и книжку о самообороне на английском языке, кимоно для карате, рогатку домашнего изготовления и, как ни странно, газовый баллончик.
Во время беседы Нетта Янсон, классная руководительница Адриана, время от времени поглядывала на Пера страшными глазами. Похоже, этот бьет свою жену смертным боем. Объяснению Фрэнси, появившейся в классе с таким лицом, учительница и не подумала поверить. Упала в ванной. Ну да, конечно. Не могли придумать что-нибудь получше? За кого они ее принимают?
«Не надо было мне ехать с ним», — думала Фрэнси, сидя с толстым слоем штукатурки на незажившем лице. Но ведь она решила больше заниматься Адрианом, а к этому относилась и пятнадцатиминутная беседа с его учительницей.
— Адриан один из лучших в классе по шведскому и рисованию, — сказала Нетта Янсон, раздумывая, не позвонить ли от лица Фрэнси в какую-нибудь службу помощи для женщин. — Еще он очень любит спорт…
— Да, в футбол играет, — с улыбкой сказала Фрэнси. — Уже участвует в соревнованиях.
— Да? Я не знала. По моим наблюдениям, он не очень любит быть в коллективе. И честно говоря, меня это беспокоит. Он как-то очень одинок.
— Его никто не травит?
— Нет, я не думаю.
— Не думаю?! Учитель должен знать, а не думать.
Фрэнси и Нетта недовольно посмотрели друг на друга.
— Я уверен, что нет ничего страшного, — вмешался Пер. — Он по природе такой задумчивый, вот и все. Некоторые дети так и ходят одиночками, это не беда. И я, и жена полностью вам доверяем.
И он улыбнулся Нетте теплой, мягкой улыбкой. Она растаяла. Несмотря на то что этот человек, скорее всего, бил свою жену, она совершенно растаяла. Ничего странного, что женщин притягивают опасные мужчины, ведь иногда они так похожи на плюшевых мишек. Сама она жила сейчас с типом, похожим на бандита (бритый череп, татуировки, накачанные мышцы, бычья шея, одет в кожу с заклепками, всегда останавливают в аэропорту перед посадкой в самолет), но он никогда бы не поднял на нее руку. Внешность обманчива, вот уж точно.
Беседа еще не закончилась, а Фрэнси уже с трудом вникала в разговор — потому что ей не нравилась Нетта; потому что она стала волноваться, что Адриана травят одноклассники; потому что в голове все время вертелось: кто же и почему напал на нее в «ЭнКо»? Ведь не мог же этот тип в красном напасть на нее случайно?
— Наверно, нам нужно поговорить с ним и спросить, почему он почти все время один, — предложил Пер, когда они уже ехали домой.
— М-м… — промычала Фрэнси.
— Или лучше подождать и посмотреть, что будет дальше?
— Да, можно.
— Может, это просто такой период.
— Наверно.
— Ты меня вообще слушаешь?
— Конечно слушаю.
Фрэнси, которая понятия не имела, о чем говорил Пер, повернулась к мужу и погладила по щеке. И тут же почувствовала желание. Ей захотелось секса. Учитывая, что это чувство посещало ее теперь очень редко, она резко свернула на ближайшую парковку.
— Ну, Фрэнси, не здесь же, здесь нельзя… — сопротивлялся Пер.
Но было поздно. Она уже расстегнула и сняла все, что мешало, села на него верхом и начала двигаться.
— О, как хорошо! — хохотала она и впивалась ему ногтями в плечи. — Я люблю тебя, Пер, я тебя люблю!
— Я тоже тебя люблю, — задыхался Пер, который пытался не слишком поддаваться возбуждению, так как боялся, что вот-вот подойдет парковщик и постучит в стекло.
Фрэнси кончила и обмякла на нем. Пер, который еще не успел получить оргазм, продолжал двигаться в ней, уже почти спящей. Она всегда засыпала после оргазма. Лежала и сладко похрапывала. Его личная мягкая игрушка. Пер уже был на грани, когда у жены зазвонил мобильник. Она слезла с него и ответила на звонок. Это был Юханссон.
— Че-е-ерт! — заныл Пер, смотря, как спадает эрекция.
Ему пришлось быстро натянуть трусы и брюки.
— Девку, которая выпрыгнула из окна, звали Светлана, приехала с Украины, — сообщил Юханссон, — двадцать один год, числилась студенткой в университете на английском отделении. Уже полгода в розыске.
— В розыске? — удивилась Фрэнси, изловчившись натянуть трусы.
— Вероятно, жертва секс-трафика.
— Но Элизабет никогда не стала бы…
— Возможно, не она сама…
— Ронни Д.?
— Я не знаю. Но ты все-таки его спроси.
— Ладно.
— Я еще позаботился о том, чтобы ни Джимми Пафф, ни две другие девки не стали трепаться о «Женском рае».
Джимми Паффу отправили в камеру фотографию сына. Но на фото голова трехгодовалого мальчика была отрезана. Аналогичные фотографии своих матерей получили и две проститутки.
— Молодец, — сказала Фрэнси, — на сегодня твой долг погашен.
— Вот спасибо!
— До связи.
Фрэнси выключила телефон и рывком тронулась. Секс-трафик. В ее собственном борделе. Вот сволочи! Кто бы это ни сделал, он скоро за это получит.
— Мне нужно уехать по работе, — сообщила она Перу, едва успев затормозить на красный свет, — высажу тебя у дома, хорошо?
Он не ответил. Фрэнси посмотрела на него и увидела, что Пер расстроен.
— Ну, дружок, что с тобой? — спросила она и погладила его по голове.
Он отстранился. Хотел, чтоб его оставили в покое. Разве так занимаются любовью?
Отвечать на звонки во время секса? Какая же она эгоистка!
— Я пешком дойду, — пробормотал он и вышел из машины, хлопнув дверью как раз перед тем, как зажегся зеленый свет.
Фрэнси задумалась, не понимая, что с ним такое. Сзади посигналили, и она тронулась. Да ладно, ничего страшного. Иногда у него бывает плохое настроение. Прогуляется и отойдет. Особенно (если она не ошиблась, посмотрев на тучи) под проливным дождем. Сама она любила гулять под дождем, это очень бодрило тело и проясняло ум.
Она позвонила Крошке Мари.
— Да?
— Собирайся.
— Куда?
— К Элизабет.
— Хорошо.
Уже через десять минут она забрала Крошку Мари в двух кварталах от ее дома.
— Я тут кое-что взяла с собой, — сказала Крошка Мари и поставила в ноги позвякивавшую железом спортивную сумку.
— Отлично, — похвалила Фрэнси. — А что у тебя с бровями?
— Я их выщипала. Хотя, по-моему, перестаралась.
— Сильно перестаралась. Выглядишь как идиотка. Зачем делать это самой? Я же говорила тебе, сходи к моему косметологу!
— Я люблю все делать сама. А если тебе так любопытно, могу рассказать, что мне надо привести себя в порядок перед свиданием вслепую.
— Свидание вслепую?
— Джим с Луизой подогнали мне какого-то парня, вроде как очень милого, симпатичного, отсидевшего… ну, и все такое.
— Когда это будет?
— Двадцать шестого.
— Что ты наденешь?
— Что-нибудь сдержанное, но удобное и элегантное.
— Надеюсь, не юбку?
— Почему нет?
— У тебя ноги, как у штангиста.
— А у тебя живот как у беременной.
Женщины зло посмотрели друг на друга. Обеим было совершенно ясно, что они ведут себя как дети, но именно так они общались друг с другом — иногда по-детски, но очень грубо, обижая друг друга.
— Я не хотела… — извинилась Фрэнси, остановившись на некотором расстоянии от борделя.
— Я тоже, — ответила Крошка Мари.
Обе замолчали, потом взялись за руки. Сестры. Навсегда. До самой смерти.
Как ни в чем не бывало, они вышли из машины, прошли через гараж и поднялись на лифте в «Женский рай», где одетая в корсет брюнетка тут же проводила их в кабинет Элизабет. Девочек и клиентов в соседних комнатах нельзя было беспокоить расспросами. Сейчас у Фрэнси и так будет на руках полный список мужчин (и женщин), которые приходили в «Женский рай» за последний месяц, так что она скоро все узнает.
Крошку Мари, как всегда при посещении этого заведения, начало мутить. Годы работы проституткой оставили в ее душе глубокие шрамы, от которых ей никогда не избавиться.
Боль. Унижение. Незащищенность.
Она несколько раз так глубоко вдохнула, что закружилась голова. Этому приему она научилась у Фрэнси, а той посоветовал его доктор Лундин как средство спасения во время панических атак.
Помогло. По телу Крошки Мари разлился покой, неприятные ощущения исчезли.
Да, она была раньше проституткой. Проституткой-неудачницей. Но есть и удачливые шлюхи, такие как Элизабет с ее девками. Кроме той крошки, что выпрыгнула из окна.
— К тебе пришли, — объявила черноволосая красотка. Элизабет удобно раскинулась на диване в стиле рококо. Маман была занята вышиванием рождественских узоров на трусиках девочек.
Фрэнси, а за ней Крошка Мари зашли в комнату, не ожидая приглашения. Элизабет сразу же вскочила и подошла поздороваться. Сначала поцеловала Фрэнси руку, затем чмокнула ее в обе щеки. Крошке Мари она только кивнула.
— Садитесь, пожалуйста, — пригласила она. — Что вам предложить?
— Кофе, — сказала Крошка Мари. — Черный и очень крепкий. Никакого печенья. Фрэнси худеет.
— Худеешь? — удивилась Элизабет и быстро просканировала взглядом фигуру Фрэнси. — А зачем? У женщины должно быть немного…
Но тут же закрыла рот. Фрэнси ее слова явно не понравились. Тело. У женщины должно быть тело. Да, но в меру!
— Ты принесешь, что надо, дарлинг? — обратилась Элизабет к красотке брюнетке, тут же отправившейся выполнять заказ.
Элизабет опять уселась на диван и показала им трусики, на которых она вышивала северного оленя с красной мордой.
— Осталось всего пара стежков, — гордо сказала она.
Элизабет, женщина лет пятидесяти, была невысокого роста, с разглаженными парикмахерским утюгом темными волосами до плеч и фигурой, напоминавшей Фрэнси о Мэрилин Монро. Обычно она носила красный халат от Хью Хефнера и тапочки с Микки Маусами. Под халатом либо вовсе ничего, либо дорогое кружевное белье «Викториас сикрет», купленное где-нибудь в Лондоне, Париже или Нью-Йорке. На носу у Элизабет сидела пара очков с простыми стеклами в толстой черной оправе, она считала, что это очень красиво и придает ей налет интеллектуальности.
От трех распавшихся замужеств у нее было четверо детей. И она по-прежнему общалась со всеми бывшими мужьями, каждый из которых потихоньку ходил к ней налево. Элизабет обладала ненасытным сексуальным аппетитом и считала себя нимфоманкой, в чем практически призналась Фрэнси. Но большим недостатком для бизнеса это не было, если учесть, что она работала проституткой с подросткового возраста. Она была удачливой шлюхой.
— Какая ты рукодельница! — похвалила ее Фрэнси и села рядом на диван.
— Да ну, это совсем несложно, — сказала Элизабет, — у меня была пятерка по труду.
— Поздравляю, — хмыкнула Крошка Мари и уселась с другой стороны от Элизабет. — А что у тебя с лицом? Подтяжку сделала?
— Может, и сделала, — ответила Элизабет и ехидно улыбнулась Крошке Мари, с которой была в довольно напряженных отношениях. — А ты, вижу, брови выщипала?
Крошка Мари промолчала. И задумалась — где ей теперь взять искусственные брови? Нельзя же идти на свидание с незнакомцем похожей на удивленную Магику де Гипноз.
— Вы, наверно, за деньгами приехали, так? — спросила Элизабет и продемонстрировала трусики с уже готовой вышивкой «Северный олень с красной мордой». — Месяц был удачный. Будешь довольна, Фрэнси.
Она встала и пошла за деньгами, хранившимися в сейфе в дальнем конце комнаты. Уже через минуту на коленях Фрэнси лежал черный портфель. Она его открыла, и Крошка Мари присвистнула.
— Сколько здесь? — спросила Фрэнси, пролистав пачку тысячекроновых купюр.
— Почти триста тысяч, — ответила Элизабет.
— После вычетов?
— Да, и я, и девочки свое получили.
— Ты молодец.
— Мы молодцы, Фрэнси. Мы с тобой.
Фрэнси защелкнула портфель и поставила его на пол.
— Девка, что выпрыгнула из окна номера Джимми Паффа, была жертвой торговли людьми, — сказала Фрэнси, не глядя на Элизабет. — Как так получилось, что в твоей конюшне оказалась такая лошадка?
Наступила тишина. Вопрос повис в воздухе. Как лассо, готовое стянуть горло Элизабет, чье напрягшееся лицо покрылось каплями пота.
— Я… — Она начала говорить, но прервалась, потому что в комнату впорхнула черноволосая лань с тремя чашками черного кофе, которые она поставила перед ними на стол.
— Я бы никогда не стала использовать бедную девочку, которая не хочет добровольно раздвигать ноги, — продолжила Элизабет, когда лань ускакала. — Ты же меня знаешь, Фрэнси! Мне нужны девки такие, как я сама. Которым это нравится, и они за это получают кучу денег.
Вновь повисла пауза. Элизабет была зажата с двух сторон Фрэнси и Крошкой Мари. Не так уж и сильно, но вполне достаточно, чтобы это было неприятно.
— Предположим, ты не врешь, — сказала Фрэнси и взяла свою чашку. — Но как тогда получилось, что ты не заметила, что эта девица не в себе?
— Я и сама не понимаю, — ответила хозяйка борделя.
Теперь Крошка Мари тоже взяла свою чашку кофе.
— Клянусь, я ничего об этом не знала, — запричитала Элизабет.
Но тут ее рот оказался заткнут кулаком Крошки Мари, при этом они с Фрэнси как бы случайно пролили каждая свой кофе Элизабет на халат и пышные бедра под ним. Элизабет попыталась завыть от боли, но у нее не очень-то вышло, а поскольку Крошка Мари второй рукой держала ее за локти за спиной, ей было даже не сдвинуться с места.
— Придется теперь нести халат в химчистку, — заметила Фрэнси, когда Элизабет уже лежала внизу, голова прижата к полу вонючей кроссовкой Крошки Мари.
— Я ничего не знала, — хныкала Элизабет, — это все Ронни Д., наверно.
— Может, и так, — сказала Фрэнси. — А может, и нет. Или вы сговорились.
— Нет!
— Заткнись! — прошипела Крошка Мари.
— Что ты знаешь о Ронни Д.? — спросила Фрэнси.
— Что он вонючий гомик! — прохрипела Элизабет.
— А это уже предрассудки. Если он голубой, совсем не обязательно, что он продает девчонок в сексуальное рабство.
— Я думаю, это он…
— Говори, что знаешь!
— Некоторые… несколько девочек, которых он привел, какие-то… слегка напуганные. Не сильно напуганные, но… ну, просто у меня возникло ощущение… Я думала, это из-за того, что они не знают шведского, но ведь они прекрасно говорят по-английски, а этого вполне достаточно в нашем деле. К тому же работали очень хорошо. Все клиенты довольны.
— Сколько ты заплатила Ронни Д.?
— По сорок тысяч за каждую.
— Бог ты мой!
— Но это не так уж много!
— Я хочу сказать, ты что, не могла соединить одно с другим?! Напуганные девочки. По-шведски не понимают. Что у тебя в башке? Опилки?
Элизабет стала похожа на набедокурившую собачку, лежавшую на полу с высунутым языком.
— Согласна, у меня что-то с головой, я такая дура, — хныкала она, — но было так много работы! Очень трудно держать под контролем двадцать баб, которые цапаются между собой, завидуют друг другу во всем, начиная от размера бюста до места за обеденным столом.
И она начала плакать. Крошка Мари раздраженно закатила глаза и втащила Элизабет обратно на диван.
— О’кей! — смягчилась Фрэнси и похлопала Элизабет по спине. — Я тебе верю. Теперь нужно как-то решить эту проблему. Узнаешь, есть ли еще девочки, которые попали сюда по ошибке. Затем соберешь шмотки и свалишь на время. Нельзя, чтобы легавые что-то пронюхали про наш бизнес.
— Но…
— Посидишь годик где-нибудь на курорте. Ты можешь себе это позволить.
— А девочки?
— Будут какое-то время в свободном полете. Выплати им хорошие бонусы, перед тем как уехать, и тогда они вернутся, когда вернешься ты.
— То есть мне не навсегда с этим завязывать?
— Нет, конечно, просто возьми академический отпуск.
— Но мне будет не хватать…
— Конечно, будет, но ты что-нибудь придумаешь. Так, все, нам пора. Спасибо за кофе, и не забудь время от времени присылать мне открытки.
Фрэнси встала, взяла портфель и первой вышла из комнаты.
— Что ты об этом думаешь? — спросила она Крошку Мари, когда обе уже сидели в машине.
— Сомневаюсь, что она о чем-то знала, — ответила Крошка Мари.
— Тогда возьмемся за Ронни Д. Вот черт! Вечно какая-то фигня случается… не одно, так другое!
— Это жизнь.
— Но это когда-нибудь кончится?
— Только если ты выйдешь на пенсию и свалишь с семьей на теплый остров.
— Я тогда умру от тоски и страхов.
— Знаю. Поэтому оставайся здесь, засучи рукава и займись как следует всей этой сволочью.
— Позвоню Джиму с Луизой.
— А мне что делать?
— Ты тогда принимайся за следующую по списку сволочь. Не беспокойся, их еще много.
Далее последовал звонок с мобильного близнецам Лорен, и, таким образом, казнь Ронни Д. была заказана.
Фрэнси открыла ключом заднюю дверь и вошла в грязное служебное помещение ресторана «Вальян», расположенного совсем недалеко от второго ресторана Кристины под названием «Нова». Стоял чад. Нужно сделать на кухне новую вентиляцию, повара уже давно жалуются, а ни Фрэнси, ни Кристина не хотели, чтоб к ним пришла санинспекция. Конечно, любую дамочку из породы «у меня такой чувствительный нос», приходившую с проверкой, можно подкупить или припугнуть, но лучше вовсе избежать любых отметок в протоколе осмотра. Чем больше таких подкупленных и/или припугнутых, тем больше потенциальных доносчиков. Красивыми обещаниями о защите свидетелей полиции порой удается уговорить кое-кого преодолеть и свой страх, и жажду денег. Фрэнси даже фыркнула. За все время в этом бизнесе она не могла припомнить, чтобы легавым удалось реально защитить кого-то из тех, кто владел действительно ценной информацией.
— Привет, сестрица, — сказала Фрэнси, войдя в кабинет Кристины.
Та подняла глаза. Она сидела, склонившись над кипами бумажек, и просматривала свою двойную бухгалтерию. Чеки, повсюду валялись чеки, половина настоящих, половина — фальшивых. Она хорошо владела искусством превращения черных денег в белые, но при этом страшно устала быть винтиком в бизнесе Фрэнси, особенно с учетом того, что получала недостаточно денег за свои труды. Но у нее не было ни сил, ни смелости выйти из игры.
Да, она боялась собственную сестру. Но очень тщательно это скрывала.
— Тебе надо нанять бухгалтера, — предложила Фрэнси, поставив свой портфель на стол прямо в кучу чеков.
— Я никому не доверяю, — ответила Кристина и открыла портфель.
— Неплохо, да?
— Да уж.
— Можешь взять себе двадцать пять процентов. К Рождеству, так сказать.
Кристина кивнула, закрыла портфель и поставила его на пол. Затем вернулась к своей бухгалтерии. Двадцать пять процентов. Неплохо. Все-таки всю грязную работу делала Фрэнси. Но больше всего Кристина мечтала о том, чтобы иметь больше влияния на дела Фирмы. Она ведь тоже не лыком шита, просто Юсеф не дал ей возможности проявить себя, и она никак не могла с этим смириться. Фрэнси всегда была номером один. Или скорее неизбежной альтернативой с тех пор, как Юсеф осознал, что сына у него не будет.
К младшей сестре Фрэнси испытывала смешанные чувства. С одной стороны, грусть утраты, с другой — что-то, граничившее с презрением. В жизни Кристины преобладало одно чувство — зависть. Она была слабой и неизменно ему поддавалась. Конечно, и сама Фрэнси завидовала то одному, то другому, но не с таким размахом, как Кристина.
— Ты уже купила подарки? — поинтересовалась Фрэнси.
— Да. — Кристина ответила, не поднимая глаз.
— А что ты купила? Чтобы я не купила то же самое.
— Папе — диск Фрэнка Синатры, маме — абонемент на массаж, Роберту — спа-уик-энд для двоих, Перу — айпод, всем детям, кроме Бэлль, по компьютерной игре, а ей — плюшевого мишку.
— Отлично.
Фрэнси помешкала минуту, надеясь, что, может, случится чудо. К примеру, сестра ей улыбнется. Возникнет чувство близости. Но нет. Между ними по-прежнему старая знакомая пустота.
— Увидимся в сочельник, — бросила Фрэнси и ушла.
— Это вредно для экологии, — заявил Адриан, увидев кучу оберточной подарочной бумаги, окружавшую Фрэнси.
Было предрождественское утро, она сидела на полу кабинета и открывала пакеты, присланные ей со всех концов города.
Судья Берг прислал традиционную коробку шоколада, судья Грёнлунд — хрустальную люстру (надо повесить ее где-нибудь в казино), Юханссон — подарочный сертификат на посещение шикарного спа, Джим с Луизой расщедрились на весьма аморальную норковую шубу, Элизабет прислала такой же халат, как у нее, Оливер с Джейн — билеты на шоу Джо Лаберо, Бенни — как обычно украденную с аукциона Буковски картину, разные боявшиеся ее мелкие жулики прислали деньги, жулики покрупнее, желавшие сохранить с ней хорошие отношения, прислали побольше денег, а ювелир Ульссон прислал кое-какие побрякушки, которые она немедленно определила в ячейку сейфа под названием «для взяток». Многие тщеславные женщины-юристы отнюдь не гнушались крадеными драгоценностями.
— Зато людям приятно, — ответила Фрэнси, перестав открывать подарки.
— Как это? — удивленно спросил Адриан, который выглядел просто очаровательно в сшитом на заказ костюме, который вовсе не был тесноват, как ему казалось.
— Ну, всем приятно получать подарки!
— Мне нет. Я не хочу никаких подарков на Рождество.
— Ну что ты, конечно хочешь!
— Нет!
— Адриан, что ты…
— Меня тебе не купить.
У Фрэнси отвисла челюсть. Где он это подхватил? В Интернете? Реплика из какого-нибудь фильма, которые он скачивает в свой ноутбук? Он глотал все подряд, начиная от масштабных костюмных драм и кончая фильмами о животных, космосе и экологии. Он смотрел все фильмы, которые шли в кинотеатрах за месяц. Во Всемирной паутине Адриан ориентировался лучше, чем Фрэнси, Пер и Наташа, вместе взятые. А Наташа все-таки была недоучившимся в Таллинском университете программистом.
— Но, мой родной, — Фрэнси открыла Адриану объятия, — садись, давай поговорим.
— Не хочу, — ответил мечтавший об этом Адриан.
— Ну, пожалуйста.
Адриан покачал головой, но стал пробираться к ней через ворох скомканной оберточной бумаги. Они обнялись. Недолго, но обнялись. Потом она угостила сына швейцарскими шоколадными пралине, уж от них он никак не мог отказаться. Фрэнси улыбнулась и погладила Адриана по голове. Его, как и любого другого, можно подкупить.
Грейс с Антоном сидели на скамейке в церкви Святой Клары, она — в толстой лисьей шубе, которую раньше очень любила, а теперь стеснялась носить, он — в пуховике, который был ему на три размера велик. Он выкопал его в контейнере, куда складывали вещи для бездомных. Грейс сцепила одетые в перчатки руки. У Антона руки были сухими и потрескавшимися от холода, но у него теперь тоже появились теплые перчатки — Грейс подарила.
Антон время от времени заходил в эту церковь погреться и попытаться вновь поверить в Бога. Приятно винить в своих бедах нечто неопределенное, равно как и искать у него утешения. Сейчас они молились вместе с Грейс, молились ниспослать им милость и покой накануне Рождества, а также благодарили Бога за Сына, которого Он послал на землю. Сказать, что Иисус сделал Антону много добра, было нельзя, но почему бы и не благодарить время от времени божеств, попадающихся на твоем пути.
— Как твои дела? — спросила Грейс после окончания молитвы.
— Да ну, ломка, сама знаешь, — ответил Антон и показал свои исколотые вены.
Уже прошло пять лет с того момента, как он совершил первую большую ошибку, согласившись уколоться, когда ему предложил это ныне уже мертвый приятель. Очень уж заманчиво звучало обещание, что на какое-то время он сможет забыть обо всех скорбях. И первый приход действительно был просто волшебным. Антон по-прежнему его вспоминал. Когда героин распространился по телу, все вокруг вдруг стало невероятно прекрасным. Цена за это, правда, оказалась слишком велика. Даже сейчас, сидя рядом с ниспосланным ему неизвестно откуда ангелом, он не чувствовал покоя. Внутри все кричало от боли. Каждая мышца ныла. Мозг был готов взорваться.
— Как бы ты отнесся к тому, если бы я попыталась устроить тебя в какой-нибудь реабилитационный центр? — спросила Грейс.
— Разве это возможно? — удивился он.
— У меня есть связи.
— Понятно.
— Точнее, у моей дочери.
— Ты такая хорошая. Почему ты так добра именно ко мне?
— Ты тоже хороший, Антон.
— Нет, я отвратительный. Полное ничтожество. Меня трахает, кто попало… с детства… а теперь я еще и наркоман. Папаша был алкашом, его дружки тоже меня имели, и я стану таким же, как он. А заодно и педофилом.
— Ты никогда не тронешь ребенка.
— Да, не трону, я же просто торчок.
Он наклонился вперед и сложил руки на затылке, словно пытаясь защититься.
— Черт, — простонал он, — чертов торчок, Грейс… И это жизнь, моя жизнь? И все? Черт!
— Тише, — успокаивала его Грейс, гладя парня по спине. — Мы же в церкви!
— Прости! Прости меня, Грейс! Господи, прости меня. Прости, прости…
И он начал раскачиваться все быстрее, потому что ему было необходимо срочно всадить в вену толстую иглу.
— Мне надо идти, — встав с места, сказал он. — С Рождеством тебя!
И пошел по церковному проходу к выходу. Грейс — за ним. Она пыталась заглянуть ему глаза. Они как-то странно, даже неприятно блестели.
— Антон, а ты не можешь… — попыталась сказать Грейс, — не можем ли мы еще поговорить? Я хочу попробовать тебе помочь, уже сегодня. Мы бы могли куда-нибудь поехать и положить тебя…
Ничего не ответив, Антон ускорил шаг, потому что хотел поскорее избавиться от Грейс, избавиться от всех этих душеспасительных разговоров про лечение. Доза. Ему нужна доза. Кайф стоил всех ломок на свете. Он чувствовал голод и жажду и хотел, чтобы его окружило волшебство и он бы парил и парил в другом мире.
Грейс остановилась, смотря ему вслед. Его словно подменили. В одну секунду он превратился из Антона, который ей так нравился, во что-то жуткое, в человека, который пройдет по трупам, чтобы получить то, что ему нужно.
Вот во что превращает людей «товар» Фрэнси.
Вот почему Антон вынужден продавать кому попало свое тело, лишь бы получить деньги.
Она засунула руку в карман шубы и достала конверт, который собиралась отдать Антону. Пятьсот крон. Не так уж много, но на эти деньги он мог бы купить еды и, может быть, новый свитер. И Грейс положила конверт обратно в карман, подумав: хорошо, что она не успела ему его отдать, он бы все равно купил на эти деньги наркотики.
Рождественский ужин у Грейс и Юсефа прошел как обычно. Еды на столе хватило бы на целый полк, играл диск с рождественской музыкой, чтобы порадовать детей. Юсеф посвятил Грейс тост и сам так расчувствовался, что заплакал. Все, кроме Пера, наворачивали зельц, дрожавший в желе, Адриан объявил, что он вегетарианец, Юсеф чокался чаще обычного, Грейс пыталась объяснить детям настоящее значение Рождества, Фрэнси с Кристиной то и дело просили передать друг другу соль, при этом не разговаривая, а Пер и муж Кристины, Роберт, поспорили о том, кому попадется миндаль в порции рождественского пудинга, а потом долго сидели и хихикали, уперевшись друг в друга головами.
Затем по телевизору показали мультики про утенка Дональда, но никто из детей особого интереса к нему не проявил. Нынешние дети и так каждый день смотрели столько мультфильмов, что еще один погоды не делал. Фрэнси, сидя на диване с Бэлль на руках, вдруг почувствовала приступ ностальгии. Они с Кристиной когда-то давно сидели в метре от телевизора и, затаив дыхание, следили за приключениями утенка и компании. И набивали рот конфетами, потому что в то время конфеты им давали только на Пасху и на их дни рождения. Обе дочки Кристины… и Адриан тоже, конечно, без устали хватали то шоколад из коробок, то карамель из вазочек, однако они не приходили в восторг от каждого нового вкуса, ведь сладости им доставались почти ежедневно.
«Было ли раньше лучше? — задумалась Фрэнси, посмотрев на Бэлль. — Как ты считаешь, сокровище мое?»
И почувствовала на себе и дочери взгляд Адриана. Тот же взгляд, который Кристина бросала периодически на Фрэнси и Юсефа. Тот же взгляд, которым Фрэнси смотрела в воображении на своего, не родившегося брата, но в том-то и дело, что он не родился.
Когда Фрэнси было пять лет, Грейс ходила с большим животом. Но потом живот исчез, а никакого малыша в доме не появилось. А Грейс еще целую вечность, как тогда казалось, лежала в больнице, и после такого тяжелого выкидыша ее матка уже не могла выносить ребенка. Юсеф впал в отчаяние, ходил по дому как привидение, не смотрел ни на Фрэнси, ни на Кристину, плакал по ночам. И с тех самых пор Фрэнси стала делать все, чтобы показать отцу, что она такая же достойная наследница, как и ее не родившийся брат.
— А когда Санта-Клаус придет? — загалдели дочки Кристины, как только закончился мультфильм про утенка Дональда.
— Хо-хо, а тут есть послушные детки? — послышался характерный бас дедушки Юсефа.
— Есть, есть! — завопили девочки.
Адриан закатил глаза, дав понять, что считает их дурами. Может, они еще поверят байке бабушки Грейс, когда она скажет, что дедушка вышел погулять. Затем последовала оргия материализма, и больше всего подарков досталось Адриану.
Легкий на подкуп, он спешно вскрывал упаковки, издавая при этом восторженные возгласы. Легкий на подкуп, но не хотевший быть купленным, он заработал приступ боли в животе, потому что его начала мучить совесть. Он был совсем ребенком, но он решил преодолеть свое эго. Адриан принял решение. Он не будет, как мать, копить земные сокровища, мотивируя это тем, что хорошо их иметь, и чем больше, тем лучше.
Когда последняя коробка была вскрыта и Адриан, увидев, что кузины повесили нос из-за того, что больше ничего нет, вдруг потерял к подаркам всякий интерес. И ушел оттуда. Залез под гигантскую елку высотой почти три с половиной метра. Погладил игольчатые ветки. Ему захотелось стать лесным жителем, кормиться дарами природы. Как много он видел фильмов о людях, которые сколько угодно могут жить в дикой природе. И это производило на него гораздо большее впечатление, чем все кредитные карты Фрэнси, ее влиятельные друзья, горы тысячных купюр и бриллиантов в сейфе, дом, набитый дорогими картинами, статуэтками и прочими глупостями.
Адриан, выглядывая из-под еловых веток, встретился глазами с бабушкой Грейс.
Они были очень близки, бабушка и внук. Думали одинаково. Смотрели на мир одинаково. У обоих вызывало душевную аллергию то окружение, в котором они жили. Но она сдалась, потому что очень любила дедушку Юсефа. А Адриан не собирался становиться как она. Нет, при первой же возможности он вырвется на свободу. Уйдет в леса. Построит бревенчатую избу. Будет ловить рыбу, охотиться с луком и копьем. Его будет греть солнце, поливать дождь и бить град. Но он не замерзнет, когда пойдет снег, потому что будет согрет внутренним пламенем свободы.
После встречи Рождества у родителей Фрэнси, отправив Пера с детьми домой, поехала на такси к Крошке Мари. Это была их незыблемая традиция — сидеть на диване в цветочек в гостиной Крошки Мари, пить безалкогольный глинтвейн и обмениваться подарками, прослезившись от звуков Рождественской оратории Баха.
Как обычно, Крошка Мари получила в подарок новый пистолет, на этот раз «смит-энд-вессон», а Фрэнси, как обычно, был подарен ужин на двоих из девяти блюд в ресторане Оперного театра. Не очень хорошая идея, особенно если учесть, что она пыталась худеть, но праздничное настроение нарушать не хотелось, поэтому она радостно поблагодарила свою подругу.
— Кстати, о еде, вчера я наткнулась на Бенни на Сенном рынке, — поведала Крошка Мари, — у него вся подкладка пальто была увешана колбасой из мяса северного оленя. И я купила палочку.
— Как там у него дела? — поинтересовалась Фрэнси.
— Да так, ничего вроде. Но его чуть не взяли на воровстве сервизов из «ЭнКо», так что он сейчас сидит тихо.
— Мне бы, кстати, не помешал новый сервиз.
— Так у тебя же есть несколько.
— Это для Наташиных родителей. Она говорила, что им нужен сервиз.
— Нет проблем. Я скажу Бенни.
— Отлично.
— Хочешь еще глинтвейна?
— Да, давай.
— Сейчас принесу.
Крошка Мари отправилась на кухню. Тут зазвонил телефон Фрэнси. Это был Пер.
— Здесь голова! — орал он в трубку. — Отрезанная голова, твою мать!
Оказалось, что это голова Оливера, отрубленная одним ударом, в каждую ноздрю было засунуто по крупному бриллианту, а рот набит золотыми цепочками.
На листочке, приклеенном к голове Оливера, написали:
«Кто такой Зак?» — думала Фрэнси, сидя на полу прихожей с коробкой на коленях, из которой на нее неподвижно смотрели глаза Оливера. Она не плакала — не получалось. Только тяжело дышала, пытаясь вернуть способность мыслить стратегически. Но способность не возвращалась. Ее выбил из колеи кто-то неизвестный, желавший ей зла, к тому же пронюхавший, где она живет, и сумевший преодолеть все ее охранные барьеры. Посылку положили перед входной дверью, и ее успело припорошить искрящимся снегом.
«Это связано с Ренманом», — размышляла Фрэнси. Должно быть, Ренман снюхался с этим таинственным Заком. Возможно, именно этот Зак и сбил ее с ног в туалете универмага «ЭнКо». Или кто-то из его дружков. Если таковые имеются, хотя она почти не сомневалась, что он действует не один.
Отнюдь не один.
— Я могу что-то сделать? — спросила приехавшая с ней вместе Крошка Мари.
— Забери это, — попросила Фрэнси и протянула ей жуткую посылку.
— Что мне с этим делать?
— Понятия не имею.
— Может, Джейн отвезти…
— Не знаю!
— О’кей. Прости. Я поехала. Созвонимся.
И Крошка Мари ушла. Фрэнси осталась одна сидеть на полу в прихожей, так и не сняв верхнюю одежду и обувь. Где-то в доме Пер, Адриан и Наташа сидели вместе и пытались помочь друг другу пережить полученный шок. Бэлль спала в кроватке в счастливом неведении о жутком подарке.
Фрэнси бродила по заснеженному саду. Небо было в дымке и какого-то неприятного серого цвета. У нее замерзли ноги, несмотря на белые дутые сапоги. Пуховик на ней тоже был белого цвета. И белая шапочка. Казалось, она хотела превратиться в ангела в надежде, что все черти испугаются и разбегутся при виде ее… или на худой конец обратятся в правильную веру.
Ей было страшно. Страшно до жути. Ей казалось, что голова Оливера, словно пушечное ядро, пробивает в ней дыры то там, то тут.
В следующий раз они нападут на кого-нибудь из ее близких. Возможно, на Пера или на детей.
Фрэнси справилась с рвотным рефлексом, но ей пришлось сесть на корточки и опереться руками о землю. Мысли о смерти страшно ее пугали. Пустота. Ничто. Ее, Фрэнси, больше нет. Ни мыслей, ни чувств, ни воспоминаний… ничего. Разумом этого было не объять. Самое страшное, что можно себе представить. И никто, ни одна живая душа не смогла бы ее успокоить или убедить, что нечего бояться. Мама говорила, что хотела бы умереть и посмотреть, что будет потом. Но Грейс верила в Царствие Небесное. Она верила всем библейским сказкам про зеленые луга, пастырей и агнцев. В ее мире все было так просто. Бог добр и справедлив. Душа бессмертна. Убийства — зло. Богатые — эгоисты. Бедных жалко. Алкашей и наркоманов — жалко. Безработным просто не повезло. Никто из живущих на пособие не обманывает государство. Шлюхи несчастны: их подвергали сексуальной эксплуатации еще в детстве. И все в таком роде.
Фрэнси очень любила мать, но ее тошнило от ее двойной морали. Если она всерьез думает так, как говорит, то давно уже должна были съехать с шикарной квартиры на площади Карлаплан и поселиться среди городских бездомных.
— О господи… — тяжело задышала Фрэнси, когда почувствовала новый приступ смертельного страха.
Как будто у нее внутри проворачивали толстый болт.
Ужас!
Она открыла глаза. Воздуха не хватало. Вцепилась руками в снег. Искала спасения.
Послышались шаги.
Юсеф прошел через охраняемую калитку и направлялся к ней. Фрэнси встала и стала ждать. Когда он наконец-то подошел, она обхватила отца руками и прижалась головой к его груди. Больше не было сильной и могущественной Фрэнси. Осталась девчушка, по-прежнему зависящая от отца. И она этого не стеснялась. А здесь и сейчас отбросила весь свой стыд и позволила, чтобы отец о ней позаботился, а он был только рад вмешаться.
Юсеф скучал по тем временам, когда дочки были маленькими и нуждались в нем.
Теперь обе были самостоятельными деловыми женщинами, которые все реже ему звонили и просили совета. Но нынче Фрэнси нуждалась в его помощи, и она ее получит.
— Что мне делать? — спросила она, слегка успокоившись.
Отец ответил не сразу.
— Собирай свое войско, — ответил он, — усиль защиту семьи. Не подавай виду, что боишься, не выдавай своих чувств, не знай пощады к тем, кто окажется твоим врагом. Медовый месяц прошел. Началась война.
Сидевший напротив Крошки Мари тип только что спросил, чем она занимается. Они ужинали в «Хард Рок Кафе» на улице Свеавэген (его любимом заведении, где он зависал еще в восьмидесятые, со стрижкой «пудель», в пиджаке с широкими плечами и бордовых кожаных штанах, безответно влюбленный в певицу Каролу), и к тому моменту он уже заглотил третий по счету гамбургер.
— Вопросами безопасности, — ответила Крошка Мари, которой вопреки обыкновению совсем не хотелось предаваться чревоугодию.
— Круто, — отреагировал визави. — А где именно?
Звали его Эрьян. С именем родители явно промахнулись, потому что он совсем не походил на бледного очкастого ботаника, каковым, с точки зрения Крошки Мари, должен быть человек, которого зовут Эрьян. Этот был похож на Шварценеггера — до того, как тот стал губернатором и отрастил брюшко. На Терминатора. В его присутствии Крошка Мари почувствовала себя изящной и женственной. Даже красоткой.
— К сожалению, не могу об этом рассказывать, — ответила она, рассмотрев, что глаза у него синие, как океан.
Вообще-то он оказался очень милым, и она даже удивилась. Она ожидала, что он ей покажется такой же свиньей, как и все остальные мужики, с которыми она встречалась. Это была травма, полученная еще тогда, когда она была проституткой. Она четко усвоила, что мужчинам нельзя доверять. Попадались, конечно, исключения, но очень мало. Например, Джим, в которого ей хотелось бы влюбиться, но это было совершенно немыслимо, это были дружеские отношения, если не братские.
— А… гриф «секретно»! — воскликнул Эрьян и как следует полил кетчупом лежавшую перед ним гору картофеля фри.
— Возможно, — сказала Крошка Мари.
— В СЭПО,[2] что ли?
— Я же сказала, что…
— Извини. Не буду. Но если ты работаешь на легавых, как ты познакомилась с Джимом и Луизой? Я хочу сказать, они-то не очень с ними ладят.
Крошка Мари не ответила и начала раздраженно тыкать вилкой в свой картофель фри. «Если он знает, что она из криминальных кругов, зачем тогда спрашивает, чем она занимается? Ее работа не работа в прямом смысле слова, а образ жизни».
— А сам ты чем занимаешься? — спросила Крошка Мари, ковыряя лист салата, лежавший на ее тарелке.
Она не любила салат. И вообще овощи. Ими не наешься. Неудивительно, что Фрэнси, всегда заказывавшая салат, когда они ели в ресторане, потом целый день то и дело пила то чай, то кофе. Такая диета не отличалась эффективностью. Пара хороших стейков в день и никаких перекусов, вот тогда исчезнут наетые во время беременности килограммы.
— Я — свободный художник, — ответил Эрьян.
— А в чем художество? — уточнила Крошка Мари, хотя уже примерно знала.
— Ну, там… знаешь…
— Нет, не знаю.
И они уставились друг на друга. Рот Эрьяна был испачкан кетчупом. И она не удержалась — наклонилась и вытерла его бумажной салфеткой. Оба смутились и долго сидели, молча.
— Меня обычно зовут Машиной смерти, — наконец сказал Эрьян.
— Ой! — воскликнула Крошка Мари и заулыбалась. — Так это ты?
Он кивнул и потянулся. Да, это он положил семнадцать человек из группировки «Бандидос» в баре «Роза» пару лет назад. То, что никто из гражданских не пострадал, считалось чудом, но Эрьян не мог с этим согласиться, потому что был чертовски меток и стрелял прицельно, в том числе и из автомата.
— А ты не спросил, зачем их надо было пришить? — поинтересовалась Крошка Мари.
— Вопросы не входят в мои должностные обязанности, — ответил Эрьян. — Работодателей это бесит.
— А тебе не бывает страшно? Например, теперь, когда у «Бандидос» на тебя зуб?
— Если бы я боялся, то давно сменил бы работу. Хочу десерт, а ты?
Крошка Мари была впечатлена и хотела сладкого. Вскоре оба уже ели из стеклянных вазочек мороженое с карамельным сиропом, поглядывая друг на друга и улыбаясь. Крошка Мари чувствовала себя девочкой-подростком. Такой, как была до того, как связалась с тем плохим парнем.
Плохой парень дал ей первую дозу.
Плохой парень ее изнасиловал, и не один раз, а много.
Плохой парень издевался над ней не только физически, но и морально, так что насилие стало для нее повседневной нормой и она почти перестала реагировать.
Плохой парень столько раз называл ее шлюхой, что в конце концов она решила: хуже не будет, если она станет ею на самом деле.
Плохой парень нашептал одному сутенеру, что она готова совершенно на все. Сутенер ему поверил, рекрутировал Крошку Мари и быстро превратил ее в рабыню, посадив на наркотики, за которые она с лихвой расплачивалась.
Но вот сейчас… Сейчас возникло так давно не посещавшее ее чувство. Она вдруг вспомнила, что когда-то была целомудренной и доверчивой. Маленькой и нежной. Конечно, родители ее били, но сама себя она не разрушала. Насколько могла, она себя блюла, любила, просто обожала. И она широко улыбнулась Эрьяну, почувствовав себя настоящей красоткой.
— Его зовут Закариас Кон, бывший кадровый офицер, — сообщил Юханссон, сидя рядом с Фрэнси за стойкой бара.
Они разговаривали в казино «Queen», где Юханссон уже стал чем-то вроде мебели. Здесь ему было комфортнее, чем дома с женой и детьми. Жена, подозревала Фрэнси, вот-вот выкинет его на улицу. И неудивительно, если учесть, что Юханссон проиграл отцовское наследство и втайне от жены заложил дом. Сейчас он ничего не был должен Фрэнси, но это ненадолго.
— Ему сорок два, родился в Стокгольме. Хотя это и не точно: свидетельство о рождении, возможно, поддельное. О его семье ничего не известно, как и об учебе в школе и прочих обстоятельствах жизни. У меня такое чувство, что кто-то намеренно прятал его от властей. Сведения о нем снова появляются только после того, как ему исполнилось восемнадцать — он с отличием окончил Королевскую гимназию, где учился в обществоведческом классе. Потом изучал экономику и право в Стокгольмском университете, защитил диплом на тему «Нелегальный сектор экономики — миллиардная индустрия». Военную академию он тоже закончил с отличием, работал четыре года в спортивном подразделении, а потом бесследно исчез. Однако есть данные о том, что он поехал в Югославию и с тысяча девятьсот девяносто второго по тысяча девятьсот девяносто пятый год воевал вместе с «Тиграми Аркана».[3] Но никто точно не знает, что он делал. Потом он опять исчез на несколько лет, но всплыл в связи с расследованием убийства полицейских в Лахольме в две тысячи первом году. Тогда трое были застрелены на улице средь бела дня, а двое тяжело ранены. Сам он ни разу не попался, а два его подельника сейчас сидят, но не сказали о нем ни слова.
Юханссон попыхивал сигарой и пил мартини. Одет сегодня в элегантный темный костюм и вопреки обыкновению неплохо причесан. Здесь он ощущал себя другим человеком. Сильным, крутым, контролирующим то, что происходит вокруг него: при свете хрустальных люстр, у игральных столов, в баре и кабинетах, где играть в покер по головокружительным ставкам могли не более четырех человек одновременно. (Фрэнси брала себе десять процентов с окончательного выигрыша.) Здесь он знал в лицо каждого, кто приходил и уходил. Здесь очень скоро его невезение в игре должно было уступить место удаче, которая принест ему немалое состояние. Во всяком случае, он не переставал надеяться.
— Так вы, легавые, тоже его ищете? — спросила Фрэнси.
— А как же! — подтвердил Юханссон. — Это дело особой важности. Все в полиции его ненавидят.
— Наверно, он не промах, раз ему так долго удается скрываться.
— Иногда его называют невидимым или тенью.
Фрэнси стучала пальцами по стойке бара. Невидимый. Тень. Бывший член «Тигров Аркана». Это сильный противник. Но не долгожитель, об этом она позаботится. Ей даже захотелось с ним встретиться, чтобы своими руками свернуть ему шею. Нельзя безнаказанно вторгаться на ее территорию. Район вокруг Стюреплана — это ее вотчина, тамошняя публика берет товар у нее, а не у кого-то другого. Он получит прикладом автомата по морде и гранату в рот. Его башка разлетится на кусочки.
Кстати о башке. Ей вспомнилась голова бедняги Оливера, которую Крошке Мари пришлось бросить в озеро Мэларен, а перед тем извлечь из нее все ювелирные украшения.
Фрэнси будет не хватать этого хорошего и верного друга. Конечно, их дружба держалась прежде всего на бизнес-соглашении (он подслушивал для нее информацию на корпоративных мероприятиях, а она платила ему очень «жирную» зарплату, больше, чем он вообще-то заслуживал), но Фрэнси надеялась, что хотя бы часть этой дружбы основывалась не на деньгах, а на чем-то еще. Один раз они даже поцеловались. Оба были пьяны, но не настолько, чтобы не понимать, что делают. На вкус он оказался совсем не таким, как Пер, и ей это понравилось.
Она любила Пера, но не вожделела его, и это состояние только усиливалось.
Конечно, дело могло быть в гормонах. Она кормила ребенка и в целом ощущала себя не очень сексапильной, учитывая отвисший живот, растяжки после беременности, ноющую грудь и растянутую матку.
— Зачем он оставил на посылке отпечатки пальцев? — спросила Фрэнси.
— Он хочет, чтобы ты знала, кто он, — ответил Юханссон.
— Самоуверенный гад.
— Это точно.
— Ты никогда его не видел?
— Нет. Даже мельком.
— А я видела, во всяком случае, думаю, что видела, если это он напал на меня в «ЭнКо».
— Это мог быть кто-то из его солдат.
— Солдат?
— Так он называет своих людей.
— Война.
— Что?
— Он хочет войны. Он ее получит. Я не боюсь.
Юханссон изучающе посмотрел на Фрэнси, потом кивнул в сторону коляски со спящей Бэлль.
— У тебя же дети, — заметил он.
— Я могу их защитить, — ответила Фрэнси.
— Он попытается причинить вред им, чтобы добраться до тебя.
— Я могу их защитить!
Юханссон кивнул и продолжал курить сигару Взгляд его вдруг стал усталым и грустным. Подумал о жене и дочерях. О том, что его мания — это вирус, поразивший каждую клеточку семейной жизни. И черт возьми, от него нет никакого лекарства!
Хотелось плакать. Он сжал зубы. Впился ими в сигару. Он должен избавиться от этого. Освободиться. Но осталось еще чуть-чуть, сыграть пару раз, чтобы отыграть хотя бы часть.
— Фрэнси, я… — начал он.
— Ты получишь свои деньги, — опередила его она.
— Сколько?
— Двадцать пять. И можешь сегодня играть бесплатно.
Юханссон просиял. Чуть не облизнулся от удовольствия. Пакет с конфетами снова открыт, и жизнь прекрасна, по крайней мере сейчас!
Дверь казино открылась, и вошли три качка — Янне, Петер и Манге, — как обычно, все вместе. Им было лет по двадцать пять, они занимались в основном рэкетом, но не отказывались, когда всяким шишкам, с которыми работала Фрэнси, требовались телохранители или спец-транспорт в «Женский рай» или из борделя домой.
Они поприветствовали Фрэнси как положено — поцеловали ей руку. Юханссону просто кивнули. Знали, что он полицейский. Знали, что он лузер и игроман, которого Фрэнси легко купила. Сами они с удовольствием порубили бы его в капусту. Потому что легавый — всегда легавый, то есть враг. Но Фрэнси всегда играла по-крупному, поэтому только будущее могло показать, умно или глупо она поступила.
— Можешь идти, — сказала она Юханссону.
Он благодарно кивнул и ушел.
— А вот и кронпринцесса! — воскликнул Петер, наклонившись над Бэлль. — Можно?
Фрэнси кивнула. Петер взял Бэлль на руки. Похоже, она была не против, уткнулась головой в его накачанную грудь, намеренно обтянутую очень тесной футболкой.
— Какая хорошенькая, — сказал Янне.
— Это точно, — подтвердил Манге.
— Хотите подержать? — спросил Петер.
Они кивнули, и Бэлль переезжала с одних рук на другие, пока не закричала, устав от избытка внимания. Тогда ее положили обратно в колыбель, где она отчаянно махала ручками, самая себя успокаивая.
— Я тоже хочу такую, — сказал Манге.
— Так трахни свою бабу, — заметил Петер.
— Мы расстались.
— Да? Фигово.
— Да, черт, вообще-то я ее очень любил.
— Есть другие телки.
— Да, но она особенная.
— Чем?
— Она меня бросила. Сказала, что я зациклился на насилии.
— Черт, как запарно.
— Да, фигня какая-то.
— Что значит зациклился? Конечно, ты не похож на ди Леву,[4] но кому такой нужен? Прикинь, с ним трахаться, ха-ха…
— Да, но, может, кстати, это было бы и не так плохо. Знаешь, он спец по тантре. Говорят, по четыре часа в день этим занимается.
— На такое у меня нет времени.
— Да, ты же работник культуры, хе-хе…
Трио отправилось к бару, где Ингела уже приготовила каждому по пиву. Фрэнси пошла в офис покормить Бэлль. Когда она вернулась в зал, там появилось еще несколько знакомых лиц. Бенни, профессиональный вор. Сэм, снайпер. Лиза, юная дама, лишенная всяких чувств, кроме страсти к пластиковой взрывчатке. Три бывшие проститутки, которых рекрутировала Крошка Мари и натаскивала, чтобы превратить их в ее собственных клонов. И еще несколько рядовых, четыре мужика и две бабы, умеющие подчиняться, но в то же время способные проявить инициативу.
Юсеф много раз говорил Фрэнси, что подчиненных надо подбирать глупее себя, иначе всегда будет риск мятежа, но она его не слушала, потому что не хотела иметь дело с роботами. Ее удручало, когда люди подчинялись вождю до самой смерти, переставая самостоятельно думать и чувствовать.
Она прекрасно усвоила уроки Гитлера, Сталина, Мао и других психов, использовавших власть, чтобы промывать мозги своим братьям и сестрам, запирая их тем самым в невидимой клетке.
Наконец явились Джим с Луизой. Джим держал завернутую в черный полиэтилен бугристую коробку. Следом вошла Крошка Мари, еще не переодевшаяся после свидания. На нее обратилось множество взоров. Она выглядела как-то необычно. Как-то мягче. Щеки горят, волосы распущены, а не собраны в хвост. Все, кроме нее, подошли к Фрэнси и поцеловали ей руку. Начал все это Джим, вдохновленный фильмом «Крестный отец», который лет пять назад крутили по телевизору, и с тех пор целовать руку вошло у них в обычай. Фрэнси не возражала. Кроме того, это было правильно, ведь она в первую очередь их предводитель, а не друг.
— У нас новый враг, — заявила она, стоя бок о бок с Крошкой Мари перед выстроившимися полукругом гангстерами. — Закариас Кон. Его называют просто Зак. Оливера убил он. Зак знает, где я живу. Он или кто-то из его людей напал на меня в «ЭнКо» накануне Рождества. Он пытается переманить моих клиентов в Стюреплане, но я не собираюсь сидеть сложа руки. Мы нанесем ответный удар.
Она замолчала и окинула взглядом свое войско.
— Кто-нибудь из вас слышал о нем? — спросила Фрэнси.
Послышался тихий гул голосов, но никто не ответил.
— Никто?
Тишина. Фрэнси надеялась, что кто-то из них слышал это имя и укажет хоть тоненькую ниточку, за которую можно будет потянуть. Она села на стул и стала барабанить пальцами по лбу, как всегда делала, когда была крайне раздражена. Поэтому все притихли.
— Теперь оружие должно быть при вас круглосуточно, — приказала она. — У всех, кого знаете, вы должны спрашивать про Зака. Если они откажутся говорить, применяйте силу жестче, чем обычно. Малейшее подозрение — наносите удар. Покажется, что за кем-то слежка, — убивайте. Если можете, увезите свои семьи подальше. Где бы вы ни находились, готовьте пути отхода.
Фрэнси стала сильно раскачиваться на стуле.
— Все получите кучу денег, если будете себя хорошо вести, — добавила она. — Я рассчитываю на вашу лояльность круглосуточно.
Все закивали. В жилах закипела кровь. Враг. Насилие. Деньги. Музыка для ушей! Если кому-то и было страшно, он этого не показал. Обнаруживать друг перед другом свою слабость нельзя, это вредит боевому духу.
— Нужно провести инвентаризацию запасов оружия. Вероятно, придется как следует вооружиться, — продолжала Фрэнси. — В принципе, у нас должны быть ресурсы, позволяющие взорвать все что угодно.
— Нес! — заорала Лиза, любительница «печь куличи» из пластита.
— Ни страха, ни эмоций, ни пощады!
— Да! — взвыла Лиза и вскинула руки вверх.
Она была из тех, кто легко впадает в подобие христианского экстаза.
— Мы их раздавим! — резюмировала Фрэнси.
— Да!
Это вновь закричала Лиза. Крошка Мари закатила глаза — ей не нравились истерички.
— Тащи деньги, — сказала ей Фрэнси.
Крошка Мари пошла в офис, набрала только ей и Фрэнси известный код и достала из сейфа конверты с зарплатой, из которых предназначавшийся ей был самым толстым. Она его сложила и засунула под бронежилет, который носила почти постоянно. Затем вышла к остальным. Фрэнси раздала конверты, поговорила с людьми о том о сем, и ее армия разошлась. Кое-кто остался, чтобы сыграть, но большинство отправились по домам. Остались также Джим, Луиза и Крошка Мари. В пакете, который притащил Джим, оказался рождественский подарок для Крошки Мари. Она с нетерпением его открыла.
Рука.
— Это рука Ронни Д., — пояснил Джим, — думал, тебе подойдет для коллекции.
Коллекция Крошки Мари была хорошо известна в определенных кругах, но ее никто никогда не видел.
Даже Фрэнси.
— Спасибо, — поблагодарила Крошка Мари, слегка расчувствовавшись, — очень мило с вашей стороны.
— Да ладно, такая мелочь, — с широкой улыбкой ответил Джим.
— Могу вам принести что-нибудь от следующего гада, которого я убью.
— Супер! Блин, так мы можем начать обмен культурными ценностями.
Они еще немного подурачились на эту тему, потом пошли выпить в баре. Фрэнси удалилась в офис, где сидела и вертела в руках вырезку из вчерашней газеты, где говорилось о выловленной из озера голове. Бедный Оливер. Бедная Джейн. Бедные дети. Она проследит, чтобы ни Джейн, ни дети ни в чем не нуждались.
Она сняла трубку и позвонила домой. Ответила Наташа.
— Что-нибудь купить по дороге? — спросила Фрэнси.
— Нет, все есть, — сказала Наташа. — Мы с Адрианом только что вернулись из магазина.
Фрэнси повесила трубку. Что-то тикало. Это сейф был по-прежнему открыт. Вдруг ей страшно захотелось залезть туда, запереться изнутри и провести в размышлениях неделю или две. Пока она не придумает, как выиграть войну с Наташей. Войну за Адриана.
По обе стороны от Джейн стояли ее дочери, сын — наискосок за спиной. Она была похожа на огородное пугало в трауре, нос покраснел от бесконечного сморкания. В ушах сверкали бриллиантовые капельки, подаренные ей на сорокалетие Оливером и оплаченные Фрэнси, но об этом она, конечно, не знала. Руки в перчатках судорожно сцеплены, темно-каштановые блестящие волосы развеваются на ветру, лезут в лицо. Она казалась еще более худой, чем обычно, хотя худеть дальше было некуда. Острые скулы торчали, глаза казались запавшими и покраснели от слез.
Фрэнси впервые почувствовала к Джейн искреннюю нежность вместо той зависти, что загорелась в ней в их последнюю встречу. Пастор монотонно читал молитву, с неба капал жиденький дождик, а на развесистых кладбищенских кленах гроздьями сидели вороны и громко каркали. Если бы у Фрэнси с собой была ее снайперская винтовка, она непременно разогнала бы их. Но винтовки не было, было горе, оказавшееся сильнее, чем она ожидала. В памяти всплыло все, что было пережито вместе с Оливером.
Однажды они ходили вдвоем в оперу и оба плакали, слушая арии Кармен.
Как-то раз они сильно напились на корпоративной вечеринке, на которую Оливер ее пригласил, и танцевали вместе на столах, а потом шли ночью по улице и смотрели на звезды. Вместе болели за «Арсенал» в матче против «Тоттенхэма» у нее дома перед гигантским телевизором во всю стену. Когда они смотрели игры английской премьер-лиги, тот, кто болел за проигравшую команду, должен был потом произнести хвалебную речь в честь выигравшей.
Одно время они почти ежедневно обедали вместе в «Лондоне», простом милом кафе, где Фрэнси всегда заказывала медальоны из вырезки, а Оливер — антрекот, густо политый беарнским соусом. Как правило, они рассказывали друг другу о личной жизни. О проблемах в браке, о трудностях и радостях воспитания детей, о требованиях и ожиданиях стареющих родителей, о еще живых и не собиравшихся умирать юношеских мечтах, и у них всегда было чувство, что они все еще молоды, и в то же время им казалось, что жизнь бежит с умопомрачительной скоростью. Он говорил, что его любовь к Джейн только усиливалась и дети сделали их еще ближе. Она рассказывала о своей ослабевавшей любви к Перу и о том, что ее единственный ребенок, Адриан, — причина их отдаления друг от друга, потому что у обоих уже нет ни времени, ни сил на то, что раньше было их «мы».
Он советовал не ждать, что все изменится, и развестись, чтобы не терять еще год жизни. Она сама думала об этом. Уже будучи беременной Бэлль, она даже заготовила слова: «Это не потому, что ты плох, ты — замечательный, просто я чувствую, что мы отдалились друг от друга». Потом все само сошло на нет. Но слова Оливера засели в ее голове, и она помнила о них, даже когда они с Пером занимались любовью.
Она вспомнила, как они с Оливером поцеловались. Это случилось после затянувшейся партии в покер в ее казино. Оба выпили немало коктейлей. И поскольку играть на деньги они оба не хотели, стали играть на рукопожатие, объятие, поглаживание по голове или поцелуй, как раньше играли «в бутылочку» в школе. Такой вариант предложил Оливер, и Фрэнси это польстило. Во время игры они часто встречались взглядами. Фрэнси почувствовала себя привлекательной и желанной. Он выиграл, в основном потому, что она поддавалась. И потребовал у нее поцелуй, как она и предполагала. Сама-то она потребовала дурацкое объятие или что-то в этом роде. Ведь они же были просто друзьями.
И еще долго после того случая она, лежа по вечерам, фантазировала на тему секса с Оливером. Но фантазии так и не сбылись, и теперь она уже никогда не узнает, как бы это могло быть на самом деле. Не забыла она и того, как он развлекал ее фокусами, когда она рожала Бэлль. Естественно, она тогда обзывала его и ругала последними словами, но все равно была очень рада, что он рядом.
Фрэнси вновь посмотрела на Джейн, которая в этот миг подошла и бросила розу на опускавшийся в землю гроб. Ее дочери и сын сделали то же самое. Пастор сказал еще несколько слов, и настала пора идти пить кофе. Фрэнси не могла остаться на поминки, поэтому подошла к Джейн и взяла ее за руку в перчатке.
— Я очень сочувствую твоему горю, — произнесла она.
Джейн кивнула и взглянула на нее темными блестящими глазами. У нее было лицо изможденной девочки, казалось, что кожа вот-вот начнет трескаться, она даже не смогла наложить тушь на длинные невесомые ресницы.
— Я могу что-то сделать для тебя и девочек? — спросила ее Фрэнси.
Джейн медленно покачала головой. Она была где-то не здесь, словно в полусне.
— Может, ты не в курсе, — начала Фрэнси, — но у нас с Оливером были кое-какие общие дела, и часть его гонораров еще не выплачена, поэтому…
Взгляд Джейн оставался пустым.
— В общем, возможно, тебе в ближайшие дни придет чек на крупную сумму, — продолжила Фрэнси. — И если тебе еще что-то понадобится, просто дай знать.
— Думаешь, меня волнуют деньги? — надтреснутым голосом спросила Джейн.
— Нет, просто… — побормотала Фрэнси.
— Думаешь, меня волнует хоть что-то, кроме того, что он мертв?! — заорала Джейн.
Фрэнси отступила назад, но Джейн тут же подступила к ней вплотную, схватила ее и стала трясти, крича и брызгая слюной ей в лицо.
— Фрэнси, кто?! — вопила она. — Кто это сделал?! Ты же должна знать… с твоими темными делишками! Думаешь, я слепая и глухая, да?!
— Мама, не надо!
Одна из дочерей стала тянуть Джейн назад. Джейн разразилась дикими рыданиями, и дочь быстро увела ее в церковь, но та, оглядываясь, продолжала бросать в сторону Фрэнси яростные взгляды.
Тяжело ступая, Фрэнси ушла с кладбища. Тяжесть была от горя и возмущения. Что Джейн могла подозревать?
Следует ли разузнать, что ей на самом деле известно? Позаботиться о том, чтобы она держала рот на замке? Хотя, учитывая то, что случилось с Оливером, Джейн с детьми, пожалуй, будут вести себя осторожно. Фрэнси решила пока никаких серьезных решений не принимать.
Уже выйдя с кладбища и подходя к стоянке, она заметила двух мальчишек, которые провожали ее взглядом. На вид им было лет по десять. Симпатичные. Но почему они так на нее таращатся? Хотя нет, они смотрели куда-то мимо, и вдруг сорвались и побежали наперегонки. Фрэнси села в машину и уехала оттуда. Стала думать об Адриане и вспоминать слова Нетты о том, что он на переменках ни с кем не общается. Да он и дома не очень-то общается. Никогда не был в гостях ни у одного одноклассника, никогда не просил разрешения привести кого-то домой. Вроде бы ему нравилось играть в футбол, но он никогда не рассказывал о товарищах по команде, ни с кем из них не подружился.
Она как-то не задумывалась об этом до сих пор. А надо было. Но все время было столько дел по работе, а теперь еще эти похороны.
Проголодавшись, она заехала в «Макдоналдс» и быстро съела салат «Цезарь» без соуса. Сыр она тоже из него вынула, затем запила кофе таблетки для сжигания жира, купленные в Интернете, потому что решила — нужно хотя бы попробовать. Она принимала их уже неделю, и пока единственным результатом был сильный запор, но это ее не очень пугало, потому что она страдала ими еще во время беременности.
В любом случае, Перу она про таблетки ничего не скажет. Потому что он наверняка начнет ныть, что они попадут в грудное молоко и Бэлль отравится. У него вечно была эта паранойя. Детям ничего не будет, если они съедят немного какой-нибудь дряни, все равно им придется к этому привыкать.
Поев, она села в машину, включила радио, по второй программе передавали отрывки из «Реквиема» Моцарта. Стресс начал отпускать, мысли и тело стали спокойнее. Она прощает Джейн. Оставит ее в покое. Пошлет ей солидный чек в надежде, что, оттолкнув одной рукой, она примет его другой.
Что касается Адриана, то нужно как можно скорее сесть и спокойно с ним поговорить. Объяснить, что если никто не предлагает ему дружить, то нужно выйти на улицу и самому познакомиться с ребятами. Сидеть дома и плакать — дорога в никуда.
Фрэнси выключила музыку и решила ехать. За покупками. Сегодня это ей казалась весьма привлекательным занятием.
Ким Иеркерс был приятным сорокапятилетним трансвеститом, большую половину жизни занимавшимся торговлей оружием. И хотя многие в гангстерских кругах смотрели на него свысока из-за того, что он разгуливал в розовых гетрах и балетных пачках, но все его уважали за профессионализм и знание дела, потому что он мог достать все что угодно в приемлемые сроки. Фрэнси заказывала у него все, от вертолетных пулеметов и базук до отравленных стрел и восьмиметрового питона. Змею она запустила в каюту шикарного круизного лайнера, в которой спокойно спал Сеппе, бывший бармен ее казино, пребывавший в уверенности, что удачно сбежал с месячной выручкой, намереваясь потратить ее где-нибудь на вест-индских островах.
Ким уже давно жил в небольшом доме в Сольне, и Фрэнси никогда не слышала, чтобы у него был близкий друг или он с кем-то встречался. Пару раз она встречала его в городе. И он всегда был один. Они кивали друг другу, но не останавливались, чтобы поговорить. Ким всегда казался незащищенным, несмотря на его почти наглую манеру общаться и вызывающий стиль одежды. Причиной его незащищенности было одиночество. Все оружие мира не смогло бы ему помочь от него защититься, только люди, но как раз их-то он и не притягивал, за исключением тех, кто вел с ним бизнес. Фрэнси хотела пригласить его как-нибудь к себе на ужин, но потом осознала, что отнюдь не была доброй самаритянкой.
— Дарлинг, ты такая же красотка, как всегда! — воскликнул Ким и поспешил чмокнуть ее в щеку. — Черное платьице тебе очень к лицу. Хочешь чего-нибудь выпить?
Парик, на этот раз черный, был завязан узлом высоко на затылке, и в него была воткнута шпилька. Одет Ким был в нечто, напоминавшее кимоно. Видимо, у него был сейчас период гейши. До этого он увлекался образом балерины, а еще раньше носил строгие деловые костюмы, как у адвокатесс.
— Я с похорон, — сказала Фрэнси. — Нет, пить не буду, я кормлю.
— Ах да, у тебя же родилась малышка. Грудь выглядит огромной. Это «D»?
— Прошу прощения?
— Размер чашки теперь у тебя «D»? Хотя нет… все-таки, наверно, «С»?
— Понятия не имею.
— Ты не меняешься! Полная неинформированность обо всем, что не касается бизнеса! А хочешь посмотреть кое-какие новинки, я прав?
— Не обязательно новое, главное — эффективное.
— Понимаю.
Они спустились в благоустроенный подвал, в котором Ким устроил спальню. Рядом с односпальной кроватью стояли аквариум и прислоненная к стене рамка с фотографией его покойной овчарки Соломона. Ким отодвинул платяной шкаф и открыл находившуюся за ним дверь.
Они вошли в оружейный склад.
— Позавчера мне пришла поставка от Ясмин, — пояснил Ким. — Классные штуки. Взгляни на автоматы. Несколько человек могут положить ими целую армию.
Ясмин была бывшей военнослужащей израильской армии. Теперь она занималась подкупом высоких военных чинов, которые сливали ей кое-что из новейшего ассортимента и помогали вывозить это из страны. Ким познакомился с ней, когда работал сборщиком апельсинов в одном кибуце, тогда ему было двадцать пять, и он решил годик отдохнуть от торговли оружием. После знакомства с Ясмин мысли о том, чтобы сменить профессию, быстро улетучились. Они прекрасно спелись и делали теперь огромные деньги на совместном бизнесе. И если Ким не сменил свой дом на более фешенебельный, то только потому, что соседи уже давно перестали косо на него смотреть и думать, что он педофил, охотящийся на их детей.
— Отличные штуки, — согласилась Фрэнси, осмотрев автоматы. — Беру четыре. Еще мне надо несколько хороших пистолетов. «Магнум» мне надоел. Слишком неуклюжий. Красивый, но неуклюжий.
— Разнообразие красит бытие, — выдвигая ящик, изрек Ким.
Там лежали новенькие пистолеты, прямо с оружейных заводов.
Фрэнси доставала их один за другим. Поглаживала приклады, пробовала курки, осматривала у каждого ствол и дуло. «Курок — чувствительный, как член», — подумала она и пошла сделать несколько пробных выстрелов по манекенам в специально устроенном помещении.
Манекенов было четыре, все обтянуты тканью, на которой были напечатаны фотопортреты. Первый — с фотографией пастора Ульфа Экмана, проповедовавшего, что транссексуалы — ужасные грешники. Второй — с Джорджем Бушем, которого Ким считал конченым кретином. Третий — с Брэдом Питтом, поскольку, с точки зрения Кима, быть таким красавцем просто неприлично. Четвертый манекен был с портретом его мамочки — по причинам, о которых он предпочитал не думать.
— Мне нравится этот, — сказала Фрэнси.
В руках у нее был пистолет «глок», на удивление легкий, несмотря на то что в магазине помещалось семнадцать патронов.
— Мне тоже, — согласился Ким. — Отдача почти незаметная, и не дает осечек, как многие другие.
— У тебя есть пистолеты-автоматы?
— Нет, но могу достать.
— Достань. Мне надо десять штук. А этих мне нужно два. Нет, давай три.
Один для себя, второй для Крошки Мари, третий для Пера, которому придется-таки научиться стрелять на случай, если нужно будет защищаться.
— Мне еще нужны штуки, которыми можно взрывать, — заявила Фрэнси. — И что-то для прослушки.
— Да-да, нет проблем, — ответил Ким и начал доставать товар.
Фрэнси подошла и встала напротив «Джорджа Буша», который уже выглядел довольно потрепанным. В него было выпущено немало пуль. Он, конечно, больше не президент, но Фрэнси задумалась над тем, каково это — обладать такой неслыханной властью. Та власть, что была у нее, не шла ни в какое сравнение с той, которой когда-то обладал этот человек. Что бы она ответила на предложение сменить свою работу на работу американского президента? Она не могла сказать точно. Например, когда Джордж Буш начал войну в Ираке, он не мог не понимать, что будет много жертв среди гражданских. Чтобы принять такое решение, требовалось больше мужества или безрассудства, чем для того, чтобы объявить войну конкурирующей мафиозной организации. Ведь в такой войне гибнут в основном отморозки, которые, кто в большей, кто в меньшей степени, и так этого заслуживают.
— А как у тебя вообще дела? — спросила Фрэнси.
Ким, державший в каждой руке по гранате, удивленно взглянул на нее.
— Ты о чем? — спросил он.
— Как твои дела? — повторила Фрэнки.
Ким не сразу ответил, потом повернулся к ней спиной:
— Все нормально, спасибо. А гранатомет тебя интересует?
— Нет.
— Только обычные гранаты?
— Да, пожалуйста.
— Сколько штук?
— Я что-то не так сказала?
— Сколько… Нет, все о’кей!
— Если я все-таки сказала что-то не так, извини меня, пожалуйста…
Молчание.
— Я беру всю партию, — сказала Фрэнси.
— А что ты собираешься взорвать? — поинтересовался Ким.
— Пока не знаю. Ты не слышал про такого Закариаса Кона?
Ким как-то засуетился и взглянул на Фрэнси довольно испуганно.
— Я надеюсь, ты с ним не ссорилась? — произнес он.
— Так ты знаешь, кто это? — спросила Фрэнси.
— Я его видел как-то раз, когда ездил в Сараево забирать товар. В самом начале войны на Балканах. Ехать туда было вообще идиотской идеей, но я тогда не понимал, насколько все серьезно. Одним из продавцов был Закариас Кон. Это была банда военных, которые воровали оружие из армии либо у противника. Совершенно сумасшедшие, полные отморозки, хвастались тем, как насиловали стариков и детей, вспарывали животы беременным женщинам и тому подобное. Мне повезло, что я сумел убраться оттуда целым. Слава богу, я догадался не ходить там в юбках и при макияже. Хорошо, что они меня не изнасиловали, когда я завязал волосы в хвост. В любом случае, я услышал о нем вновь пару лет назад. Видимо, он поселился где-то здесь, в Стокгольме.
— А ты знаешь, где именно в Стокгольме?
— Нет.
— А как ты узнал о том, что сейчас рассказал?
— Ренман как-то проболтался, когда был здесь у меня.
— А… ясно…
— Он должен был на прошлой неделе кое за чем заехать, но так и не появился. Ты не в курсе, что случилось?
— Нет. Заболел, наверное. Сейчас у многих грипп.
— Да, понятно. Но мог бы и позвонить.
— Безусловно, должна быть какая-то причина. К сожалению, мне надо ехать. Ну, давай рассчитаемся?
— Конечно.
Фрэнси открыла портфель и передала Киму деньги, пачки тысячных купюр. Потом упаковала покупки в свой «додж», который оставила на заднем дворе, окруженном живой изгородью и (на всякий случай) красным дощатым забором. Для таких случаев ее джип был специально оборудован встроенными ящиками под сиденьями и в спинках.
В свободное время они с Пером ездили на этой машине по карьерам с песком и гравием. Это были самые счастливые моменты их жизни. Но теперь они отправлялись в такие путешествия лишь пару раз в году. Ей их не хватало. Не хватало Пера.
— Береги себя, — сказал на прощание Ким, когда Фрэнси уже села в машину.
— Ты тоже, — ответила Фрэнси и быстро дотронулась до его плеча.
Когда Ким открыл для нее ворота, выезжая, Фрэнси смотрела на него в зеркало заднего вида. Неужели можно быть счастливым, если ты так одинок? Или это апофеоз самообмана? Сама она обожала посидеть несколько часов в одиночестве и поработать в офисе, но она прекрасно знала — это потому, что в любой момент, если захочется, можно оказаться среди близких людей.
Приехав домой, она сразу же заперла все оружие в сейфе, переоделась в купальник и пошла в крытый бассейн. Проплыв двенадцать раз по двадцать пять метров (она всегда считала дистанцию), она увидела, что пришел Пер в плавках и с голенькой Бэлль на руках.
Фрэнси подплыла к бортику и приняла у него малышку. Теплый мягкий комочек дрыгал ножками, и Фрэнси мгновенно превратилась в одно большое любящее сердце.
Пер влез в воду и обнял их обеих. Фрэнси закрыла глаза, и ее наполнили свет, пульсирующая радость и бесконечная любовь.
— Это не очень сложная операция, и у вас абсолютно нет повода волноваться. Я их сделала сотни, и результаты очень успешные.
Говорила пластический хирург Эмма Фридль. Она была примерно одного возраста с Фрэнси и специализировалась на коррекции наружных половых органов. Ее порекомендовал доктор Валлин, потому что настал момент привести в порядок мочевой пузырь и влагалище. После родов Фрэнси мучилась от недержания мочи и цистита, от того, что внешние половые губы отвисли, да и в целом испытывала дискомфорт от ощущения, что там, внизу, все стало каким-то вялым и дряблым.
И вот уже Фрэнси лежала под наркозом на операционном столе и, ей приводили в порядок то, что испортила Бэлль. Очнувшись, она обнаружила, что уже не лежит в кровати, а сидит, съежившись, на потолке в углу палаты и смотрит вниз на свое тело, которое гладит Пер и радуется при этом, что он не женщина.
«А что, если взять да и свалить отсюда? — думала она, сидя на потолке. — Уйти и бросить свое тело. Похоже, у меня как раз сейчас есть такая возможность. В последнее время столько разных заморочек. Не уверена, что у меня хватит сил на все. К тому же Пер достоин женщины лучшей, чем я, а дети — лучшей матери. Конечно, я буду по ним скучать, но нельзя иметь все сразу. Здесь, наверху, очень хорошо. А лежащее внизу тело так устало! А она — это на самом деле я?»
Но потом галлюцинация от наркоза прошла, и она прямо-таки рухнула обратно в свое тело. Теперь Фрэнси слышала себя — она лежала и ныла, что там, внизу, все болит и что она голодная как волк, и требовала принести ей пиццу, и Пер пообещал немедленно это сделать. Какой он все-таки добрый. Она заплакала. Он, естественно, подумает, что это от боли. Но она плакала, потому что думала, что не заслуживает такого мужа.
Через двое суток три оборванные девчонки, у каждой в руке чек на пять тысяч евро, сидели, тесно прижавшись друг к другу, на диване напротив Фрэнси, которая не знала, куда девать глаза. Воздух в помещении вибрировал от страха. Да, они все еще смертельно напуганы. Никому не верят. Не могут поверить, что они теперь свободны, могут идти, куда хотят, могут поехать домой. Время от времени они бросали на нее робкие взгляды. Безмолвные обвинения? Да, она воспринимала это именно так. Наверно, они думали, что она каким-то образом замешана в том, что с ними случилось, хотя и Фрэнси, и Элизабет уже много раз объяснили им, как обстояло дело. Показали фотографии мертвого Ронни Д., чтобы девочки почувствовали уверенность в том, что, по крайней мере, он ничего плохого им сделать уже не может.
— Here are your tickets back to Kiev, — сказала Фрэнси по-английски и отдала им билеты. — I ensure you, no one will hurt you anymore. I am very sorry.[5]
Эти слова прозвучали пустым эхом, можно сказать, ей даже было стыдно.
— Is there anything I can do for you?[6] — попыталась она еще что-то сказать.
Молчание. Двум девушкам было по девятнадцать, а третьей вообще семнадцать, и, без косметики, в убогих свитерках и брючках, они казались совсем детьми. Она видела их пару раз до этого, когда приезжала к Элизабет за деньгами, но тогда не обратила на них никакого внимания. Их вынудили носить маски довольных жизнью шлюх. Угрожали, что убьют их близких, если они только посмеют не подчиниться, поэтому они молчали.
Фрэнси не могла понять, почему эти девочки не попытались сбежать или хотя бы с кем-то поговорить. Хотя что тут непонятного? Если бы она была на их месте и кто-то угрожал Бэлль, что бы она смогла сделать?
— You can go now,[7] — устало сказала она девушкам.
Они встали и ушли, неуверенным шагом, держась за руки. Крошка Мари пошла с ними, чтобы отвезти в аэропорт.
Фрэнси еще какое-то время оставалась в грязноватом служебном помещении автомастерской, куда она привезла этих девушек. У одного из трех качков был двоюродный брат, который здесь работал. Заведение никак не было связано с Фрэнси, поэтому она и выбрала его для этой цели. Лишняя предосторожность не помешает.
Бордель Элизабет, где они прожили три месяца и могли покидать его только «в сопровождении» кого-то из мерзких приспешников Ронни Д., по приказу Фрэнси уже был очищен от всех следов этого бизнеса. Звукоизоляцию убрали, на обоих этажах опять появилась прелестная, столь характерная для квартир начала прошлого века слышимость. Все светонепроницаемые и пуленепробиваемые оконные стекла заменили на обычные. Убрали лестницу, соединявшую этажи. Лифт, на котором можно было подняться в бордель прямо из гаража, замуровали. Фрэнси связалась со знакомым агентом по недвижимости и поручила ему продать квартиру Элизабет и квартиру «сестер». Цена ее не очень волновала, лишь бы все было сделано побыстрее. Поскольку Элизабет по-прежнему была председателем домоуправления, проблем с формальностями не предвиделось.
Элизабет уже развлекалась в городке на побережье Кипра, куда перебралась на целый год с мыслью осуществить наконец давнюю мечту стать поэтессой.
«Хорошо некоторым», — подумала Фрэнси, устало бредя из автомастерской. Сама они никак не могла взять и все бросить — так дешево ей от проблем не отделаться. Но и позволить Элизабет болтаться в городе она тоже не могла. Бордельный бизнес после этого скандала придется на время прикрыть, и никто не должен знать, где найти маман.
Пройдясь по улице, она почувствовала желание бросить машину и прогуляться хотя бы полпути до дома, а потом взять такси. Хотелось подышать свежим воздухом, а машину кто-нибудь ей пригонит потом. Но Фрэнси почти сразу же передумала. Внутри было какое-то гнетущее чувство, что за ней наблюдают. Что кто-то — один или несколько человек — следует за ней по пятам. Что он или они пока не хотят себя обнаружить, они просто наблюдают. Возможно, ей померещилось, но она быстро вернулась к машине и поехала прямо домой.
Дома никого не оказалось. Наташа уехала забрать Адриана из школы и оставила записку, в которой предупредила, что взяла Бэлль с собой, а также что «было бы хорошо, если бы ты могла покормить ее, когда мы вернемся». Пер был на работе.
Фрэнси скомкала листок и бросила его в корзину для мусора. Она уже устала кормить грудью, устала от необходимости постоянно быть рядом, с грудью наготове, или помнить о том, что нужно сцедиться в бутылочки. Может завести кормилицу? Но где их берут? Нельзя же поместить такое объявление! Или можно?
«Плохая мать… — думала Фрэнси, поднимаясь по лестнице на третий этаж. — Плохая ли я мать только потому, что не люблю некоторые из материнских обязанностей?»
«Плохой босс, — продолжала думать она, набрав код входа в секретную комнату. — Потому что даже не знаю, что за девки работают у меня в борделе, откуда они взялись и как там оказались».
«Плохая жена… — с этой мыслью она зашла в комнату и заперла дверь изнутри, — у которой не хватает ума ценить своего мужа, прекрасного во многих отношениях».
Свернувшись калачиком на полу, Фрэнси пыталась успокоиться. Но получалось не очень. Сердце ныло от тоски, она плакала из-за всех семейных неурядиц и боли, которую причиняла окружающим, плакала о поруганных душах трех девочек… и той, что выпрыгнула из окна.
Рэпер Пафф целые сутки просидел у полицейского дознавателя, но его отпустили, поскольку никаких обвинений ему предъявить было нельзя. Он сказал, что думал, что все три девушки, оказавшиеся в его номере, — фанатки. Две оставшиеся проститутки соврали, как им велели, что они именно фанатки, что они не были знакомы с той, что выпрыгнула из окна, но были уверены, что она тоже фанатка. Полиция их отпустила, но Фрэнси позаботилась о том, чтобы обе девицы на некоторое время исчезли.
Она так и заснула на полу в секретной комнате. Сон был глубоким и тяжелым, а не поверхностным и беспокойным, как обычно. Подсознание было в покое, здесь ей ничего не угрожало.
Много часов спустя она проснулась от стука в дверь и мигания желтой лампочки. Кто-то просился войти. Она посмотрела на монитор камеры наблюдения.
Это был Пер. Фрэнси ему открыла.
— Я тебя искал, — пожаловался он.
— Я тут случайно заснула, — объяснила она. — Ты только приехал?
— Недавно.
Они сели в разные кресла и стали друг друга разглядывать. На Пере был серый деловой костюм, в котором он становился одним из толпы анонимных офисных зануд. Его пепельно-светлые волосы стали седеть на висках, а прическа была все та же — самая обычная, ничего не говорящая о человеке. Так он стригся с тех пор, как они познакомились. Синие глаза такие добрые, но улыбаться стали все реже. За последние два года он сильно постарел. Кожа бледная, морщинки стали глубже.
Ему так хотелось простой, нормальной жизни, семьи, которую бы он любил, о которой бы заботился и рос вместе с ней.
Он хотел бы, чтоб Фрэнси завязала со своим бизнесом, закрыла Фирму и стала работать, чтобы жить, а не жить, чтобы работать.
Пер уверял ее, что она на самом деле не такая, как ее отец, Юсеф, она — яблочко, которое далеко упало от яблоньки. Она делала то, что делала, против воли и была создана отнюдь не для этого.
Но что же ей тогда делать?
Что она умеет?
— Я думал сегодня пораньше отпустить Наташу, чтобы провести вечер семьей, только мы четверо, — сказал Пер.
У Фрэнси была запланирована встреча с Крошкой Мари, Джимом и Луизой, она собиралась показать им новое оружие, которое она купила. Она уже хотела сказать об этом Перу, но он положил ей руку на затылок. Фрэнси закрыла глаза и поплыла, — она так любила это ласковое прикосновение, — и она сдалась, хотя прекрасно знала этот его прием.
— Да, замечательно, — согласилась она. — Я могу приготовить ужин.
Обычно она не готовила. Это делала Наташа или в редких случаях Пер, а сама она обычно ела не дома.
Приготовила Фрэнси спагетти с мясным соусом — единственное, что хорошо умела. Потом они провели чудесный вечер в домашнем кинозале, где она, Адриан и Пер лежали каждый на отдельном диване и сюсюкали с Бэлль, передавая ее с рук на руки. Они посмотрели «Тупого и еще тупее» с Джимом Керри в главной роли, хохотали до колик, были одной семьей. Но когда Адриану пришло время ложиться спать, он стал хныкать, что ему нужна Наташа, которая обычно пела ему особую колыбельную.
Фрэнси оставила Адриана с Пером и ушла к себе в офис с Бэлль на руках. Села на офисный стул и дала дочери высосать из груди молоко, которое наверняка стало горьким от расстройства. Она так много делала для Адриана. Так много работала, чтобы он жил очень хорошо и имел все, что ни пожелает. А он ее наказывал, неблагодарный ребенок! Наказывал тем, что льнул к Наташе. Тем, что стал жертвой травли в классе. Тем, что смотрел на нее обвиняющим взглядом. Да, уж она видела этот взгляд. Совершенно осознанный. С намерением обидеть. Потому что он считал, что она его обижает. И ей всегда хотелось дать ему пощечину, когда она видела этот взгляд. Довести его до слез, чтобы он попросил прощения и…
Она сразу же раскаивалась в таких мыслях. Однако не могла сдержать их натиск. Они кипели в ней, как пары серной кислоты. Тут Бэлль заплакала, и уже ни грудь, ни пустышка, ни ласковые слова не могли ее успокоить. Наконец Фрэнси сдалась и позвонила Наташе.
После этого она уже не могла уснуть. Около двух часов ночи она села в кровати и составила план мероприятий на раннее утро, потом пошла в свой тир и несколько часов пристреливала новое оружие.
Как она любила запах пороха! Обожала секунды сильнейшей концентрации перед выстрелом. Ей нравилось то ощущение власти и контроля, которое возникало при соприкосновении с оружием.
Она смогла бы убить кого угодно.
Загрузив все оружие в спортивную сумку, она села в машину и уехала. В животе бурлило. Она чувствовала себя не очень хорошо из-за таблеток для сжигания жира.
Не бросить ли ей вообще их принимать и не вернуться ли к простому и проверенному, хотя и скучному, способу поддерживать форму — диета и спорт? Черт, почему медицина так и не продвинулась в этой области? Все люди любят пожрать. Так почему не изобрести таблетку, которая снимала бы нежелательные последствия приема пищи? Это точно всех осчастливит. Ешь сколько влезет, но не толстеешь! Люди перестанут превращаться в вечно недовольных ворчунов из-за того, что им приходится сидеть на диете. А сколько возникнет новых рабочих мест в индустрии общепита! Хотя ясно, что сразу разорятся все фирмы-мошенники, обманывающие отчаявшихся похудеть, продавая им свои липовые диетические программы.
И тут Фрэнси пожалела о том, что не сделала еще и липосакцию, когда была у пластического хирурга. Но ведь это должно быть так неприятно, когда у тебя под кожей ковыряют толстой трубкой, которая с хлюпаньем отсасывает жир. К тому же она слышала, что у некоторых пациенток потом весь живот становился каким-то бугристым, ну, и плюс, конечно, боялась боли. Нет, надо все-таки взять себя в руки и начать заниматься спортом.
В пять утра она позвонила в заднюю дверь дома Крошки Мари, у которой рассчитывала попить кофе и получить моральную поддержку для грядущих дел.
Открыл какой-то тип. В одних трусах. Да, в одних трусах, весьма приличных, темно-синих, фирмы «Gant», но все равно. Фрэнси уставилась на него в изумлении. Она его отлично знала. Его называли Машиной смерти. Нельзя сказать, что его подвиги ее сильно впечатлили. Ребята из «Бандидос», которых он положил, были кучкой тупых неуклюжих обезьян, которых мог ликвидировать любой новичок.
Но что эта чертова Машина смерти делает дома у Крошки Мари?
— Ты, как я понимаю, Фрэнси? — с улыбкой сказал Эрьян. — Заходи. Мари будет рада.
— А что
— Сплю и трахаюсь.
— Здорово! А где Мари?
— Привет, Фрэнси! — поздоровалась Крошка Мари, неохотно вылезшая из постели, где провела последние сутки. — Ты прямо с петухами. Не спится?
Крошка Мари протиснулась между Эрьяном и дверным косяком, и Фрэнси увидела, что та вся светится, хотя и не улыбнулась в ответ.
— Дайте мне кофе, — сказала она.
Вскоре все трое в тишине пили крепкий «Суэгас». Фрэнси разглядывала то Крошку Мари, то Эрьяна. Когда они успели? Почему Крошка Мари не поставила ее в известность? А вдруг Эрьян шпион, подосланный Заком? Неужели она об этом не подумала? Как это на нее непохоже!
— Я собираюсь купить специальную лампу для свето-терапии, — объявил Эрьян, чтобы разрядить тишину. — А то от этой темени сплошная депрессия.
Он посмотрел в окно. Кромешная тьма. У него по-прежнему бегали мурашки по телу, когда ему приходилось ходить в темноте. Он только к двадцати годам перестал спать с включенным светом.
— Он свой, — успокоила ее Крошка Мари. — Нас свели Джим с Луизой. Ты же знаешь, они тщательно проверяют людей.
После первого свидания Крошка Мари интенсивно встречалась с Эрьяном. Ходили в кино, подолгу гуляли, пару раз ужинали в ресторане, бродили по музею, долго трепались по телефону и, наконец, позвали друг друга в гости. Эрьян жил в трехкомнатной квартире около Слюссена. В доме восемнадцатого века потолки были такие низкие, что в некоторых местах ему приходилось нагибаться, чтобы не стукнуться головой. По стенам квартиры висели картины из разных уголков света, на полу афганские ковры, на потолке либо восточные лампы, либо дизайнерские светильники самого высокого качества. Кроме того, в квартире было безупречно чисто, все стояло на своих местах. На Крошку Мари это произвело приятное впечатление, особенно когда она открыла здоровый деревянный шкаф, который оказался забит такими же сувенирами, что и в ее собственном «музее». Глаза. Зубы. Скальпы. Забальзамированная ступня. Чья-то голова. Множество натянутых кусков кожи с татуировками. Старые банки из-под печенья, доверху забитые ювелирными украшениями, часами, иностранными монетами и фотографиями его жертв. Там были и многочисленные тетради, в которых он записывал все, что знал о тех, кого убил. Для него это было чем-то вроде покаяния. Чтобы не забыть их. Это был его способ воздать должное тому, что они все-таки были людьми (хотя большинство были натуральными свиньями).
Так Крошка Мари нашла родственную душу. Может быть, она как-нибудь покажет ему и собственный «музей». Переспали они в первый раз после того, как он показал ей свое собрание. Как ни странно, она совсем не нервничала, несмотря на то что у нее уже давно не было секса и негативный опыт в ее жизни был связан в основном именно с мужчинами и сексом. Можно сказать, что нормальной любви с мужчиной у нее никогда и не было.
Все получилось очень неплохо, и теперь они встречались на полную катушку.
— Ты знаешь правила, — сказала Фрэнси Крошке Мари.
Та кивнула.
Партнер либо ничего не должен знать о Фирме, либо — все, тем самым присоединяясь к ней. Он или она клялись молчать, а также получали информацию о наказаниях за болтовню или измену. Случалось, что кто-то изъявлял желание стать сотрудником.
— Он хочет работать с нами, — заявила Крошка Мари. — Работать на тебя.
Эрьян кивнул.
— Тогда придется доказать, что ты того стоишь, — пояснила Фрэнси, буравя его взглядом.
Она слышала о нем много хорошего, и, насколько ей было известно, он не входил ни в какую группировку, был сам себе режиссером. Но теперь ему придется завязать со свободными художествами и перейти под начало к единственному боссу. Если он пройдет проверку.
— Ты слышал про процесс над Ван дер Бильтом? — спросила его Фрэнси.
Эрьян кивнул.
Этот Ван дер Бильт входил в банду в Амстердаме, которая снабжала Фрэнси героином. Он был женат на шведке и большую часть времени проводил в своем доме в Гётеборге. Несмотря на большие взятки таможне, наркополицейские его все-таки взяли, и теперь он сидел по обвинению в контрабанде и подкупе. За последние недели в прессе много писали о подкупленных таможенниках. Прокуратуре удалось найти человека, ставшего главным свидетелем. Он видел, как один из высоких чинов получал деньги в обмен на то, что не заметит, как героин пойдет через границу. Фрэнси не была напрямую связана с Ван дер Бильтом; дела с ним вел Джим, но она вообще не хотела рисковать.
— Сделай так, чтобы этот свидетель вообще не заговорил, — сказала она.
Эрьян кивнул. Не самое простое задание, если учесть, что свидетеля хорошо охраняла полиция, однако вполне выполнимое.
— Всю необходимую информацию получишь у Джима, — добавила Фрэнси. — Спасибо за кофе. Оставляю вас, голубков, спокойно завтракать.
Крошка Мари не могла не уловить в голосе и взгляде Фрэнси ревнивых ноток.
Фрэнси не была стопроцентно счастлива с Пером. Нельзя сказать, что несчастлива, но их любовь больше напоминала дружбу. Страсть давным-давно выветрилась. И Крошка Мари видела, как это произошло. Видела, как они перестали друг к другу прикасаться. Перестали смотреть друг на друга с интересом и вожделением, остались только нечто вроде смирения и усталость.
— Черт, она какая-то подавленная, — заметил Эрьян, когда Фрэнси ушла.
— Просто перетрудилась в последнее время, — ответила Крошка Мари. — Много всего навалилось и по работе, и дома тоже. Сам понимаешь, глава мафии и молодая мама…
— Она в конце концов сорвется.
— Да нет, выдержит. Она невероятно крутая, скажу тебе. Не справишься с этим свидетелем — сделает из тебя котлету.
Фрэнси решила заехать в «Вальян», чтобы позавтракать и в тишине почитать газету перед тем, как заняться делами с Кристиной. Она открыла своим ключом служебную дверь со двора и оправилась прямо на кухню. Сварила кофе и взяла свой любимый багет с грецкими орехами, салат и порцию свежих креветок. Сев за столик у окна, она стала листать утренние газеты, кипой лежавшие на полу у входа.
В ресторане она была совершенно одна. Вокруг ни души. Повара, как правило, приходили не раньше девяти, а официанты и того позднее. Кристина обычно появлялась в середине дня, потому что любила поспать. А Фрэнси как раз нравилось, что еще никого не было. Именно за тем она сюда и приехала.
В газете опять писали про суд на Ван дер Бильтом, еще было много статей про войну и все сильнее ощущавшийся экономический спад. Биржи по всему миру обваливались, снижались цены на жилье, бизнес грозил увольнениями, инфляция росла, а банки предъявляли все более жесткие требования к желающим взять кредит. Кислая физиономия директора госбанка то и дело маячила в телевизоре, но для многих он давно был каким-то призраком. Фрэнси встречалась с ним как-то на одном из тех благотворительных балов, которые устраивала Грейс, заседавшая в разных фондах и собиравшая деньги на гуманитарные нужды по всему миру. Он, как ни странно, оказался вовсе не занудным сухарем, а его умение танцевать просто поражало. Тот вечер походил на новый выпуск «Танцев со звездами». На что только не пойдешь, чтобы понравиться населению!
— Доброе утро!
Фрэнси оглянулась и увидела, как к ней из недр ресторана идет Кристина, одетая в мешковатые джинсы и черную футболку с длинными рукавами.
— Привет, — поздоровалась Фрэнси.
— Вкусно? — поинтересовалась Кристина, сев напротив.
— Очень. Не знала, что ты здесь, а то бы я…
— Я вчера поздно закончила работу и спала здесь, в офисе. Иногда я так делаю. Как ты рано!
Еще не было семи.
— Сплю плохо, — объяснила Фрэнси.
— Сочувствую, — сказала Кристина таким тоном, что можно было поверить, будто ей действительно не все равно. — Да, у меня самой бывает, я… — И замолчала. С грустью посмотрела на Фрэнси. Сестра. Чужая. Было тяжело смотреть, быть рядом. Где-то поблизости от них эта сестринская любовь еще теплилась, но еле-еле и незаметно для окружающих, так что обеим было лень за нее хвататься.
— Как бизнес? — спросила Фрэнси, чтобы не молчать.
— Не так бойко, как обычно, — ответила Кристина. — Заметно, что народ менее охотно расстается с деньгами. Но пока не жалуюсь.
— Ты всегда можешь попросить у меня…
— Спасибо, я прекрасно справляюсь!
— Ну, извини!
Опять молчание. Кристина встала и пошла налить себе кофе.
— Пора отмывать, да? — спросила Кристина.
— Да, — подтвердила Фрэнси.
— Сколько?
— Больше двухсот тысяч.
Кристина кивнула. Конечно, она могла сделать так, что двести тысяч крон черными станут белыми. У них была тщательно отработанная система ухода от внимания налоговых властей. Деньги, которые Фрэнси получала от различных видов бизнеса, превращались во взятки, различные виды выплат и черных зарплат своим подельникам и себе самой, но немалая их часть отмывалась посредством огромного количества чеков за несуществующие ужины, которые клепались в кассах обоих ресторанов Кристины. Чтобы в налоговой никто не мог ничего заподозрить, Кристина закупала говяжье филе и алкоголь огромными партиями, и все это, как она утверждала, шло на эти якобы заказанные гостями блюда. На самом деле она и говядину, и алкоголь продавала другим рестораторам, но уже без всяких чеков. Из отмытых денег сама Кристина получала двадцать процентов, остальные делили между собой Юсеф (двадцать процентов от общей суммы) и Фрэнси (шестьдесят). Юсеф по-прежнему был акционером, владеющим двадцатью процентами акций и членом правления компании, а Фрэнси на бумаге числилась заместителем исполнительного директора и владелицей целых шестидесяти процентов их ресторанного бизнеса. Поэтому кто же мог усомниться в том, что ей полагалась жирная зарплата. Зарплата, с которой и платились ее налоги и все такое, ежемесячные пара тысяч в счет пенсионных накоплений, а также в акционерные фонды Адриана и Бэлль.
— Ладно, я тогда поеду, — сказала Фрэнси, которой почему-то захотелось еще посидеть и выпить чашку кофе.
Кристина на это ничего не сказала, и аура вокруг нее почему-то не очень располагала к продолжению беседы за кофе.
— Вот деньги, — сказала Фрэнси, сразу оценив ситуацию, и передала Кристине толстый конверт.
Под столом, естественно, поскольку они сидели у окна. Затем она встала и взглянула в последний раз на сестру, наблюдавшую утренний час пик за окном. Фрэнси ушла, не попрощавшись. Выходя из ресторана, она столкнулась с подростком, темноглазой девочкой, появившейся словно ниоткуда. Пробормотав извинения, Фрэнси пошла было дальше, но промахнулась мимо бордюра и чуть не подвернула лодыжку.
«Так себе день начался», — думала она, открывая дверь машины.
Едва она села за руль, как у нее жутко заболел желудок. За прошедшие пять лет у нее иногда случались приступы гастрита, но в последнее время они стали более длительными. Поэтому Фрэнси прямиком направилась в круглосуточную аптеку Шеле, где довольно долго изучала лекарства на полке с антацидными средствами. Подходя к кассе, она заметила, что кто-то внимательно на нее смотрит. Молодой человек. Вполне ничего, но в довольно обтрепанной одежде. Кроме того, похоже, он давно не мылся. Бездомный? Глядел он не враждебно, а с любопытством. Фрэнси забрала покупки на кассе и по пути к выходу прошла в нескольких шагах от него.
Он проследил за ней взглядом. Это был Антон. Он узнал ее по фотографии, найденной в портмоне Грейс, в которое однажды заглянул, когда та пошла в туалет в кафе, оставив пальто на стуле. Той фотографии было уже несколько лет, но женщина мало изменилась, это была дочь Грейс, о которой та сказала: «Чудесная девочка, только слишком много работает».
В Фрэнси было что-то, что показалось Антону близким и понятным.
Что-то, что заставило его встать и выйти из аптеки за дочерью Грейс, несмотря на то что он ждал положенную ему упаковку сильного транквилизатора. Что-то такое, из-за чего ему ужасно захотелось остановить ее, садившуюся в машину, и сказать: «Давай присядем и поболтаем немного о всякой ерунде!»
Он вернулся в аптеку, где строгая дама-провизор протянула ему банку с сотней таблеток по одному грамму каждая. Его «конфетки». Он радостно поблагодарил и сразу же сунул в рот две штуки. Они стоили еженедельного траханья с похотливым докторишкой (его порекомендовала Антону одна шлюха-наркоманка).
Эффект от таблеток не заставил себя долго ждать. Такой приятный покой. Чувство, что тебе ничего не страшно и ничего не грозит. Антон закрыл глаза, прислонившись к стене. Он наслаждался, прекрасно зная, что через пару часов придется принять еще две, чтобы этот покой не улетучился, а также то, что с каждым разом дозу придется увеличивать, чтобы добиться того же эффекта, то есть скоро нужно будет принимать уже по три «конфетки». Но сейчас у него не было сил об этом думать. К тому же все философы советуют жить сегодняшним днем, а не завтрашним. Так что наплевать, что будет потом. Он думал о Фрэнси. Хотя понятия не имел, что ее так зовут. Просто знал, что она чудная девушка, которая слишком много работает, и что она чем-то похожа на него самого.
Так он ненадолго заснул стоя, а потом собрался идти домой и лечь. Но поскольку дома у него не было, он никуда не пошел. Значит, опять обычное, утомительное шатание по городу, час за часом, с единственной целью — выжить сегодня. Ближе к вечеру ему надо будет достать где-то дозу, чтобы уколоться. Транквилизатор — это хорошо, но с героином не сравнится.
Героин ввозится контрабандой из Амстердама, по морю, поездом, потом на автомобиле, каждый раз с новыми номерами, ведет автомобиль некий Джим, распределяющий товар между своими людьми, которые в свою очередь продают его дилерам, и уже они продают дозы таким, как Антон.
Так что на самом деле у них было много общего, у Антона с Фрэнси.
Приехав домой, Фрэнси была вынуждена оставить машину на улице рядом с домом. Насыпало столько снега, что ворота не открывались больше чем сантиметров на двадцать.
Она вылезла из машины и по полуметровым сугробам пробралась к входной двери, на которой все еще висел рождественский венок, хотя праздники остались далеко позади.
Фрэнси сняла венок и вошла в дом.
Тишина была такой зловещей, что ее пробрала дрожь.
Предзнаменование?
Прошлась по дому в поисках людей и звуков. Нашла спящую Бэлль и разгадывавшую кроссворд Наташу. Пер — на работе, Адриан — в школе. Чтобы не будить Бэлль, Фрэнси сцедила молоко из обеих грудей и поставила бутылочки в холодильник, затем закрылась у себя в кабинете, уселась в кресло, крутанулась на нем туда-сюда, положила ноги на стол. И стала ждать.
Что что-нибудь случится.
Нападение, взрыв, взлом, да все что угодно, подтверждающее, что идет война.
Но день прошел, и ничего не случилось. То же и на следующий день, и в тот, что был за ним. Фрэнси все крутилась на своем стуле. Изгрызла множество карандашей. Сделала множество звонков и провела не одну бессмысленную встречу со своими «солдатами», которые тоже оставались целы и невредимы.
Она постоянно оглядывалась через плечо. Все время была начеку. Чувствовала, что за ней наблюдают, но, оглянувшись, никого не замечала.
Все чаще стала прятаться у себя в тайной комнате.
Все чаще ездила в тир поупражняться в стрельбе.
Стала снова заниматься карате и три раза в неделю тренироваться в домашнем спортивном зале.
Все охранные системы в доме были обновлены, а также в казино и в новой квартире на Сконегатан, где продавали наркоту.
Во все ночные клубы в городе, где невидимый противник все чаще стал снабжать ее клиентов наркотиками, Фрэнси послала шпионов. Но никто из них так ничего и не заметил.
У нее все чаще стали случаться приступы ярости, от которых страдали в первую очередь Пер с Адрианом. Ее мозг взрывался от регулярных перепадов настроения, и ее беспокойная душа все чаще давала нагрузку дивану доктора Лундина. Панические атаки случались теперь и тогда, когда она сидела в секретной комнате, где раньше всегда ощущала себя в полной безопасности. Количество таблеток (антидепрессантов, снотворного, антацидов и так далее) зашкаливало. Поэтому она бросила кормить Бэлль, которой не нравилось ее молоко, разбавленное лекарствами. Размер груди сжался с третьего номера до крошечного первого. Остальные части тела тоже стали сжиматься, поскольку из-за стресса у нее пропал аппетит, но и стройная фигура ее не радовала. Денежные потоки тоже стали истощаться. Наркоторговля шла ни шатко ни валко, бордель закрыт, а из-за низкой конъюнктуры все меньше народу приходило в казино, кроме того, уменьшились доходы тех ресторанов и кафе, что платили Фрэнси за то, что она их крышевала. На глазах заметно упала стоимость акций и недвижимости, в которые были вложены ее деньги. Конечно, часть средств лежала на надежных накопительных счетах и в шведских, и в иностранных банках, однако, каждый раз проверяя свои запасы, Фрэнси испытывала заметное беспокойство. Единственное, что, казалось, не падало в цене, — это произведения искусства, но их-то у нее как раз было не очень много, и вот теперь она всерьез задумалась о том, как бы провести рекогносцировку собственных инвестиций.
А Зака было не видно и не слышно.
Фрэнси казалось, что он нарочно затаился. Как будто знал, какая она нетерпеливая и беспокойная. Как будто знал всю ее подноготную.
Возможно, надеялся, что она сорвется, начнет принимать неверные решения и будет вынуждена выбросить белый флаг, сдаться. Но Фрэнси никогда не сдавалась без боя и никогда не продавалась, какой бы ни была цена.
Снег растаял, деревьям вернулись их угловатые очертания, народ раньше времени стал легко одеваться, в витринах кондитерских уже замелькали шоколадные пасхальные яйца, а масленичные булочки со сливочным кремом, появившиеся на прилавках еще в сентябре, наконец-то пропали, повылезали крокусы и мать-и-мачеха, лыжники в последний раз посоревновались на искусственном снеге, а на улицах в люки с журчанием стекала талая вода.
Адриану купили новый велосипед, серебристый метеор с двадцатью пятью передачами, на котором он счастливо нарезал круги по кварталу, потому что мать строго-настрого запретила ему уезжать далеко от дома. Бэлль росла бешеными темпами и уже начала демонстрировать признаки недюжинной индивидуальности. Она оказалась наблюдательной юной леди, на вид очень спокойной, но внутри у нее все как будто бурлило и вибрировало, но, слава богу, еще не очень сильно прорывалось наружу, сметая все на своем пути.
Фрэнси не сомневалась, что ее дочь невероятно умна, а потому более терпелива, чем мать. И конечно, она — такая красавица! Красивее всех других детей. Да, и красивее Адриана, но об этом Фрэнси даже боялась думать.
— А может, он куда-нибудь свалил, — предположила Крошка Мари в разговоре с Фрэнси, когда они обсуждали, куда делся Зак.
— Не думаю, — возразила Фрэнси. — Я не знаю больше никого, кто осмелился бы мешать мне вести мой бизнес.
— Чего же он тогда ждет? — удивилась Крошка Мари.
— Черт его знает. Меня уже это все так достало.
— Зато Эрьян успокоил этого твоего свидетеля.
— Ты о деле Ван дер Бильта?
— Ага. Так что последние судебные слушания пойдут туго.
— Хоть какая-то радость.
— Ну, ты его берешь к нам?
— Надо подумать, куда его приспособить.
— О'кей! До связи. Пока.
Закончив разговор, Фрэнси налила себе рюмку водки из стоявшей перед ней бутылки. В последнее время она чересчур много пила. Сначала на радостях, что не надо кормить грудью, но потом это превратилось в привычку. Во вредную привычку наливать себе чего-нибудь, чтобы снизить обороты. Учитывая количество принимаемых ею таблеток, этого делать не стоило. Но она собиралась вновь заняться собственным здоровьем, как только разберется с проблемой «Зак» и всеми остальными сложностями. Начнет приходить в форму всеми возможными способами. Она и сейчас была сильно накачана благодаря карате и силовым тренировкам, но, поскольку она теперь частенько забывала поесть, результат выглядел не очень привлекательно. Она походила теперь на какого-то суслика с рельефной мускулатурой.
В дверь постучали, на мониторе она увидела, что это Пер. Спрятав бутылку и рюмку в корзину для мусора, Фрэнси его впустила.
— Тебе уже пора привести себя в порядок, иначе мы опоздаем, — напомнил Пер.
Фрэнси понятия не имела, о чем он говорит. Опоздаем куда?
— А… — произнесла она, надеясь, что получить какую-то подсказку.
— Разве ты забыла? — удивился Пер.
— Нет, конечно.
Силилась вспомнить. Но глухо.
— Я просто сидела и думала тут о всяком, когда ты пришел, — с улыбкой сказала она. — Я быстренько.
Она поспешила в гардеробную, понятия не имея, какую одежду ей следует искать. Вечернее платье, костюм или просто элегантные брюки с красивой блузкой или рубашкой?
Какое сегодня число? Посмотрела на часы. Седьмое марта. Где-то внутри что-то пикнуло, но она не смогла распознать сигнал. Поэтому выбрала золотую середину и надела костюм.
Спустившись в прихожую, она увидела Пера, одетого в его лучший фрак. Только тогда она вспомнила, что у них сегодня десять лет свадьбы.
— Прости, — обратилась она к мужу. По его растерянному лицу она ясно видела: он понял, что она забыла. — Я в последнее время так замоталась. Сейчас мигом переоденусь.
Спотыкаясь, опять взбежала по лестнице и в спешке натянула прямое оливково-зеленое платье с роскошной отделкой. Но оно болталось на ней как на вешалке. Она попыталась соорудить на голове прическу, что-то более приличное, чем просто распущенные волосы, завязала их в узел, но он сразу же распустился. Фрэнси плюнула, спустилась к смертельно обиженному Перу и пробормотала, что теперь можно ехать.
Для разнообразия за руль сел он. Включил радиостанцию, передающую рок. Когда у него было плохое настроение, он всегда возвращался к своим старым героям — хард-рокерам. Фрэнси, ненавидевшая рок-музыку, мучилась, но терпела. Вечер и так безнадежно испорчен. Рождественский подарок Крошки Мари оказался выброшенным на ветер.
В ресторане Оперного театра поначалу ни у того, ни у другого особого аппетита не было, но после пары бокалов вина обстановка начала разряжаться, и они подняли тост за десять лет их супружеского счастья. Поженились они в замке Свартше, на свадьбе было двести пятьдесят гостей. Как она была счастлива тогда! Но каждый раз, глядя на Пера, все же не могла не задумываться о том, действительно ли он тот мужчина, рядом с которым ей суждено состариться.
И это сомнение так и не исчезло, напротив, оно все чаще стало ее посещать. И это пугало. Теперь уже она не могла себе позволить тратить время на ошибки. Их уже больше нельзя исправлять с такой же легкостью, как прежде. Двадцатилетней девушкой она могла болтаться с неподходящими типами, не рискуя при этом жизнью, и принимать неправильные решения в отношении собственного будущего без серьезных последствий. Потому что на исправление ошибок оставалась масса времени.
— Ты была чертовски сексуальной с молоком в груди, — проговорил Пер, недовольно глядя на ее скромное декольте.
Он был пьян. Причем напился так быстро, что Фрэнси и не заметила. Теперь он редко пил, поэтому ему надо было меньше, чем раньше, чтобы опьянеть.
— Вот это очень вкусно, — пробормотала Фрэнси, чтобы не молчать, вглядываясь в разрезанное на кусочки фуа-гра, до которого едва дотронулась.
— Так ешь! — сказал Пер. — Тебе не мешает поправиться.
— Да я ем. Ты бы тоже поел, вместо того чтобы столько пить.
— Пью, сколько хочу. Не тебе меня учить насчет выпивки, ты сама скоро сопьешься.
— Ты о чем?
— Я же не слепой.
— Пер, милый, сейчас не время…
Ответом Пера было вино, остатки которого он вылил себе в бокал, заказал еще. Принялся есть фуа-гра руками, и посетители за соседними столиками стали на них поглядывать и шушукаться. Но Перу было наплевать. Он был женат на женщине, которая забыла о годовщине их свадьбы и предпочитала ездить на стрельбище, вместо того чтобы проводить время дома с семьей.
— Я думаю перейти на полный рабочий день, — произнес Пер, взяв грязными пальцами уже заляпанный бокал. — Сколько уже можно быть домохозяином на полставки! Ты понимаешь, какая у меня будет дерьмовая пенсия, если так пойдет и дальше? Теперь твоя очередь заниматься детьми.
— Мы это и раньше обсуждали, — ответила Фрэнси. — О твоей пенсии я позабочусь, можешь по этому поводу совершенно не волноваться.
— А что, если я сам хочу ее заработать? Сам себя содержать? А не зависеть во всем от тебя?
— Меня это совершенно не напрягает, и я очень благодарна тебе за все, что ты делаешь для меня и для детей.
— Ты что, не понимаешь? Я устал от работы по дому! Устал быть убогим подкаблучником!
Пер уже был не просто пьян, он был пьян как свинья. Фрэнси впервые было за него так стыдно. Теперь на них уже пялился весь ресторан.
Она поднялась с места.
— Пойдем, — сказала она Перу и крепко взяла его за руку.
— Не трогай меня! — заорал он и оттолкнул ее. — Я еще не поел. От этих крошечных порций только становишься голоднее. — Ткнул пальцем в сторону официанта. — Эй, ты, принеси мне гамбургер или что-то в этом роде! — вопил он. — С картошкой фри. Нормальную еду для простого мужика, как я. Надо было жениться на нормальной бабе, а не на этой…
После этих слов Фрэнси железной хваткой выдернула его со стула и молниеносно протащила через весь зал в фойе, где ударила локтем под дых, чтобы он уже точно заткнулся, при этом успела сунуть официанту, устремившемуся за ними, пятьсот крон на чай, ведь ужин был оплачен заранее.
И вот они уже ехали домой в такси. За машиной Фрэнси собиралась приехать наутро. Пер что-то ныл, требовал вернуться, чтобы доесть ужин, ведь они дошли только до четвертой перемены блюд, но вскоре он опять как-то развеселился, стал хватать Фрэнси за грудь и спрашивал, не хочет ли она вставить силикон в качестве подарка на следующий день рождения. Пока ехали, она терпела, но как только они вошли в дом — дала ему оплеуху.
— Не смей никогда больше меня так позорить, — заорала она, сдирая с себя пальто и сапоги, после чего устремилась в кабинет, где собиралась просидеть до конца этого идиотского вечера.
Пер порысил за ней, продолжая попытки ее облапать и неся пьяную чушь. После второй пощечины он только расхохотался и дал ей сдачи, причем ударил несколько раз.
Фрэнси вынесла и это. Фрэнси старалась сдержаться. Пыталась не прийти в ярость. Чтобы не стать опасной. Но Пер не прекращал ни лапать, ни драться, поэтому она дала ему сдачи, хук правой мгновенно уложил его на лопатки.
Она сразу об этом пожалела, но было уже поздно. Лежа неподвижно на полу, он плакал от боли и шока. И похоже, сразу протрезвел.
— Пер, я не хотела… — проговорила Фрэнси.
Он встал на ноги и ушел, не взглянув на нее. Ни слова не сказав. Через входную дверь, которая оставалась настежь открытой, он вышел в сад и пошел в сторону ворот.
— Куда папа пошел?
На лестнице на второй этаж стоял Адриан и смотрел на мать. Что он успел увидеть?
— Он просто пошел прогуляться, — ответила Фрэнси. — Иди в кровать.
— Вы поругались?
— Нет, что ты. Не волнуйся. Давай иди спать.
Адриан послушался и неохотно пошел восвояси. Голоса мамы с папой на этот раз звучали как-то не так. Они его разбудили, он услышал странный удар. Он пошел было к себе в комнату, но сначала заглянул в детскую к Бэлль, спавшей в своей кроватке. Наташа спала в соседней комнате и просыпалась при первом писке девочки, потому что у нее всегда была с собой радионяня. Бэлль спала крепко, ее не беспокоили суета и волнения этого мира. Адриан подошел к сестре на цыпочках и погладил ее покрытый пушком затылок.
Да, конечно, он ей завидовал, потому что знал, что Фрэнси любит ее больше, чем его, но сам от этого любил сестру не меньше.
Мальчик присел. Смотрел какое-то время на Бэлль. Но ему захотелось спать, и тогда он лег на пол и заснул под звуки дыхания сестренки.
Пер в это время быстро шел по блестевшим от талой воды улицам. С каждым шагом мысли его прояснялись. Раньше он был уверен, что она никогда не поднимет руку на него. А теперь она это сделала. Что дальше? Начнет бить детей?
Фрэнси сидела в прихожей под вешалкой с куртками и ждала, что услышит, как муж поднимается по ступенькам, ведущим к входной двери. Но никаких шагов не было слышно.
Так прошла ночь. Пер не появился. Прошло утро, прошло полдня. Пера не было. Не отвечал он и на звонки на мобильный.
Наступил вечер, а он так и не появился.
Наступил новый день, потом еще один, его не было.
И только к вечеру четвертого дня он вернулся, под глазом — здоровый синяк, по-прежнему страшно обиженный на Фрэнси, так что ни разу не посмотрел на нее и не сказал ни слова. Она не спросила, где он был все это время, потому что не сомневалась, что ответа не получит.
А он провел эти дни в номере гостиницы «Скандик» рядом со Слюссеном. Валялся на огромной кровати, переключал телеканалы и жрал еду, заказанную в номер. На работу он позвонил и сказал, что берет больничный. Он также лежал в ванне и вслух разговаривал сам с собой. Нашел радиоканал с тяжелым роком и танцевал по комнате в одних трусах. И плакал, размышляя о жизни, которой у него никогда не было.
Он очень скучал по Фрэнси и детям, чувствовал себя потерянным.
Вернувшись домой, он первым делом заперся с Адрианом в его комнате и долго о чем-то разговаривал с ним, но так, чтобы Фрэнси не могла их услышать.
А она стояла, прижавшись ухом к двери. И муж об этом знал, поэтому говорил с сыном шепотом.
Только через неделю после инцидента, на ужине из девяти блюд, он сказал ей «Доброе утро» за завтраком.
— Кстати, вот что мне дал Адриан. — Пер протянул жене какой-то листок.
Это оказалось письмо от классной руководительницы Нетты Янссон, которая вызывала их в школу, чтобы побеседовать о том, что она видела: три одноклассницы толкнули Адриана и гонялись потом за ним по всему двору, и было очевидно, что он их боится.
— Чертовы соплячки, — прошипела Фрэнси, которая в душе уже драла этих девчонок за волосы и запихивала выдранные клоки им в рот.
— Насилием конфликты не решаются, — возразил Пер, который прекрасно понял ход мыслей жены.
— Еще как решаются, и чаще, чем ты думаешь. Но конечно, не конфликты между нами, это была ошибка.
— Я был пьян как свинья и вел себя так же, но все равно это тебя не оправдывает.
— Знаю, прости. Больше это не повторится.
— Еще раз, и я ухожу и забираю детей.
Фрэнси открыла было рот, чтобы возразить, ведь поведение мужа тоже было непростительным, но решила промолчать. Кивнула головой. Подлила ему кофе и дала первому почитать раздел новостей в газете.
— Я бегал трусцой и поскользнулся на льду, — пояснил Пер, когда они с Фрэнси сидели напротив Нетты Янссон в классе Адриана.
— Да, сейчас на улице надо быть осторожнее, — сказала Нетта, не поверившая ни одному его слову.
В душе она улыбнулась и с одобрением взглянула на Фрэнси. Какая та молодец, отплатила мужу его же монетой. Еще одна победа феминизма.
— Хотела поговорить об Адриане, — начала Нетта.
— Просто назовите мне имена всех троих. Я поговорю с их родителями, и мы все решим, — потребовала Фрэнси.
— Но…
— Никакого конфликта не будет. Просто разговор между взрослыми людьми. Все решится, я обещаю.
Нетта благодарно кивнула, удивленная, насколько убедительной и внушающей доверие оказалась эта женщина. И дала Фрэнси адреса и телефоны всех трех девочек, после чего еще раз выразила сожаление по поводу случившегося и пообещала, что в свою очередь она и все работники школы сделают все, что в их силах, чтобы подобное не повторялось.
— Спасибо вам, — поблагодарила Фрэнси, пожав ей руку. — Мы вместе решим эту проблему, вы и я.
— И я, конечно, тоже, — сказал Пер и протянул учительнице руку.
Он опять почувствовал себя обойденным, опять ощутил себя подкаблучником.
— Фрэнси, давай поедем домой и спокойно все обсудим, — предложил Пер, когда они уже сидели в машине.
Фрэнси не ответила, завела машину и рванула с места. Сейчас она поедет к этим отнюдь не милым девицам и их родителям и сделает так, что травля Адриана прекратится раз и навсегда.
— Фрэнси, не делай ничего такого, о чем потом будешь жалеть, — просил Пер. — А вдруг ты случайно кого-нибудь из них ударишь? Вмешается полиция.
— Я просто с ними поговорю, — заверила Фрэнси.
— А не лучше будет, если Нетта просто соберет нас всех на беседу? Ведь это задача школы.
— Да? И что школа сделала? Ни хрена. Нашего сына гнобят, причем уже черт знает сколько времени. А вдруг это с первого класса, а? И никто этого не видел! Нельзя это так оставлять.
И в этот момент откуда-то сбоку выплыл большой черный «хаммер» и стал выдавливать Фрэнси с дороги.
Было абсолютно очевидно, что водитель «хаммера» отнюдь не пытается с ней заигрывать. Он или она — было не видно, кто за рулем, — еще два раза прижал машину Фрэнси к краю тротуара перед тем, как она все же сумела вывернуться и юркнуть на улицу Каммакаргатан.
— Достань из бардачка пистолет! — рявкнула она Перу, вдавив педаль газа в пол.
Пер, уже пару раз стукнувшийся головой о потолок, сделал, как велела жена. От неожиданности у него пошла кругом голова, поэтому он даже не успел испугаться, но то, что сейчас не время задавать вопросы, понял. До него сразу дошло, что за ними гонится враг. Возможно, кто-то из банды этого Зака. Фрэнси однажды упомянула при нем его имя. Да, только один раз. Но то, как она его произнесла, а также голова Оливера в подарок на Рождество не оставляли у Пера сомнений в том, что это не какой-то заурядный бандит.
— Черт, надо было ехать на «мерсе»! — закричала Фрэнси, распугав стайку пенсионеров у входа в церковь Святого Иоанна.
Обычно отправляясь в город, она брала «мерседес», но именно сегодня почему-то поехала на «гольфе», хотя и не любила эту машину.
— Что мне делать? — спросил Пер.
— Пригнись! — ответила Фрэнси. — И будь готов дать мне пистолет, когда скажу. И заткнись.
«Хаммер» вновь предпринял попытку поравняться с ней. Она ехала зигзагами, снесла велосипед и стукнула две машины, потом резко повернула на Иоханнесгатан, «хаммер» — за ней. Удар. Еще один. Фрэнси швырнуло вперед, и она ударилась об руль, машина загудела. Пер, пригнувшись на пассажирском сиденье, попытался посмотреть в зеркало заднего вида, но так и не увидел, кто сидел за рулем «хаммера». Тот опять стукнул их сзади. На мгновение Фрэнси потеряла контроль над машиной и по касательной задела фонарный столб, потеряв кусок своего бампера. Выругалась, но сумела вырулить. Объехала церковь и вновь очутилась на Дё-бельнсгатан. Выстрел. Еще один. Пули застряли в кузове «гольфа». Пер завопил. Фрэнси наотмашь ударила его.
— Спокойно, или нам крышка! — закричала она, вырвав у него из рук пистолет.
Сзади выстрелили уже из автомата. Со стороны Фрэнси рассыпалось вдребезги боковое зеркало.
Потом выстрел в заднее стекло, теперь в нем пробита огромная дыра. На них с Пером посыпались осколки.
— Я их пристрелю! — орал Пер. — Разнесу им башку!
— Пер, сиди тихо! Я сама их пристрелю!
— Дай мне…
Она оттолкнула его руки, шарившие в бардачке в поисках пистолета. За ними опять гнались. Тогда Фрэнси свернула на кишевшую людьми Тегнергатан. Еще несколько очередей то ли попали в «гольф», то ли просвистели совсем близко. Народ разбегался с криками, как стадо кур. Кое-кто, правда, стоял в оцепенении и наблюдал эту дивную картину. Собака, перебегавшая дорогу, превратилась под колесами Фрэнси в мокрую лужицу.
— Че-е-ерт! — завопила она, успев бросить взгляд на беднягу в зеркало заднего вида.
— Плевать на собаку, гони! — выл Пер. — Ты что творишь?!
— Держи руль!
— Ты охренела?
— Рули, твою мать!
Фрэнси отпустила руль, повернулась назад и начала стрелять через зиявшую в заднем стекле дыру. «Хаммер» повело, и он врезался в мусорный контейнер. Фрэнси снова перехватила руль и успела немного оторваться. Вдали уже виднелись деревья Эриксбергспаркена. Но «хаммер» появился снова. Фрэнси вылетела на Рейерингсгатан, чуть не врезалась в маленький «пежо» с перепуганной теткой за рулем, но успела избежать столкновения. Перепрыгнув через островок безопасности, понеслась дальше, проехала метров сто по встречной полосе, вызвав столкновение трех машин.
— Нет! — заорала она.
Пер схватил пистолет и, переметнувшись через ручку переключения передач, плюхнулся на заднее сиденье. Тут же прямо у него над головой просвистела пуля и ударила в лобовое стекло сантиметрах в десяти от головы Фрэнси, на которую опять посыпались осколки. Пер поднял голову, чтобы видеть «хаммер», прицелился и выстрелил четыре раза подряд. Пули попали в железо, но лобовое стекло «хаммера» тоже треснуло.
— Целься по колесам! — крикнула Фрэнси.
Весь лоб у нее был в крови. Пульс зашкаливал. Но она уже видела спасительную зелень парка Хумлегорден.
Пер попал. Прострелил «хаммеру» колесо.
Фрэнси нырнула под зелень деревьев и с грохотом съехала вниз по пригорку, отделявшему улицу от парка. В этот момент «хаммер» ткнулся в стену дома и загорелся. Сигнал заело. Послышались сирены. Полиция была уже где-то близко. Теперь надо было сваливать.
Фрэнси поставила «гольф» на ручной тормоз под вековым кленом.
— Оставь мне пистолет, сам беги к Стюреплану, — сказала она Перу. — Я за тобой. Позвони Сэмми и попроси нас впустить. Зайди со двора. Никто не должен тебя видеть.
Пер вылез из машины и ринулся прочь. Фрэнси рывком открыла бардачок и вытащила ручную гранату. Все следы надо уничтожить.
Она тоже вылезла из машины, выдернула чеку, швырнула гранату в «гольф» и побежала со всех ног, но ее сразу же бросила на землю взрывная волна.
Встав на ноги, она увидела, что с водительского места «хаммера», шатаясь, вылез ребенок, мальчик лет одиннадцати-двенадцати. Он горел. За ним показался еще один ребенок, тоже мальчик, с автоматом в руке и насквозь простреленной грудной клеткой. Оба упали навзничь, почти одновременно.
Фрэнси опешила, потом повернулась и побежала вслед за Пером.
Господи, дети!
Она бежала по траве, под кронами деревьев, мимо Королевской библиотеки, через Стюрегатан, выбежала на Хумлегордсгатан, которая, к счастью, была совершенно пустой, и добралась до двери, за которой ее уже ждали Пер с Сэмми. Пер съежился и весь трясся. Сэмми — с порцией жевательного табака во рту, сильно осветленными волосами и желтоватым искусственным загаром. Настоящий сноб. Тусовщик, сидит на кокаине и устраивает вечеринки для городской богемы. Он сразу предложил Фрэнси и Перу выпить по глотку из его фляжки и позвонил личному шоферу.
— Тебя кто-нибудь видел? — спросила Фрэнси, сидя на полу под дверью.
— Не думаю, — ответил Пер.
— Что случилось? — поинтересовался Сэмми.
— Просто покатались на машине, — ответила Фрэнси.
Сэмми приподнял бровь.
— За нами гнались на «хаммере» и расстреливали из автомата, — пояснила Фрэнси. — Он сгорел. «Гольф» я тоже взорвала.
А про себя подумала: «Не такая уж большая потеря».
— Ничего себе, — удивился Сэмми. — Ну, тогда вы неплохо выглядите.
— Мне нужно наложить швы, — сказал Пер, прижимая куртку к ранам на голове и на лбу.
— Поедем к мадам Гастон, — предложил Сэмми.
Фрэнси скривилась. Мадам Гастон — француженка семидесяти пяти лет от роду — оказалась в Швеции из-за любовной истории и решила остаться, хотя ее брак распался почти сразу же. К тому времени, когда власти обнаружили, что у нее нет медицинской лицензии, она уже двадцать семь лет имела частную врачебную практику. Просидев два года в тюрьме и заведя там бесценные связи, она стала зашивать раны и выписывать лекарства бандитам разного калибра. Ее умения признавали все, и никто не обращал внимания на отсутствие у нее образования («Я — самоучка», — гордо говорила она с характерным прононсом), но Фрэнси все же предпочитала услуги доктора Валлина, когда дело касалось соматических заболеваний, и доктора Лундина, когда ее беспокоили психологические проблемы.
Однако в экстренных случаях мадам Гастон была незаменима. Дома ее можно было застать практически всегда, и принимала она круглосуточно. Единственный риск состоял в том, что она сама могла отбросить коньки в любой момент. Дело в том, что в горло мадам Гастон была вставлена трубка и речь ее походила на звуки хрипящей волынки. Питалась она сигаретным дымом, кофе и круассанами и отличной физической формой похвастаться не могла.
Через пару минут к двери подъехал белый лимузин Сэмми.
— А ты не мог найти что-нибудь поскромнее? — упрекнула его недовольная Фрэнси, садясь в машину.
— Это не в моем стиле, — был ответ Сэмми.
— Неужели?
В светло-голубом, с искрой костюме, с чем-то вроде кашне на шее, в белоснежных, кричаще дорогих кроссовках «Адидас», с огромными золотыми часами в изумрудах на запястье, а также с этой своей невероятной прической и фальшивым загаром, он везде привлекал всеобщее внимание. Неудивительно, ведь время от времени он тусовался с Петером Сипеном,[8] но Фрэнси все равно была вне себя.
— Не волнуйся, дарлинг, — сказал Сэмми, похлопав ее по колену. — Нынче люди такие рассеянные. Они с собой-то не знают, что делать. Неужели ты думаешь, кто-то обратит внимание на двух окровавленных чудиков, сначала прокравшихся в парадную, а потом укативших на лимузине?
Фрэнси только пожала плечами. Сейчас она думала о другом.
Дети. В «хаммере» сидело двое детей. В нее стреляли двое мальчишек.
— Он использует детей, — сказала она.
Похороны. Похороны Оливера. Те два мальчика, что смотрели тогда на нее. И девочка у ресторана «Вальян».
— Тварь! — тяжело выдохнула она.
Постаравшись напрячь память еще немного, Фрэнси поняла, что за ней еще пару раз наблюдали именно дети либо же она сталкивалась с ними вроде как случайно, но теперь стало ясно — это все что угодно, только не случайность.
— Как ты? — спросил Пер, обняв ее.
Дети. О господи! Маленькие солдаты.
— Голова болит, — ответила Фрэнси.
— Кокс будешь? — спросил Сэмми, порывшись во внутреннем кармане пиджака.
— Спасибо, не надо.
— Пер, а ты?
— Нет, пожалуй, — отказался тот.
— Ну, как хотите.
Сэмми открыл металлическую коробочку, в которой хранил драгоценный порошок. Насыпал чуть-чуть на крышку сверху и как следуют вдохнул.
— Ты не замечал каких-нибудь детей, толкущихся рядом с твоими клубами? — спросила Фрэнси.
— Детей? — удивился Сэмми, положив коробочку обратно в карман пиджака.
— Да, детей. Лет одиннадцати-двенадцати.
— Я как-то не обращал внимания.
— Теперь будешь обращать.
Сэмми задумчиво провел ладонью по прическе, обильно политой лаком.
— Хотя, пожалуй, и замечал, — сказал он, помедлив. — Сидят группками там и сям или бегают среди публики. Просто я думал, что за ними родители плохо присматривают. А что?
— Я тебя проинформирую, если посчитаю нужным, — отрезала Фрэнси, и разговор был закончен.
Мадам Гастон сидела перед огромной плазменной панелью и курила двадцать пятую за день сигарету, когда появились Фрэнси с Пером и Сэмми. Худая и морщинистая, с седыми кудрями, в очках в толстой оправе, как носили в восьмидесятые, она была одета в плюшевый спортивный костюм темно-лилового цвета, как минимум на два размера больше, чем нужно. На ногах — коричневые чешки, купленные еще в веселые семидесятые, на шее — кулон с фотографией Макса, бывшего любовника, с которым она обманывала мужа еще до свадьбы. Просто она придерживалась мнения, что брак не для того, чтобы его блюсти. Сейчас она уже ни с кем не шалила: здоровье не позволяло, — но у нее были любимые порноканалы.
— И что с вами стряслось? — спросила она, не отрывая глаз от экрана и «Клуба путешественников», который с увлечением смотрела.
Несмотря на долгие годы, проведенные в Швеции, она по-прежнему говорила с очень сильным французским акцентом.
— Неаккуратная езда на автомобиле, — ответил Сэмми. — Вы не заняты?
— Конечно нет.
И, повернувшись наконец к ним лицом, она встала со своего дивана в стиле рококо, криво улыбнулась, держа сигарету в углу рта, и пригласила пройти в смотровую с тяжелыми темно-синими бархатными шторами, красным ковром во весь пол, живописью художников-любителей на стенах, статуей греческого бога в натуральную величину, огромным письменным столом, заваленным медицинскими учебниками, а также шкафчиком со стеклянными дверцами и сервантом со всевозможными диагностическими и хирургическими инструментами.
Фрэнси с Пером сели на разные кушетки посреди комнаты, и мадам Гастон начала осмотр, ощупывая их чувствительными и скрюченными, как лапки насекомого, пальцами.
— Ничего серьезного, — резюмировала она. — Обезболим и зашьем. Сидите спокойно, я все сделаю.
И она направилась к медицинскому шкафчику, достала склянку с успокоительным, дезинфицирующие средства, вату, иглы, шовный материал и пластырь.
— А для меня ничего не найдется? — спросил Сэмми, бессмысленно скакавший вокруг кушеток.
— Тебе, мой мальчик, уже хватит, — ответила мадам Гастон. — Зрачки по блюдцу каждый. Прочь с дороги, я буду вышивать!
Она отогнала Сэмми, тот отправился в соседнюю комнату и начал там довольно странные, если не сказать больше, танцы, которые всегда исполнял под воздействием амфетаминов. И вот он Джон Траволта в «Криминальном чтиве» — э-э-эх! Трясет своими платиновыми волосами, сложил пальцы на руках, как будто стреляет из пистолета, и выделывает нечто, напоминающее казачий танец.
— Сидим тихо, молодежь, — сказала мадам Гастон, выдавшая Фрэнси и Перу по таблетке успокоительного и по затяжке сигареты с марихуаной.
«Очень даже неплохо», — подумала Фрэнси, сжимая руку Пера.
Мадам начала зашивать, быстро, эффективно и, что немаловажно, красиво. Ушло довольно много ниток, но самые маленькие ранки она просто заклеила пластырем.
Большую часть операции Фрэнси плакала и жаловалась на боль; Пер же лежал совершенно тихо. Так он все-таки трус или настоящий мужик? Фрэнси никак не могла понять. Сегодня он ее просто поразил своими бравадами с пистолетом, и, черт возьми, все его поведение говорило о том, что он так долго и хорошо в себе скрывал. Пер тоже себя не узнавал, но был доволен тем, что сделал и что при этом почувствовал, когда стрелял из пистолета. Доволен тем, как поднялся адреналин. Каждая мышца в теле словно начала расти. Конечно, то, что он стрелял в детей, было ужасно, но ведь тогда он не знал, в кого целился.
— Ну, вот, — сказала мадам Гастон, простояв над ними уже довольно долго и сверля их теперь своими бархатнокарими глазами. — Шрамов не будет, не волнуйтесь.
Фрэнси с Пером слезли со своих кушеток и сердечно ее поблагодарили. Фрэнси выписала чек и дала фальшивое обещание стать постоянным клиентом. Потом они пошли искать Сэмми и обнаружили его на кухне: он ел сырое тесто для круассанов, которое нашел в морозилке мадам Гастон, и рассматривал герань на кухонном подоконнике, разросшуюся до такой степени, что рябило в глазах. Ну, что? Не пойти ли им всем потанцевать? Блин, он хочет танцевать! Мадам, тур вальса?
— Вон! — заорала мадам Гастон, жаждавшая вернуться к своему большому телевизору.
— Да, поехали с нами, а? — затараторил Сэмми. — Что вы тут сидите целыми днями и превращаетесь в сушеную сардину?
— Хочу и сижу! Au revoir![9]
Она вытолкала их за порог и молниеносно захлопнула дверь.
— Она всегда такая зануда! — обиженно сказал Сэмми. — Ну, а как насчет вас?
— Нет, нам надо домой, — отказалась Фрэнси.
Они расстались у входа в дом мадам Гастон. Сэмми намеревался найти где-нибудь веселую вечеринку, и поскольку он решил идти пешком, то предложил Фрэнси с Пером свой лимузин, ожидавший неподалеку.
— Ну и чокнутый! — заявил Пер, усевшись на заднее сиденье и сообщив шоферу адрес.
— Просто развлекается, что тут плохого? — сказала Фрэнси.
— Да, конечно. Можем и мы попробовать.
— Мне вполне хватило травки. Мне нельзя выпадать в осадок.
— Я люблю тебя, Фрэнси.
— Что?
— Я люблю тебя.
— Ага. Я тоже.
Она рассеянно его поцеловала. Он вопросительно смотрел на нее. Словно чего-то искал. Чего он искал?
Женщину, а не стену.
— Тогда поедем домой, — сказала Фрэнси. — Что бы нам приготовить на ужин?
За окнами лимузина было темно. Падал свет от уличных фонарей. Ветви деревьев чертили кривые тени на асфальте. И взгляд Фрэнси остановился на этих тенях. Словно растопыренные пальцы, такие острые, что ее передернуло.
Адриан же, наоборот, считал, что они очень красивы.
Адриан, любивший смотреть, как ветви деревьев отбрасывают резкие тени на слякоть сада.
Адриан, на самом деле не любивший слякоть, радовался, что она скрывает его следы. Потому что, когда в саду лежал хрустящий снег, он не выходил из дому, как сейчас.
Адриан сбежал, когда Наташа была занята Бэлль. Он прошмыгнул в сад. Прошел мимо трех вишневых деревьев, сарайчика с инструментом садовника, оставил позади кусок каменной стены, покрытой плющом, дальше, мимо садовых качелей, и, наконец, пробравшись сквозь кусты шиповника, оказался у лаза, вход в который он закрыл самодельной крышкой, сплетенной из веток шиповника и можжевельника.
Все прошлое лето он каждый день прокапывал маленький отрезок садовой лопатой, которую стащил из сарая. Землю он пересыпал в рюкзачок с Винни-Пухом. К концу лета он вывел-таки свой подземный ход за забор. Ему повезло. Лаз вышел в соседский заросший сад, в котором не было злой собаки и прочного забора. Адриан быстренько изготовил еще одну крышку и прикрыл ею лаз с другой стороны. И вот путь на свободу открыт.
Прореха в жестко отлаженной охранной системе Фрэнси.
Когда строили стальную ограду, Адриану было очень любопытно, как это делается, и он целые дни путался у строителей под ногами. Однажды они порядком под выпили и совершили ошибку, о которой ни они сами, ни Фрэнси так и не узнали. Дело в том, что они пропустили чуть меньше метра ограды там, где проходила можжевеловая изгородь.
Если бы Фрэнси об этом узнала, она пришла бы в ярость, а Адриан был только рад. Лаз, прорытый под оградой, был его тайной. Билетом на свободу. Не сказать, чтобы он чувствовал себя узником в собственном доме, но всегда, когда он собирался куда-нибудь отлучиться, было необходимо, чтобы мать дала отмашку, а она, как правило, настаивала, чтобы ребенка везде возили на машине, и на футбольную тренировку тоже, хотя до поля всего пятнадцать минут на велосипеде. А Адриану хотелось быть самостоятельным и не чувствовать постоянно взгляд взрослого у себя на затылке. Хотелось, чтобы ему хотя бы позволили ездить в школу на автобусе. Потом разрешили бы сесть на метро и поехать просто пошататься в городе, как это делают парни из седьмого класса. Конечно, ему купили новый велосипед, на котором разрешили кататься по кварталу, но от этого ощущения особой свободы не наступило. К тому же, если его слишком долго не было, мать отправляла Наташу на поиски, и, хотя они были с Наташей вроде как товарищами, та ни за что не посмела бы ослушаться Фрэнси.
Наташа боялась Фрэнси. Хоть и не очень явно, но Адриан прекрасно знал, что это так. У его мамы большая власть. Но это не впечатляло мальчика. Что же это за власть такая, если человек так редко чему-нибудь радуется? А эта глубокая морщинка у нее на лбу, делившая лицо пополам. Сжатые челюсти. Напряженный изгиб губ. Глаза и уши, вечно наблюдающие и прислушивающиеся: вдруг кто-то решит к ним приблизиться?
И вот он пролез по своему ходу и выбрался наружу в соседском саду Убедившись, что поблизости никого нет, он выпрямился и забросал отверстие ветками. Затем, снова пригнувшись, прокрался тому месту у соседского забора, где росла ель. Еще раз убедившись в том, что его никто не видит, он перелез на улицу.
Адриан собирался просто немного погулять, совсем недолго, просто насладиться моментом. Он быстро пошел в сторону от дома, отряхивая одежду (из гладкой ткани, надетую специально для этого случая) и приглаживая взлохмаченные волосы.
Свет в окнах домов, мимо которых он проходил, запахи, которые улавливал по дороге, лица, мелькавшие по пути, — все это его завораживало.
Во время этих прогулок ему всегда было ужасно любопытно узнать, как живут все эти люди.
Счастливы ли их дети? А матери? А отцы у них такие же тихие и скромные, теряющиеся на фоне жен? Как часто мамы и папы дотрагиваются друг до друга? Есть ли в этих домах сигнализация? Есть ли правила, которые нельзя нарушать? Есть ли у них няни, садовники, комнаты, для которых никто не мог придумать назначения, спрятанное то здесь, то там оружие, а еще бриллианты и пачки тысячных купюр, которыми набиты толстые скрипучие сейфы?
Побродив так минут десять, он заметил белый лимузин. Адриан много раз видел лимузины и даже ездил в них, поэтому сам по себе лимузин не мог заставить его застыть как вкопанного.
Нет, там еще была девочка.
Она стояла, прячась в темноте на другой стороне улицы, и следила взглядом за лимузином. Волосы — длинные и светлые, вся в темном. В темноте ее почти не было видно.
Он слегка попятился и тоже спрятался в темноте. Вскоре лимузин проехал мимо. И он заметил на заднем сиденье своего отца, устало прислонившегося лбом к стеклу.
Когда лимузин проехал, Адриан заметил, что девочка на другой стороне улицы пристально смотрит на него.
Ему показалось, что этот взгляд буквально пригвоздил его к земле. Он не мог понять, какие у нее глаза — злые или добрые. В следующий миг она уже укатила прочь на черных роликах, в сторону, противоположную той, куда поехал лимузин.
Адриан сбросил с себя оцепенение и побежал к дому. Только бы никто не успел заметить его отсутствия.
На следующий день за завтраком Адриан едва осмеливался поднять глаза на своих изрядно потрепанных родителей, не отрывавших глаз от газеты, в которой они читали о себе. Конечно, он понимал, что они были как-то связаны с этой погоней на машинах. Конечно, он понимал, что чуть не потерял их обоих.
Он молча съел свой йогурт и уехал с Наташей в школу.
За «мерседесом», который вела Наташа, поскольку «гольф» куда-то бесследно исчез, катил черный «ауди», в котором сидели два мускулистых молодчика, которым отлично платили за то, чтобы с Адрианом ничего не случилось.
Фрэнси, оставшаяся за столом, начала понимать, что война с Заком обойдется ей недешево. К счастью, сундуки у нее были полны, но тратить деньги как попало тоже нельзя. Оценить, сколько эта беда продлится, пока было невозможно. И в то же время, несмотря на уже понесенные убытки и риски, которым подвергались она сама и ее семья, она не могла отделаться от ощущения, что все это даже увлекательно.
Адреналин пульсировал в жилах. Она жила на всю катушку.
Фрэнси любила экшн не только на киноэкране, когда сидишь, развалившись в кресле, но и в реальной жизни. Да, когда за ней гнался «хаммер», было очень страшно, но именно тогда она ощущала, что живет полной жизнью. Ей словно нужно было почувствовать запах смерти, чтобы начать дорожить жизнью.
— Оба числятся в розыске уже больше года, — сказала она и осторожно отправила в рот немного омлета, стараясь не касаться разбитых губ.
Они с Пером были покрыты ушибами, порезами и синяками. Пер позвонил на работу и сказал, что у него грипп, а Фрэнси, мучаясь от зверской головной боли, поняла, что тоже сегодня работать не сможет. Нужно принять аспирин и две таблетки имована, чтобы проспать весь этот ужасный день.
— Одному — десять, другому — одиннадцать, — сказал Пер. — Почти как Адриан. И я в них стрелял.
Он говорил о водителе и стрелке, ребятах, которые гонялись за ними и чуть не убили. Два мальчика: один — исчезнувший ребенок, которого футболили из одной приемной семьи в другую; второго постоянно чморила беспутная мамаша, которая так и не заметила, что он куда-то исчез.
«Легкая добыча для Зака, — подумала Фрэнси, — дети, которым нужен кто-то неравнодушный. Какая сволочь!» Да по сравнению с ним она с ее гангстерским ремеслом — сама щепетильность и высокая мораль.
— А что тебе оставалось? — спросила Фрэнси. — Позволить им нас пристрелить?
— Нет, но… — только и смог возразить на это Пер.
Он был очень бледен. Осознание того, что случилось, и шок наступили только теперь. Да, он стрелял в детей.
И возможно, именно он убил обоих. Или Фрэнси. Они так никогда и не узнают кто.
— Убить или быть убитым, — отрезала Фрэнси. — Ты что выбираешь?
— Все не так просто, — возразил Пер.
— Разве?
Он покачал головой, но привести хороший аргумент так и не смог. Его мутило.
— Пойду лягу, — еле выговорил он, вставая из-за стола.
Фрэнси осталась и продолжила с некоторым беспокойством рассматривать фотографии в газете. Рассказ о погоне, взрыве и двух мальчиках, один из которых умер на месте, другой — на операционном столе, занимал целый разворот. Полиция пока никак не высказалась о произошедшем, но журналист, написавший статью, выдвинул предположение, что, возможно, речь идет о детской проституции либо об организованном преступном сообществе. О том, кто был за рулем взорвавшейся машины, ничего не известно. Писали, что это нигде не зарегистрированный «гольф», а поскольку он полностью выгорел, ни отпечатков пальцев, ни каких-то волокон найти не удалось. Двое свидетелей видели мужчину, бежавшего в сторону площади Стюреплан, но никто из них не мог утверждать, что он имел какое-то отношение к взрыву.
Фрэнси сложила газету. Похоже, и на этот раз ей удалось не попасть в поле зрения полиции. Это ей удавалось уже много лет, во многом благодаря Юханссону, который предупреждал ее о планируемых операциях. А еще ей часто просто везло. Фрэнси не раз заранее чувствовала, что что-то готовится. Она встала и пошла к Бэлль, лежавшей на одеяле на полу в соседней комнате. Фрэнси легла рядом с ней, и они немного поиграли с мягкими игрушками. Бэлль засмеялась, и Фрэнси внезапно почувствовала, что у нее заныла грудь, но, приложив к ней Бэлль, она поняла, что молока нет. Пришлось принести рожок. Маленький ротик жадно к нему присосался. Глаза дочки потемнели, стали такими же синими, как у нее самой. Волосы, похоже, будут темными и кудрявыми.
— Я всегда буду тебя защищать, — прошептала Фрэнси. — Да, мама всегда тебя защитит. М-м… как ты вкусно пахнешь!
И она крепко прижала к себе дочь. Сначала та срыгнула. Потом Фрэнси почувствовала и другой запах. Помешкав, она отправилась в одну из трех ванных комнат и поменяла дочери подгузник. Вышло довольно неуклюже, потому что она почти никогда этого не делала, даже почувствовала себя как-то неудобно, стоя над Бэлль, в упор на нее глядевшей.
— Извини, малышка, — сказала она. — Просто я не очень хорошо в этом разбираюсь. Ну вот, дай теперь на тебя посмотреть.
Она подняла Бэлль над головой, та начала дрыгать в воздухе пухлыми ножками.
— Принцесса моя! — Она снова держала Бэлль у груди. — Моя маленькая принцесса, только моя!
Глаза Фрэнси увлажнились. Хотелось как следует расплакаться — усталость после вчерашней погони давала себя знать, — но получилось только всхлипнуть.
Она еще поиграла с Бэлль до прихода Наташи, которой и передала дочь. А сама пошла и легла в кровать в огромной гостевой комнате, которую с некоторых пор стала считать своей спальней.
Сон был беспокойным. Она снова и снова переживала погоню и взрыв — и проснулась в холодном поту, вся дрожа. Головная боль так и не прошла, несмотря на явную передозировку аспирина. Ни чай, ни кофе тоже не помогли. Фрэнси оделась и, прихрамывая, прошлась по саду. Уже наступил вечер, с неба лился приятный мягкий свет, таким же был и воздух. На клумбах белели подснежники, почки на деревьях набухли.
Она с удивлением оглянулась вокруг.
Уже весна. А она и не заметила.
Фрэнси уселась на садовые качели, на которые кто-то уже положил новые подушки. Наверное, садовник. Она почти никогда его не видела. Он всегда приходил работать очень рано, делал все тихо и хорошо, а потом, ближе к полудню, исчезал. Иногда она видела его мелькающий силуэт, когда в хорошую погоду пила кофе на крыльце, но не более того.
Звали его Ингвар, она знала его еще с детства: он работал в саду на родительской даче на острове Вэрмдэ. Она знала, что он знал, что она пошла по стопам отца, но знала также и то, что он не станет болтать, потому что ему очень хорошо платили за лояльность. И к тому же он боялся. Немного.
Был ли в окружении Фрэнси хоть один человек, который бы хоть чуть-чуть не боялся? Она увидела Пера, идущего к ней по газону в халате и деревянных сабо. Он был похож на привидение: бледный, измученный и потрясенный.
Ей захотелось обнять его, успокоить, заставить забыть все, что случилось, все то, что ему никогда не следовало бы переживать.
Он сел рядом с ней. Качели заскрипели. Она взяла его ладонь в свою и сжала ее.
— Мне жаль, что так вышло, — сказала она.
Пер вяло кивнул и устремил усталый взгляд в сад. Он был не в состоянии наслаждаться красотой.
— Мне кажется, я так больше не выдержу, — произнес он.
— Это был несчастный случай, — ответила на это Фрэнси. — При других обстоятельствах ничего подобного с тобой не случилось бы. И пойми, ведь им нужна была я, а не ты.
— Я говорю о такой жизни. О нас.
Фрэнси выпустила его руку.
— У тебя просто шок, — сказала она. — Тебе надо взять отпуск и отдохнуть как следует.
— Я не хочу в отпуск, — возразил Пер и посмотрел на свою руку, которую ей так хотелось взять в свою.
Да, ей опять хотелось, чтобы он был рядом — так, как это было раньше, до того, как она взяла на себя Фирму. До того, как стала катастрофически увеличиваться пропасть между ее внутренним и внешним миром.
— Тогда мне придется и к тебе приставить охрану, — произнесла Фрэнси тем ледяным голосом, который он так ненавидел.
— Тогда я лучше бы посидел в тюряге, — ответил на это Пер.
Одна мысль, что за ним повсюду будут следовать два здоровых гориллообразных телохранителя, вызывала у него тошноту. Работа была его последним прибежищем. Там он представлял собой что-то большее, чем просто чей-то муж, чей-то отец. Большее, чем подкаблучник, который, несомненно, пережил самую крутую в жизни автомобильную гонку и к тому же довольно успешно пострелял из пистолета, но все равно у него на лбу стояла печать подкаблучника, а присутствие рядом Фрэнси делало все попытки от нее избавиться совершенно бессмысленными.
— Ну, ладно, — сказала Фрэнси, считая, что вопрос с работой решен.
— Что, ладно? — зло возразил Пер. — Это вообще-то моя работа, а не твоя. К тому же не факт, что меня вообще отпустят в бессрочный отпуск. С учетом того, что я и так работаю на полставки, риск, что меня просто уволят, очень велик.
— Не отпустят — тогда уволишься сам. Уволят — я устрою тебя на другую работу.
— Нет, мне не нужна твоя помощь. Ни в чем.
— Почему?
— Я хочу получить работу благодаря своим собственным заслугам, а не твоим связям.
— Можешь работать на меня.
— Ты даже не слушаешь, что я пытаюсь сказать! Ты прекрасно знаешь, что на тебя я ни за что не буду работать!
Он вскочил с качелей и стоял теперь, яростно размахивая руками перед лицом Фрэнси. Он раскраснелся. И Фрэнси эта перемена радовала. Все-таки был в нем какой-то стержень. Возможно, несмотря ни на что, он все-таки — настоящий мужик.
— На что ты так уставилась? — спросил он.
— На тебя, — с улыбкой ответила Фрэнси.
— А что ты улыбаешься? Мы же ругаемся!
— Ругань — игра без правил.
И тут она встала и поцеловала его в губы. Сначала этого его огорошило, затем разозлило и, наконец, возбудило. Он затащил ее в сарай садовника и грубо овладел ею прямо на шершавом деревянном полу. Когда все кончилось, он закурил сигарету, которую стащил из шкафчика с инструментами садовника, и теперь сидел голый на мешке с землей и довольно попыхивал. Фрэнси лежала, скрючившись на полу, тело ныло. Он сделал ей больно. Был груб. Но она промолчала. Он имел полное право отплатить ей за все.
— Ну, так ты пойдешь в отпуск за свой счет? — спросила она.
— Да, — ответил Пер, не глядя в ее сторону.
— Так тебе самому будет лучше. И это ненадолго. Пока все не уляжется.
Пер ничего не ответил. Фрэнси сгребла свою одежду, кое-как оделась и поспешила уйти, как будто побаиваясь его. Пер так и остался сидеть в сарае, голый и с догоревшим окурком в зубах. Время от времени он всхлипывал, неподвижно уставившись перед собой.
Его охватило ощущение пустоты, потому что теперь он не имел ни малейшего понятия о том, кто он, и, честно говоря, не хотел даже пытаться это выяснить.
На этот раз она прислонилась к железной ограде, окружавшей школьный двор, посреди которого стояло старое кирпичное здание. Та самая девочка на черных роликах, с длинными светлыми волосами. Она и теперь была на роликах. Похоже, они приклеены к ее ногам, стали продолжением тела. Девочка смотрела прямо на Адриана, и не было никаких сомнений в том, что она его узнала и хочет с ним заговорить.
Он долго стоял и раздумывал. Любопытство подталкивало вперед, но страх останавливал. Мама говорила, что он должен быть очень осторожен и не разговаривать с незнакомцами. Вполне возможно, что эта постоянная осторожность и была причиной его тотального одиночества. и в классе. И на школьном дворе. И в футбольной команде. Везде. Словно его окружало облако, шептавшее: «Стоп!» Он — сын королевы мафии и должен следить за своим языком и поступками. Гости на день рождения приходили к нему один-единственный раз. Это было, когда ему исполнилось пять. И те, кто пришел на праздник, не ходили с ним в одну группу в детском саду. Это были дети других криминальных авторитетов. После этого он еще пару раз пытался пригласить ровесников домой, но получить разрешение матери было так трудно, что со временем желание пропало. В те считаные разы, когда его приглашали в гости к кому-нибудь, ему приходилось выдержать что-то вроде перекрестного допроса. Фрэнси устраивала тщательную проверку тех, к кому он собирался в гости. В итоге его, конечно, отпускали, но он всегда испытывал страшный дискомфорт и никак не мог расслабиться. И только дома в саду и во время одиноких прогулок по кварталу, на которые он отправлялся, выбравшись через лаз, он чувствовал, что может играть, как ему хочется. Но играть приходилось одному.
Он оглядел школьный двор. Одноклассники куда-то разбежались, не было видно и «мерседеса», на котором его забирала Наташа. Она все чаще теперь опаздывала за ним в школу, а когда появлялась, то щеки у нее были необычайно румяные, голос — более звонкий, а жесты мягче и оживленнее. Она влюбилась. И Адриан знал, что ему бы следовало рассказать об этом матери, но он решил пока выждать. Наташе тоже нужно было, чтобы кто-то большой (а не только маленький Адриан) заключал ее в свои объятия. Да, конечно, он утешал ее, когда она начинала сильно скучать по родному Таллину и своей семье.
Адриан медленно пошел к девочке, прикидывая, что она может убежать. Но она не двигалась с места. Одетая с головы до ног в темно-зеленое, она походила на кустик лесной земляники. На голове — шапочка, похожая на колокольчик, из-под нее торчат светлые волосы.
Он подумал, что она очень симпатичная и было бы здорово с ней погулять. Просто пройтись. Рядом. Может быть, поговорить о цветах в траве, птицах на деревьях, о том, откуда взялись люди, растения, земной шар и космос. Он часто думал о таких вещах, сидя у себя в комнате. Искал в Интернете сайты о нашей планете и жизни на ней. Еще его интересовали инопланетяне. А также привидения, духи, ангелы, тролли и прочая нечисть. Мир сказок все еще был для него вполне реальным, и иногда, когда он бродил по саду в сумерках, ему казалось, что он видит этих существ. Их глаза светились в темноте. Они наблюдали за ним, и поэтому ему никогда не было страшно. Они не желали ему зла. Но если он подходил слишком близко, они исчезали, а он опять оставался один.
Он уже почти подошел к забору, за которым стояла девочка, с прищуром смотревшая на него. Глаза у нее были серо-голубые, а ресницы — длинные и бесцветные.
Они некоторое время стояли и смотрели друг на друга, держась руками за забор. У нее черные перчатки, у него — синие.
— Привет, — сказала она.
— Привет, — ответил Адриан.
Тишина. Вдруг окружающий мир осветился волшебным светом. Она улыбнулась, и эта улыбка была только для него. Он перескочил через забор и пошел в сторону киоска, куда обычно заглядывал, когда Наташа опаздывала. Девочка поехала за ним, как если бы они уже обо всем договорились. В чем состояла договоренность, Адриан не знал, но было очевидно, что она существовала.
Он купил пакет жевательных конфет, и они съели его пополам.
Она рассказала, что ее зовут Тея и живет она в доме неподалеку от них. Они только что переехали. Возможно, со следующей четверти она пойдет в его школу. Родители еще не решили. Поэтому она и стояла у школьного забора, чтобы посмотреть, понравится ей там или нет.
Разговаривала она почти шепотом, как будто боялась, что их услышат. Под ногтями у девочки была грязь, а губы потрескались. Кожа почти прозрачная, руки и ноги очень худые. Но Адриан не обратил на это внимания, он был переполнен новыми ощущениями от того, что можно назвать дружбой.
Появился «мерседес». Наташа опоздала почти на двадцать минут.
— Я должен идти, — сказал Адриан.
Тея кивнула. Выжидательно.
— Хочешь, вместе поиграем? — спросил Адриан.
Она снова кивнула.
— Можем встретиться там, где в прошлый раз, — предложил он.
Они назначили время, и Тея быстро укатила. Адриан побежал к «мерседесу», в котором сидела Наташа и разглядывала себя в зеркало заднего вида, выдувая из жвачки розовые пузыри.
— Привет, дружище, — поздоровалась она и чмокнула его в щеку. — Как прошел день?
Адриан кивнул. У него был отличный день. Лучший за долгое время.
По дороге домой он думал о Тее. О ее роликах, волосах, грязной руке, рывшейся в пакетике с конфетами. О ее глазах, тихом голосе и сказанных ею словах.
После обеда он продолжал думать о ней и ждать назначенного часа. Фрэнси с Пером сидели на разных концах стола, который с каждым днем, казалось, рос в длину и ширину. Фрэнси ковыряла вилкой свиную корейку с картофельной запеканкой, а Пер перечитывал газету. Уже третий раз за день. Бэлль в соседней маленькой столовой измазывала едой себя и Наташу. Фрэнси не выносила грязи и беспорядка, и Бэлль еще несколько лет предстояло обедать отдельно. Адриану было все равно, а Пер страдал. Ему так хотелось, чтобы маленькая бусинка была рядом. Хотелось слышать, как она пускает слюни и смеется, рыгает и пукает, колотит маленькими пухлыми кулачками по столу и пачкает с головы до ног себя и все, что ее окружает. Тогда он мог бы видеть перед собой единственное счастливое создание в этом доме.
У Фрэнси так сильно болел желудок, что она почти не могла есть. Придется опять принимать лозек. И какой-нибудь транквилизатор сегодня вечером. Впрочем, вчера вечером она тоже его принимала. И позавчера. Она втягивалась в зависимость от этих таблеток, и прекрасно это осознавала, но сейчас не было ни времени, ни сил об этом думать. Главное — оставаться на плаву. Пережить происходящее.
Она поднесла ко рту стакан с водой и поставила обратно на стол. Не хотелось ни есть, ни пить. Она чувствовала только постоянную тревогу и усталость, доводившие ее до бессонницы и вызывавшие удушье.
Пер перевернул страницу газеты и соскреб с тарелки остатки уже второй порции жаркого. Из-за царившего теперь за столом неловкого молчания он стал переедать. На талии у него начал скапливаться жирок, но Фрэнси об этом ничего не знала. Она уже давно не обнимала его.
С того незабвенного секса в сарае садовника они не только больше не спали друг с другом, но даже и не целовались. Время от времени чмокали друг друга в щеку, пытаясь по-прежнему разыгрывать спектакль под названием «муж и жена».
— У Адриана на следующий неделе праздник в честь окончания учебного года, — сообщил Пер, не поднимая глаз от газеты.
— Уже? — удивилась Фрэнси, глядя в окно.
— Ты пойдешь?
— Постараюсь.
Беседа иссякла.
В столовой царил ледяной холод, несмотря на то что термометр показывал целых двадцать два градуса.
Адриан не хотел становиться взрослым.
— Можно выйти из-за стола? — спросил он.
— Конечно, — разрешила мать. — У тебя все хорошо, родной?
Он кивнул, чмокнул ее в щеку и пошел прочь из родительского ледника к Наташе и Бэлль, где атмосфера была очень даже жаркая. Сев на единственный стул, не вымазанный пюре из брокколи, он стал смотреть на сестру. Ее темные волосенки торчали во все стороны, все в ней было такое мягкое, нежное и аппетитное.
— Будешь ее купать? — спросила Наташа, когда Бэлль наелась.
Сама она тоже сегодня светилась, широкая улыбка сияла на слегка угловатом лице, обрамленном распущенными темными волосами. Хотя обычно она носила хвостик или косу.
Он кивнул, взял Бэлль на руки и понес в ванную. Налил в детскую ванночку теплой воды и стал купать сестру.
Нежно прикасаясь к крохотному тельцу, он намылил ее нежным мылом. Время от времени он позволял ей поиграть его пальцем или схватить себя за волосы. Гладил ее по животику или по темечку. Вдыхал ее запах. Старался согреть. Бэлль почти всегда смеялась. Она редко кричала или плакала и была весьма гармоничным ребенком, несмотря на такую дисгармоничную мать. Адриан вынул малышку из ванночки и завернул в махровое полотенце, затем тщательно вытер, опять обнял. Она дышала ему в грудь и копошилась. Он одел сестру в мягкий полосатый комбинезончик, на ножки натянул носочки и понес в хозяйственную комнату к Наташе, которая гладила белье, напевая песню своей далекой родины. Адриан положил Бэлль на одеяло, расстеленное на полу, и стал наблюдать за тем, как она пыталась сесть и ползти.
Он будет учить ее ходить. Будет учить ее разговаривать. Покажет ей мир и защитит от любого зла.
Да, и от Фрэнси тоже, чтобы мать не превратила дочь в подобие себя.
— Ба-ба, — пролепетала Бэлль и посмотрела на него.
— Нет, братик, — сказал он.
— Ба-ба.
— Братик.
— Ба?
Он лег рядом с ней на одеяло, помог залезть на себя, закрыл глаза. Слушал Наташин голос, от которого все тело омывало теплой волной, все вокруг было таким прекрасным. Совсем скоро он встретится со своей новой подругой.
Выскользнуть из дома не представляло на этот раз никакого труда. Наташа сидела на розовом пуфике в детской Бэлль и лихорадочно строчила что-то в дневнике. Фрэнси заперлась у себя в кабинете и, видимо, пробудет там до раннего утра, уставившись в компьютер, в обнимку с телефонной трубкой или со своими пистолетами. Пер уселся в первом ряду домашнего кинотеатра и поставил первый из трех фильмов, которые он собирался посмотреть за вечер. Фильмы были подобраны как попало: от глупых романтических комедий до жестких боевиков. Лишь бы не думать о собственной жизни, остальное — неважно.
Адриан — считалось, что он прилежно сидит за уроками, — пригнувшись, пробежал через оранжерею, вышел в гараж, открыл маленькую заднюю дверь, запер ее снаружи и выскользнул в сумрак сада. Затем прополз по подземному ходу на соседний участок, перелез через забор и пошел к условленному месту, где в первый раз увидел Тею. Там он стал ждать. Прошло минут пять, и она появилась, на этот раз не на роликах, а в черных кроссовках.
Они шли через чужие сады, вдыхали запахи земли и цветов, залезали на деревья, перебирались через заборы, бегали наперегонки по улицам, подглядывали за продавцом из киоска с шаурмой и за компанией подростков, прошлись, балансируя, по парапету и послушали, как журчит талая вода в канализационном люке.
Тея всегда казалась серьезной, даже когда улыбалась или смеялась. Адриану очень хотелось разогнать эту серьезность, как облако, но он не знал, как это сделать, как об этом сказать. Слов для этого он не знал. Тея спросила, где он живет. Он сказал, что сначала должен спросить у мамы, можно ли ему об этом рассказать. Тея спросила, почему он должен спрашивать на это разрешение, но он только пожал плечами, и вопрос повис в воздухе. Он тоже спросил у нее, где она живет, но и Тея не захотела говорить. Сказала, что ее родители небогатые, их дом очень обшарпанный, поэтому она не хочет, чтобы он его видел. Он решил, что это и было причиной ее постоянной грусти. Из-за этого «небогатого и обшарпанного». Он уверил ее, что для него это совершенно неважно и не мешает им дружить. Она кивнула, сказала, что ей пора домой ужинать, и убежала.
Фрэнси все еще работала, когда Адриан вернулся домой. Бэлль спала. Наташина дверь была закрыта, дверь в комнату отца — тоже. В доме царила мертвая тишина, и Адриан слышал каждый свой шаг.
Он не мог понять, нравится ему такая тишина или нет. Не мог понять, спокойно ему от этого или тревожно.
Как бы там ни было, он взял последний том Гарри Поттера и устроился на полу рядом с кроваткой Бэлль. Одеяла, подушки, мягкие игрушки, карманный фонарик и полпачки печенья, найденного в буфете, — остаток вечера должен был пройти очень хорошо.
— Добро пожаловать в нашу Фирму — Фрэнси пожала Эрьяну руку.
Он неуклюже поклонился и сделал неловкую попытку поцеловать ей руку, которую она уже вынула из его ладони.
Фрэнси, Эрьян и остальные собрались в казино «Queen» по случаю приема в Фирму нового полноправного члена. Конечно же Эрьян выполнил задание Фрэнси. Основной свидетель по делу Ван дер Бильта внезапно потерял память и никак не мог вспомнить, видел он или нет, как кто-то из его начальства брал взятки за то, что закроет глаза на провоз героина через таможню.
Полиция хорошо справилась с защитой жены и детей свидетеля, но они не учли, что он очень любил свою старую бабушку. К ней-то и наведался Эрьян. Он рассказал старушке, что он одноклассник свидетеля, а теперь работает журналистом и одна крупная газета поручила ему сделать репортаж о бывших одноклассниках и о том, как они теперь живут. Эрьян решил взять интервью не только у одноклассников, но и у их ближайших родственников. Он несколько часов общался с бабушкой, съел кучу пирожных, выпил ведра чая и кофе. Несколько фотографий Эрьяна с бабушкой, которой он очень понравился, показали свидетелю; к ним прилагался небольшой листок с рассказом о том, что случится с милой старушкой, если он продолжит свой треп. Ну, и амнезия не заставила себя ждать.
— Благодарю, — растроганно произнес Эрьян. — Я сделаю все, чтобы оправдать оказанное доверие.
— Ты уже его оправдал, — ответила Фрэнси. — Я уверена, что ты будешь выполнять наши жесткие требования, ведь ты тусуешься с Крошкой Мари.
Собравшиеся, стоявшие перед Фрэнси полукругом, взорвались хохотом.
Среди них была, естественно, и сама Крошка Мари, страшно гордившаяся своим бойфрендом.
Там были и Джим с Луизой, оба в синих костюмах. Луиза, правда, без галстука.
И Ким Иеркерс в светло-розовом одеянии, черных лодочках сорок второго размера на высоком каблуке, парике «платиновый блонд» и дорогущих брюликах.
И Лиза, уже слегка навеселе и явно настроенная пообжиматься с Кимом, идеально соответствовавшим ее бисексуальным наклонностям.
И Тео, занимавшийся винной контрабандой, вместе со своей женой-кокаинисткой, из-за которой он, собственно, и стал вести дела с Фрэнси. Она страдала рассеянным склерозом и была уверена, что наркота тормозит развитие заболевания. Тео не входил в ближний круг, но был приятным парнем. К тому же он обеспечивал алкоголем все вечеринки Фрэнси, поэтому его тоже пригласили.
Пришли и три качка, как всегда в футболках, лопающихся на мускулах, и с неестественным загаром. У всех троих волосы, густо намазанные гелем, зачесаны назад. При взгляде на качков, в глазах начинало рябить, но им ведь было всего по двадцать пять лет, так что не беда.
Был там и Юханссон — как всегда в казино, веселый и ручной. На шее вместо галстуа — платок. Горло его страдало от жажды, а руки чесались от желания обштопать кого-нибудь в покер, блек-джек, триктрак или на худой конец в бильярд.
Из тех, кого Фрэнси считала ближним кругом, не пришел пока только Бенни. Но возможно, он завернул по дороге в какой-нибудь ювелирный магазин.
— Ваше здоровье, друзья! — Фрэнси подняла бокал с сухим мартини. — Пейте, угощайтесь, веселитесь. Пожалуйста, без пальбы, а так никаких ограничений.
Послышался радостный гул. В этот вечер все чувствовали себя на удивление спокойно и расслабленно, что было очень кстати, с учетом всей серьезности положения.
Фрэнси тоже решила на время забыть о проблемах и уж точно не собиралась высматривать предателя среди собравшихся.
— Твое здоровье, Фрэнси! — отвтетил Эрьян, взяв протянутый ему Крошкой Мари бокал.
Все поддержали его тост.
Послышался звон бокалов, и народ двинулся в обход длинного стола, уставленного всевозможными деликатесами. Роскошный фарфоровый сервиз завода Рёрстранд и огромные серебряные канделябры накануне доставил Бенни.
Фрэнси положила себе еды и уселась в одно из скрипучих кожаных кресел. Вскоре к ней присоединились Крошка Мари и Эрьян, втиснувшись вдвоем на двухместный диван.
— Черт, какой классное местечко! — заявил Эрьян. — А я и не знал про него.
— Я не даю рекламы, — пояснила Фрэнси. — Желающие попасть сюда проходят проверку. Их немного, но это постоянные клиенты.
— И весьма доходные?
— Глупый вопрос, — вклинилась Крошка Мари, посасывавшая оливку.
— Да ладно тебе. — Эрьян игриво ущипнул ее за щеку. — Не будь такой злюкой.
Фрэнси улыбалась в душе, наблюдая за этой парочкой. Как давно она не видела Крошку Мари такой радостной и счастливой. Она заслужила это после толпы скользких сутенеров и отвратительных клиентов, с которыми ей долгие годы приходилось иметь дело.
Фрэнси без всякого удовольствия жевала кусок сырного пирога и скользила взглядом по залу. Эрьян прав. Здесь очень мило. Даже шикарно. Тут вам не какой-нибудь грязный подпольный шалман.
Конкурентов она оставила далеко позади. Ее клуб больше, лучше, красивее. Зак — единственный выскочка, осмелившийся оказать ей сопротивление. Но мужчина, использовавший в качестве боевиков детей, должно быть, настоящий псих, уж в этом она не сомневалась. Только слабаки используют для достижения своих целей тех, кто еще слабее. Она даже не сомневалась, что победит. Ее интересовало только как и когда.
— А где Пер? — поинтересовалась Крошка Мари.
— Дома, — ответила Фрэнси. — Он больше любит пялиться в ящик, чем общаться с людьми на вечеринках.
— Да уж, скоро его накроет кризис среднего возраста, и ему захочется тряхнуть стариной. Только гляди.
Фрэнси кивнула и допила второй мартини. Пер — такой зануда. Сказал, что хочет остаться дома и посмотреть кино. Вместе с Адрианом и Бэлль, к которой будет заглядывать, как обычно это делает Наташа. Господи, то, что у мужика есть дети, совсем не означает, что он должен все свободное время просиживать дома! Почему люди позволяют себе становиться такими занудами? Не отходящими от своих чад мамашами и папашами, придурочными наседками обоих полов, сюсюкающими до посинения со своими отпрысками, и все это ради того, чтобы забыть о себе и о собственных мечтах. Видимо, они считают, что раз появились дети — с собственными мечтами покончено.
Но ведь дети — это радость и подарок судьбы, а не ярмо или тормозные колодки!
Случалось, Фрэнси мечтала о другой жизни, вне так называемой современной цивилизации. О жизни без того, что изо дня в день вызывает стресс, как, например, зависший компьютер, вирусные рассылки, отсутствие сигнала мобильной связи, невозможность дозвониться в службу компьютерной помощи, автомобильные пробки, автоответчики мобильных и стационарных телефонов, споры с детьми по поводу времени просмотра телепередач, выбор детского сада или школы, битвы за пульт от телевизора, переключение сотни телеканалов, вопросы из разряда «кока-кола лайт или не лайт?», гудение различных приборов, мигание лампочек, пенсионные накопления, невозможность вспомнить код для доступа к собственному банковскому счету, вопрос: «Ты пойдешь весной на курсы по осознанному существованию?», группы в «Фэйсбуке», истерия с блогами, мода на сорта кофе, распродажи, на которые надо не опоздать, «ты должна пойти на йогу! — и вот там ты наконец-то расслабишься!».
А ведь все может быть иначе. Каждый день может быть наполнен совместными занятиями. Родители будут учить своих детей, но и сами станут учиться у них. И все это конечно же на лоне природы. Люди будут жить ее дарами. И помнить, что жизнь не обязанность, а удовольствие. Утопия? Возможно. Но Фрэнси продолжала мечтать об этом. Она считала, что долг каждого человека (что само по себе уже противоречие, но закроем на это глаза) — время от времени задавать себе серьезные вопросы о смысле и цели жизни и тем самым совершать выбор между пофигизмом и попытками хоть чуть-чуть приблизиться к достижению поставленных целей.
«Интересно, какой фильм они будут смотреть? — подумала она. — Небось „Пиратов Карибского моря“». Ей они тоже нравились. Джонни Депп — красавчик. А сидеть рядом с Адрианом и грызть чипсы из одной миски — что может быть уютнее!
Она любила смотреть кино во многом благодаря этому чувству уюта. И она сразу же заскучала по сыну, достала мобильник и позвонила домой, чтобы узнать, как у них дела. Через пару гудков трубку сняла Наташа.
— Наверно, лучше их сейчас не отрывать, — сказала Наташа, когда Фрэнси попросила позвать кого-нибудь из своих. — Там как раз конец фильма.
— А… ну ладно. Передай Перу, что я приду поздно. Наверное, очень поздно. Нет, вообще-то я переночую здесь.
Разговор окончен. Минуты через две телефон зазвонил. Это была Паула, одна из девушек, работавших в «Женском рае».
— Секунду, — сказала Фрэнси и встала, чтобы подойти к бару и посмотреть в монитор камеры наблюдения.
У входа стояли четыре легко одетые молодые дамы, которые раньше работали у Элизабет. Сейчас они были в свободном полете, но Фрэнси по-прежнему могла связаться с любой из них. Она впустила девиц.
— Оживите немного атмосферу, приголубьте людей, — велела она. — Ешьте-пейте, сколько хотите. Сексом можно заниматься во всех помещениях, кроме моего кабинета и большого зала. Ясно?
Девочки кивнули, и их стройные, надушенные тела слились с толпой. Фрэнси несколько мгновений разглядывала их, наблюдая, как они вьются вокруг передового отряда ее армии. Ей подумалось, что никакие они не шлюхи, а настоящие леди. Сообразительные деловые женщины, зарабатывающие кучу денег своим телом. А для этого нужны и смелость, и мозги. И хотя они, как правило, наводили заранее справки о клиентах, всегда оставался риск наткнуться на неприятный сюрприз. Приличный бизнесмен мог оказаться психованным извращенцем, принуждающим тебя к чему угодно, начиная от секса в памперсах и кончая стремлением засунуть тебе в анус бейсбольную биту. Крошке Мари как-то раз такой попался. Она чуть не умерла от потери крови. Но пару лет назад она увидела, как он пьет кофе в одном из кафе. Узнала, где он живет, и, когда подвернулся случай, оглушила и затолкала в багажник своей машины. После чего она «полечила» этого типа его собственным «лекарством», однако, в отличие от Крошки Мари, он этого не пережил.
Фрэнси уже собиралась опять присоединиться к гостям, как услышала стук в дверь. Она посмотрела в глазок и увидела Бенни.
У него были отрезаны оба уха.
И вот Бенни уже сидит на стуле в кабинете Фрэнси. Уши, которые ему отдали в пакете, мадам Гастон пришила на место. Ее на бешеной скорости примчала в казино Крошка Мари. Бенни, хорошо известный полиции, наотрез отказался ехать в больницу и привлекать к себе внимание. У него не было ни малейшего желания вновь оказаться за решеткой, ведь у него уже было ходок десять, и, с учетом того, что вся его квартира забита краденым, рисковать он не мог. Поэтому и предпочел услуги мадам Гастон.
— Два типа в масках ворвались и вырубили нас, — поведал он и сделал большой глоток из фляжки со спиртом, которую сунула ему мадам Гастон. — Нас было трое: я, Тоббе и Полле. Когда я очнулся, то нашел их на кухне. Они были связаны, а весь товар исчез. Ну, и мои уши тоже.
Квартира на Сконегатан в районе Сёдера, о которой он говорил, была новой дилерской базой Фрэнси. И если весь товар действительно унесли, это означало убытков миллиона на два.
— Еще они засунули мне в рот вот это, — добавил Бенни и протянул ей скомканный и выпачканный кровью клочок бумаги.
Фрэнси села за стол и расправила ее:
Она понимала, что придется пойти. Он вызывает ее на дуэль, и нельзя проявить трусость. К тому же ее разбирало страшное любопытство, что же это за тип.
Выдвинув верхний ящик, она достала свой ладный маленький «смит-энд-вессон», сунула его за пояс и взглянула на часы. Четверть одиннадцатого. Уже можно ехать.
Мадам Гастон и Бенни вопросительно на нее посмотрели, но она промолчала. Это касается только их с Заком, а поскольку паб «Роза» находится прямо напротив главного полицейского управления в районе Кунгсхольмен, вряд ли Зак осмелится что-нибудь выкинуть.
— Мне нужно ехать, — заявила Фрэнси и встала из-за стола. — Мадам, вы можете остаться. Бенни, поправляйся.
Сообщив Крошке Мари о том, что вынуждена покинуть праздник, Фрэнси ушла в теплую вечернюю мглу. Времени было с запасом, и она решила пройтись пешком.
Шла она быстро, внимательно поглядывая по сторонам и все больше нервничая перед предстоявшей встречей.
Чего он хочет? Заключить мир? Запугать ее? Договориться?
Каковы бы ни были его намерения, он не мог рассчитывать на то, что она проглотит наживку. Если он предложит мир, то заключить его придется на ее условиях. От угроз ему не будет никакого проку. О соглашении вообще можно забыть, если речь идет не о том, что главным боссом будет она.
Черная кожаная куртка, под ней футболка; джинсы, белые кроссовки, темные вьющиеся волосы до плеч, на шее серебряный крест на цепочке, стройная спортивная фигура, широкие плечи. Внешность самая заурядная, хотя он сравнительно молод и довольно привлекателен. Загадочный взгляд синих глаз на мгновение заставил Фрэнси растеряться.
— Я тебя узнала, — сказала она и села напротив.
Он занял маленький круглый столик у окна с видом на здание полицейского управления на другой стороне улицы. Он что, решил, что она почувствует себя здесь в безопасности или это просто насмешка?
— Ты напал на меня в туалете в универмаге, — продолжила Фрэнси. — Почему не пристрелил, ведь был шанс…
— Не хотел, — ответил Зак. — Мы можем быть друг другу полезны.
— Неужели?
— Да. Выпьешь?
— Нет, только кофе.
— В такую жару?
— Мне что-то не жарко.
— Это ты зря, у меня горячее сердце.
— Ты отрезал голову Оливеру?
— Я, как и ты, предпочитаю, чтобы грубую работу выполняли мои подчиненные.
— Что ты знаешь о моих методах?
— Больше, чем ты думаешь.
— Ты слишком много на себя берешь.
— Посмотрим.
— Зачем ты послал этих сопляков гоняться за мной и моим мужем, если, как ты говоришь, мы можем быть друг другу полезны?
— Они должны были только напугать тебя, а не убить.
— И ты принес их в жертву, чтобы я испугалась?
— Я не думал, что они погибнут. Как бы там ни было, они теперь в лучшем мире.
— Разве тебе решать, где им лучше?
— Я знаю, откуда они и как жили раньше.
— Но ты ничего не знаешь об их мечтах.
— Хватит строить из себя мать Терезу. У тебя свои методы, у меня — свои.
— Сколько их у тебя?
— Не понял?
— Сколько у тебя детей? Потенциальных мучеников?
— Больше, чем ты думаешь.
Принесли кофе для Фрэнси.
— Сахар? Сливки?
— Нет, спасибо.
— Что-нибудь еще? У них тут яблочный пирог — пальчики оближешь.
— Достаточно кофе.
— О’ кей, о’ кей!
Он наблюдал за Фрэнси, пока она делала первые глотки.
— Учитывая твою теперь уже ставшую хронической язву, я не советовал бы тебе пить кофе.
Фрэнси со стуком поставила чашку на стол.
— И ты наверняка знаешь, какие таблетки я пью? — прошипела она и стиснула зубы. Спокойствие, только спокойствие. Без эмоциональных всплесков.
— Может, и знаю, — ответил Зак. — А как обстоят дела с приступами паники? Ходила в последнее время к доктору Лундину?
Фрэнси сосчитала до десяти.
— Было некогда, — процедила она. — Но я очень его рекомендую, он как раз специализируется на поствоенных синдромах… вроде того, каким страдаешь ты. Общаешься с дружками из «Тигров Аркана»?
— Нет, — ответил Зак. — У меня с ними больше ничего общего. Твое здоровье!
Он приподнял бокал с пивом. Фрэнси даже не пошевелилась, она была слишком возмущена. Откуда, черт возьми, он знает про язву и доктора Лундина?
Зак сделал несколько глотков и зачерпнул орешков из миски, стоявшей между ними. Фрэнси попивала кофе и тоже таскала орешки. Их пальцы встретились. Ни тот, ни другой не отдернул руку. Она попыталась забрать большую часть. Он тоже. Миска перевернулась, орешки рассыпались по столу и полу. Пришла официантка с веником и совком.
Фрэнси подалась вперед. Ей страшно захотелось достать карманный нож и срезать улыбочку с его лица.
— Моему компаньону Бенни отрезали уши, — прошипела она. — Кроме того, ты украл у меня чертову прорву очень дорогого товара. Поэтому, если ты думаешь, что я тут буду с тобой трепаться про язву и какой-то хренов пирог, ты сильно ошибаешься.
Она села на место и стала облизывать испачканные маслом и солью от орешков пальцы. Его взгляд скользнул по ним. Потом по каждому сантиметру ее лица, шеи, плечам и груди.
— Почему именно теперь?
— А почему бы нет? — ответил Зак, наклонившись в свою очередь к ней. — Ведь надо же когда-то начинать что-то новое, не так ли?
Она опять подалась к нему и даже почувствовала солоноватый запах орешков у него изо рта. Все та же улыбочка, но уже не такая наглая, скорее немного грустная.
«Я выясню, что у тебя за тайны, — подумала Фрэнси. — Вытащу из тебя все твои секреты, медленно и больно, как будто наматывая на прут твои кишки и поджаривая их на открытом огне. Потерпи немного».
— А ты не мог найти какой-нибудь другой город для самоутверждения? — поинтересовалась она. — Например, Гётеборг. Там очень мило, люди гораздо приветливее и не такие замотанные.
— Мне нравится Стокгольм, — ответил Зак. — Красивый город. Мне нравится здешний темп, это меня заводит. А неприветливость — это только фасад. В глубине души большинство людей здесь очень милые и позитивные, ты согласна?
— Нет!
— Ты всегда так негативно настроена?
— Ты хочешь спросить, всегда ли я такая злая стерва?
— Нет, я…
Наступило молчание. Фрэнси вертела в руках свою чашку, а Зак — пивной бокал. Он, несомненно, привлекателен. Интересно, как бы он выглядел без ушей?
— Здесь нет места для нас обоих, — отрезала она.
— Знаю, — согласился Зак. — Именно поэтому я тебя сюда и пригласил.
— И что дальше?
— Я предлагаю тебе объединить твою Фирму с моей. Ты будешь командовать своими людьми, а прибыль будем делить пополам. Если учесть, что наша новая организация, вероятно, будет более эффективной, то денег мы будем зарабатывать больше, чем сейчас. Так что чисто экономически ты только выиграешь.
— Но?
— Ты будешь подчиняться мне.
— Никогда в жизни.
— Подумай о моем предложении.
— Я уже подумала.
— Но ты не подумала объективно.
— Откуда ты знаешь, черт возьми?
— Ты не можешь мыслить объективно, потому что не знаешь моих целей.
— Прекрасно знаю: власть и деньги. Ничего особенного.
— Говори за себя.
— Не пытайся мне втюхать, будто за твоей деятельностью кроется какая-то великая философия. Или, может, идеология? Чтобы нести ее людям?
Зак улыбнулся, встал из-за стола и надел кожаную куртку.
— Я свяжусь с тобой через неделю, и мне нужен будет окончательный ответ, — сказал он. — До тех пор предлагаю перемирие.
Фрэнси пожала плечами. И он ушел. Тогда она заказала себе большой бокал пива и решила напиться в стельку. Завтра, когда похмелье пройдет, она спокойно подумает о том, что было сегодня сказано. Был в его словах какой-то подтекст. И эти паузы, то, как он на нее смотрел, и эта немного грустная улыбка…
Может, стоит обдумать его предложение?
«Ну уж нет! Ни за что, черт его дери!» — решила она и влила в себя пиво.
Чтобы больше не было отрезанных голов и ушей, погонь на машинах, телохранителей для Адриана, обчищенных схронов с наркотой и так далее.
— Повторите, — сказала она официантке.
Когда три пива были выпиты, Фрэнси являла собой жалкое зрелище. В туалете она промахнулась мимо унитаза. Шатаясь, она вышла на улицу и побрела к величественному зданию ратуши. Ей было плохо, и она так устала, что у нее закрывались глаза. Не позвонить ли Крошке Мари, чтобы та приехала за ней на машине? Стала искать мобильный телефон, но так и не нашла. Вспомнила, что оставила его на столе в казино. Вот черт! Фрэнси решила пойти назад в бар и позвонить оттуда, но не прошла она и половины пути назад, как к горлу подступила тошнота, и ее вырвало. Попытавшись отойти подальше от собственной блевотины, она села на тротуар, прислонившись к стене какого-то дома. И отрубилась…
Крошка Мари громко смеялась, на ней было что-то блестящее, похожее на балетную пачку. Наверное, Ким Иеркерс посоветовал. Рядом с ней стоял Зак в красном вельветовом пиджаке и трусах, обтягивавших его выдающееся достоинство. Изо рта у него торчала толстая сигара. Губы ярко-алые, он смотрит на Фрэнси синими смеющимися глазами. У нее закружилась голова, наверно, это какой-то гипноз. Она хочет убежать, но ее догоняют, у каждого по автомату, и они все время смеются над ее глупостью. Как же она не раскусила Крошку Мари! Дура, дура, дура! Какая же она дура! А теперь пули свистят у нее над головой, и, куда бы она ни бежала, она все время оказывалась на краю обрыва, который возникал словно ниоткуда. Такое неприятное чувство в животе, воздух наполнен какой-то слизью, все рвется, рушится, а люди из ее ближнего круга водят вокруг нее хороводы, как будто она чертова новогодняя елка, и тоже смеются, как Зак с Крошкой Мари. Посмотрев вниз, она увидела целую армию детишек, ждущих, что она упадет прямо на лес обнаженных мечей.
— Эй! Просыпайся! Давай…
Фрэнси приоткрыла глаза и увидела перед собой лицо полицейского. Первым движением было достать пистолет, но руки ее не слушались, и, как оказалось, остальные части тела тоже, потому что полицейский пытался заставить ее подняться на ноги. Она пыталась и сама, но снова падала. Полицейский, мужчина лет сорока, помог ей встать, обхватил за талию и положил ее руки себе на плечи.
— Вы где живете? — спросил он и потащил через улицу.
— Я… — заплетающимся языком произнесла Фрэнси. — Мне нехорошо.
— Это понятно. Но где вы живете?
— Я не хочу в тюрягу.
— В вытрезвителе сейчас все камеры заняты, тебе там уже нет места, а то бы отправил как миленькую. В парке Крунуберг был праздник, собралась куча всякой пьяни. А ты-то вроде не из таких.
— Нет, что вы, я не алкашка, просто… расстроилась немного. Проблемы с мужиком…
— Это не повод напиваться в одиночку.
— Да? А что тогда повод?
— Все, залезайте, и хватит болтать.
Он открыл заднюю дверь полицейского автомобиля и помог ей забраться внутрь. Сам сел за руль и завел машину.
— Адрес скажите, — попросил он.
Поскольку мозг Фрэнси еще не совсем протрезвел, она назвала ему адрес, что было в высшей степени неосмотрительно. Потом легла на сиденье и всю дорогу до Лидингё то тихонько хихикала, то постанывала.
— Неплохая хибара, — сказал полицейский, когда они подъехали к ее дому.
— Муж много работает.
— Понятно. У вас есть какое-нибудь удостоверение личности?
Фрэнси наконец-то удалось сесть, и она стала рыться в карманах. Найдя бумажник, она вытащила из него права. Кобуру с пистолетом скрывала куртка. Ей очень повезло, что ее не отправили в вытрезвитель и не обыскали. Похоже, полицейский настроен дружелюбно и просто решил подвезти до дому перепившую дамочку с проблемами в браке… или что там еще у нее стряслось.
Он переписал ее личный идентификационный номер и отдал права.
— А зачем вам? — спросила Фрэнси.
— Так положено, формальность, — объяснил он. — Не беспокойтесь. Но и не напивайтесь больше так, хорошо?
— Конечно. Клянусь. Вот вам крест. Спасибо, что подвезли, и спокойной ночи!
Она, хихикая, отдала честь, вылезла из машины и пошла к воротам, набрала код и скользнула внутрь. Полицейский уехал. Фрэнси скинула туфли и прошла босиком по газону. Трава приятно щекотала стопы. Она продолжала хихикать. Черт, какое приключение! У Крошки Мари челюсть отвалится, когда она ей расскажет. А… еще этот сон. Но это все от стресса. Она не верила в вещие сны, особенно если ей не нравилось их содержание.
Посидев немного и понюхав клумбу с только что вылезшими тюльпанами, она отправилась в дом и вымыла на кухне лицо ледяной водой. Это ее немного протрезвило.
«Срочно принять ванну, — подумала она, утеревшись рукавом джемпера. — Мыло и мочалка, потом попить воды и принять таблетки, чтобы как можно быстрее вывести из крови алкоголь. Потом таблетки от головной боли. Снотворное. Спать. Выспаться». Работа мысли была напряженной, зато Фрэнси теперь знала, что делать дальше.
Она поднялась на второй этаж, направляясь в свою любимую ванную комнату. Дверь в спальню Пера была приоткрыта. Посмотрев на часы, Фрэнси поняла, что уже половина второго. Наверное, спит. Какой он милый во сне.
И она собралась уже пройти мимо, когда услышала, что из спальни Пера доносятся какие-то звуки. Неужели не спит?
Она осторожно открыла дверь и заглянула внутрь.
Голая Наташина спина. Ее подпрыгивающий зад. Длинные темные волосы, как грива дьяволицы. До самого причинного места. И Пер под ней, тихо постанывает, как он обычно это делает, волосатые ноги врозь, ступни вытянуты.
Они ее не сразу заметили.
Воцарилась мертвая тишина, оба застыли. Фрэнси не сразу смогла сдвинуться с места. Но потом вынула пистолет, подошла к кровати, где Наташа по-прежнему сидела верхом на Пере.
— Фрэнси, я… — начал было Пер.
— Заткнись, — рявкнула Фрэнси и приставила пистолет к Наташиной голове.
Она убрала дулом темный локон с ее взмокшего лба, поднесла его к Наташиным губам и вставила в рот. У Наташи был такой вид, будто ее вырвет собственными внутренностями, но ничего не произошло, она оставалась неподвижна, как статуя, из глаз лились слезы. Жалкое зрелище!
Фрэнси вынула пистолет из ее рта, повернулась к Перу и плюнула ему в лицо.
Вышла из комнаты и, упав на пол в прихожей, захотела выстрелить себе в голову, но не стала этого делать. Вместо этого позвонила Крошке Мари.
Взгляд Адриана скользил по лицам собравшихся в церкви, искал отца, Наташу. Но он нашел только Фрэнси, сидевшую с Бэлль на руках и пытавшую выглядеть гордой матерью.
На самом деле, с того дня, когда были обнаружены измена Пера и предательство Наташи, Фрэнси чувствовала себя униженной, и теперь подозревала всех и вся. Она бы не удивилась, если бы кто-то из детишек в церкви был из банды Зака и собирался взорвать себя и всех присутствующих. Она уже приметила нескольких детей, которые вели себя довольно подозрительно. Единственный человек, которому Фрэнси могла полностью доверять, это она сама. Осознав это, она испугалась. Точнее, пришла в ужас.
«Даже тебе я не могу полностью доверять, — подумала она, взглянув на Бэлль. — Даже ты не будешь всегда на моей стороне. Ты, как и все, будешь занята собой. Все мы в одиночном плавании. Это цена, которую мы платим за нашу свободу».
Школьный хор, в котором был и Адриан, пел: «Весна зеленый свой наряд надела…» Найдя глазами сына, Фрэнси увидела черты Пера в его лице, мимике, движениях.
Крошка Мари довезла его до умеренно паршивой гостиницы на другом конце города, где ему предстояло жить за свой счет, пока не найдет себе жилье, поисками которого ему тоже придется заниматься самому. Нет, убивать его Фрэнси не собиралась. Все-таки он отец ее детей. Но никаких денег и права общения с Адрианом и Бэлль он не получит. Она уже объявила судье Бергу о том, что хочет, чтобы у нее была единоличная опека над детьми. И он обещал все немедленно устроить.
«Ни в чем я не виновата, — зло подумала она. — Да, я слишком много работала, но так было всегда, и Пер прекрасно об этом знал, когда сошелся со мной. Он всегда знал, что если я провожу слишком много уютных вечеров в кругу семьи, то становлюсь беспокойной. К тому же в последнее время был сплошной стресс, и он мог бы это учесть, вместо того чтобы пойти налево с нянькой собственных детей. Боже, какое убожество! Он даже не мог изменять мне где-нибудь вне дома. Никакой инициативы. И за этим человеком я замужем уже десять лет!»
Нужно двигаться дальше. Определенно. Та любовь, что еще теплилась между ними, испарилась навсегда. Теперь она ощущала только презрение, пустоту, усталость.
И грусть, потому что Адриан и Бэлль вырастут без отца. Но она очень скоро найдет им парня-няньку, который станет для них образцом мужского поведения. Юсеф и Грейс, конечно, предложили помочь с детьми, но она не хотела, чтобы они носились по дому, как два дирижера, сгорающих от желания управлять ее жизнью. Из лучших побуждений, конечно, но это раздражало не меньше.
Когда до Юсефа и Грейс дошли новости о предстоящем разводе и его причинах, Юсеф, в отличие от Грейс, ничуть не расстроился. Мать дала Фрэнси понять, что умение прощать — это добродетель. Фрэнси же не могла отделаться от мыслей о том, изменял ли ее отец ее матери. Женщины его обожали, он охотно флиртовал, угощал коктейлями и был не прочь потанцевать.
Но Грейс он всегда боготворил, поэтому из всего этого совершенно не следует, что он ходил налево.
Кристина, узнав о поступке Пера от Грейс, даже не позвонила. Хороша сестричка. Но Фрэнси это совершенно не удивило. Честно говоря, она хорошо понимала, что вряд ли бы стала утешать Кристину в такой ситуации.
Так, теперь девчушка будет петь соло. Милое создание. Правда, пение скорее напоминает звуки расстроенного кларнета. Но можно и потерпеть, если ты в числе гордых родителей, и сделать вид, что тебе очень нравится.
Фрэнси окинула взглядом остальных родителей, собравшихся в церкви. Сплошь типичные свенссоны. Скоро они послушно уйдут в отпуск в заранее оговоренное время, залезут сами и засунут детей в умеренно дорогие тачки и поедут куда-нибудь на дачу, где сначала до смерти устанут, спеша отремонтировать все, что необходимо. Потом будут жариться на солнце, поскольку как раз к началу отпуска забудут все, что им рассказывали о раке кожи.
Будут есть слишком много мороженого и хот-догов, а потом примутся истерически бегать трусцой под какой-нибудь высоковольткой, натрут мозоли на ногах, доведут себя до боли в коленях и прочих суставах, что приведет к вынужденной малоподвижности и, следовательно, к увеличению веса. Будут ругаться с родней и пережевывать всякую ерунду, случившуюся много лет назад. Напьются и будут вести себя по-идиотски на Мидсоммар[10] и в праздник первых раков в августе. Будут плескаться в каком-нибудь прохладном озерце, а потом валяться на покрывале и говорить, что сегодня жарко. Каждый вечер им будет скучно сидеть в домике без Интернета и телевизора, но они будут гордиться своим спартанским бытом. А потом поедут в город на неделю раньше запланированного срока. А когда снова начнутся работа и школа, со вздохом облегчения констатируют, что пережили еще один год.
Фрэнси не очень-то жаловала всех этих свенссонов, населяющих страну. Как, собственно, и мухаммедов и прочих, которые все чаще стали претендовать на то, что они, как минимум, такие же шведы, как и свенссоны. Она предпочитала таких отвязных и слегка сумасшедших типов, как Крошка Мари, Лиза, Бенни и даже Зак, несмотря на то что он — ее враг. Хоть они и делали этот мир менее безопасным, зато не делали его более скучным.
Наконец-то неумолимо фальшивившее, похожее на лесную фею существо закончило свое выступление. Фрэнси вежливо поаплодировала, но устало вздохнула, когда появилось следующее юное дарование — пианист, намеревавшийся сыграть что-то из сочинений Вильхельма Петерсона-Бергера. И тогда Фрэнси вспомнила собственные уроки фортепьяно, которые давала ей ведьма Гретхен, приехавшая когда-то из Польши и вселявшая ужас во всех своих учеников, за исключением Фрэнси, которая знала, что, если захочет, сможет ее выкинуть (в буквальном смысле) в окно, однако в остальном очень ее уважала за строгость и требовательность. Гретхен стала учительницей не потому, что хотела выпрямлять сутулые спины и учить самых немузыкальных детей тренькать по клавишам песенку про «Старика Ноя». Нет, она стала учить детей, потому что видела своей задачей найти в стоге посредственностей хотя бы одну золотую иглу, которую можно превратить в виртуоза. Долгое время Гретхен надеялась, что этим вундеркиндом была Фрэнси, но ее ждало разочарование, сильное разочарование, потому, что способности Фрэнси перестали развиваться после двенадцати лет, и еще потому, что Фрэнси так и не призналась в том, что мечта ее жизни — стать концертирующей пианисткой. Гретхен просила и умоляла множество раз, чтобы та наконец-то призналась в любви к музыке, но Фрэнси, уже нацелившаяся на другую карьеру, так и не смогла солгать. Это было бы так неуважительно и жестоко, поэтому она просто вышла из программы подготовки виртуозов и предоставила Гретхен полную свободу в поиске новых талантов. Это был печальный день для обеих, Фрэнси до сих пор помнила слезы Гретхен, ее неуклюжие объятия и слова, которые она прошептала ей на ухо: «Что бы ты ни делала, моя девочка, желаю тебе удачи во всем».
Фрэнси быстро прикинула, что Гретхен, наверное, уже к шестидесяти, и задумалась: преподает ли та по-прежнему в ее старой школе и сбивается ли с ног в поисках ребенка с волшебными пальцами?
Примерно ко второй половине концерта школьного хора Бэлль заволновалась и начала громко кричать. Фрэнси побежала по центральному проходу к тяжелой двери и вышла на улицу. Убедившись, что Бэлль не описалась и не обкакалась, она сначала попыталась дать ей соску, но безуспешно, затем стала убаюкивать, и это помогло. Она стала ходить кругами с Бэлль на руках, тихонько ее укачивая. Дочери уже исполнилось семь месяцев. Всего семь месяцев! Подумать только, как много еще времени впереди, а большинство, преодолев тридцатилетнюю отметку, ноют, что у них ни на что не хватает времени. Фрэнси за эти семь месяцев успела установить такую тесную связь с другим человеческим существом, какой у нее ни с кем прежде не было. Семь месяцев хаоса.
Она присела на красивую кованую скамью. Перед ней высились шпили церкви Святого Иоанна. Драма с погоней, совсем недавно разыгравшаяся здесь, казалась далеким прошлым.
Было полное безветрие. Голубое небо, яркое солнце, довольно тепло. Идеальная погода для праздника в честь окончания школы. Волосы Фрэнси уже успели немного выгореть, а лицо слегка подзагореть, она была одета в светлые брюки и блузку, на ногах — аккуратные босоножки. Лето. Она чувствовала себя свободной. Ее грызла досада из-за того, что это Пер изменил ей, а не она ему, но, вопреки ощущению покинутости и потери, она испытывала облегчение. Да, она когда-то его любила. Да, она когда-то была с ним счастлива. Да, она выходила замуж в полной уверенности, что он — тот, кто ей нужен.
Но теперь, когда все кончено и нет пути назад, стало ясно, что такой конец был неизбежен.
Они слишком долго испытывали друг друга на прочность. Он много раз был вынужден ей уступать против воли, и она прекрасно об этом знала, но предпочитала не задумываться. «Наступит время, — думала она, — и я буду тратить больше времени на семью, чем на работу. Только подождите, имейте терпение». Но она требовала от других слишком много этого терпения, слишком долго заставляла ждать.
Пер совершенно прав. В том, что случилось, была и ее вина. А она все ждала, что увидит в нем какие-то признаки мужественности, но каждый раз обманывалась в своих ожиданиях. В какой-то момент, как раз после погони, случился всплеск, но он иссяк так же быстро, как и возник. А еще эта его неуклюжесть, выводившая ее из себя, безынициативность, отсутствие желания что-то изменить, сделать лучше, нежелание ставить цели и их добиваться. Ему вообще чего-нибудь хотелось в этой жизни? Неужели ему не хотелось, как модно сейчас говорить, самореализоваться?
С другой стороны, а что она сделала для собственной самореализации?
По зрелом размышлении Фрэнси пришла к выводу, что в ее случае цель — добыть себе как можно больше денег и власти по одной простой причине: ее к этому всегда тянуло, ей становилось от этого хорошо. Вот, собственно, и вся жизненная философия, которую она последовательно воплощала.
Умеренности не было места в ее мире.
Умеренность не ее кредо, и она никогда не будет пользоваться ею в своей системе координат.
Умеренность — понятие, бессмысленность которого она хотела доказать своим живым примером, будучи той, кем была, и живя так, как хотела.
Умеренность — качество, не свойственное человеческой натуре, вопреки болтовне о том, что именно она и есть ключ к счастью. Фрэнси ненавидела вечный треп о том, что нужно быть спокойной, подавлять проявления чувств, ни в чем не демонстрировать чрезмерности. Следовало усмирять свои желания и не сметь купаться в роскоши. Нельзя слишком радоваться и чрезмерно печалиться. Быть слишком разговорчивым или молчуном. Хвастаться и прибедняться. Быть слишком успешным или неудачником, с которым нормальные люди не могут и общаться по-человечески.
А также нельзя умирать каким-то необыным образом. Смерть спрятана в некий дальний угол бытия, где обитают «ну, ты знаешь, эти, которые
Тех, кто осмеливался наряжаться в блеск и гламур, краситься помадой и тушью, несмотря на то что они джентльмены, и те, у кого были выпирающие мускулы и резкая манера общаться, несмотря на то что они леди, повсеместно становились объектом осуждения так называемого общественного мнения, ни одного представителя которого Фрэнси в глаза никогда не видела. Она подозревала, что на самом деле просто какая-то группка статистиков, сидя на хорошей зарплате, выдумывает те взгляды, которые якобы исповедует население.
Взрослого, который качается на качелях на детской площадке не потому, что присматривает за ребенком, а сам по себе, и обнимает плюшевого мишку, тут же объявят извращенцем или даже педофилом, хотя у него просто возникла потребность поиграть.
«Почему нельзя продолжать играть во взрослой жизни? — размышляла Фрэнси, подставив лицо ласковому солнцу. — Кто решил, что должно быть именно так?»
Серьезность — следствие вступления во взрослую жизнь.
Все игры должны быть прекращены, нередко в течение одного дня.
И повседневной задачей становится не удовольствие, а исполнение долга. Как если бы внутри людей кто-то нажимал на кнопку, и они немедленно поворачивались спиной к стране детства, вместо того чтобы остаться там хотя бы одной ногой и испытывать наслаждение, растопыривая пальцы ног в колючей траве и пачкая пальцы рук в россыпях цветочков из сахарной пудры.
Фрэнси устало вздохнула и открыла глаза. Повернула голову и увидела, что Янне и Петер несут свою вахту, сидя в «пежо» рядом с церковью. Теперь Адриана охраняли круглосуточно. И ее, и Юсефа, и Грейс. А Кристину? Пока нет. Для этого сестрица должна позвонить и выразить Фрэнси сочувствие.
Бэлль уснула. Фрэнси зашла обратно в церковь и услышала конец гимна «Пора цветения близко». Затем заиграл орган и зажурчало море детей, радующихся предстоящим долгим каникулам, и родителей, разделяющих их радость, каждый из которых жутко гордился своим необычайно гениальным и пригожим чадом.
Что касается восхищения родителей своими отпрысками и преувеличения их достоинств, то тут с точки зрения общественной морали не было места умеренности.
— Привет, милый! — Фрэнси обняла пробравшегося к ней сквозь толпу Адриана.
— А где папа и Наташа? — спросил сын и умоляюще посмотрел на Фрэнси.
Он понял, что что-то произошло, но не знал, что именно и насколько все серьезно. Фрэнси сказала, как бы походя, что папе и Наташе придется на время уехать, а почему — она объяснит потом. И Адриан решил, что это «потом» как раз наступило.
«Папочка твой спекся, — подумала Фрэнси, — наш дом больше ему не дом. А Наташа отправилась к себе на родину, ее вещи будут выброшены на помойку, и ты никогда ее больше не увидишь».
— Расскажу, когда приедем домой, — пообещала Фрэнси и взъерошила ему волосы.
Надо сказать, что сделала она это довольно грубо, по ощущениям — как если бы дала подзатыльник. Поэтому он не стал продолжать расспросы и поплелся за ней на улицу, где предполагалось, что он попрощается с одноклассниками, разъезжавшимися на лето. Но у него не было ни малейшего желания с кем-то прощаться, потому что он всех их довольно плохо знал. Да и не особенно хотел узнавать. Ведь у него была Тея, и этого достаточно. Они встречались так часто, как могли. Он даже показал ей подземный ход и позволил по нему пролезть к ним в сад, походить потихоньку по двору, посидеть и покачаться в гамаке и послушать, как он приятно скрипит. Они полазали по деревьям, поболтали ногами, посидели в сарае садовника и пошептались. Еще он показал ей окно своей комнаты и описал, как она выглядит, пообещал, что скоро она тоже сможет туда подняться. Надо только спросить у мамы разрешения, а она очень строгая.
— Сейчас поедем к бабушке с дедушкой, — объявила Фрэнси, когда они уже подходили к ее «мерседесу», стоявшему в двадцати метрах от «пежо» качков, — они тоже хотят отпраздновать твой переход в следующий класс.
— А что тут такого праздновать? — спросил Адриан, которому хотелось поиграть дома, забраться под одеяло и потосковать по отцу и Наташе.
— Как что? И будь повеселее, чтобы не расстраивать их. Ну, давай лезь на заднее сиденье.
Адриан сделал, как велела мать, которая затем посадила Бэлль в детское кресло спереди. И они поехали, «пежо» — в нескольких метрах за ними. Адриан то и дело оборачивался и показывал качкам язык. Они отвечали ему тем же. Настроение у него улучшилось. Это было в любом случае веселее, чем общаться с матерью, всегда такой напряженной и серьезной. Ей нужно больше играть, чаще устраивать выходные дни. Могла бы походить босиком по траве, покачаться подольше в гамаке, а не вскакивать каждые три минуты, чтобы пострелять, повзрывать, поугрожать, кого-нибудь подкупить или провезти контрабанду.
Когда он вырастет, он не будет таким, как мама. Но и таким, как папа, тоже. Он будет совсем другим, будет улыбаться и не станет так сильно напрягаться, чтобы жить.
Адриан смотрел в окно и считал красные машины. Очень хотелось мороженого. Интересно, будут ли у него опять веснушки в этом году? Хоть бы Тея пришла в их школу на будущий год и попала в его класс, ведь они почти ровесники, всего месяц разницы. Кстати, почти через месяц ему исполнится девять.
Как хорошо было бы полететь на Луну. В Интернете он прочел о том, что скоро туда смогут летать обычные люди как туристы. Единственная загвоздка в том, что это стоит уйму денег. Даже у мамы столько нет. Даже если сложить все ее деньги, деньги дедушки Юсефа и тети Кристины. Но мечтать-то можно бесплатно, поэтому Адриан продолжал мечтать о том, как будет гулять по Луне, паря над ней из-за слабого притяжения.
Дома у бабушки с дедушкой угощали всевозможными лакомствами из кондитерской «Ласточка», что за углом у площади Карлаплан. Кофе наливали из серебряного кофейника. Адриана закидали расспросами о школе, он отвечал вежливо и в меру честно. А сам скучал по Тее, посматривал то и дело на мать и думал, осмелится ли рассказать ей о подруге, и думал о том, когда же она наконец расскажет, что случилось, куда делись папа и Наташа. Он не понимал, почему бабушка с дедушкой тоже ничего не спрашивают о том, где же папа. Его имя вообще не упоминалось во всяком случае, когда взрослые думали, что Адриан может услышать их разговор.
Он вышел на террасу и перегнулся через парапет. Далеко внизу он увидел, что оба качка стоят и курят, играют мускулами и рассматривают проходящих женщин. Конечно, они выглядят неплохо, но не настолько круто, как сами думают. Адриан плюхнулся в один из шезлонгов и стал смотреть в небо, его занимали мысли о том, каково это работать богом.
— Что-то ты похудела, — заметила Грейс, сидя в кресле и разглядывая дочь.
Худая, изможденная, усталая — все это правда. Морщины вокруг рта и под глазами стали глубже, как и тени от скул. Лопатки выпирали как обрезанные крылья ангела, а бедра, прежде касавшиеся друг друга при ходьбе, теперь этого не делали. Браслет часов болтался на запястье. Вся одежда велика. Она выглядела ужасно.
— Стресс, — промолвила Фрэнси, ковыряя кусок торта со взбитыми сливками, которого ей совершенно не хотелось. — Папа же тебе все рассказал.
Грейс кивнула.
— Еще мучаюсь от гастрита, — добавила она. — И еще Пер тут…
— Тем более важно себя беречь, — беспокоилась Грейс.
Фрэнси стала ломать торт на маленькие кусочки. Слезы подступили и уже вовсю текли по щекам.
— Мама, что мне делать? — всхлипывала она. — Почему он так со мной поступил? Как он мог?
Она подтянула колени к груди, и тут ее начало вязать узлом. Хлопчатобумажная ткань на руках и ногах натянулась, подступила кислая отрыжка, приближалась паническая атака, о которой организм таким образом пытался ее предупредить. В горле стал гигантский ком.
И хотя Фрэнси не произнесла ни слова, Грейс все услышала, а поскольку мать — всегда мать, а дитя — всегда дитя, Фрэнси тут же превратилась в маленькую девочку.
Она опустилась перед Грейс на колени и уткнулась головой матери в колени. Из горла Грейс полилось пение, не очень красивое и не очень ладное, но самое подходящее для этого момента.
Фрэнси вцепилась в мать, она рыдала, текли сопли, ей было себя очень жалко, как будто она была пятилетней девочкой, беззащитной и растерявшейся.
— Куда идти дальше, мама? Кому верить?
— Ну, полно, — приговаривала Грейс и гладила дочь по голове и по щекам. — Все наладится, обещаю. Все будет хорошо.
И Фрэнси успокоилась. Она лежала тихо без сил, уткнувшись головой в материнские колени. С террасы слышался смех. Юсеф вынес туда Бэлль, чтобы побыть с обоими внуками. Он был хорошим дедом и, в целом, очень хорошим отцом. Однако была между ними эта напряженность: неродившийся сын, как если бы он все-таки родился, был важнее Фрэнси и являлся истинным наследником Юсефа.
Фрэнси страшно завидовала ему, нерожденному. А еще все время думала, каким бы он стал, как бы выглядел, ладили бы они друг с другом, любили бы друг друга, были бы близки или нет.
— Мама, ты не сможешь приходить к нам иногда и сидеть с детьми по вечерам, когда мне надо будет работать? — спросила Фрэнси.
— Конечно, — ответила Грейс. — Я думаю, папа тоже с удовольствием поможет. Слышишь, они там играют.
И она погладила дочь по щеке.
— Бабушкой и дедушкой быть намного проще, чем отцом и матерью, — грустно сказала Грейс.
Фрэнси удивленно на нее посмотрела, но мать отвела глаза, заскользив взглядом по блестящему паркету и роскошной изразцовой печи, которую топили всего пару раз в год.
Ее похороненные мечты о том, чтобы стать художницей… Вновь подступила горечь, которая постоянно царапала ей душу.
Грейс отказалась от всего, чтобы быть рядом с Юсефом… или, точнее, у него за спиной. При приближении старости она уже не могла продолжать убеждать себя в том, что это того стоило. Юсеф все чаще отгораживался от нее, закрываясь в кабинете, где мог часами читать, писать или размышлять. С каждым годом он становился все требовательнее и эгоистичнее, и хотя Грейс знала, как он ее любит, ей казалось, что он недостаточно ее ценит. Он почти никогда не спрашивал, как у нее дела, о чем она думает и каково ее мнение по тому или иному вопросу. Как будто совершенно потерял к ней интерес.
А еще дочери, которые не звонили и не приходили так часто, как ей того хотелось. Кроме того, между сестрами возникла ледяная пропасть, и каждая ожидала, что мать примет ее сторону. Она для них не цель, а средство.
Поэтому гораздо проще общаться с внуками, которым и надо-то всего лишь, чтобы бабушка была доброй, а именно такой она и была, поэтому они ее обожали.
У Фрэнси зазвонил телефон. Номер не определился.
Она решительно встала и ответила на звонок, в одну секунду превратившись в другого человека — из хнычущей развалины в такую жесткую, холодную профессионалку, что становилось жутковато. Это была другая сторона ее натуры, которая так не нравилась Грейс. Она напоминала ей о том, каким был Юсеф, когда принимал свое жестокое обличье. Когда он приходил домой после очередной работы, она даже не решалась приближаться к нему, отводила взгляд, делала вид, что он просто вышел погулять. Она никогда не спрашивала, что он делал, даже когда он возвращался в чужой крови.
— Это я.
Фрэнси мгновенно узнала его голос и ушла в спальню, закрыв за собой дверь.
— Откуда у тебя мой номер? — спросила она.
— Друг дал, — ответил Зак.
— Могу предположить, что это кто-то, кого я знаю.
— Возможно. Или это друг друга другого друга. Ну, сама знаешь.
— Кто бы он ни был, я задушу его или ее голыми руками.
— Не сомневаюсь. Ну, так как?
— Что как?
— Как насчет моего предложения?
Фрэнси села на кровать. Ей хотелось и послать Зака к черту, и согласиться на его предложение. Второе — потому, что ей просто-напросто хотелось избежать хлопот и перестать беспокоиться. Она безумно устала. Эта война была ей сейчас совершенно ни к чему, учитывая бардак в личной жизни.
— У меня такое чувство, что ты мне чего-то недоговариваешь, — сказала она.
Ответа не последовало.
— Ты выбрал соперником меня по какой-то особой причине, — продолжила она.
— Ты слишком много о себе возомнила, — ответил на это Зак.
— Разве?
— Да.
— Это потому что я женщина? А ты не хочешь нас видеть в этом бизнесе.
— Я не пещерный человек, я феминист.
Фрэнси только рассмеялась.
— Только если мы будем управлять объединенной Фирмой вдвоем, — ответила она, — если я тоже буду главным боссом. Тогда я могла бы согласиться на это, в противном случае вынуждена отказаться.
— Это окончательный ответ?
Фрэнси опять рассмеялась. Его вопрос прозвучал как у ведущего «Кто хочет стать миллионером?».
— Да! — взревела она.
— Жаль, — сказал Зак, и разговор был окончен.
Фрэнси так и осталась сидеть с телефоном в руке. Он еще попляшет.
Черт, еще как попляшет. Никогда в жизни он не заставит ее сдаться. Никогда в жизни она не станет работать на него.
Она вернулась к Грейс, которая вся как-то раскисла, глаза — на мокром месте.
— Дай ему то, что он хочет, — сказала мать.
— Что?! — воскликнула Фрэнси.
— Пусть возьмет то, что хочет.
— Ты подслушивала?
— Продай ему свой бизнес! Начни нормальную жизнь! Ты что думаешь, деньги и власть сделают тебя счастливой? Ты подвергаешь смертельной опасности детей. Какая мать будет делать это добровольно?
— Какого ч… А папа? Он ведь делал то же самое, когда я была маленькая! Ты забыла?
— Он — мужчина! Я сидела дома и заботилась о вас. У вас было все, что нужно.
Фрэнси чуть не задохнулась от возмущения. Что за пораженчество!
— То есть ты считаешь, что мужчине можно… — начала она.
— Да, я так считаю, — ответила Грейс. — Ты не должна заниматься тем, чем ты занимаешься. Это не твое. Никогда не было твоим. Это все из-за… Так получилось, потому что… В общем, все это ошибка!
Грейс взорвалась по-настоящему. Она слишком долго копила в себе это возмущение и теперь уже не могла остановиться.
— Моя жизнь не ошибка! — возмутилась Фрэнси. — Как и выбор профессии.
— Ты не выбирала! — прошипела Грейс. — Тебе приказали.
— Значит, я выбрала этот приказ.
— Сделай новый выбор. Выбери праведную жизнь. Не иди по стопам отца только потому, что он этого ожидает.
— Я делаю это не ради него, а ради себя. К тому же, какое ты имеешь право говорить мне о праведной жизни? Ты живешь в роскоши, потому что папа заработал кучу денег на наркотиках, оружии и проститутках…
— Изначально были вложены мои деньги.
— Которые ты решила отдать ему!
— Я трачу деньги и на множество добрых дел.
— Деньги и власть, мама. Ты живешь так, как живешь, благодаря деньгам и власти. Иди на улицу и поживи, как твои бомжи, а потом уже говори о морали.
— Как ты смеешь так со мной разговаривать? Со мной, которая стольким ради тебя пожертвовала!
— Тебе никто об этом не просил.
— Я все ваше детство просидела с тобой и Кристиной дома и всегда думала прежде всего о вас, а потому уж о себе.
— Ты сама предпочла сидеть дома. Сама решила настолько изжить в себе любой эгоизм, что почти изжила саму себя. В этом некого винить.
Пощечина была такой сильной, что голову Фрэнси качнуло в сторону. Нельзя бить маму. Нельзя бить маму. Нельзя бить маму.
Не взглянув на мать, Фрэнси повернулась и пошла на террасу, чтобы забрать детей.
Грейс засеменила за ней, поняв, что перешла грань и выплеснула на дочь слишком много всякой грязи. Наружу вылилась вся накопленная горечь, тоска по жизни, которая так и не сбылась. А теперь уже было поздно что-то менять. Она — старуха, богатая старуха, участвующая в деятельности благотворительных фондов, все ее покупки оплачены преступлениями! Так и есть. Она страдала от двойной морали. Так что же ей делать: податься к грешникам или к праведникам?
Выйдя на террасу, Фрэнси увидела, что Юсеф с Адрианом сидят как воды в рот набрали и смотрят в пол. Бэлль ползала по деду, пускала слюни и веселилась.
Они слышали все до единого слова. Юсеф не стал закрывать ребенку уши. Пусть мальчик начнет отличать черное от белого. Поэтому он успел рассказать внуку и о том, что Пер с Наташей сделали маме большую гадость и именно поэтому мама не хотела, чтобы папа продолжал жить с ними, а Наташу уволила.
— Нам надо ехать, — сказала Фрэнси и взяла Бэлль из рук Юсефа. — До свидания, папа. Адриан, пошли.
— Я с ней поговорю, — сказал Юсеф, встретившись с возмущенным взглядом Фрэнси.
Она не ответила, выбежала из квартиры, таща за собой Адриана и схватив в охапку Бэлль.
«Материнство, — подумала она, ведя машину так быстро, что качки едва за ней успевали, — уж не ей рассказывать мне про материнство. Ее послушать, так материнство — это что-то вроде самоуничтожения плюс последующая горечь от того, что рожденные дети не оправдали былых ожиданий. К тому же она просто мне завидует, потому что я могу воплощать свои мечты».
Показался Лидингё, зеленый остров состоятельных людей. Они подъехали к дому, ворота открылись, Фрэнси въехала в гараж, окутавший и автомобиль, и ее саму.
«Воин, — подумала она, крепко сжимая руками руль, — я — воин, что бы она ни говорила, чего бы от меня не хотела. Амазонка. Быстрая, сильная, ловкая, умная».
— Хочешь, беги на улицу поиграть, — разрешила Фрэнси Адриану, когда они вошли в дом.
Этого-то он и хотел — и, переодевшись в более удобную одежду, выскользнул на улицу.
Фрэнси переоделась сама и переодела Бэлль в уютный комбинезончик.
Побродив по дому, походив с одного этажа на другой и заглянув почти во все комнаты, кроме «опечатанных» комнат Пера и Наташи, она почувствовала одиночество и пустоту.
Чтобы разрядить эту тишину, она включила в гостиной музыку и закружилась под нее. Это был фортепьянный концерт Моцарта, очень радостная вещь. Но радости не наступило.
Тогда Фрэнси улеглась на пол рядом с Бэлль.
Сквозь музыку прорезался телефонный звонок. Она не стала снимать трубку. Ей нечего было сказать, и неважно, кто звонил. В этот момент она не хотела ощущать ничего, кроме Моцарта и Бэлль рядом с собой.
Юсеф занимался своим проектом о серийных убийцах с того момента, как передал Фирму дочери. Сидя у себя в кабинете, он набрасывал рукописное повествование, которому еще не мог подобрать подходящего названия. Не детектив, не роман, не киносценарий и не пьеса. Скорее что-то вроде руководства к действию для того, кто пожелал бы войти в историю как самый хитрый шведский серийный убийца. Томас Квик[11] и компания (если этот несчастный псих вообще был в чем-то виноват) по сравнению с тем, кого изобразил Юсеф, просто дилетанты. Совершение убийств, которые придумал Юсеф, требовало как большой смелости, так и недюжинного интеллекта. Да, он вел себя нагло, бил себя в грудь. Но ему-то как раз удалось в свое время создать одну из наиболее успешных мафиозных структур в этой стране, поэтому доказательства его компетентности в этом вопросе налицо.
Грейс ничего не знала о проекте мужа. Он и сам пока не знал, что со всем этим делать, и рассказывать о нем никому не собирался. Он прятал рукопись в сейф каждый раз после того, как дописывал еще кусок, делая при этом вид, что не замечает немого вопроса в глазах Грейс. У нее ведь тоже есть секреты, вроде ночных прогулок, о которых, она думала, он ничего не знает.
Он послал проследить за ней — и получил отчет о том, что она необычно долго гуляет по ночам и ведет дружеские беседы с бездомными. Самые теплые отношения у нее с одним молодым наркоманом, торгующим своим телом.
Она водит его в «Макдоналдс» и все в таком роде.
Играет в святую.
В отличие от Фрэнси Юсеф не придавал большого значения двойной морали Грейс. Что такого в том, что она жила в роскоши и буквально купалась в деньгах и одновременно беспокоилась о судьбе тех, кто оказался на самом дне? Бездомным, нищим, наркоманам, алкашам, психбольным и проституткам не заживется лучше, если Грейс вдруг тоже станет бедной.
«Нет, пусть живет себе в изобилии, как жила, никому от этого никакого вреда», — думал Юсеф, пока сидел и от руки чернилами писал что-то невероятно длинное и полное разнообразных подробностей.
Он часами мог сидеть и размышлять о том, сколько часов должно пройти, прежде чем жертва умрет, много времени посвящал чтению медицинских справочников, где говорилось о «прочности» различных внутренних органов и наиболее уязвимых составляющих человеческого организма. У него вызывало колоссальный интерес знакомство с разными частями тела, и пару раз возникало желание даже открыть собственную практику, наподобие той, что была у мадам Гастон, где он мог бы принимать больных вроде себя.
Он занимался этой рукописью просто-напросто потому, что получал от нее удовольствие и наполнял чем-то дни, которые стали слишком длинными после того, как он вышел на пенсию. Гольф, путешествия, званые ужины и участие в различных мероприятиях — все это не могло заполнить образовавшуюся пустоту.
Ему перестало нравиться собственное отражение в зеркале. Он видел в нем старика, которому в прошлом году перевалило за семьдесят, седого, с лицом, не излучающим былой самоуверенности. По-прежнему физически сильный и накачанный для своего возраста, он больше этому не радовался и постоянно сравнивал себя с тем, каким был в молодости.
Иногда в женских журналах, которые выписывала Грейс (и которые он тайком читал, когда долго сидел в туалете), печатались интервью с разными знаменитостями об их отношении к «зрелому» возрасту, которого они достигли. Все как один утверждали, что очень довольны жизнью, все их устраивает, говорили, что в пятьдесят жизнь только начинается, — в общем, теперь-то и наступил их золотой век.
Какая чушь. Золотой век — это между тридцатью и сорока. К тому моменту человек, как правило, успевает «найти себя», как принято говорить, и у него еще есть время воплотить свои мечты.
В дверь позвонили. Он неохотно оставил свою рукопись на столе и пошел открывать. Грейс ушла попить кофе с подругой — так она сказала.
Он-то знал, что она будет бродить одна, купит что-нибудь для Армии спасения, зайдет в какое-нибудь кафе, посидит там, переваривая ссору с Фрэнси, и вернется домой еще в большем раздражении, чем уходила.
Он попытался обсудить с ней то, что произошло накануне вечером, но она не захотела его слушать. Он даже позвонил дочери домой, но та не сняла трубку.
Посмотрев в глазок и засунув за пояс пистолет, он открыл. На пороге стоял мальчишка-курьер в спортивных штанах и велосипедных тапочках.
— У меня пакет для Грейс Бьёрнссон, — сказал парень, держа в руках большую коробку.
— Могу принять я, — сказал Юсеф, расписался и взял посылку, весившую, как минимум, килограммов пять.
Он запер дверь, пошел в гостиную и уселся на диван, поставив посылку на журнальный столик перед собой. На листке отправителя значилось: «Фарфоровая фабрика» — и адрес абонентского ящика. Постучав по коробке, он услышал только глухой отзвук.
— Что она там еще заказала? — побормотал он недовольно, потому что чертов Интернет за пару щелчков мышью мог кого угодно довести до банкротства.
Немного поборовшись с искушением, он все же не смог устоять и, разорвав бумагу, открыл коробку. Там лежало нечто напоминавшее мяч, завернутый в толстый изоляционный материал. Что бы это могло быть? Очевидно что-то хрупкое. Лишь бы не очередная ненужная хрустальная ваза.
Он продолжил распаковывать и вроде как добрался до самого предмета. И тут же пожалел, потому что услышал жужжание, но было поздно. В коробке оказалось полное осиное гнездо. Он завопил как умалишенный, когда они облепили его с головы до ног, и бросился в ванную. Захлопнув дверь, он запрыгнул в ванну, включил душ и начал поливать врага водой. Под конец осы сдались и посыпались на пол, так как летать уже не могли.
— Сдохните! — заорал он и стал давить подмочивших крылья солдат бутылкой с шампунем. — Сдохните!
Они сдохли, а за дверью ванной затихло жужжание. Рой был рассеян. Юсеф выглянул наружу и, пригнувшись (как будто это могло помочь), вбежал в ближайшую комнату, где был телефон. Тут же был еще несколько раз ужален, но боль уже была такой сильной, что он даже не заметил еще пары укусов… и все же успел нажать на тревожную кнопку, перед тем как потерять сознание.
У его постели сидела Кристина. Она сразу рванула к нему, как только он позвонил. При этом ни Грейс, ни Фрэнси не снимали трубку. Кристина рассказала, что его нашли без сознания и почти без признаков жизни, и «скорая помощь» на бешеной скорости увезла его в больницу. Кристина же поведала о том, как пожарные выбили дверь, ворвались в квартиру и перебили всех ос. Кристина ничего не сообщила ни Грейс, ни Фрэнси.
— Ну, как ты? — спросила она.
Он кивнул. Ничего. Все тело страшно чесалось, болело и распухло, он выглядел ужасно, но на этот раз то, как он выглядит, его не беспокоило. От всех полученных лекарств клонило в сон. Врач констатировал анафилактический шок и вколол ему адреналин прямо в бедро. Ничего удивительного после такого нападения. Юсефу повезло, что он остался жив.
— Тебе придется остаться здесь на ночь, — сказала Кристина. — Они не решатся отпустить тебя домой. Ты был очень плох, когда поступил.
— Я хочу домой, — прошипел Юсеф. — Договорись с ними.
— Мне не переубедить врачей.
— Дай им денег. Это всегда действует.
— Не думаю…
— Твоя сестра бы это сделала.
Наступила тишина.
— Прости, — извинился Юсеф и потянулся за рукой Кристины.
Она позволила ему коснуться своей руки, но потом встала и подошла к окну.
Скучный больничный двор. Внизу стоят люди в белых халатах и курят. Не удивилась бы, если бы они оказались онкологами и реанимационными сестрами. Людей тянет к опасности, как бабочек к огню, она много раз с этим сталкивалась. Например, одна ее подруга влюбилась в интерна, которого потом осудили и за преднамеренное, и за непреднамеренное убийства. А подруга навещала его раз в неделю, и они даже обручились. Как только тот освободился, они сразу же поженились, он стал ее избивать, грозил убить и ее саму, и детей, если она хоть слово скажет полиции, а потом потребовал развод, забрал половину ее имущества и свалил. И теперь она — озлобившаяся, сидящая на антидепрессантах тетка, которая пытается убедить себя в том, что она — лесбиянка, потому что до смерти боится снова влюбиться. Кристина ей говорила, как бы между прочим, что у нее есть один «друг» (то есть Фрэнси), который может разыскать этого типа и «исправить все ошибки», но та говорила только: «Спасибо, нет. Спасибо, я лесбиянка, и мне теперь на это наплевать».
— Она с этим справится? — спросила Кристина.
— Ты имеешь в виду Фрэнси? — уточнил Юсеф.
— А кого еще?
— Да, конечно. Не знаю, Кристина, но я на это надеюсь.
— Надеешься?
Кристина повернулась к нему лицом, во взгляде читалось обвинение.
— То есть ты собираешься просто сидеть и смотреть, как у нее отберут все, что ты создал? — с издевкой в голосе поинтересовалась Кристина.
У нее были светлые, серовато-зеленые глаза, менявшие цвет, как и у матери. Волосы светлые, до плеч, как правило, заколотые на затылке. Круглое лицо она унаследовала от отца, в отличие от Фрэнси, чертами лица напоминавшей Грейс. Телосложение у Кристины тоже было гораздо более крепкое, чем у Фрэнси, но назвать ее толстой было никак нельзя.
Обычно она ходила в белой блузке и очень узкой черной юбке. Туфли на высоком каблуке, серебряные украшения, неброский макияж. И еще все время казалось, что она задержала дыхание.
Взрыв мог наступить в любой момент. Дочери Юсефа не были гармоничными людьми.
— Я дал ей старт, — возразил Юсеф, — а все остальное она сделала самостоятельно. Я не должен и не хочу вмешиваться.
— Господи! Папа, я-то думала, что тебя хоть немного волнует, что станет с семейной собственностью!
Юсеф медленно сел в постели и выпил несколько глотков воды из стакана, стоящего на столике рядом.
— Ты отлично знаешь, что Фирма — собственность твоей сестры, — отрезал он, — у тебя — рестораны. И ты должна быть довольна.
Кристина раздраженно пожала плечами и снова уставилась в окно. Ей страшно хотелось разбить голову о стекло, чтобы отомстить. Дело было не в том, кто чем владел или кто был шефом, а в том — кто был дочерью номер один. Кто был на свету, а кто — в тени.
Фрэнси сидела над аккуратно начерченной в блокноте таблицей и быстро и раздраженно заполняла колонки. Шариковая ручка начала мазать и течь, и настроение от этого отнюдь не улучшалось, однако Фрэнси не стала брать другую ручку. Она сидела у себя за письменным столом и даже не зажгла свет в кабинете. В окна сквозь густые деревья в саду просачивался слабый, рассеянный свет. За весь день она не высунула носа на улицу, не выпила даже кофе на крыльце, а только походила немного по дому и пропылесосила. Теперь, когда Наташи нет, повсюду летали клочья пыли. Уже завтра должна прийти рекомендованная Крошкой Мари женщина, чтобы убирать весь дом пару раз в неделю.
Фрэнси положила ноги на стол, откинулась на спинку кресла, чтобы обдумать выводы, к которым она пришла.
ВЕРОЯТНЫЙ ПРЕДАТЕЛЬ
Проштудировав список вероятных предателей еще несколько раз, Фрэнси уже с трудом различала, что там написано, столько появилось зачеркиваний и каракулей. Ясно было одно: предателя нужно искать в ближнем круге. Нельзя положиться ни на мать, ни на родную сестру, ни на сестру по духу Даже на мужа (бывшего). На отца? Да, как же… Однако ему она поставила среднюю степень вероятности, учитывая, что он сам передал ей Фирму.
Это может быть совершенно кто угодно.
Она огляделась и вдруг испугалась теней на стенах комнаты и света, просачивавшегося в окно. Крошка Мари часто здесь бывала. Иногда не одна.
Фрэнси встала и стала искать, не установлены ли где-то жучки для прослушивания. За шторами и картинами, в телефоне и будильнике, в собственных наручных часах, которые всегда снимала по вечерам и клала на письменный стол. Нагнулась и поискала под столешницей, под креслом, даже под ковром. В обоих ноутбуках. Прощупала свою одежду.
Ничего.
После столь же тщательного осмотра остального дома (особенно телефонов, которые она разобрала и еле собрала обратно) она была вынуждена признать, что, скорее всего, ее никто не прослушивает.
Ничуть не успокоившись, Фрэнси присела на ступеньки. Не отпускало ощущение, что дом полон глаз и ушей. А вдруг, это все-таки Пер?! Или Грейс с Кристиной? Как же они тогда ее ненавидят! И как ловко тогда Пер и Грейс скрывали эту ненависть до сих пор. А теперь Пер в гостиничном номере наслаждается мыслями о том, как он ее придушил голыми руками. А Грейс в их последнюю встречу показала свое истинное лицо.
— Мама, что ты делаешь?
Это пришел Адриан.
Она вдруг с подозрением уставилась на него. Он умный мальчик. Считает, что она слишком много работает, предпочел бы, чтобы у мамы была какая-нибудь другая работа, и тогда ему не понадобятся телохранители, и никто не станет присылать бандероли с отрубленными головами. К тому же он обожал отца и любил Наташу больше, чем мать. Да, в этом Фрэнси не сомневалась, хотя и старалась поменьше об этом думать.
— Я тут просто… немного прибрала, — ответила Фрэнси, так и сидевшая на ступеньке с разобранным телефоном в руке.
Адриан кивнул и сел рядом с ней. Стал ждать, что она ответит ему на заданный еще вчера вопрос.
— Нам с папой нужно друг от друга отдохнуть, — объяснила Фрэнси и обняла сына. — А Наташа нашла работу в своей стране. Она очень скучала по дому, ты же сам знаешь.
— Да, но почему она даже не попрощалась? — спросил Адриан, у которого внезапно заболело горло, началась резь в глазах и заныло сердце.
— Ей пришлось уехать срочно, иначе она бы не получила это место.
— Но…
— Ты скоро ее забудешь, а я найму в няньки молодого человека, который будет заботиться и о тебе, и о Бэлль, пока я на работе.
Адриан выглядел расстроенным, никогда в жизни он не забудет Наташу.
— Я не хочу новую няньку, — пробормотал он.
— Да, я понимаю, но по-другому нельзя, — отрезала Фрэнси и встала, чтобы спуститься в комнату Бэлль.
Она взяла спящую дочь на руки и направилась в секретную комнату, собираясь оставаться там, пока снова не почувствует себя в безопасности. Когда она поднималась наверх, Адриана в доме уже не было. Наверное, побежал гулять в саду Теперь он почти все свободное время проводил на улице, и не час-два, а порой целый день. Приходил только, чтобы поесть и сходить в туалет.
Она вошла в секретную комнату и опустилась в крутящееся кресло. Бэлль гулила и пукала. Фрэнси крутанулась на кресле, чтобы развеять запах, затем прижала дочь к груди. «Ну, вот и хорошо, — подумала она и погладила малышку по спинке, — теперь спокойно, Фрэнси».
Адриан уже полз по лазу на свободу. Он знал, что Билл и Бык, как он называл качков, при всем желании не смогут его увидеть, хотя они ошивались в доме почти круглосуточно и постоянно были на стрёме, курили, пили кофе, играли мускулами и считали себя суперкрутыми шпионами из американского боевика.
Адриану это совсем не нравилось.
Проскользнув через соседский двор, он по улицам и велосипедным дорожкам пришел на место встречи — в шалаш из еловых веток в перелеске рядом с заросшим футбольным полем.
Теи не было. Он заполз в спальный мешок, который тайно туда приволок, и начал мечтать о совместной жизни с Теей где-нибудь в лесах, пещерах, под водопадами, среди болот и лесных озер. Они построят бревенчатый дом с башенками и бойницами, тайными комнатами и ходами, и с лестницей, ведущей прямо к звездам. Уже совсем скоро они переедут туда. Надо просто получше подготовиться. Прежде всего, нужно решить, в какой лес они переберутся, а также изучить книги по выживанию в экстремальных условиях, которые Адриан взял в библиотеке и каждый вечер читал перед сном. Еще он начал таскать деньги из всегда туго набитого кошелька матери. Купюру там, купюру здесь. Им же нужно будет приобрести массу разных вещей, которые облегчат жизнь в лесу. Удочку, мазь от комаров, бинокль, несколько килограммов конфет и множество батареек для игровой приставки.
Приняв две таблетки собрила, Фрэнси все еще не могла успокоиться. Мысли проносились в голове как бешеные и не давали покоя. Казино. Надо проверить, нет ли жучков там. Проверить барменшу Ингелу. А также все покерные столы. А вдруг это все-таки Юханссон?.. Может быть, у Зака есть неизвестный ей нелегальный игорный клуб, куда обещаниями более крупных выигрышей сманили ее карманного полицейского? Так что надо и за ним установить наблюдение. И слежку за теми, кто будет следить за ним. и за ними тоже. И так до бесконечности. Если бы можно было хоть кому-то позвонить и все обсудить. Надеяться, что тебя успокоят. Но она не решалась. Сначала надо проверить Эрьяна. Возможно, она недостаточно тщательно проверила его прошлое. Черт, опять заболел живот. Немного лозека. Изжога. Бэлль обкакалась. Надо выйти из секретной комнаты и пойти в ванную, поменять ей подгузник. На лбу и под мышками выступил пот. У Бэлль испортилось настроение. И как только выживают родители маленьких детей, которые не могут нанять няню? Фрэнси не могла этого понять. Следует ли всем этим людям выдать по медали или, наоборот, поставить на лбу штамп «идиоты»? Хотя, наверное, для выживания человечества просто необходимы наивные души, которые кудахчут о том, как чудесно иметь маленьких детей.
Жидкие какашки горчичного цвета. «Да уж, действительно чудесно», — думала Фрэнси, вытирая желтую кашицу и надевая новый подгузник. Вымыв руки, она позвонила Сэмми, которому было поручено найти няньку мужского пола, который должен прийти уже завтра. На полный рабочий день. Высокая белая зарплата, но можно договориться и о том, чтобы получать часть денег наличными, чтобы не платить налоги. Отпуск по договоренности. В его обязанности будет входить всевозможная работа по дому, за исключением работы в саду. Гей, бисексуал, транссексуал, натурал — роли не играет. Лишь бы любил детей в нормальном смысле слова и не путался под ногами, когда у Фрэнси плохое настроение, а это теперь случалось довольно часто. Кроме того, он должен подписать договор о неразглашении, чтобы Фрэнси могла быть уверена, что ничего из того, что касалось ее работы и частной жизни, не выйдет за пределы дома. И еще было бы неплохо, чтобы парень не был слишком смазливым и она не отвлекалась бы от работы.
Выпив третью таблетку собрила, она пошла и легла в новую двуспальную кровать, купленную на днях в качестве утешительного приза. Кровать, в которой ее муж кувыркался с Наташей, была безжалостно вышвырнута на помойку, а все принадлежавшие Перу вещи как попало свалены в картонные коробки. Кое-что сломалось, но Фрэнси было наплевать. Коробки с барахлом Пера выставили в гараж, и время от времени ей хотелось пойти туда и уткнуться носом в его свитер, но она всегда себя останавливала, потому что перед глазами у нее тут же вставала та самая постельная сцена. Она огляделась, обдумывая далекоидущие планы: сломать стену между этой комнатой и бывшей комнатой Пера и устроить огромную спальню с большим камином и плазменной панелью. Пер всегда возражал против того, чтобы в спальне был телевизор, потому что это плохо и для сна, и для секса, но Фрэнси всегда плохо спалось рядом с ним, а сексуальная жизнь после рождения Адриана совсем заглохла.
Стала бы она вообще рожать детей, если бы знала, как все обернется? Она даже боялась подумать об ответе на этот вопрос. А вдруг есть кто-то еще, кто думает так же? А вдруг и другие люди жалеют о том, что завели детей? Неужели она такой ужасный человек?
Конечно нет. Просто она страшно устала. Так устала, что уже не в состояни больше думать…
Фрэнси заснула с Бэлль под боком. Проснулась — Бэлль все так же под боком. И тут она обнаружила, что уже за полночь.
Адриан!
Рванув в его комнату, она осторожно приоткрыла дверь.
Да, вот он лежит в кроватке и спит. Сделав несколько шагов вперед, она увидела на прикроватном столике открытый пакет с печеньем. Ей стало тошно от стыда. Она даже не в состоянии проследить, чтобы сын нормально поужинал. Сделав еще несколько шагов, чтобы подоткнуть ему одеяло и шепнуть несколько ласковых слов, она резко остановилась.
Лицом к стене, спиной к Адриану, на кровати лежал еще один ребенок.
— Они же пьяные, — объяснял Адриан, сидя на краешке кровати рядом с Теей, пока мать его допрашивала. — Она не может там жить, потому что они все время орут и бьют ее, они очень злые.
Фрэнси немедленно разбудила обоих и начала перекрестный допрос. Она была вне себя от ярости, но пока держала себя в руках.
— Это не оправдание, — сказала она. — Ты привел сюда чужого человека, не спросив у меня разрешения. Как она смогла пройти в сад, а потом сюда? А?
— Через ход, — пробормотал Адриан.
— Ход? Что еще за ход?
— Секретный ход.
— У тебя не может быть от меня никаких секретов!
— У тебя же есть от меня секреты!
— Это другое дело.
— Почему?
— Не смей препираться. И как вы вошли в дом так, что вас не обнаружили камеры наблюдения?
Она покосилась на Тею. Что девчонка успела увидеть и услышать? Кто она такая? Вдруг она засланная Заком разведчица?!
— Я умею становиться невидимым, — ответил Адриан не без гордости.
— Да-да, конечно, — возмутилась Фрэнси. — Уж я тебе устрою, невидимка.
И она повернулась к девочке.
— Меня зовут Тея, — сказала та.
— Ты понимаешь, что тебе нельзя здесь находиться? — спросила Фрэнси.
Тея не кивнула, не покачала головой в ответ. Ее просто трясло. Она боялась маму Адриана, но ничуть не меньше она боялась идти домой. Сначала она подумала, не переночевать ли в шалаше, но спать там одной, в темноте, было слишком страшно.
— Ты знаешь, кто я? — спросила Фрэнси.
— Мама Адриана, — ответила девочка.
— А что еще ты знаешь?
Тея с недоумением на нее посмотрела.
— Ты знаешь человека по имени Зак? — спросила Фрэнси.
— Нет, — ответила девочка.
Фрэнси опустилась на светло-зеленый пуфик Адриана. Дети с тревогой смотрели на нее.
— Значит, твои родители слишком много пьют? — спросила она Тею.
Девочка кивнула.
— И не могут нормально о тебе позаботиться? — уточнила Фрэнси.
Тея покачала головой.
— И что ты собираешься с этим делать?
— Что?
— Прости, я…
Фрэнси попыталась привести мысли в порядок. В голове была полная каша. Так случалось, когда она принимала слишком много успокоительного. Надо с этим завязывать.
— Покажите мне ваш ход, — потребовала она. — А потом мы поедем к твоим родителям.
Через несколько минут она уже отказалась от предложения Адриана проползти через лаз. Она не могла позволить себе застрять, чтобы ее с позором вытаскивали спасатели.
Восхищение предприимчивостью и выносливостью Адриана оказалось сильнее, чем злость на недостатки охранной системы. Если сын когда-нибудь попадет в каталажку, то непременно найдет способ оттуда бежать. Это та сторона его натуры, которой она раньше не замечала.
— И ты уверен, что никто не видел, как ты или вы оба через него лазали? — спросила она.
— Уверен, — ответил Адриан. — Даже Билл и Б… Ну, эти двое.
— Я с ними поговорю.
— Мамочка, давай ничего не будем делать? Обещаю, мы никому не расскажем!
Умоляющий голос Адриана. Адриан, стоящий бок о бок с Теей. Адриан, у которого есть друг.
— Я подумаю, — ответила Фрэнси. — Пошли, Тея. Мы поедем к тебе домой.
Снаружи это был совершенно нормальный дом, довольно маленький, слегка обшарпанный, но в целом приличный. Сад, которым, похоже, никто не занимался.
Внутри же не было ровным счетом ничего нормального. Как попало стоящая мебель, нераспакованные после переезда коробки, никаких занавесок, никаких цветов, почти ни одной лампы, повсюду грязь, в гостиной у стены — покрытый пылью большой плазменный телевизор. Пылью покрыты повсюду стоящие и разбросанные пустые бутылки из-под дешевого вина и дорогих крепких напитков.
«Пропившая мозги пьянь из среднего класса на последней стадии социального падения», — догадалась Фрэнси. Родители Теи лежали на большой кровати без постельного белья и спали. Мамаша — в ногах, а папаша раскинулся морской звездой посередине. Она — в трусах и майке, волосы прилипли ко лбу, лицо красное, с крючковатым носом, сгиб локтя весь исколот. Рядом на полу два использованных шприца и резиновый жгут. На папаше темно-синий махровый халат, под ним мягкое пивное брюшко. На лице как минимум недельная щетина. Вероятно, он уже давно не выходил из дома. Вонь в спальне стояла ужасающая. Фрэнси взглянула на Тею. «Как же ты выжила?» — подумала она. В глазах девочки читался ответ: «У меня не было выбора».
Было только пять утра, а Фрэнси уже сидела на крыльце с чашкой утреннего кофе. За всю ночь она не сомкнула глаз, все лежала и думала об ужасе, который увидела дома у Теи. Какой кошмар! Какая гадость! А вдруг это наркотики из ее… Но даже если и так, разве она виновата? Она смотрела на них свысока. Смотрела свысока на всех, кто не мог контролировать дозировку психотропных средств, начинал злоупотреблять и превращался в развалину Да-да, она и сама злоупотребляла таблетками, но это вовсе не то же самое. А что делать с этой девочкой, которая теперь спала на матрасе на полу в комнате ее сына? Ни в чем не виноватая девчушка, жертва своих родителей-наркоманов, жертва наркоторговли, жертва бизнеса Фрэнси? Это так, как ни крути.
Но разве можно помешать человеку, который хочет одурманить свой мозг, убежать от жизни, уничтожить себя? Она просто предлагала качественный товар, а то, как его потом использовали, уже не контролировала. Ей нечего стыдиться. Они могли бы ограничиться парой кокаиновых дорожек время от времени, иногда выпивать — в общем, быть приличными потребителями. Фрэнси устало вздохнула, встала, налила себе еще одну чашку и стала пить, наслаждаясь каждым глотком. Так следовало бы наслаждаться и прочими стимуляторами. Да-да… Допив остатки кофе в два глотка, она пошла за кофейником, который вскоре опустел. А потом побежала в туалет. Потом от переизбытка кофеина у нее затряслись руки. Затем пришел страх и подступили слезы. Ей не хватало Пера. Черт, она скучала по этой скотине изменнику!
Завязи, которые превратятся в плоды ближе к концу лета. Яблоки или груши? Фрэнси точно не знала. Она понятия не имела, что растет у нее в саду.
Она лежит на траве под деревом, босая, в мокрых от пота, хоть выжимай, майке и шортах. В тени ветвей, уставшая после пробежки на тренажере, который она вытащила на крыльцо и с которого только что слезла. Сейчас она в отличной физической форме, психическое состояние оставляет желать лучшего, но это не новость. Вчера она посетила доктора Лундина, наплакалась и належалась вдоволь на диване не в состоянии сконцентрироваться на чем-нибудь важном. Врач серьезно забеспокоился на ее счет и предложил увеличить дозу антидепрессантов либо попробовать новое лекарство от маниакально-депрессивного психоза. Еще он подсунул ей брошюрку об этом состоянии, но она немедленно выбросила ее в мусорную корзину Господи, да у нее просто стресс!
Если бы она только могла все ему рассказать! Тогда было бы легче получить какую-то пользу от терапии, а он не впадал бы в растерянность от ее подчас противоречивых сведений о собственной жизни.
Адриан уже несколько дней не разговаривал с ней. Использовав свои связи в судах и полиции, Фрэнси устроила так, что Тею забрала социальная служба.
Но разве у нее был выбор?
Позволить Тее переехать к ним? Нет, она выбрала единственно правильное решение, единственно возможное. Адриан переживет. Конечно, в последнее время люди то и дело исчезали из его жизни… Но у него тоже не было выбора.
Вчера у Адриана был день рождения. Полная катастрофа, которую он, вероятно, будет помнить до конца своих дней. Новая няня Иене испек торт с взбитыми сливками, накупил гору подарков, на которых значилось «От мамы» и «От папы», но Адриан не захотел видеть мать, а папе никто не разрешил появиться. Он только поговорил с Адрианом по телефону и пообещал сводить в детский парк «Грёна Люнд» и в скансен: «Ты и я, сынок». Бабушка с дедушкой прислали подарки с курьером: Юсеф еще не оправился после нападения ос, а Грейс так злилась на Фрэнси, что не смогла побороть гордыню даже ради дня рождения внука. Она сказала, что жутко простужена, и поэтому они тоже поздравили Адриана только по телефону. Кристина с семьей все же заехала во второй половине дня, вручила подарки, и они поели торта в саду. Но это не помогло. Адриан, которому исполнилось девять, сидел в сиреневой беседке и уныло гонял свой кусок торта по тарелке.
Фрэнси глубоко вздыхала, лежа и думая обо всем этом. Нужно как-то возместить Адриану весь этот моральный ущерб. Когда закончатся проблемы с Заком, надо будет сделать для него что-нибудь очень приятное. Может быть, куда-то поехать, отвезти его в Голливуд, парижский Диснейленд, на Гавайи, в Дубай… в Кируну? Он ведь интересуется астрономией, а они там этим занимаются. Почему бы не съездить в штаб-квартиру НАСА?
Она перевернулась на живот и увидела в траве божью коровку. В детстве они с Кристиной их собирали и сажали в стеклянную банку. Все божьи коровки умирали одна за другой, перед этим залезали друг на друга, тянулись наверх, чтобы глотнуть воздуха, пробивавшегося через маленькую дырочку в крышке, и наконец сдавались. Кристина потом плакала, а Фрэнси лежала и думала о том, почему так тяжело жить и так легко умереть.
Вдруг из-за можжевеловой изгороди послышался визг шин. Удар. Крик. Тишина. Снова шум отъехавшего автомобиля.
Фрэнси схватила лежавший рядом в траве пистолет и побежала к воротам. Встав вплотную к изгороди рядом с воротами, она слегка высунулась и посмотрела на улицу. «Пежо» Петера и Янне стоял чуть поодаль, на первый взгляд с ним было все в порядке. Она побежала к другому концу ворот и посмотрела оттуда. Ничего. Сняв пистолет с предохранителя, она набрала код, выскочила за ворота и быстро подбежала к автомобилю.
Им перерезали горло. Из шеи Петера все еще фонтаном хлестала кровь. Янне держал свой пистолет на коленях, но убийцы, видимо, действовали молниеносно. Суперпрофессиональная работа! Проклятие! Она стукнула кулаком по капоту. Такие классные парни. Какая потеря!
Надо было брать других телохранителей, таких, что не были бы ей так дороги. Теперь она потеряла двоих самых лучших. Опять кулаком по капоту. Она прыгнула в машину и быстро перекинула тела Петера и Янне на заднее сиденье. Разыскала плед, в который обычно заворачивался Петер, когда за кем-нибудь следил, и вытерла, как смогла, кровь с лобового и боковых передних стекол. Крови было так много, что ее начало мутить, закружилась голова, но сейчас нельзя было поддаваться слабости — ситуация чрезвычайная.
Сев за руль и уехав оттуда, она сразу же позвонила Крошке Мари с мобильного телефона Янне, найденного в кармане его куртки.
— Петер и Янне убиты, — сообщила она. — Я сижу в их машине, они лежат на заднем сиденье. Еду на бойню. Приезжай туда, как можно быстрее.
— О'кей, — ответила Крошка Мари. — Проклятие!
— Знаю.
Закончив этот разговор, Фрэнси немедленно позвонила домой и проинформировала Пенса о том, что ее не будет дома несколько часов и готовить для нее не нужно, она поест где-нибудь в кафе.
Пенс ей нравился, и она была очень довольна его резюме. Двадцать четыре года, не женат, натурал, работал поваром. Милый парень, страшный, как леший: взъерошенные волосы, щетина, темно-зеленые глаза, нос слегка картошкой, который сразу же понравился Бэлль. Он собирал марки и гильзы от патронов, участвовал в соревнованиях по скейтбордингу. Единственный ребенок, родители в разводе, и у него плохие с ними отношения. Это только плюс — чем меньше близких, тем лучше: снижается риск, что он кому-то что-то разболтает. Работал няней-домработницей у многих богатых клиентов из круга Сэмми, в том числе у известного адвоката, который добился рещения суда в пользу нескольких безбашенных коллег Фрэнси. Йенс общался с этими людьми в неформальной обстановке, так что у него была возможность узнать, что это за птицы, и осознать ценность такого качества, как умение держать язык за зубами.
У него сразу установился прекрасный контакт с Бэлль, да и Адриан вроде не принял Йенса в штыки. Правда, время от времени на него находило, и он замыкался в упрямом молчании.
Фрэнси подъехала к бойне, вышла из машины и отперла большую стальную дверь. Заехала прямо внутрь. Вытащив Петера и Янне, она положила их на пол. Надела старую куртку, лежавшую в углу. На бойне стоял ледяной холод, а она была слишком легко одета.
Через десять минут явилась Крошка Мари в синем рабочем комбинезоне, толстовке камуфляжной расцветки и ботинках на толстой подошве.
Фрэнси, уже вычеркнувшая Крошку Мари из списка вероятных предателей (просто потому, что у нее не было моральных сил жить, подозревая лучшую подругу), бросилась ей навстречу. Они обнялись, захлюпали носами и поклялись отомстить этим подонкам.
— Ужасно выглядишь, — заявила Крошка Мари, когда они наконец разомкнули объятия.
— Ничего удивительного, — ответила Фрэнси, — их зарезали, как свиней. А у меня нет с собой ни одной таблетки собрила.
— Пора тебе завязывать с таблетками. А то станешь медикаментозной наркоманкой. Могу порекомендовать несколько отличных реабилитационных центров.
— Потом, когда все закончится.
— Потом тебе не удастся соскочить.
Фрэнси пожала плечами. Она не собиралась ничего обещать, у нее сейчас были другие, гораздо более серьезные заботы. А когда на нее давили, эффект получался совершенно противоположный, и Крошке Мари уже пора было бы это знать.
После недолгого размышления они решили, что, к сожалению, не могут похоронить Петера и Янне по-человечески и по-христиански — слишком уж рискованно, если учесть интерес к ним полиции. Поэтому они запаковали ребят в черный полиэтилен и засунули в большой универсал Крошки Мари. От «пежо» им тоже придется избавиться: его уже не отмыть от крови. Бенни, который в свое время и угнал эту машину, не расстроится, у него и так три машины стоят на продажу в разных гаражах, и проблем достать еще у него тоже нет. Хотя надо сказать, что после истории с ухом он залег на дно и не выходил на связь. Фрэнси опасалась, что Зак так его запугал, что он может выкинуть какой-нибудь фортель или сбежать за границу.
Ряды ее армии редели. Нужно либо набирать новых людей, что займет немало времени, с учетом ее строгих требований, либо сделать так, чтобы Зак потерял столько же.
— У меня новая информация от Юханссона, — начала рассказывать Фрэнси, когда они уже ехали по шоссе на юг по направлению к Гримсте. — Я отправила его на Сконегатан, чтобы разведать насчет кражи моего товара, он снял отпечатки пальцев и пробил их по базе. Всплыли три фамилии. Весьма неприятные типы, раньше сидели за тяжкие телесные поврежедения, непреднамеренные убийства и ограбления банка. Все рецидивисты.
— Где они? — спросила Крошка Мари.
— Квартира в Сольне. Бильярдный клуб у площади Фридхемсплан. Ресторан «Яннис» в турецком гетто.
— Я займусь этим.
— Возьми кого-нибудь с собой. Возможно, будет потасовка.
— Я люблю потасовки.
В Гримсте они свернули на пляж Стенкулла, где собирались выбросить в море трупы Петера и Янне. Невдалеке виднелся островок Уаксен, с которого их могли увидеть. Прибрежный лес был редок, Крошка Мари решила перестраховаться и пешком дойти по узкой лесной тропинке до незаметного каменистого пляжа. Здесь было глубоко. Из-за сильного течения и каменистого берега, поросшего колючим кустарником, это место было весьма непривлекательно для купания и прогулок на катерах. Крошка Мари выключила мотор, они вытащили тела и привязали к ним грузы, затем дотащили их до маленькой лодчонки, которая была тут спрятана. Они отгребли подальше от берега и сбросили трупы в воду.
— Наверно, в таких случаях надо что-то говорить, — сказала Крошка Мари, глядя на воду, в которой исчезли ее бывшие коллеги.
— Сделай одолжение, — ответила Фрэнси.
Крошка Мари откашлялась, перекрестилась и сложила руки как на молитве.
— Вы были хорошими парнями, — начала она. — Настоящими, надежными. Коллеги вас уважали. За эти годы мы не раз с вами цапались, но вы всегда держались молодцом, и я получала от вас по морде, когда этого заслуживала. Никогда вы не говорили всякую чушь о том, что женщины — слабый пол. Надеюсь, вы упокоитесь с миром, и ты, Янне, станешь большой зеленой игуаной, которых ты так любил. Петер, будь на связи! Аминь.
Фрэнси вопросительно взглянула на Крошку Мари, но промолчала. Они догребли обратно до берега и быстро уехали. В первом попавшемся по дороге «Макдоналдсе», не выходя из машины, купили по обеду с бигмаком. Тонированные стекла, кепки и солнцезащитные очки гарантировали, что никто их не узнает. Быстро все съели, хотя аппетита у них не было, но в животах бурчало. Телесное преобладало над духовным.
— А мне нравится этот горчичный соус, — сказала Крошка Мари, вылизывая картонную упаковку от гамбургера и руля одновременно.
— Я предпочитаю соус карри, — отозвалась Фрэнси.
— Карри не подходит к гамбургерам.
— О вкусах не спорят. Кстати, ты ведь не ешь лук?
— He-а, возьми мой.
— Петер ел с кетчупом только картошку фри.
— Это раньше, когда он был вегетарианцем.
— А почему он был вегетарианцем?
— Кто-то из его девиц промыл ему мозги на эту тему.
— Обожаю мясо.
— Я тоже. Надо устроить барбекю, зажарить целого поросенка.
— Мама говорит, что я слишком похудела.
— Это правда. Вы по-прежнему в ссоре?
— Холодная война.
— А-а…
— Разберемся.
— Во всяком случае, у тебя есть мать, которой не плевать на дочь.
— Да.
Повисла пауза, наполненная тоской и сиротством Крошки Мари и сочувствием Фрэнси.
— От Пера ничего не слышно? — спросила Крошка Мари, решив, что пауза затянулась.
— Нет, — ответила Фрэнси. — Но твои девчонки сообщили, что он дни напролет сидит в гостинице и пялится в телик. Звонил пару раз каким-то агентам по недвижимости и хозяевам, сдающим квартиры. Еще набирал номер юриста по разводам, но передумал и повесил трубку. Он не решится затеять разборки.
— А что будет с детьми?
— Берг устроит мне единоличную опеку. Пер сможет их видеть не чаще двух раз в месяц. Всего на несколько часов.
— Не слишком ли ты жестко с ним поступаешь?
— Он трахался с другой женщиной в моем доме!
— Да, да, конечно, прости.
Фрэнси раздраженно допила кофе из картонного стакана и начала обзванивать команду. Пора превратить в фарш мерзавцев, осмелившихся вломиться в ее нарко-торговый штаб. Им следовало бы знать, чем это может кончиться. Это будет весточка для Зака.
На войне как на войне. Око за око, зуб за зуб. А еще лучше два глаза за один и все зубы за один зуб. Зак перерезал горло двоим, она вспорет брюхо четверым. Украл наркоты на два миллиона? Она возьмет у него на четыре. И так далее.
— Вот так вот, — сказала она, позвонив всем, кому могла.
Затем прислонилась лбом к стеклу, так хотелось поскорее попасть домой, принять горячий душ и побыть одной в тиши кабинета. Сесть в любимое кресло, послушать классическую музыку и попытаться успокоиться. Попить чаю. С печеньем. Пенс хорошо печет.
— В казино, в девять вечера, — сказала она на прощание Крошке Мари.
Та кивнула и уехала. Фрэнси набрала код на воротах, зашла и устало побрела через двор к входной двери. Войдя в дом, она наткнулась на Пенса, державшего в руках корзину с постиранным бельем. Он посмотрел на ее одежду, перепачканную кровью, но ничего не сказал.
— Как дети? — спроисла Фрэнси.
— Все хорошо, — ответил Пенс. — Бэлль только что поела, Адриан весь день читал у себя в комнате.
— Надеюсь, не только комиксы?
— Нет, какой-то справочник по выживанию в трудных условиях.
— Выживанию?
— Да. В лесу или если еще где-то заблудишься.
— Ага. Прекрасно. Не зажжешь камин? И через полчаса принеси мне в кабинет чаю с печеньем.
Она отдала ему испачканное кровью одеяло, которое все это время было у нее на плечах. Пенс унес его и снова ничего не сказал. Молодец парень!
Фрэнси тут же пошла в ванную, тщательно намылилась и долго терла себя мочалкой. Завернувшись в полотенце, она отправилась в гардеробную, надела трикотажный домашний костюм и тапочки.
Быстро заглянув к детям (Адриан даже не взглянул в ее сторону и продолжал упрямо молчать), она заперлась у себя в кабинете. Посидев немного в любимом кресле, выпив чаю с печеньем и прослушав программу «Популярная классика» по второму каналу, она решила позвонить судье Бергу, чтобы узнать, как идут дела с разводом. Он поклялся, что поставил на это дело своего лучшего юриста и все должно закончиться через пару недель. Поскольку в случае с Фрэнси полугодовой срок на размышление не требовался, то эта часть проблемы отпала сама собой. А поскольку в брачном контракте было тщательно оговорено, что если Пер будет уличен в неверности, то при разводе ему не положено ни эре, никаких дополнительных осложнений возникнуть просто не может.
— Спасибо за помощь, — поблагодарила Фрэнси. — Я могу что-нибудь для тебя сделать?
— Вообще-то, да, — ответил Берг. — У моей дочери проблемы с женихом. Он уже несколько раз ее избил, причем довольно сильно. Она не хочет заявлять в полицию и считает, что я не должен вмешиваться, но я не могу спокойно на это смотреть.
— Конечно нет. Как далеко мне можно заходить?
— Так, чтобы он хорошенько понял, что лучше всего ему вообще убраться отсюда.
— Поняла.
Затем последовал небольшой обмен информацией, и Фрэнси записала: «Превратить в фарш Оскара Элиассона» — на листочке, который потом отдаст двум ученицам Крошки Мари. Ее быкообразные дамочки преспокойно сокрушат идиоту нос, ребра и самооценку. Эта работа была как раз для Янне, Петера и Манге, но теперь остался только Манге, поэтому задание будет поручено дамам.
Зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но она ответила.
— Здравствуйте, — сказал женский голос на другом конце линии. — Меня зовут Аннели Дуберш, я пастор в церкви поселка Блидэ. Вашу дочь скоро должны у нас крестить, и я бы очень хотела заранее встретиться с вами и вашим мужем, чтобы выслушать ваши пожелания.
Фрэнси почувствовала, что ее застали врасплох. Крестины? Она не припоминала, чтобы… или… ах да, конечно!
Этим же занимался Пер. Вот черт!
— Да, конечно, — сказала она. — Нужно обязательно встретиться. Просто сейчас я немного занята, но если бы мы могли увидеться через пару недель?
— Но ведь крестины в это воскресенье, — удивилась Аннели.
— A-а… Так… я не туда посмотрела в календаре. А в какое время в воскресенье?
— В три.
— Торжественный обед заказан?
— Да, на тридцать человек. А разве вы не знаете?
— Нет, конечно знаю. Просто в последнее время у меня так много работы, и мы с мужем разводимся.
— Да что вы! Как неприятно.
— Но, разумеется, дочь мы будем крестить. Я пришлю к вам нашу няню. Он может приехать в любое время завтра утром. Я передам с ним список пожеланий.
— Вы оба будете присутствовать на обряде?
— Прошу прощения?
— Вы будете с мужем?
— Мы… Можно, я сообщу об этом позднее?
— Да, но хорошо бы узнать об этом как можно раньше, чтобы спланировать церемонию.
— Я позвоню вам самое позднее завтра.
На этом разговор закончился. Фрэнси села писать перечень всего, чтобы было необходимо для крещения: наряд для Бэлль, новое платье для нее самой, заказать торты, обзвонить всех, кого нужно пригласить, но кто не получил пригласительную открытку, потому что Фрэнси забыла их отправить, указания о том, какую музыку играть и какие стихи читать. Затем она позвала Йенса, который с радостью обещал обо всем позаботиться. Она также послала Перу сообщение по электронной почте:
«Крестины Бэлль. Церковь в Блидэ, 15 часов, воскресенье. Приезжай, но держись в тени. Уедешь, как только закончится церемония.
Вскоре с тобой свяжется юрист по разводам. Даже и не думай упираться.
Когда переедешь в новое жилье, сообщишь мне адрес по электронной почте.
Тебе доставят твои вещи.
Адриана и Бэлль будешь видеть один-два раза в месяц по два-три часа под присмотром кого-то из моих.
Ф.».
Нажав «Отправить», она еще долго смотрела на экран монитора. В почтовой программе в папке «Личные письма» все еще хранилось два десятка посланий, полных любви, которые Пер написал ей за эти годы. Она открыла папку и выделила курсором все. Указательный палец лежал на кнопке «Удалить».
— Черт! — зарыдала она. — Чтоб ты провалился!
Ведь она его любила. Она действительно думала: вместе на всю жизнь. Конечно, вздыхала она, он неуклюжий, безвольный, подкаблучник, но все равно когда-то она его любила.
Немного поплакав, она все-таки удалила письма Пера. А потом, чтобы утешиться, посмотрела в домашнем кинотеатре старый фильм ужасов.
После ужина, приготовленного Пенсом нежнейшего рагу из бычьих хвостов, она опять переоделась в то, что больше подходило для нанесения тяжких телесных повреждений. Надела тонкие кожаные перчатки и старые кастеты, которые не доставала уже целую вечность.
Никакого страха. Никаких эмоций. Никакой пощады.
И вышла в сумерки сада.
Поздний вечер в ресторане «Пицца Хат», за окнами которого слышался непрекращающийся шум города и разливалось темно-синее вечернее небо. Оно неторопливо разглядывало человечество, пребывающее в заблуждении, что у него сколько угодно времени, чтобы заниматься самыми бессмысленными делами.
Почему люди перестали играть? Почему только сумасшедшие и пьяные теперь танцуют на улицах? Почему люди, глядя на небо, больше не рассказывают друг другу сказки о тайнах мироздания? Очень трудно ежеминутно осознавать, что существуешь. Антон понимал это, сидя напротив Грейс перед самой большой пиццей из меню. Голова у него была удивление ясной.
— На днях я видел в аптеке твою дочь, — сказал он.
— Которую из двух?
— Ту, что слишком много работает.
— Фрэнси?
— Ее так зовут?
— Да. А… Пицца вкусная?
— Конечно, ты же знаешь, как я ее люблю. У тебя с ней проблемы?
— Что ты имеешь в виду?
— У тебя с дочерью?
— Мы с ней сейчас несколько расходимся во мнениях. Ничего серьезного. Она, конечно, очень злопамятна… Как, впрочем, и я. Но мы всегда миримся.
— Она очень красивая.
— Ты так считаешь?
— Да. Слишком худая, но сейчас многие так выглядят.
Антон криво усмехнулся. За последнее время он сам сильно похудел. Героин пожирал его изнутри, и неважно, сколько пицц он мог в себя запихнуть. Кроме того, ел он только тогда, когда виделся с Грейс, то есть максимум два раза в неделю. Голода он не испытывал, во всяком случае голода, вызванного нехваткой еды.
Черт! Ломки. Опять.
Героин. Шприц с героином. Немедленно. Благословенный кайф, покой разливающийся по всему телу, хоть и на время, был ему сейчас жизненно необходим. Это, конечно, милость дьявола, но поскольку к милости божьей, которая по словам Грейс где-то непременно существует, у него никогда доступа не было, то приходилось довольствоваться тем, что имелось в наличии.
— Мне нужно идти, — сказал он. — Мне надо… Проклятие, Грейс, башка! Опять раскалывается башка…
— Я связалась с реабилитационным центром, о котором тебе говорила, — сказала Грейс, которой совершенно не хотелось его отпускать.
— Не получится. Я не могу. Бессмысленная трата времени и денег.
Посмотрев на недоеденную половину пиццы, он почувствовал спазмы и впился ногтями в виски.
— Позволь мне помочь тебе, — сказала Грейс и накрыла его руки своими.
Его дрожь передалась ей, она страдала вместе с ним. Он стал для нее как сын, взамен того сына, который так и не родился.
— А ты не можешь помочь мне умереть? — спросил Антон.
Грейс закрыла глаза. Нет, Антон, нет. Вдруг разозлившись, она замотала головой.
— Я не в состоянии жить, — молил он. — Ты же видишь. Я не могу!
Грейс открыла глаза, посмотрела на юношу.
— В этом тебе моя помощь не нужна, — сказала она. — Ты справишься сам…
Она встала и погладила его по щеке.
— Позвони, если тебе нужно будет помочь жить, — произнесла Грейс перед тем как уйти.
Антон шел, куда глаза глядят, по воле ветра, оставшись без своей единственной соломинки. Точнее, оставшись без того единственного, что могло сравниться с покоем, который давал наркотик. Нет, Грейс не могла вылечить его от сраха, но она любила его, несмотря на страх, видела в нем полноценного человека, невзирая на грязь, в которой он существовал. С самой первой их встречи она стала его ангелом-хранителем. А теперь он остался наг и бесприютен вдали от согревающих крыл.
Подняв голову к темно-синему небу, он издал хриплый вопль, и кто-то из прохожих с презрением на него посмотрел, а кто-то поспешил уйти своей дорогой. Засунув руки в карманы, он двинулся дальше. Его так колотило, что навстречу очередному шприцу он шел зигзагами.
Где-то позади, наискосок от него, тоже засунув руки в карманы, шел Юсеф, который не смог обуздать свое любопытство, когда Грейс в очередной раз отправилась «попить кофе с подругой». Никогда еще она не делала этого так поздно вечером. На некотором расстоянии от Юсефа трусил Вигго, двадцатилетний племянник Бенни, уже хорошо себя зарекомендовавший в Фирме и получивший от Фрэнси задание следить за Юсефом и Грейс.
Там шел и еще один человек, мальчишка лет четырнадцати-пятнадцати, который следил за Юсефом и Вигго. С еле пробивающейся щетиной, в слишком больших джинсах, вылинявшей толстовке, с печатью бесприютности во взгляде. Откуда он взялся? Он и сам плохо это помнил. Есть ли у него родители? Нет, насколько ему было известно. Почему он не ходит в школу? Он уже знает все, что ему необходимо. Где он живет? В единственном на свете месте, где он чувствует себя в безопасности. Как его зовут? Это не имеет значения.
Юсеф, Вигго и мальчишка, чье имя не имело значения, являли собой три поколения идущих по пятам. Все трое с недоумением наблюдали за дружбой Грейс с всклокоченным молодым наркоманом, который, не особенно скрываясь, купил дозу на задворках площади Фридхемсплан, укололся в общественном туалете и уселся на загаженном углу улицы в надежде, что кто-нибудь подаст ему милостыню.
Вскоре Юсеф с облегчением пошел домой: Грейс просто пытается быть хорошим членом общества и помогает менее обеспеченным его членам, покупая им время от времени поесть.
Парнишка, чье имя не имело значения, тоже ушел, чтобы доложить своему работодателю, что мать Фрэнси общается с бездомными. Вигго же, наоборот, присел рядом с Антоном и предложил ему сигарету. Самую обычную сигарету, но все равно этот жест удивил Антона (на вид Вигго принадлежал к числу так называемых обычных людей), и он даже поверил в то, что гуманизм не миф.
— Хочешь потрахаться? — спросил Антон, выкурив примерно половину сигареты. — Пятьсот крон.
— Было бы здорово, — ответил Вигго. — Пойдем ко мне.
Фрэнси, Крошка Мари, Эрьян, Джим, Луиза, Лиза и Бенни стояли вокруг «мерседеса» Фрэнси во дворе дома в Сольне, где находилась подозрительная квартира. Атмосфера была напряженная, никто не знал, чего ожидать. Они вооружились пистолетами, ножами и тому подобным. Их целью было не убить кого-то, а передать весточку Заку. Даже если он не воспримет ее всерьез, в его лагере должно зародиться беспокойство. Людям не нравится, когда их рубят на куски и превращают в фарш. От этого врожденного инстинкта невероятно трудно избавиться.
Трудно, но можно.
Фрэнси всегда поражалась тому, как формируется личность террориста-смертника. Как разрушается инстинкт «хочу жить во что бы то ни стало» у обычных молодых людей, которые принимают решение умереть ради идеи. Хотя все, кто совершает самоубийство, мыслят одинаково. Они восстают против того, что Фрэнси считала законом Вселенной: уж если тебе дарована жизнь, живи если не с радостью, то с благодарностью. Что-то в этом роде. Естественно, бывают исключения (так, Фрэнси возмущало, что в Швеции запрещена эвтаназия, ведь те, кто все равно умрет, мучаясь от разных ужасных болезней, должны получать помощь, если они хотят прекратить свое существованием), но, в общем и целом, она считала это догмой.
Сама, не раз желая смерти, она знала, что та совсем рядом — достаточно лишь протянуть руку к пузырьку с таблетками.
Вряд ли она сама когда-нибудь решится на самоубийство, какими бы тяжелыми не были ее приступы паники, но сама возможность положить этому конец внушала ей спокойствие и дарила ощущение свободы.
Удивительно, как легко могут люди обманываться. Но именно поэтому человек — единственное животное, способное годами выживать в темноте и одиночестве, одной силой воображения стремясь к свету и другим людям. Однажды Фрэнси прочитала статью о мужчине, просидевшем шестнадцать лет в турецкой тюрьме, в крохотной камере, без света, и ни с кем не разговаривая. Но с помощью воображения он каждый день завтракал с женой и детьми, ходил на работу и писал статьи, гулял по городу и пил кофе с каким-нибудь другом, слушал шум волн, посещал вернисажи и театры, занимался любовью с женщиной, засыпал под щебет птиц, просыпался от того, что в комнату проникал свет…
— Заходим внутрь?
Фрэнси вздрогнула, когда кто-то коснулся ее руки. Это была Крошка Мари.
— Ой, я что-то… — пробормотала она. — Да, заходим.
Она быстро вернулась из турецкой тюремной камеры в Сольну.
— Все готовы? — спросила она и оглядела свое войско.
Люди кивнули.
— Кладем их на пол, — приказала она. — Смотрите, чтобы не шумели. Убивайте только если иначе нельзя. Хотя бы один нужен нам живым, я хочу задать кое-какие вопросы.
Фрэнси первой надела маску. Они подкрались к двери, которая, по данным Бенни, вела в прачечную, где была еще одна дверь, на лестницу. Войдя в дом, они ринулись к двери в квартиру на третьем этаже. Если верить табличке, там жил некий Франссон. Воспользовавшись отмычкой, Бенни открыл замок. Они быстро рассыпались по квартире, в которой оказались только две женщины среднего возраста, настолько обдолбанные, что даже не заметили, что кто-то пришел. На кухне нашлось довольно много наркоты, а под нижнем бельем в ящике комода — примерно десять тысяч крон, которые Фрэнси, не задумываясь, сунула себе в карман. Отбой, все вернулись к машинам и поехали к ресторану «Яннис» на скромной улице Руслагсгатан.
Приехав к ресторану, они увидели, что дверь закрыта. Похоже, помещение недавно выставлено на продажу. Бенни вскрыла замок, и Фрэнси с Крошкой Мари вошли.
Внутри царила могильная тишина, если, конечно, считать, что в могиле тихо… Ни в зале, ни на кухне никаких признаков жизни. Крошке Мари кто-то позвонил, и Фрэнси разрешила ей ответить. Связь внутри была плохая, и Крошка Мари вышла на улицу. Фрэнси подумала, что где-то здесь должен быть туалет, и после недолгих поисков нашла дверь с вырезанным сердечком. Оттуда доносились какие-то звуки, глухое уханье… хип-хопа? Фрэнси рывком открыла дверь. Внутри сидел парень в огромных наушниках. У него было расстройство желудка, накачанные бицепсы и журнал комиксов «Утиные истории».
Пару секунд оба пребывали в замешательстве, но тут парень бросился прямо на Фрэнси, ударив ее головой в солнечное сплетение. Она отлетела назад и ударилась о стену, парень прыгнул на нее сверху. Один удар в гортань, и громила на мгновение перестал дышать.
Этого было достаточно, чтобы тремя хорошо рассчитанными ударами полностью подавить его сопротивление. Фрэнси прижала противника к полу, связала руки, привязала ноги к шее и громко свистнула, сунув два пальца в рот.
Услышав свист, Крошка Мари быстро закончила разговор с Евой, пожилой соседкой, которая сломала ногу. Раз в неделю кто-то должен был покупать ей еду, и Крошка Мари как раз писала список продуктов.
— Крупненький, — удивилась она, войдя и увидев, кого вырубила Фрэнси. — Что будем с ним делать?
— Возьмем с собой, — ответила Фрэнси. — Как только очнется, допросим насчет Зака.
Они запихали парню в рот кляп и бросили его в поданный ко входу «вольво» Лизы. Стремительно, как стая взбесившихся крокодилов, они помчались к третьему пункту назначения.
Бильярдная у Фридхемсплана.
Через заднюю дверь они попали в помещение, похожее на офисный склад. Пройдя через него, они оказались перед двумя дверями. Фрэнси, Луиза и Крошка Мари взяли на себя одну, парни — другую.
Они ворвались в грязный наркопритон, где пять человек курили сигары, бренчали идиотскими золотыми цацками и глазели на юное полуголое женское тело, нанятое для разного рода развлечений. «Боже, какая пошлость», — подумала Фрэнси. Больше думать времени не было, потому что началась драка.
Кулаки, ножи, кастеты, цепи, разбитые головы, летящие выбитые зубы, разбитые скулы. Они колотили, рубили, резали. Бенни мстил за отрезанное ухо. В игровой зал вбежал Эрьян, на плечах у него сидел какой-то хмырь, пытавшийся разорвать ему рот. Именно здесь теперь разворачивались военные действия, в которые вмешались какие-то подростки — третья банда, дравшаяся со всеми подряд. Бильярдные столы были сломаны, и в ход уже пошли пистолеты, хотя Фрэнси просила своих стрелять только в крайнем случае.
Лиза уже почти выбила ногами внутренности какому-то парню, когда тот наконец-то проблеял, где спрятан украденный со Сконегатан товар. С помощью минизаряда, который она всегда носила с собой, Лиза взорвала стоявший в углу бар, за которым находился сейф. В нем они нашли примерно третью часть товара. Парень, которого отметелила Лиза, только ухмыльнулся, когда она спросила его, где остальное, и она пнула его наглую рожу. В этот момент в помещение ворвалась группа подростков, чье внимание тут же привлекли деньги и наркота, лежавшие в сейфе. Лиза позволила им взять все, что они хотели. Противостоять такому количеству сопляков одновременно она не могла.
Окна были разбиты, бар разграблен, а Крошка Мари дралась с кем-то на улице. Туда же выскочили и подростки. Они начали подбираться к ней, кто-то даже умудрился ее укусить. Фрэнси поспешила на помощь к подруге. Гопоте сильно досталось, но они довольно быстро снова оказались на ногах. Вскоре на улице были уже и Бенни, и Лиза, и Эрьян, и Джим. Ребята Зака оказались крепкими, у некоторых были ножи. Один подбежал к Фрэнси, замахнулся… У него был даже не нож, а что-то вроде самурайского меча. Фрэнси увернулась, но он все-таки ранил ее в плечо. Фрэнси резко развернулась, метнула свой нож и попала ему в низ живота. Парень сразу же вышел из игры. Тут же у нее из-за спины вынырнули два подростка, видимо решивших, что это какая-то игра. Она на доступном им языке объяснила, что она обо всем этом думает. Драка выплеснулась в центр площади Фридхем-сплан и шла теперь даже на проезжей части, парализовав движение. К ней присоединялось все больше людей. Кто-то толкнул приличного мужчину в костюме, и тот скинул пиджак и тоже начал драться. Вокруг царил какой-то дикий хаос, и трудно было поверить, что это происходит на самом деле.
Фрэнси услышала полицейские сирены. Люди, толпившиеся вокруг, звонили по телефону, снимали на видеокамеры. Два добермана, хозяин которых не мог ни остановить их, ни удержать, тоже бросились в драку.
Фрэнси потеряла контроль над происходящим. Она уже не руководила операцией, а просто участвовала в драке, ставшей для многих возможностью полностью слететь с катушек.
Она свистнула. Показалась голова Крошки Мари, голова Эрьяна. Голова Лизы? Нет, это кто-то другой. Джим. Где Бенни? Не видно. А вот и полиция. Фрэнси обтерла нож о свитер, бросила его и со всех ног кинулась к своему «мерседесу», нырнула внутрь. Выскочив по маленьким улочкам на набережную Кунгсхольмена, она уже на нормальной скорости поехала прочь от своей неудачи.
— Полиция забрала человек двадцать, — рассказывала Лиза, сидя на табуретке в ванной комнате. Фрэнси, покрытая синяками и порезами, отмокала в ванной. — Еще взяли Бенни, одним из первых, так что в ближайшие несколько лет мы его не увидим.
— Да, его я не смогу вытащить, — кивнула Фрэнси. — Невозможно, даже Грёнлунд не сможет… Ай!
Плечо, рана на котором оказалась глубже, чем она думала, пронзила сильная боль. Надо ехать в больницу, но придется ждать, пока уляжется буря новостей о побоище.
Фрэнси прекрасно понимала, что в стокгольмских газетах об этом будут трещать несколько дней. К тому же, один из них уже лежит в больничке. Крошка Мари. Эрьян спас ее в последний момент, после уже явно лишнего удара головой о фонарный столб. Она не приходила в себя больше часа. Врачи говорят, что у нее тяжелое сотрясение мозга. К новому бою она будет готова только через пару дней.
— Ты отогнала машину с тем парнем в багажнике? — спросила Фрэнси, сев и скривившись от боли.
— Да-да, — успокоила ее Лиза. — Он в казино. Вигго привез туда еще одного паренька, похоже, это тот, с кем тусуется твоя мать.
— Тусуется?
— Ну, да, ужинает с ним время от времени. Больше я ничего не знаю, но Вигго считает его мутным типом. Может быть, Зак…
— Я бы ничему не удивилась, он такой подонок. Дети-боевики. А потом он попытается подослать кого-нибудь пообжиматься с моей матерью.
— Насчет обжиманий Вигго ничего не говорил.
— Я сама не верю, что мать смогла бы так поступить с папой.
— Может, они просто друзья?
— Да… Дай мне полотенце.
Фрэнси встала, и Лиза помогла ей вытереться. На теле не было живого места. Лизе тоже досталось, но все же не так сильно.
В халате и тапочках она отправилась на кухню, чтобы что-нибудь съесть, Лиза пошла за ней.
Открыв холодильник, Фрэнси обнаружила, что он до отказа забит едой, которую купил Иене. Аппетита у нее не было, но, зная, что Лиза обожает горячий шоколад, она достала литровый пакет шоколадного молока, подогрела и, полив взбитыми сливками из баллончика, угостила Лизу Сама просто попила воды из-под крана и начала поиски.
— Помоги мне, — сказала она.
— Что ты ищешь? — удивилась Лиза.
— Субботние конфеты Адриана. Я велела Пенсу спрятать их подальше, чтобы я их не съела. Адриан-то к ним спокойно относится.
— Нельзя же воровать конфеты у собственного сына!
— Я куплю ему еще.
— Откуда ты знаешь, что они спрятаны на кухне?
— Здесь у меня нет камеры наблюдения.
— A-а… а где он, кстати?
— Кто?
— Адриан.
— Спит. Два часа ночи.
На лице Лизы читалось удивление. Она была полным профаном в том, что касалось детей.
— Не заморачивайся, — успокоила ее Фрэнси, — просто помоги мне их найти.
Поиски заняли не менее четверти часа, и наконец Фрэнси нашла целый пакет конфет в глиняной банке, спрятанной в шкафчик для вещей, «которые уже никогда не понадобятся».
Пошли в гостиную, рухнули на диван и стали есть конфеты под выпуск новостей, где был сюжет и про побоище на Фридхемсплане. Полиция не имела ни малейшего понятия, кто его устроил.
— В воскресенье мы крестим Бэлль, — поведала Фрэнси и проглотила мармеладную конфету — грустную синюю рыбку. — В три часа в церкви в Блидэ. Приедешь?
— Конечно, — ответила Лиза, — Йенс мне звонил, чтобы напомнить.
— A-а… Он молодец.
— К тому же симпатичный.
— Об этом я не думала. Устала от мужиков.
И тут ее накрыла дикая тоска. Со словами «Где комната для гостей, ты знаешь» она оставила Лизу с конфетами и телевизором в гостиной. Пошла в комнату к сладко спавшей Бэлль и улеглась калачиком на полу рядом с колыбелью. Она лежала там без подушки и одеяла и тряслась от тихого плача. Когда подступал крик, кусала себя за большой палец. Ей так его не хватало, так безумно не хватало его глаз, губ, кожи, волос, рук, его улыбки, походки, манеры стоять, слов, которые он ей говорил, знания, что они так хорошо понимают друг друга, что и слов часто было не нужно.
Так пролежала она целую ночь, выброшенная в одиночество, словно ребенок после аборта. Какой же она ужасный человек! Недостойный. Недостойна быть матерью своим детям, недостойна своей власти, своих денег. Сегодняшняя драка, вылившаяся бог знает во что, была прямым доказательством того, что она никудышный руководитель. Нельзя было позволять, чтобы все зашло так далеко. Надо было все прекратить и убраться оттуда, как только появились какие-то левые люди.
И конечно, в том, что сделал Пер, была и ее вина. Крах и раскол, которые привели к супружеской измене. Это она ему отказывала. Она воспринимала его как нечто, данное ей раз и навсегда. Столько раз унижала его, не ценила то, что он для них делал.
Кроме того, она перестала быть привлекательной, утратила женские формы и мягкость: кожа да кости, накачанные мышцы. Ничего удивительного, что он положил глаз на другую, которая вдобавок обращалась с ним уважительно и дружелюбно.
Хочу. Вернуть. Его. Себе.
А это жуткое электронное письмо насчет крестин, которое она отправила ему накануне! Почему она не взяла себя в руки, не одумалась?
Фрэнси пошла за бутылкой вина, взяла три таблетки снотворного, подушку и одеяло, запила таблетки вином и вскоре вместе со сном пришли покой и прощение.
— За последние годы я немного отстал, — сказал Эрьян, листая тоненькую книжку стихов Виславы Шимборской. — Раньше всегда успевал прочесть как минимум два произведения каждого нобелевского лауреата по литературе, прежде чем вручат премию следующему. Но сейчас все время что-то мешает. Хотя я, собственно, даже не знаю, что именно. Ведь я даже не успел завести семью, а времени все равно нет, если ты понимаешь, о чем я.
— Прекрасно понимаю, — согласилась Фрэнси, сидя с другой стороны от больничной койки, на которой лежала Крошка Мари. — Сама я только газеты читаю, но мало что запоминаю из прочитанного.
— Взрослая жизнь. Это как колесо для белки. Работаешь, чтобы было время отдохнуть, но когда этот момент наступает, то ты уже так заведен, что не можешь расслабиться.
— Мой сын Адриан говорит, что не видит смысла становиться взрослым.
— Умный мальчик. Сколько ему?
— Девять.
— Хороший возраст.
— Да.
— Я бы хотел, чтобы у меня было двое пострелят, но не думаю, что…
Он кивнул в сторону Крошки Мари, которая в тот момент не выглядела особо чадолюбивой. Она лежала пластом и слегка похрапывала.
— Даже не вздумай заговарить с ней об этом, — посоветовала Фрэнси, зная, как болезненно реагировала ее подруга на разговоры о детях.
Эрьян, похоже, расстроился. Ему было чуть за сорок, как и Крошке Мари, и, хотя в его организме еще не тикали биологические часы, ему все же не мешало бы поторопиться, чтобы отец его детей не был слишком стар.
— Возможно, она согласится на усыновление, — сказала Фрэнси, надеясь, что это слегка подсластит пилюлю.
— Это не одно и то же, — возразил Эрьян и отложил книгу. — Ничто не сравнится с родным ребенком: ни подопечный, ни приемный, ни пасынок или падчерица… и все такое прочее…
— Я думаю, что…
— Они просто себя убеждают. Родители. Пытаются убедить себя, что это то же самое, что плоть от плоти. Я в это не верю. Мне нужен свой. Как твоя малышка.
Он развел руками в воздухе. Пятьдесят сантиметров. Весит как три пакета молока. Да, он хотел, чтобы было именно так. Неважно, мальчик или девочка, лишь бы его родной комочек.
— Может быть, мне удастся ее уговорить, — сказал он и умоляюще взглянул на Фрэнси.
Было очевидно, что он не в курсе, что матка Крошки Мари не может выносить ребенка.
Фрэнси пожала плечами. Подумала, пусть сами разбираются. Конечно, это ее расстроило, ведь Крошка Мари в последнее время так счастлива, полна надежд, не одинока.
— Ох-ох…
Это был вклад Крошки Мари в их беседу. Она напоминала мумию, которую распеленали, но только до половины: нога, рука, половина тела и голова целиком забинтованы. Горстка сопляков, даже не имевших никакого отношения к тем парням из бильярдной, решили доказать ей, что женщины даже в исключительных случаях не могут драться наравне с мужиками. Поначалу она неплохо с ними справлялась, но, когда число кулаков превысило десять, она уже не могла себя защитить. У нее отобрали оружие, били ногами в грудь и между ног, давая понять, что никто не собирается обращаться с ней мягче только на том основании, что она женщина.
— И, в общем и целом, они правы, — заявила Крошка Мари, очнувшись, и попыталась сесть.
— Ну-ну, могла бы разок и воспользоваться тем, что ты женщина, — подтрунивал Эрьян, гладя ее по руке.
Крошка Мари отдернула руку, и Фрэнси улыбнулась. Эрьяну предстоит узнать еще немало интересного о своей подружке.
— Я вас оставлю, — сказала она и встала. — Поправляйся скорее, ты мне нужна.
Погладив Крошку Мари по щеке, она ушла, зная, что эти двое скоро начнут ссориться. Быстро взглянула на часы: четверть третьего. Впереди поздний ланч с Пенсом в ресторане «Валантэн». Он должен доложить о приготовлениях к крестинам. И еще нужно обсудить дела с Кристиной. До сих пор неясную историю с кражей наркотиков из квартиры на Сконегатан, снижение конъюнктуры, которое привело к падению в цене ее инвестиций, а также вопрос о нелояльных клиентов в ночных клубах в центре. Из-за всего этого Кристина может в ближайшее время не рассчитывать на те суммы, которые она получала от Фрэнси раньше.
Конечно, это не означало, что Фрэнси обеднела. Но она уже не была так чертовски богата, как раньше. И она отлично знала, что если почва начинает уходить из-под ног и убытки множатся, то в один прекрасный момент все может полететь к чертям, поэтому нужно постоянно контролировать ситуацию. Она знала одного миллиардера, который из-за банального невезения потерял все до копейки и два года кое-как перебивался. Уже потом, выкарабкавшись на приличный уровень жизни обычного свенссона, он начал рассказывать, что этот опыт якобы обогатил его духовно, но Фрэнси не сомневалась, что все это он выдумал потом. Сама она совершенно не желала пробовать, каково это — быть бедной. Ни малейшего любопытства подобный опыт у нее не вызывал, и она не думала, что это хоть чем-то сможет ее обогатить. Она наслаждалась своими денежками, причем считала себя в полном праве испытывать эти чувства. Она не собиралась морочить себе голову двойной моралью в духе мамы Грейс.
С Грейс они все еще находились в состоянии холодной войны. Юсеф предпринял несколько неуклюжих попыток их помирить, но безрезультатно. Кристина не сказала ни слова. Трусливая, как всегда.
Йенс уже был в ресторане, когда приехала Фрэнси. Он стоял в холле и катал туда-сюда детскую коляску в том самом темпе, который всегда успокаивал Бэлль.
На ходу приласкав дочь, она (за Кристинин счет) угостила Йенса шикарным обедом из трех блюд, а он сообщил ей, кто должен прийти на крестины, какой заказан торт, и сказал, что пастор ему понравилась. Да, кстати, еще звонил Пер, посопел в трубку и не стал разговаривать, а Адриан весь день просидел в гамаке, лазая по Интернету и воображая, что он писатель.
«Только бы не стал поэтом», — подумала про себя Фрэнси, которой однажды довелось попасть на литературный вечер. Какое-то юное дарование тягучим, монотонным голосом читало свои странные вирши. Что-то вроде: «Я утону в твоем лоне, ты — мой поплавок, я — твоя волна». Фрэнси еле удержалась от того, чтобы выйти на сцену, дать поэту затрещину и приказать ему взять себя в руки и прекратить это нытье. Причем было очевидно, что юнец страдал одновременно от различных фобий и от желания самоутвердиться.
— Еще я нашел для вас платье, — объявил Йенс и открыл большую бордовую коробку из магазина «Лора Эшли». — Я подумал, что оно хорошо будет смотреться с чем-нибудь летним.
Это оказалось светло-голубое расклешенное платье чуть ниже колен. Слегка девчачье и, возможно, слишком романтическое, но Фрэнси была довольна и одобрительно кивнула. Не так уж часто в последнее время у нее появляется возможность побыть милой и хорошенькой, так почему бы не использовать этот шанс?
— Адриан спрашивал, когда сможет снова увидеть папу, — сказал Иене.
— На крестинах, — отрезала Фрэнси.
— Он ведь просто ребенок, ему нужен отец.
Фрэнси ничего не ответила. Иене абсолютно прав.
Нельзя, чтобы их с Пером конфликт отражался на Адриане.
— Сейчас я не могу это обсуждать, — объяснила она, демонстративно посмотрев на часы, — купи Адриану какую-нибудь классную игрушку, приготовь ему его любимое блюдо, это… э-э… это…
— Тушеная печенка, — не растерялся Йенс.
— Да, конечно. Мне можете не оставлять.
Йенс поблагодарил за обед и ушел. Настроение у него испортилось. Он полюбил этого мальчика и видел, что ему очень не хватает отца. А еще он видел, что ребенку с каждым днем становится все хуже.
«Никакая не печенка, — думал он, — а сардельки с пюре. Такие, которые трещат, когда проткнешь их вилкой. Их Адриан любит гораздо больше, чем тушеную печень».
Фрэнси осталась за столиком. Ей тоже стало не по себе, но, как всегда, она не имела ни малейшего понятия о том, из-за чего ей так неуютно. В последний раз на приеме у доктора Лундина она спросила, как бороться с врагом, которого не видишь, не ощущаешь и не можешь понять. Врач объяснил, что нужно смириться с тем, что не можешь контролировать врага (он имел в виду ее страхи) и, следовательно, не можешь предвидеть, когда случится следующий приступ паники. Смирившись и перестав придавать этому слишком большое значение, получаешь инструмент для борьбы с проблемой.
Она хорошо поняла доводы доктора Лундина, но принять его теорию пока не сумела. Наличие того, что больше и сильнее тебя, еще не означает, что нужно смириться и уступить.
Пришла Кристина, села напротив, с беспокойством взглянула на покрытое синяками лицо сестры, но ничего не спросила. Она была уверена, что Фрэнси все равно не поверит в ее искренность.
— Кофе будешь? — спросила она.
— Да, спасибо, — поблагодарила Фрэнси.
— Что-нибудь еще?
— Нет.
Через минуту на столе стояли две чашки дымящегося кофе, черного — для Фрэнси, много сахара и молока для Кристины. Фрэнси не смогла сдержать улыбки. Кристина, как и в детстве, любила все сладкое и мягкое. И круглые щеки все те же. Да и человек не изменился.
И все равно Фрэнси плохо знала свою сестру.
— Я прочла про драку на Фридхемплане, — начала разговор Кристина. — Как это вышло?
— Надо было загасить пару типов в бильярдном клубе, — ответила Фрэнси.
— Да?
— Да. А потом я и сама не понимаю, что произошло. Все пошло-поехало само собой, так что под конец я оттуда просто смылась. Бенни забрали. Крошка Мари в больнице. Остальных перевязала мадам Гастон, но сама я к ней не пойду, она же не врач.
— Раньше тебя это мало волновало.
— Люди меняются.
На самом деле Фрэнси совершенно не хотелось вспоминать о предыдущем визите к мадам Гастон. Они были вместе с Пером, который именно в тот день проявил себя как настоящий мужик.
— Какое-то время денег будет меньше, — объявила Фрэнси после второй чашки кофе. — Война с Заком требует больших вложений, кроме того, у меня много чего украли, а мои акции и ценные бумаги все время падают в цене.
Кристина пожала плечами. У нее над губой появились молочные усы.
— Похоже, тебя это не очень волнует, — заметила Фрэнси.
— Конечно волнует, — возразила Кристина. — Но что мне остается? Ведь все денежные вопросы всегда решаешь ты.
— Ты ведь тоже…
— Не мели чепуху!
Молчание. Фрэнси налила себе третью чашку из серебряного кофейника, стоявшего на столе между ними, быстро ее выпила и почувствовала, как опять заболел желудок.
— А ты не можешь слегка припугнуть народ? — предложила Кристина. — Ну, тех, кто покупает товар у этого…
— Зака, — напомнила Фрэнси.
— Ну да, у Зака. Я хочу сказать, ты это хорошо умеешь. Пугать людей. Почему бы не сделать это сейчас?
— А ты бы смогла припугнуть вон тех людей тем, что перережешь им глотки, если они не закажут еще одно блюдо?
Фрэнси кивнула в сторону пожилой пары, обедавшей за дальним столиком.
— Это не одно и то же, — возразила Кристина.
— А я думаю, это именно так, — сказала Фрэнси. — Клиентов не запугивают. Со временем это аукнется продавцу. Клиентов нужно умасливать. Если я им пригрожу или, чего доброго, начну убивать, то лучше уж сразу податься в профессиональные киллеры.
— Понятно. Тебе не удалось найти тех, кто продает товар Зака?
— Парочку удалось, но они как муравьи. Раздавил одного, тут же набегает куча других.
— Это те детишки?
— И дети, и другие. Черт его знает, как ему удалось выстроить всю эту систему.
— Наверно, он долго рекрутировал людей.
— Думаешь, он все это давно спланировал?
— Возможно.
— Но почему же тогда он нападает только на меня?
— Вероятно, потому, что стремится получить то, что есть у тебя. Конечно, сейчас кризис, но ты как-то держалась на плаву все эти годы.
Это правда. Удивляться нечему. Даже странно, что ей так долго удавалось избегать крупных конфликтов с конкурентами.
— У тебя… — сказала она и показала на свои губы.
— Что? — не поняла Кристина.
— Подожди, я только…
Наклонившись вперед, Фрэнси стерла салфеткой молочно-кофейную пенку с верхней губы сестры. Кристина покраснела, но назад не отпрянула. Наступило неловкое молчание.
Обе искали друг друга. Искали впотьмах.
— Увидимся в воскресенье, — попрощалась Фрэнси и ушла.
Кристина сидела в офисном кресле у себя в кабинете, прижав колени к груди и обхватив их руками.
Сестра. Все-таки у нее есть сестра. Недостижимая, кроме редких мгновений, одно из которых только что промелькнуло. Кристина почувствовала, как внутри неожиданно разлилось тепло, прогнавшее зависть. Тепло любви к старшей сестре и желание ее обнять.
Они никогда не были особенно близки, даже в детстве, но и на разных планетах, как сейчас, тоже не жили.
Вообще-то Кристина присматривала за сестрой, причем совершенно добровольно. Ходила украдкой следом, чтобы с ней не случилось ничего плохого. Но ничего и не случалось, потому что Фрэнси всегда контролировала ситуацию и еще совсем ребенком могла дать отпор большим парням. Она никогда не знала страха, была боевой и смелой. Всегда стремилась соревноваться и побеждать. Во всяком случае, рассчитывала на победу. И еще всегда казалось, что она вынашивает какой-то план, очень хитрый план, который в свое время сделает ее безраздельной владычицей всего и вся. Это и была ее цель. Завоевать все, что возможно. Что она будет делать с «этим всем, чем возможно», как казалось, особой роли не играло. Она просто стремилась получить все.
Однажды подростками, сидя за обеденным столом и обсуждая разные вопросы, Кристина услышала от Фрэнси слова, которые, с точки зрения младшей сестры, выражали сущность старшей:
— Умеренность противоречит человеческой природе.
Фрэнси только фыркала, наталкиваясь в различных философских и религиозных книгах на размышления на тему важности всяких золотых правил, золотых середин, средних путей и прочего в таком роде. Она руководствовалась собственной жизненной философией, личным кодексом поведения. Его она твердо считала истинным и правильным в отличие от всего придуманного «стариками философами». Правда, одно время, кумиром Фрэнси был Иисус (возможно, и продолжал быть, этого Кристина не знала). Поскольку, по мнению Фрэнси, Он — бунтовщик, который далеко не всегда следовал пути своего Отца и уж точно не подчинялся столпам общества.
Кристина отперла верхний ящик письменного стола и нашла чек из супермаркета, на обратной стороне которого был нацарапан номер мобильного телефона. Посмотрев на него секунду, она скомкала бумажку, чтобы выкинуть, но передумала и положила его обратно в ящик. На всякий пожарный.
Как приятно пахнут хлоркой руки, кожа на пальцах сморщилась, волосы все еще влажные, а мышцы расслабились, после того как она проплыла немалую дистанцию.
Повидавшись с Кристиной, Фрэнси заскочила в бассейн «Стюребадет», чтобы подарить себе полдня отдыха. Это было незапланированное мероприятие, и она купила купальник на месте, довольно старомодный, к тому же на размер больше, но выбор там был небольшой. Она уже его выбросила.
Теперь она сидела на террасе кафе, в махровом банном халате и тапочках. Внизу в бассейне плавали две дамочки в слишком обтягивающих купальниках. Они вели себя так, будто на головах у них шикарные шляпы, на которые не должно попасть ни капли воды, и вытягивали шеи так, что вены набухли. К тому же не отплывали на большое расстояние друг от друга, хотя места было предостаточно.
Фрэнси перемешала свежевыжатый апельсиновый сок, чтобы мякоть всплыла, и выпила весь стакан за несколько глотков. Затем с тарелки мгновенно исчез морковный кекс, ведь ей нужно было поправиться на несколько килограммов. Проблема люкс. Она уже позабыла свой бриджет-джонсовский период поедания таблеток для похудения, постоянной скандинавской ходьбы с палками и бесконечных диет. Стресс, проблемы в семье, кормление грудью, серьезный враг — и проблема лишнего веса ушла в небытие.
Вытянувшись в кресле, похожем на шезлонг, и положив ноги на табуретку, она подумала, что следовало бы почаще сюда приходить. Одной. Конечно, дома она часто сидела одна у себя в кабинете, но в доме почти всегда был кто-то еще — Бэлль с Йенсом либо сидели дома, либо должны были вот-вот прийти с прогулки.
А ей требовалось настоящее одиночество до тех пор, пока она сама не захочет его прервать. Превыше всего Фрэнси ставила свободу, самое ценное, что есть у человека. Она не верила в болтовню о том, что любовь может разрушить как видимые, так и невидимые преграды, сделать человека свободным. Нет, свобода — во-первых, любовь — во-вторых!
После часа маникюра и педикюра и четверти часа в солярии Фрэнси вышла на улицу свежая, как майская роза.
Идя к машине, она ловила на себе взгляды мужчин всех возрастов. Она выпрямила спину, развернула плечи и наслаждалась этими взглядами и приятным напряжением, витавшим в воздухе. Не связанная более с Пером, свободная делать то, что хочет, с кем хочет, лишь бы по обоюдному согласию.
Мужчин она любила. И допускала, что они могут стать смыслом жизни, хотя никому из них она не позволила бы распоряжаться ее судьбой.
Как жить без этой вечной, ни на минуту не прекращающейся игры между мужчиной и женщиной? Или мужчины с мужчиной и женщины с женщиной, хотя сама Фрэнси никогда не испытывала влечения к своему полу Это игра, в которую играют взрослые, потому что других игр у них не осталось. Игра, без которой не прожить, иначе люди просто погибнут под грузом серьезности и ответственности.
Фрэнси стала думать о Заке. Вот бы впиться зубами ему в нижнюю губу, потом жестко его оттрахать, сидя сверху, но не дать ему кончить. Так, чтобы этого гада разорвало от вожделения. А потом проделать это еще раз, пока не попросит пощады.
Села в машину, приехала домой, заглянула к детям, примерила платье для крестин, просмотрела почту, не стала отвечать на звонок родителей, увидев их номер на определителе, потом стала мучиться совестью и опять заводиться, хотя прекрасно расслабилась в бассейне, поэтому полчаса побегала на дорожке, но от этого напряглась еще больше и почувствовала неприятные симптомы надвигающегося приступа паники, поэтому приняла таблетку собрила, захотела спать, проспала целый час, но была разбужена Джимом, который позвонил на мобильный, чтобы узнать, когда допрашивать тех, кого они заперли в казино. Тогда она надела джинсы и футболку, сказала Йенсу, что ей нужно на работу, села в «мерседес» и уехала.
«СДВГ,[12] — подумала она, беспорядочно переключая радиоканалы и глотая пастилки от кашля одну за другой, как конфеты, — надо, чтобы доктор Лундин выяснил, нет ли у меня СДВГ». Фрэнси не с небес это взяла. Достичь телесного или душевного покоя ей удавалось в очень редких случаях. Она не могла стоять в пробках, начинала так злиться, что готова была выскочить из машины и побить других водителей. С трудом контролировала свои порывы. Не могла сосредоточиться, но в то же время часто зацикливалась на ерунде. Настроение скакало как на американских горках. Ну и еще кое-какие мелкие симптомы.
А может, у нее все-таки депрессивно-маниакальный синдром? Или что-то пограничное? Или все вместе? Или она прочитала слишком много книг по психиатрии? И если не следить за собой, то шизофрения не за горами.
Остановившись напротив казино, она быстрым шагом перешла дорогу, повернула во двор и подошла к двери, похожей на вход в прачечную.
Несколько глубоких вздохов. Так. Как можно быстрее переступить порог между личной жизнью и работой.
И она шагнула внутрь.
В казино за одним из карточных столов Джим раскладывал пасьянс. Она села напротив, посмотрела в карты и вспомнила, что в детстве проводила за этим занятием часы, когда ей приходилось бывать с Юсефом в игорных притонах, где у него были дела. Он продавал наркоту. Покупал наркоту. Собирал деньги с тех, кого крышевал, и все такое прочее. Строил хитроумные или не очень планы ограблений, анализировал бизнес-возможности. И неизменно уходил из таких мест в хорошем настроении. Вел Фрэнси в какое-нибудь кафе и говорил, что она может заказать все что хочет. Она всегда брала фанту со льдом и три леденца в виде трубочек разного цвета, и еще плюшку с корицей, у которой выедала только середину. Себе же Юсеф всегда заказывал черный кофе и кусочек шоколадного бисквита. Потом они обсуждали ее любимые школьные предметы, а также понравившиеся Фрэнси фильмы и книги. Просто сидели, как обычные папа с дочкой. А по дороге домой она даже потихоньку просовывала свою ладошку в его руку.
— Ну, как тут? — спросила Фрэнси.
— Вообще-то неплохо, — ответил Джим. — Я довольно легко отделался. Да и ты выглядишь вполне пристойно. Правда, синева из-под косметики все равно просвечивает.
— Это трудовые издержки. Я только что от Крошки Мари, ей не так повезло. Не сможет работать, как минимум, неделю. Нос сломан, глаз заплыл, еще сломано несколько ребер, сотрясение мозга и трещина в голени. И они били ее ногами в грудь, так что, может быть, придется вынимать силикон.
— Ну и ладно. С такими буферами она выглядит по-дурацки, давно пора от них избавиться.
— У нее есть свои причины…
— Да, но…
— А где Луиза?
— В тире.
— С ней все в порядке?
— Да. Зуб, правда, выбит, и губа расквашена, но это все.
Джим направился к одной из двух комнат, где сидели узники. Фрэнси пошла за ним. В первой комнате в углу на полу сидел парень, которого она застала на унитазе в ресторане «Яннис». Он и сейчас выглядел так, будто ему нестерпимо хочется в туалет. Болевой порог у него оказался довольно низким, им без особых хлопот удалось вытрясти из него довольно много имен и мест, имеющих отношение к Заку, которого тот, по его словам, никогда не видел, только слышал имя.
— Выкини его где-нибудь за городом, — распорядилась Фрэнси, после того как они опять заперли дверь снаружи.
— Конечно, — ответил Джим.
В другой комнате на стуле, покачиваясь, сидел Антон, весь в поту от страха и абстинентного синдрома.
Так вот как выглядит подопечный Грейс.
— Принеси ему дозу, — приказала Фрэнси.
Джим исчез, а Фрэнси взяла стул и села напротив Антона.
Что-то в нем казалось ей знакомым и внушало спокойствие, несмотря на его взвинченное состояние. В нем было что-то невероятно прекрасное, не поддающееся описанию ни словами, ни образами.
— Привет, — поздоровалась Фрэнси.
Он отвернулся. Он был не в состоянии даже поздороваться.
— Мне жаль, что ты сюда попал, — начала она. — Но тебе скоро принесут твое… лекарство. Тебе еще что-нибудь нужно? Хочешь есть? Пить?
Он опять ничего не ответил. Но тут вернулся Джим. Увидев шприц, Антон тут же закатал рукав, приготовился. Протянул трясущиеся руки навстречу спасению и принял его, вколов героин в вену.
Эффект наступил сразу. Тело расслабилось, а взгляд, еще секунду назад испуганный и блуждающий, стал спокойным и мутным.
Он взглянул на Фрэнси.
— Мы уже встречались, — сказал он.
— Разве? — удивилась она.
— Хотя вы меня не видели.
— Возможно.
— Зачем я здесь?
— Ты знаешь мою мать, Грейс?
— Да.
— Как вы познакомились?
— Однажды ночью она со мной заговорила. Я шатался по улицам, и вдруг она подошла и спросила, как дела. Я так удивился, что ответил, и мы немного поболтали. Она купила мне гамбургер, дала денег на ночлежку. А потом мы стали видеться регулярно.
— Ты знаешь Закариаса Кона?
— Кого?
— Его еще зовут Заком.
— Нет. Кто это?
Похоже, он не врет.
— Это тебя не касается, — ответила Фрэнси, — раз ты его не знаешь.
Антон пожал плечами, встал, прислонился к стене и сполз на пол. Было похоже, что он вот-вот заснет.
— Можешь идти, — сказала Фрэнси Джиму. — Увезите отсюда второго.
Джим вышел, а Фрэнси села на пол рядом с Антоном.
— Я тебе верю, — произнесла она.
— Почему? — удивился Антон.
— Не знаю.
— Мне можно уйти?
— Конечно. Но я пойду с тобой. И тебе придется завязать глаза.
— Сколько у вас тут тайн. Это ваш штаб или что-то в этом роде?
— Что Грейс рассказывала тебе о моей работе?
— Ничего. Просто сказала, что вы слишком много работаете. А чем вы занимаетесь?
— Всем понемножку.
— Художник, безработная, пенсионерка или нарушительница закона?
Фрэнси ничего не ответила. Умен. Наркотики еще не до конца уничтожили его мозг. Что-то (что именно?) заставило их еще немного посидеть рядом, хотя повода вроде уже не было.
Вера, надежда, любовь и (это уже добавил сам Антон) свобода — фундаментальные основы человечества.
Что из них важнее всего?
Не свобода, потому что без веры, надежды и любви она не полноценна.
И не любовь, потому что без трех других она не полноценна.
Надежда? Разве можно надеяться, не веря, не любя и будучи несвободным? Вряд ли. То же и с верой, одна она мало чего стоит.
Значит, если хочешь быть человеком, не обойтись без всех четырех составляющих.
Но если бы пришлось выбирать, он отдал бы предпочтение любви, даже если бы пришлось отказаться от свободы. Он алкал любви. Можно сказать, что его любовь — героин. Но любовь к героину была деструктивна, заставляла его причинять вред самому себе, надевала на него кандалы, заставляла терять надежду и веру.
Сидя на скамейке в центральном парке, он рассматривал проходивших в сумерках по-летнему одетых людей и стеснялся своей слишком теплой куртки (он ходил в ней круглый год и зимой стеснялся того, что она слишком тонкая), потертых джинсов и серых от пыли кроссовок, купленных за двадцать крон в секонд-хенде.
Он думал о Фрэнси.
Она такая же, как он, гиперчувствительная и будто без кожи, но при этом она пугала, наводила ужас.
Могущественная. Богатая.
Власти и денег у нее было в избытке. В остальном она была такая же, как он. Из грязи. Из отбросов. Ползла на свет из дерьма и темноты, молила о покое и снисхождении.
Ему захотелось еще раз увидеться с ней, посидеть рядом. Ничего не говорить, просто побыть вместе, подышать одним воздухом, может, даже порадоваться жизни.
На скамье в парке он провел весь вечер и всю ночь, спал так, как спят те, кто не чувствует себя в безопасности: все время настороже, не полностью погружаясь в мир сновидений.
Через двое с половиной суток после встречи с Антоном, Фрэнси проснулась, лежа поперек своей большой, застеленной атласными простынями кровати, которую купила себе в качестве утешения. Кровать оказалась слишком мягкой, и каждое утро она просыпалась с ноющей болью в спине. Нужно вернуть ее продавцу или спросить Йенса, не хочет ли он забрать ее себе. Может, ему она подойдет.
Посмотрела на часы.
Уже четверть первого! Как это получилось?! Она приняла снотворное, потом антидепрессант, и, возможно, один коктейль вчера был лишним, но она так расстроилась после разговора с Юсефом, требовавшим гарантий, что его дочь и Грейс не станут ссориться на крестинах.
Какое право он имел звонить и читать ей мораль, говорить, как ей следует себя вести?! Если бы она хотела отчитать мать, то сделала бы это в любом случае. Она не планировала ничего такого в день крестин Бэлль, но все равно пришла в ярость от того, что отец по-прежнему обращался с ней как с четырнадцатилетней девчонкой.
Четверть первого. Наверное, вчера она была в полной отключке, потому что и будильник, и мобильный телефон должны были прозвонить ровно в девять.
«Пора завязывать с таблетками», — подумала она и вылезла из постели.
Начало крестин в три, а ехать до Блидэ, как минимум, час по проселочным дорогам, плюс два парома. Не надо было выбирать эту церковь для торжества. Но теперь уже поздно сожалеть.
Молниеносно приняв душ, побрызгавшись духами, натянув купленное Йенсом платье, соорудив на голове нечто, что должно было выглядеть как заранее продуманная прическа, и кое-как накрасившись, она сбежала вниз на кухню, налила кофе в термос и отнесла его в новенький «порше», купленный накануне, тоже в качестве утешения. Нельзя сказать, что это была бесполезная покупка. Спортивная машина была необходима, ведь наступило лето, было тепло и солнечно.
Задумалась на минуту. Что она забыла? Детей повез Йенс, заранее, как они договаривались. Ключи взяла. Бумажник. Телефон. Хорошее настроение? Н-да. Нарядные туфли в пакете. На ногах кроссовки, чтобы было удобно вести машину. В сумочке лекарства, цифровой фотоаппарат, носовые платки, пистолет и нож. Все в порядке.
Развернулась на площадке перед гаражом, набрала на пульте код от ворот и выехала на улицу. Сначала не превышала разрешенной скорости, но, едва выбравшись за город, вдавила педаль газа в пол.
Несмотря на ужасный стресс, несмотря на большие сомнения в том, что она успеет на крестины собственной дочери, Фрэнси наслаждалась ездой. Стекло опущено, левая рука снаружи, пальцы барабанят по крыше автомобиля, правая — на руле. Музыка ухает из динамиков, разношерстная попса, в общем-то, не в ее вкусе, но это часть удовольствия, когда едешь одна в машине. Волосы развеваются на ветру, холодящем кожу под платьем. И еще это щекочущее чувство, когда понимаешь, что все-таки не полностью контролируешь машину.
Она вспомнила первую машину, которую купила на собственные деньги, когда ей только исполнилось восемнадцать. Ярко-красный «ягуар» 1970 года выпуска, кабриолет. Коричневая кожа сидений скрипела. Радио тоже скрипело. В бардачке — деньги и оружие.
В те времена она всегда водила в перчатках и красила губы ярко-красной помадой под цвет машины. Носила белые джинсы, джинсовую рубашку с расстегнутым воротом, красила веки голубыми тенями, сильно поливала лаком взбитую челку и мечтала сбежать куда-нибудь подальше.
Да, вечное желание сбежать.
Она была наследной принцессой Юсефа и конечно же хотела пойти по его стопам, но иногда нактывало желание делать что-то совсем другое, все что угодно, лишь бы не то, что предопределено судьбой.
И сейчас у нее по-прежнему иногда возникало желание прыгнуть в машину и укатить куда глаза глядят. Туда, где ей захочеться остаться и где никто не знает, кто она такая. Туда, где она смогла бы стать другим человеком.
Она ехала по извилистым дорогам, которые вели все дальше и дальше сквозь бесконечный лес. Изредка навстречу попадались другие машины, но вообще вокруг не было ни души.
Опять взглянула на часы. Уже прошел целый час. Она позвонила пасторше:
— Я опаздываю минут на пятнадцать. Пусть органист пока сыграет несколько летних гимнов.
Пасторша согласились. Значит, можно перевести дыхание. Если с паромами не будет накладок, в четверть четвертого она уже приедет.
Отпила кофе из термоса. Вдали уже показался первый паром. Фрэнси слегка расслабилась и сделала музыку потише. Вспомнила о Бенни. Нужно попросить Манге, который сидел, и не раз, поговорить с людьми в следственном изоляторе, чтобы ей устроили визит инкогнито. Она хотела навестить Бенни, но не собиралась делать это официальным путем. Полиции незачем знать, что они знакомы…
Она резко затормозила перед вылетевшей навстречу машиной.
— Не отвечает, — сказала Крошка Мари, стоя на пороге церкви на костылях в обнимку с Эрьяном.
Без четверти четыре. Фрэнси так и не появилась. Люди начали волноваться. Пер крепко держал за руку Адриана, у него болел живот, и в голову лезли нехорошие мысли. Пенс гулял с Бэлль в коляске. Будущие крестные Джим и Луиза пребывали в полном замешательстве. Лиза, по случаю нарядившаяся в обтягивающие белые джинсы, светло-сиреневую кофточку и светло-коричневые босоножки, сидела и думала, нравится ей Джим или нет. У Луизы был предменструальный сидром, и ей все время хотелось плакать, но вместо этого она отпускала язвительные замечания. Женщина-пастор обходила собравшихся, и от нее должно было веять миром и покоем, но на самом деле она была дико раздражена тем, что мамаша ребенка не удосужилась приехать вовремя. Манге сидел в церкви, молился за упокой убитых товарищей и просил у Господа совета, не податься ли ему в какую-нибудь более мирную сферу деятельности, вроде бокса, ведь у него отличные данные.
Крошке Мари пришла эсэмэска от Бенни с жалобами на обстановку и жратву в следственном изоляторе. Он собирался бежать и просил о помощи.
Она ответила, что они обмозгуют это всей компанией и сообщат ему результат. Затем она еще раз с беспокойством посмотрела на часы. Прошло еще полчаса. Где, черт возьми, Фрэнси?
Юсеф с Грейс стояли рядом и боялись самого худшего. Почему они не смогли ее защитить? Да, она взрослая женщина, но ведь они всю жизнь должны нести за нее ответственность, и вот теперь они не справились.
Кристина стояла в стороне и завидовала, что они так волнуются за сестру, которая не удосужилась приехать вовремя.
Адриан выбрался наружу из лаза и растянулся на траве в заросшем саду соседа, которого никогда не было видно и который, по видимому, ни разу за год не появился в своих владениях. Но Адриан не жаловался: гораздо удобнее иметь соседа, который понятия не имеет о том, кто и когда шмыгает по его саду.
Иногда он выходил даже ночью, когда не спалось, а на небе ярко светила луна. Он выскальзывал на улицу, пробирался через свой ход и убегал к лесному шалашу в надежде, что там его ждет Тея.
Но и сегодня ее там не было.
Адриан залез в спальный мешок, хотя было довольно тепло, но так казалось уютнее, будто Тея сидит рядом и делится с ним своим теплом.
Открыл принесенный с собой ноутбук, подключился к Интернету. Он жевал шоколадный батончик и лазал по страницам про космос и с разными играми, и в конце концов мальчик вышел на сайт, где люди размещают объявления о пропавших родных и друзьях.
Он поместил объявление о Тее.
Ни родители Теи, которым он много раз звонил и спрашивал, не знают ли они, куда делась их дочь, ни мать, ни социальная служба, куда он тоже звонил и даже пытался говорить взрослым голосом, не дали ему ответа.
Он ничего не понимал, и ему было очень грустно и одиноко.
Неужели они думали, что в их общении с Теей было что-то опасное? Или это месть со стороны Фрэнси за то, что он завел подругу, не спросив разрешения у матери?
Адриан думал, что мать велит засыпать подземный ход, чтобы он больше никогда никуда не выходил без спросу. Он удивлялся, почему она этого не сделала, но ему казалось, что он понимает — она гордится сыном, который осмелился нарушить запрет и взбунтоваться.
Открыв файл под названием «Т», он стал писать дальше, страницу за страницей. Это было письмо, бесконечно длинное письмо.
Когда идеи совсем иссякли, Адриан побросал вещи в рюкзак и отправился назад той же дорогой. Перелез через забор, пробежал по соседскому двору, пробрался через ход и оказался в собственном саду.
Казалось, Тея сидела на качелях и ждала его. Она делала это каждый вечер в сумерках. А уже стало темнеть. Все окна в доме были освещены, взрослые внутри беспокоились, потому что мама исчезла. Адриан не сильно беспокоился. Во всяком случае, пока. Он думал, что это связано с работой, а когда дело касалось работы, мамы постоянно не бывало дома.
— Привет, — сказал он невидимой Тее.
Она поздоровалась и сунула свою руку в его ладонь. Рука была такой мягкой. Вся она была мягкой и одновременно очень крутой. Лучший друг. Она — его лучший друг. Лучшее, что было в его жизни. И так будет всегда, что бы ни говорили Фрэнси и другие взрослые.
— Я тебя найду, — сказал он. — Обещаю.
Тея кивнула. Она ему верила. Потом встала и ушла прочь, ступая по траве босиком, пока не слилась с тенями, населявшими сад. Ему казалось, что он видит ее следы. Блестящие, зеленоватые, да, ведь она — лесное существо, девочка из шалаша, и они переедут жить в какой-нибудь большой темный лес, будут как Рони и Бирк из книжки «Рони, дочь разбойника». Эту книгу ему читала Наташа, и у них будет все так, как в сказках, и никаких родителей, от которых одни неприятности, никто не будет ими помыкать, гонять туда-сюда.
Адриан оставался в саду допоздна, пока взрослые в доме не забеспокоились и по его поводу.
Связанная и почти все время без сознания, Фрэнси провела больше восьми часов в багажнике, где можно было дышать только через крохотную щелку. Наконец ее вытащили наружу. Они были на каком-то неизвестном ей кладбище, и даже примерно сориентироваться она не могла.
Это маленькое кладбище находилось у смого леса. Была глубокая ночь, до ближайшего населенного пункта далеко. Рот у Фрэнси был заклеен, но даже если бы она стала кричать, никто бы не услышал. Она попыталась разжевать скотч изнутри, но он был таким плотным, что даже не пошевелить губами. Вот черт! Как глупо! И она абсолютно не выносила ситуаций, которые не могла контролировать. Навстречу ей как из-под земли выскочила какая-то машина. Пока она переключала передачу, откуда ни возьмись появились еще две, по бокам, — и колеса «порше» уже прострелены и превратились в лапшу. Короткая перестрелка, и к ее голове уже приставлено три ствола. На капот ее машины запрыгнула девчушка лет двенадцати и выстрелила в лобовое стекло, но в Фрэнси не попала. Все было хитро спланировано и сделано профессионально, а виновата она сама, надо было ехать на «додже» или на «мерсе». Ведь у них бронированные стекла, но тщеславие заставило ее сесть в «порше» и дорого за это заплатить.
— Шевелись!
Два довольно молодых парня, похожих на байкеров, толкали ее перед собой и пинали каждый раз, когда она спотыкалась в темноте. Светло-голубое платье было все в грязи, волосы спутаны, косметика растеклась по лицу. Слава богу, на ногах кроссовки, а не те туфли на каблуках, в которых она еле могла ходить.
Зак шел впереди, словно прогуливался, наслаждаясь красотой надгробий, клумб, кустов, деревьев и скамеек. На нем был красный вельветовый пиджак. Значит, это он напал на нее тогда в туалете универмага.
Еще на нем были потертые синие джинсы, белые кеды и что-то розовато-кружевное вокруг шеи. Как у гомика. Или у сноба. Точно она не могла определить. Да, и еще эти черные, блестящие, как масло, волосы. Вот бы выдрать их все и оставить лысый череп! И двумя ударами карате отбить ему яйца. А блестящие черные глаза вдолбить глубоко в глазницы. И тогда она время от времени возила бы его в инвалидной коляске в какое-нибудь учреждение для безнадежных. Они бы беседовали о старых добрых временах, ели пирожные, кормили голубей, он бы поставил свою подпись на разные важные бумаги, переведя все свои активы на Фрэнси, а она бы отлично ими управляла.
— Милое платьице, — произнес он, когда байкеры швырнули ее на землю перед могильным памятником, который, похоже, установили совсем недавно. — Немного грязноватое, но тебе как раз подходит. Ведь нельзя сказать, что ты женщина исключительно чистых помыслов…
Он сел перед ней на корточки, словно она была маленьким ребенком или собакой, которую он собирался погладить.
— Я очень расстроился, когда ты так грубо меня отшила, — сказал он. — Мое предложение было очень щедрым. Ты слишком импульсивна. Сначала делаешь, потому думаешь.
Скотч, которым ей заклеили рот, был дважды обернут вокруг ее головы. Зак отодрал его, и это было очень больно, потому что вместе со скотчем выдирались и волосы.
— Без этого можно было бы обойтись, если бы… — начал было Зак.
— Говори за себя! — прошипела Фрэнси. — И не пытайся меня учить!
Зак снисходительно улыбнулся, полностью осознавая собственное превосходство, и это ее страшно взбесило. К сожалению, она не могла поставить его на место, потому что двое громил железной хваткой держали ее за руки.
— И все же именно за эту твою импульсивность я могу тебя простить, — говорил Зак. — Ты ведь не со зла, ты не хотела ничего дурного.
— Ты кем себя возомнил, а? — прошипела Фрэнси. — Чертовым психоаналитиком, да? Кстати, не тебе говорить про зло, ты зомбируешь детей и преращаешь их в камикадзе! По сравнению с тобой я просто святая!
— Им лучше у меня, чем там, откуда я их беру.
— А где ты их берешь? На улице? В наркопритонах? В социальных учреждениях? У педофилов?
Зак снова улыбнулся, встал и, взяв у одного из байкеров лопату, швырнул ее Фрэнси.
— Копай, — приказал он.
Она вопросительно посмотрела на него. Он достал коробок и зажег сигарету. Несколько раз глубоко затянулся.
— Мои родители умерли, когда я был маленьким, — произнес он, выпустив облачко дыма. — Обо мне заботился Ренман. Он был мне и мамой, и папой. Поэтому тебе должно быть понятно, что я расстроился, когда вы вот так просто взяли его и убили.
— Он прекрасно знал правила, когда начал вести со мной дела, — возразила Фрэнси. — Предателей казнят, такова жизнь. Я не благотворительностью и не гуманитарной помощью занимаюсь, а бизнесом, к тому же криминальным, а в этом деле не место слюнтяям и всепрощенцам.
— Так ты никогда никого не прощала и не простишь?
— Да.
— Лжешь.
— Нет.
Зак кивнул байкерам, которые поставили Фрэнси на ноги и заставили ее копать.
Менее чем через полчаса (Фрэнси была в ярости, поэтому у нее получилось быстро) лопата стукнула о крышку гроба.
Насквозь мокрая от пота, с землей в волосах, под ногтями, вся в грязи, она посмотрела на Зака.
— Открывай, — потребовал тот.
Фрэнси, прекрасно знавшая, что там увидит (видеть это ей совсем не хотелось), недовольно подчинилась. Но пререкаться было бессмысленно: ее бы сразу начали бить.
Как только она подняла крышку гроба, из могилы поднялась вонь. Фрэнси отвернулась, подступила тошнота.
— Доставай его, — приказал Зак, раздавив окурок ногой.
«Надо стиснуть зубы, — думала Фрэнси. — Я справлюсь. Это просто материя, ничего опасного. И при первой же возможности я закопаю его живьем и поставлю сверху свою машину, когда он будет делать свои последние вздохи. И выкурю сигару. Чтобы отпраздновать».
Она взялась за разложившиеся конечности, которые Джим, Луиза и Крошка Мари когда-то заботливо отчленили от трупа, и положила их на землю рядом с могилой. В последнюю очередь достала голову, она была тяжелая и склизкая, глазницы чернели пустотой, глаза почти сгнили, и все равно ей казалось, что они смотрят на нее, обвиняя. Но он сам виноват. Знал, что рискует, знал, что будет, если начнет крутить дела у нее за спиной.
Ей пришлось разложить куски так, чтобы получилось что-то похожее на целое тело.
Пришлось взять почти полностью разложившуюся руку Ренмана и поцеловать ее.
Пришлось поцеловать и склизкую дыру, когда-то бывшую ртом, но когда она отказалась просунуть туда язык, один из байкеров прижал ее голову, заставив это сделать.
Потом она лежала на земле рядом с Ренманом и выла. Но никому ее не было жаль. Ее опять били ногами, потом заставили заново похоронить Ренмана и забросать гроб землей.
— Ну что? — спросил Зак, когда она закончила и стояла на коленях, дрожа всем телом.
Она не ответила, потому что уже не понимала, о чем ее спрашивают. У нее заложило уши, страшно хотелось вымыться, прополоскать рот, смыть все из памяти, лечь на землю и заснуть.
— Можно покончить с этим делом здесь и сейчас, — продолжал Зак. — Помнишь, что я тебе предлагал?
Она медленно повернула голову и посмотрела ему в глаза, чувствуя, что из носа у нее что-то течет, то ли сопли, то ли кровь.
— Иначе у тебя будут проблемы, — предупредил Зак.
— Откуда ты узнал, что я поеду в Блидэ? — спросила Фрэнси, попытавшись подняться на ноги.
— Мужская интуиция.
— Если ты все равно собираешься меня убить, то почему бы не рассказать, кто меня предал.
— Я не собираюсь тебя убивать.
— Почему?
— Ты мне нужна в качестве партнера по бизнесу. Вместе мы будем непобедимы.
— Я уже дала тебе ответ.
— Ты передумаешь.
— Ты меня плохо знаешь.
— Либо ты передумаешь, либо я уничтожу всех твоих людей и организацию.
Фрэнси поднялась на ноги и посмотрела на него в упор. Он оглядел ее с головы до ног.
Грязная. Испачканная кровью. Потная. Отвратительная. Полная трагизма.
— Вообще-то ты красивая, — сказал он и подошел. — Я не могу понять, зачем тебе мараться убийствами и прочим беспределом. Война — мужское дело.
Он взял ее за подбородок, она тут же плюнула ему в лицо, но он даже не пошевелился. Тогда она попыталась вырваться, но его головорезы удержали ее.
— Война — человеческое изобретение, — ответила Фрэнси. — Я тоже человек. А ты?
Он дал ей пощечину. Из носа хлынула кровь, но ей было наплевать, он — упертый женоненавистник, застрявший в прошлом веке, задолго до того, как женщины получили избирательное право.
Он — окаменелость, так она ему и сказала. Он рассмеялся. Затем ее опять связали, завязали глаза, сунули кляп в рот и снова бросили в багажник.
Потом, как показалось Фрэнси, они бесконечно ездили по кругу. Потом она ударялась о стену, иногда падала навзничь, разбивала в кровь колени, вставала на ноги, ее опять толкали, и она падала, все это с повязкой на глазах и связанными сзади руками.
Теперь они уже были вдвоем с Заком, те двое куда-то делись, и Фрэнси не знала, радоваться этому или пугаться до смерти.
Зак, ничего не говоря, просто вел Фрэнси куда-то вперед, время от времени толкая ее в спину, чтобы показать, куда сворачивать.
Их шаги отдавались гулким эхом. Они пришли в какое-то холодное место с твердым полом. Может быть, в подвал, подземный тоннель или заводской цех.
Они остановились. Зак открыл дверь, толкнул ее внутрь, разрезал веревку, которой были связаны руки Фрэнси, затем запер дверь снаружи.
Она услышала звук его удаляющихся шагов.
Сняв повязку с глаз, Фрэнси огляделась.
Да, это заводской цех, холодный и серый. Высота потолков метра четыре. Лампы дневного света, три светят, одна мигает. На окнах ставни с тяжелыми цепями и замками. На полу матрас, как в наркопритоне. А еще гигантский аквариум, в котором при ближайшем рассмотрении оказалось шесть пираний, а на дне — остатки человеческой руки.
Идиотский способ запугивания. За кого он ее принимает, за какую-то клушу?
Фрэнси пошла к окнам, чтобы осмотреть цепи. Подергала немного, залезла на узкий подоконник, стала пинать толстые деревянные ставни. Бесполезно. Слезла, отошла назад, разбежалась и, используя прием карате, с размаху ударила ногой в то окно, которое показалось ей самым хлипким. Она упала на спину и больно ударилась копчиком, а чертовому окну хоть бы хны.
Она подтащила матрас к окну и еще пару раз попыталась проверить его на прочность, но в итоге вынуждена была сдаться.
Шло время. Много часов. Она мерзла, мучилась от голода и жажды и все думала, что за чертовщину задумал Зак, где она находится, зачем тут пираньи, как отсюда выбраться и как там ее домашние.
Адриан и Бэлль. Кто о них заботится? Йенс, Юсеф с Грейс или Пер? Или все сразу? Ей бы хотелось, чтобы это был Пер. Все-таки он отец. Она не была готова простить, но больше не собиралась вести себя с ним так же жестко, как раньше. Лишь бы он присмотрел за детьми.
Ее малышами. Ее чудесными крошками.
Она не может умереть и оставить их одних. Нужно как-то отсюда выбраться.
Фрэнси уселась на пол и, прижав ладони к ушам, заплакала, заскулила, стала себя бить, чтобы заглушить страх, но ничего не помогало. Был только пульсирующий страх… и ни одной таблетки, чтобы от него избавиться.
Собрил. Где бы взять хоть одну таблетку собрила? Чудесного, волшебного собрила!
Чем дальше, тем сильнее становился абстинентный синдром.
Это шантаж. Зак знает, что она жрет транквилизаторы, и, видимо, рассчитывает, что сейчас она начнет лезть на стены.
Если бы она умела, то непременно бы полезла. Вместо этого Фрэнси стала ходить кругами, раз тридцать обошла аквариум, побегала трусцой на месте, поотжималась, покачала брюшной пресс, отработала приемы карате, затем попыталась сделать несколько дыхательных упражнений и расслабиться, но ничего не вышло.
Ей захотелось по малой нужде, но туалета не было, поэтому пришлось присесть на корточки в углу. Мог бы хоть горшок какой-нибудь поставить. Оставалось только надеяться, что не захочется в туалет по большому.
В конце концов она заснула на грязном матрасе, но вскоре проснулась от холода и боли в желудке, заснула опять, проспала несколько часов, снова заснула. Во рту было сухо и страшно хотелось пить.
Она перетерпела еще пару часов, надеясь, что появится Зак с чем-то вроде хлеба и воды. Перетащила матрас к аквариуму, свернула, чтобы встать на него, выждала, пока пираньи отплывут как можно дальше. Сложила ладони лодочкой, молниеносно набрала в них воды и жадно выпила ее в два глотка.
Пираньи, естественно, заметили, что у них воруют воду, но она подождала, пока они успокоятся, и повторила свой маневр. На этот раз не так успешно. Одна из хищниц вцепилась ей в большой палец. Ее подруги тоже хотели получить свою долю, и Фрэнси пришлось быстро выдернуть руку с повисшей на ней пираньей. Палец истекал кровью. Фрэнси ожесточенно затрясла рукой, но рыба не разжимала челюсти. Хоть ее и вытащили из родной стихии, она вполне может сожрать палец целиком, если ее не отцепить.
И Фрэнси стала изо всех сил бить рыбой об стену.
Раз, два, три.
Наконец, пиранья разжала челюсти и упала на пол. Фрэнси отбросила ее ногой, оторвала кусок от подола и перевязала им глубоко прокушенный палец. Повязка мгновенно пропиталась кровью, которая уже хлестала на пол. Фрэнси не переносила вида крови, у нее закружилась голова, в глазах потемнело.
Она села на корточки, опустив голову вниз, и подождала, пока головокружение пройдет, а сознание прояснится. Потом она доползла до матраса и легла, уставившись в скучный серый потолок. Лампа дневного света раздражающе мигала, но выключателя Фрэнси так и не нашла.
Она сложила руки и впервые за долгое время стала молиться тому Богу, в чьем существовании сильно сомневалась, но Он/Она/Оно хорошо подходил для такой тяжелой ситуации, в которую попала Фрэнси.
— Всемилостивый Боже, пусть он вернется, и я его прибью и смогу отсюда сбежать, чтобы защитить моих детей и тех, кого я люблю, а еще избавиться от чертовых… прости… от этих ломок… и сделай, пожалуйста, так, чтобы зажил мой палец, мне кажется, его сильно прогрызли, а еще я очень хочу помириться с мамой, вернуть сестру, потому что мы так отдалились, да Ты знаешь… Еще хочу стать счастливой. Не знаю, но почему-то я почти никогда не чувствую себя счастливой. Я ведь и богата, и работа у меня хорошая, и двое чудесных детишек и…
— И?
Пер. Ей не хватало Пера. Если бы он только был здесь. Он ей всегда так помогал, когда она почти теряла сознание от вида крови. Промывал ранку. Заклеивал пластырем или перевязывал бинтом. Давал что-нибудь съесть или выпить. Сидел рядом, пока ей не становилось лучше.
— Он мне изменил, — молилась она дальше. — Но все равно у меня долго был отличный брак. Возможно, я бы познакомилась с кем-то еще. Наверное, мне надо найти кого-то из моего круга. Или такого, который почти все время в отъезде, потому что тогда он не будет постоянно ворчать, что я трудоголик. И еще хочу стать хорошей матерью, но плохо понимаю, как мне это удастся из-за недостатка времени и сил. Может быть, мне вообще не стоило заводить детей. Я их люблю, ты же знаешь, но… теперь я здесь из-за моей работы, и меня, может быть, скоро убьют, а они останутся сиротами, и у них будет сильная психологическая травма, как ты думаешь? Хотя Адриан… А вдруг ему будет лучше с Наташей? Вдруг она вернется… и они с Пером поженятся и… нет!
Она расплакалась. Долго лежала и плакала навзрыд. Звала детей, Пера, отца, мать, Кристину, Крошку Мари…
И это была уже не взрослая женщина, а маленькая девочка, которая под конец замолчала, потому что плачем сорвала голос.
Потом она задремала и проснулась от звука открывающейся двери. Из-под налившихся свинцом век Фрэнси увидела Зака, который шел к ней со спортивной сумкой в руках. О содержимом сумки она даже боялась подумать.
Она даже не пошевелилась, когда он встал на колени рядом с ней, поднял руку с пораненным пальцем, встал и снова ушел.
Тогда она мгновенно приподнялась и подползла к сумке. В ней оказались бутылка воды, мыло, полотенце, одежда, бутылка фанты, шоколадный батончик, виноград, багет и термос, как она понадеялась, с кофе. Таблетки успокоительного? Нет. Вот черт!
Послышались шаги.
Она быстро застегнула сумку и снова легла на матрас.
Зак принес спирт и перевязочные материалы, с которыми стал на удивление ловко обращаться.
— Я участвовал в полевых военных действиях, — объяснил он Фрэнси, хотя она еще ничего не успела спросить. — Часто делал перевязки товарищам.
Фрэнси осторожно привстала, косясь на сумку с вещами.
— Я думаю, ты уже посмотрела, что в ней, — сказал Зак. — Пожалуйста, не стесняйся. Одежда, наверно, великовата, но уж не обессудь.
Фрэнси выпила залпом фанту и съела шоколадку, потом спряталась за аквариумом и, как смогла, вымылась, вытерлась и переоделась в черные, кстати, весьма симпатичные трусики, джинсы на три размера больше, чем нужно, но в них, к счастью, был вдет ремень, майку, толстовку и носки, что было неслыханным счастьем, учитывая ледяной пол.
— С чего вдруг такая забота? — спросила она.
— А почему бы и нет? — удивился Зак.
— Я — твоя пленница.
— Или гостья.
— Не надо этой чепухи.
— Поешь. Возможно, завтра мне не захочется тебя кормить.
Фрэнси согласилась, но только потому, что была голодна как волчица.
Только съев все, что он принес, она подумала, что пища могла быть отравлена. Но через четверть часа она не почувствовала никаких тревожных симптомов и перестала беспокоиться.
— Пошли, — сказал Зак, — я тебе что-то покажу.
Он протянул ей руку. Она, естественно, ее не взяла. Какой он все-таки странный тип, сначала жестокость и резкость, потом сама любезность, если не сказать, шарм и флирт. Того и гляди, он начнет ее лапать, захочет переспать, какое-то время будет с ней нянчиться, а потом бросит в аквариум, чтобы посмотреть, как рыбки обглодают ее до косточки. И почему он сразу ее не убил? Что это ему так приспичило сделать ее своим компаньоном?
Как только он открыл дверь и вышел в коридор, Фрэнси набросилась на него. Зак был к этому готов. Он схватил ее за плечо так сильно, что она закричала, и бросил на пол. Она откатилась в сторону, вскочила и начала бой по всем правилам карате, правда, дралась она не совсем честно, нанося удары ниже пояса.
Оказалось, он тоже знал карате.
Два воина лицом к лицу.
Словно кружась в танце, они били друг друга, пинали, кусали, рвали и бодали. Фрэнси удалось ударить Зака коленом в промежность, он мертвой хваткой вцепился ей в горло, она стала драть ему волосы, он локтем ударил ее в солнечное сплетение, она его правой прямо в нос, потом опять стали драться ногами, подскакивая, как пляшущие дервиши. И тот, и другой не раз оказывался на лопатках, и, когда Зак в очередной раз упал, Фрэнси побежала прочь и стала метаться по коридорам, сплетавшимся в бесконечный лабиринт. Она слышала его шаги у себя за спиной. То и дело попадались лампы дневного света или обычные лампочки, освещавшие совершенно темные коридоры. Развилка. Направо, налево, прямо? Налево. Тупик!
Фрэнси повернула назад, но Зак уже был там. Набросившись на нее и припечатав к полу, он намертво прижал ее руки своими и навалился всем телом сверху. Оба тяжело дышали. Боль. Кровь. Сначала в его взгляде был гнев, а потом подобие улыбки.
— Ты необычная женщина, — произнес Зак.
— А что такое обычная женщина? — спросила Фрэнси.
— Та, что не дерется, как мужик, например.
— Ты еще не знаешь тех, кто работает на меня.
— Еще как знаю.
— Надо же. А кого именно?
Зак улыбнулся. Она плюнула ему в лицо. Он вытерся об нее же, впился зубами ей в щеку, искусал ухо, губы. Она тоже стала кусаться.
— Ну, съешь меня, — подначивал ее Зак. — Съешь меня, Фрэнси!
Она попыталась боднуть его в нос, но не достала и сдалась, оставшись лежать, ощущая его тяжесть на себе, его лицо, плотно прижатое к ней, и дыхание на своей щеке.
Фрэнси лежала с закрытыми глазами, почти дремала.
— Так что ты собирался мне показать? — спросила она.
Он встал и повел ее по переходам, сам шел вплотную сзади. Фрэнси пыталась запомнить расположение коридоров, но тщетно. Это был настоящий лабиринт. Как он такой нашел? Старый военный объект? Или он сам его построил?
Наконец они пришли к какой-то двери, Зак отпер ее. В комнате Фрэнси увидела диван, телевизор, DVD-проигрыватель, под потолком горела лампочка.
— Садись, пожалуйста, — сказал Зак.
Фрэнси села на диван, она уже была не в состоянии удивляться. Зак включил телевизор, вставил диск в проигрыватель и достал спрятанный за телевизором пистолет.
— Я прострелю тебе колени, если ты посмеешь не смотреть, — предупредил он и сел рядом, взял пульт и нажал на кнопку «play».
Камера дрожала, группа мужчин в военной форме, все молодые, белые, перед ними женщина и мужчина на фоне разбомбленного дома. Женщина что-то говорит тихим, умоляющим голосом. Фрэнси решила, что это где-то в Боснии или Хорватии. В ответ солдаты только смеются. Мужчина стоит на коленях на земле, лицо и голый торс обожжены. Глаза широко распахнуты, налиты кровью, рот открыт от ужаса.
Один из солдат отделяется от группы и встает перед объективом камеры.
— Мы сделаем то же самое, понимаешь, то же самое, — произнес он. — Сними все! Это же искусство, черт возьми! Искусство!
Фрэнси заметила, как Зак напрягся всем телом. Его рука так сильно сжала пистолет, что ему должно было быть больно. Челюсти сжаты, еще чуть-чуть — и он заскрипит зубами.
А потом после всего увиденного Фрэнси несколько раз вырвало, и она уже хотела, чтобы он ее застрелил, потому что смотреть дальше она не могла.
Мужчину заживо расчленили на глазах у жены. Сначала отрубили топором стопы, потом отпилили кисти, потом бедра. После чего отрубили руки по плечи. Потом он лежал — остались только голова и туловище. Затем ножом ему отрезали половые органы, вспороли живот и вытащила наружу внутренности. В последнюю очередь, и тоже ножом, медленно отрезали голову.
Несколько раз жертва теряла сознание. Мужчина орал, пока не сорвал голос. Женщину заставили смотреть, стоять на ногах, несмотря на то что она падала, была еле жива, хоть сердце и продолжало биться. Она выла и молила о пощаде, обращалась к Господу, постоянно повторяя имя мужа.
Когда муж уже был мертв, ее подтолкнули к его останкам и заставили собрать их и сложить в кучу, а самой лечь сверху. После чего они содрали с несчастной одежду и изнасиловали ее по очереди, причем не только традиционным способом, но также различными предметами — пистолетами, ножами, кулаками, ступней мертвого мужа.
Когда все закончилось, ее оставили там лежать с истекающим кровью, истерзанным лоном, а тот, кто все это снимал, повернул камеру на себя и посмотрел в объектив.
Это был Зак.
Во взгляде пустота. И смерть. Казалось, полное отсутствие какой-либо реакции. Полное равнодушие к только что увиденному и снятому.
Потом он выключил камеру.
Фрэнси пришлось лечь на пол, чтобы не потерять сознание. Зак выключил телевизор и сел на пол рядом, он гладил ее по волосам, щекам, лбу. У нее не было сил противиться, не было и желания. Наконец она немного успокоилась.
Она посмотрела на него, он — на нее.
— Зачем ты мне это показал? — спросила Фрэнси.
Зак не ответил, а продолжил гладить ее волосы, щеки, лоб. Она попыталась встать на ноги, но упала в обморок.
Тогда он отнес ее в комнату с пираньями, положил на матрас и ушел, заперев дверь.
Вскоре Фрэнси очнулась, окинула взглядом стены. Откуда-то доносилась страшная вонь. Дохлая пиранья? Она осторожно села, потом смогла встать. От холода ее всю трясло. Тогда она нашла свое грязное старое платье и легла на матрас, накрывшись им как одеялом, вытерев куском платья испачканный рвотой рот. Она закрыла глаза, надеясь впасть в забытье, но картины из фильма стояли перед глазами: отрубленные части тела и истекающая кровью женщина.
Свернувшись калачиком, став настолько маленькой, насколько возможно, она мучилась от озноба, болей в желудке, панического страха.
Зачем он ей все это показал? Это часть программы по промыванию мозгов? Хотел показать, на что способен? Думал, что это ее впечатлит и она повалится ему в ноги, умоляя, чтобы он взял ее в компаньоны?
Но уж теперь-то, увидев, на что он способен, она никогда в жизни не позволит ему ступить на свою территорию, вторгнуться в ее империю.
Она заснула, но сон был беспокойным, прерывистым, полным кошмаров. Проснулась Фрэнси вся в холодном липком поту.
Шли часы, но ничего не происходило.
Пришлось сходить по большому в тот угол, где она до этого мочилась. Ей также удалось, не будучи покусанной, добыть немного воды из аквариума. Она снова легла на диван, от голода кружилась голова.
Была ночь? Или это был следующий день?
И еще один. Или два, три дня? От голода она была не в силах этого понять, в основном лежала на полу, в полусо-знании, все больше мучаясь от жажды. Пришлось опять очень быстро окунать руку в аквариум и затем облизывать ее. Опять на матрас. Холод ее почти обездвижил. Мучили кошмары. Иногда она сползала на пол, не очень понимая зачем, наверно, чтобы просто двигаться.
Затем пришли два байкера и покормили пираний жирными живыми крысами. Ей принесли бутылку минеральной воды и две открытые банки с консервами, одну — с фрикадельками в соусе, другую — с вареной кукурузой. Она ела руками, не прожевывая, пальцами выгребла все до последней крошки, выпила минеральную воду. Пустые жестянки ей приказали отдать — видимо, их можно было считать оружием. Затем она опять осталась одна.
Около суток ее и пираний никто не навещал. Сознание словно онемело, сил проклинать уже не было, а тоска по матери, отцу, детям и, возможно, Перу стала физически невыносимой.
Однако что-то произошло, и она стала приходить в себя.
Она победит. Чтобы Зак там еще ни придумал, чтобы ее сломать, победа будет за ней. Он ее еще не знает.
Напрягая, а затем расслабляя каждую мышцу, она стала пробуждать их к жизни, чтобы не дать снова зажать себя в угол. Фрэнси даже немного покачала пресс и поотжималась, но сил было мало.
Заснув, она на несколько часов погрузилась в грезы, а проснулась от резкого скрипа, похожего на звук пилы. Прижав руки к ушам, она попыталась найти источник звука и увидела в углу на потолке нечто, напоминающее динамик. Дотянуться до него было невозможно.
Пираний поразил коллективный приступ паники. Если им снова не принесут крыс, то они вскоре сожрут друг друга. Звук не смолкал. Фрэнси оторвала еще две полоски ткани от голубого платья, смочила их слюной и сделала что-то вроде берушей. Стало лучше, но не намного.
Проходил час за часом. Она залезала под матрас, бегала по кругу и орала, сидела на полу и плакала. Голова раскалывалась от невыносимой боли. Ее снова мучили голод и жажда, но ей уже было все равно, лишь бы пропал этот звук. Он проникал в нее, дергал и мучил каждую клеточку тела.
И он пропал.
Фрэнси сидела на полу, уставившись перед собой. Казалось, что прошла вечность.
Пираньи бились головами о стекло аквариума. Фрэнси вытащила тряпки из ушей. Тряслись руки, она задыхалась. Страх, страх, страх.
Звук шагов. Фрэнси вздрогнула, свернулась калачиком, закрыв уши руками, и снова вздрогнула, когда открылась дверь и вошел Зак.
Она хотела броситься и ударить его, убить. Но она просто сидела и смотрела на него, прижав руки к ушам. Опустившись перед ней на корточки, он взял ее руки в свои, положил их к себе на колени и поцеловал в губы. Она не смеялась, не плакала, не кричала, просто пустила все на самотек, хотя и против воли.
Он снял с нее одежду и изнасиловал. Причем довольно нежно, можно сказать, с любовью. От этого было только хуже. Потом он снова одел ее и ушел.
Заснув и проснувшись от воя в ушах, она снова засыпала, просыпалась, опять засыпала, думая об изнасиловании, которое, можно сказать, было даже приятным. Это трюк. Он использует грязные трюки. Неужели решил ее влюбить в себя? Тогда он глуп, хотя нет, не глуп, наивен.
Она-то сильнее.
На следующее утро ее немного покормили. Два бутерброда с копченой колбасой, опять минеральная вода. Почему минеральная, а не обычная питьевая? Фрэнси долго над этим думала, но так и не нашла ответа, и очень разозлилась из-за того, что не понимала. Головокружение все усиливалось. Она тупела. Скоро превратится в зомби. Хорошо бы попить обычной воды, от газированной у нее все время была отрыжка.
Но пришлось пить минералку. Она лежала на матрасе и разговаривала сама с собой. Опять заболел желудок, отвыкший от пищи и воды. А шум в ушах так и не проходил. Она вздрагивала от любого звука.
Появились байкеры, принесли бочку с водой. Они подтащили Фрэнси к бочке, окунули в нее с головой и удерживали, пока Фрэнси не начала захлебываться. Вытащили ее. Она отплевывалась, хватала ртом воздух.
— Будешь работать с ним! — сказал один из байкеров. — Поняла? Отдашь ему все, что тебе принадлежит.
— Ни за что! — заорала Фрэнси.
Тогда они опять окунули ее в воду и держали так долго, что почернело в глазах, а тело начали сотрясать судороги.
Подняв ее, они стали таскать и драть ее за волосы, так что клочья летели в стороны, потом бросили на пол, и Фрэнси рвало водой. Тут она увидела перед собой на полу фотографию: Адриан и Бэлль с бабушкой и дедушкой на даче на острове Вэрмдэ.
— Хочешь, мы тебя тоже оттрахаем? — спросил один из них. — Но это уже не будет так мило, как с Заком.
Он — джентльмен, скажи «спасибо». А вы отличная пара, поженились бы, и я был бы шафером.
Ржание. Потом опять головой в бочку. Протом они ушли.
Вот кретины! Бочка деревянная, но скобы-то металлические. При помощи молнии, которую она вырвала из джинсов, их можно открепить. Вылив воду, что было не так легко, потому что бочка была очень большой, она начала трудиться над скобами.
Дело шло не быстро, и приходилось все время быть начеку, на случай, если Зак или те два идиота вернутся.
Наконец она выдрала одну скобу. Она была небольшая, но острая. Вполне подходившая, чтобы перерезать горло кому надо.
Примерно сутки спустя вновь появился Зак. Фрэнси спряталась за дверью, прижала скобу ему к горлу, резать не стала, но вдавила как следует, чтобы он понял, что она не шутит.
Отобрав у Зака пистолет и телефон, Фрэнси толкнула его на матрас, заставила раздеться и лечь на живот, руки за спину. Сама тоже разделась.
— Перевернись, — приказала она.
Он подчинился.
Фрэнси села на него верхом и стала ритмично покачиваться, все это время держа скобу у его горла. Время от времени она кусала его нижнюю губу, пока не пошла кровь.
Оба молчали и даже не смотрели друг на друга, и как раз в тот момент, когда у него участилось дыхание (а плоть уже, так сказать, инстинктивно прореагировала), она слезла с него, быстро оделась, велела ему встать и показать ей дорогу к выходу. Ему пришлось идти впереди Фрэнси по извивающимся коридорам — голому, с руками, связанными собственным ремнем, и приставленным к спине собственным пистолетом.
— Собираешься меня убить? — спросил Зак.
— Нет, — ответила Фрэнси.
— А что так?
— Ты же меня не убил.
— Не думал, что ты придаешь значение мелочам.
— Плохо меня знаешь.
— Ты не знаешь, что я знаю.
— Мне нужна машина.
— Стоит на улице.
— Ключи?
— В замке зажигания.
— Если ты мне врешь…
— Они в замке.
— Где мы находимся?
— Промзона в районе Орштафэльтет. Ты не заблудишься.
Дальше они шли в полной тишине. Фрэнси старалась не думать о его губах. Думала о том, как он был внутри нее, думала о пытке шумом, о пираньях, о двух придурках, которые чуть ее не утопили, о фильме, который Зак ей показал, и опять… о его теле.
Убийца, любовник, палач, мучитель…
Дьявол?
Вообще она не верили в человеческие воплощения дьявола. Просто считала, что в каждом есть его частичка.
В любом из нас есть его семя. Но, слава богу, у большинства так и не возникает случая его удобрить и взрастить.
— Пришли, — сказал Зак, остановившись перед железной дверью.
Фрэнси нажала на ручку, дверь открылась.
— Машина там, — кивнул он.
Она приставила дуло пистолета к его груди, а другой рукой провела ему по лицу, потом ударила его по голове так сильно, что он потерял сознание, закрыла за собой дверь, подбежала к машине — ключи действительно были в замке зажигания — и умчалась.
Зак лежал на полу с руками, связаными за спиной, думая то о Фрэнси, то о фильме, который ей показал. Жившая в нем жестокость началась отнюдь не там, в Югославии, а гораздо раньше, еще в детстве.
Он прекрасно помнил то ощущение, когда зло проникло в него, словно огненная волна, которую он не хотел тушить, хотя ему было очень страшно.
Он закрыл глаза и задремал, прижавшись щекой к полу, прекрасно зная, что байкеры появятся в течение суток. Его положение не назовешь невыносимым, с ним случались вещи гораздо хуже, когда Аркан со своими «тиграми» проверял его перед вступлением в братство. Голод, холод, фильм, пытка шумом и бочка с водой, которые пришлось пережить Фрэнси, — все это не шло ни в какое сравнение с той пыткой, которой подвергли его самого.
И было все сложнее подавлять в себе эти воспоминания.
К тому же хотелось, чтобы Фрэнси встала на его сторону. Она бы поняла, она обязана понять. Теперь ей пришлось почувствовать то, что когда-то почувствовал он.
И очень хотелось снова к ней прикоснуться.
Адриан сидел на кровати в своей комнате в дедушкином дачном доме на острове Вэрмдэ. На коленях у него стоял ноутбук, и он писал то, что не хотел показывать ни одной живой душе. Он занимался этим уже все лето, и Юсеф с Грейс считали, что таким образом он справляется с похищением Фрэнси и стрессом от того, что произошло между отцом и Наташей.
Открылась дверь, и вошел дед.
— Она вернулась, — сказал он. — Твоя мама вернулась.
Юсеф плакал, с его лица исчезло то безжизненное выражение, которое появилось на нем, когда его дочь исчезла.
Адриан отложил компьютер и, подойдя к деду, обнял его, трясущегося от рыданий. Так они долго стояли и оба изнемогали от любви к Фрэнси.
Ее не было две недели.
Целую вечность.
О возвращении рассказала по телефону Крошка Мари. Фрэнси позвонила ей с мобильного и попросила приехать и забрать ее откуда-то в районе Орштафэльтет. Сначала ее долго рвало, а потом она уже была не в состоянии вести машину. Ее трясло, голова кружилась.
Крошка Мари привезла Фрэнси домой на остров Лидингё, раздела, вымыла, вытерла полотенцем, намазала тело кремом — кожа у Фрэнси высохла так, что все тело чесалось, — потом накормила с ложки, отпоила чаем с медом и бульоном, потом дала сухие хлебцы и омлет. Так кормят тяжелобольных. Потом у Фрэнси начался приступ паники, и пришлось ей дать успокоительное — три таблетки собрила. Потом она заснула.
Юсеф и Грейс немедленно сели в машину и уехали, загрузив на заднее сиденье Адриана, а также Пенса с Бэлль в детском кресле.
Был разгар лета, жара, пора отпусков и школьных каникул. Однако Юсефу и Грейс не пришлось нынче отдохнуть. Адриан почти все время сидел со своим компьютером то в доме, то в саду. Из соображений безопасности они почти не выезжали за пределы дачи, которую охраняли люди Фрэнси. Пару раз приезжал Пер, чтобы побыть с детьми. Один раз была Кристина с семьей, они быстро поужинали, так и не поговорив о Фрэнси. У младшей сестры всегда были сложности со старшей, присутствующей или отсутствующей.
Юсеф и Грейс тяжело страдали от того, что их дочери так далеки друг от друга.
Между ними будто лежала запретная зона, на которую обе боялись ступить, чтобы не наступить на заложенные там другой мины страха, зависти, непонимания.
Если бы у сестер не было общих дел по бизнесу, они бы вообще встречались только на обязательных семейных сборищах.
Что будет, когда не станет ни Юсефа, ни Грейс?
Так, в полном молчании, они ехали в город, а потом на Лидингё. И только Бэлль время от времени попискивала.
Она начала ползать и лепетать, и, когда Адриан не был занят своим компьютером, он занимался с ней, учил ее ползать и каким-то словам.
Ворота особняка Фрэнси им открыл дежуривший снаружи Джим.
В доме на диване в гостиной лежала Фрэнси, с ней были Крошка Мари и Луиза. Подали кофе с печеньем, но ни у кого не было сил на светские формальности. Грейс бросилась к дочери, упала рядом с ней на колени и стала гладить и целовать. Обе плакали.
— Девочка моя, я так тебя люблю, — говорила Грейс сквозь слезы, не отпуская дочь от себя, прижимаясь к ней.
Юсеф, сев на край дивана, держал другую руку Фрэнси, худую, словно птичья лапка. Дочь выглядела ужасно, сжавшаяся в комок, обессиленная, с запавшими глазами.
Фрэнси медленно привстала и протянула руки к детям. Все-таки она смогла снова их обнять, поцеловать, насладиться их запахом. Как выросла Бэлль. Сколько же ее не было дома? Крошка Мари ей говорила, но она уже не помнила. Что-то с памятью, она даже не могла вспомнить, сколько она уже дома. День, два, три? Или только что вернулась? Гудело и шумело в ушах, звуки были похожи на те отвратительные и тоскливые, которые передает второй телеканал, когда у них перерыв в вещании и на экране только скучная тестовая картинка.
Крошка Мари все же налила всем кофе. От одного глотка Фрэнси почувствовала тошноту. Нет, спасибо, никакого печенья не надо. Вы сами угощайтесь. И присутствующие стали есть сладости.
Появился Пер. Он гладил Фрэнси по щеке, целовал ее в губы, сидел рядом на диване, а Адриан — между ними. Бэлль ползала у нее на коленях, пухленькая, спокойная, довольная, но вдруг заплакала, и Фрэнси зажала ладонями уши и сама начала кричать. Бэлль испугалась до полусмерти. И Адриан тоже. Крошка Мари немедленно подхватила Фрэнси на руки, отнесла наверх в спальню и дала еще одну таблетку собрила.
В спальню вошла Грейс, и Крошка Мари молниеносно вышла из комнаты.
Грейс, крепко обняв дочь, плакала.
Все плохое, что случилось между ними, все резкие слова, сказанные в последний день учебного года, все теперь забыто и прощено.
— Все будет хорошо, — говорила Грейс. — Ты отдохнешь и придешь в себя, обязательно.
Поверив матери, Фрэнси кивнула, закрыла глаза, и Грейс, поглаживая дочь, постепенно ее убаюкала. Фрэнси проспала четырнадцать часов.
Сколько дней так прошло?
Сон, еда, успокоительное и все более долгие прогулки в саду. Фрэнси грелась на солнышке, ходила босиком по траве, ела с клумбы лесную землянику.
Иногда она лежала на одеяле, прижимая к себе Бэлль. Ей стало легче переносить издаваемые дочерью звуки, лишь бы та не слишком громко кричала. Тогда Йенсу приходилось ее забирать.
Они подолгу молчали, сидя вместе с Адрианом, и, как ни странно, у Фрэнси даже хватало сил беспокоиться из-за того, что сын почти с ней не разговаривает. Было очевидно, что его что-то гнетет.
Очень скоро она окрепнет настолько, чтобы выяснить, в чем дело, и все исправить.
Она снова будет сильной. Скоро. Так сказала мама.
Время от времени к ней приезжала Крошка Мари и докладывала о делах Фирмы и о том, как идет война с Заком.
Перемирием и не пахло. Луизу пытались изнасиловать. Ей удалось всадить нож в извращенца, который, однако, сумел улизнуть. Юханссон куда-то пропал. Бенни по-прежнему сидел. Два продавца Зака из ночных клубов получили взбучку от Джима и Крошки Мари, и теперь оба на операционном столе. Шла война за всех клиентов, покупающих наркоту. Снова появились минисолдаты Зака. Взлетали на воздух автомобили. Остатки принадлежавшего Фрэнси «порше» были найдены на куче автомобильного лома. Стало сложнее получать доход от крышевания. Антон проявил себя и нашел несколько клиентов Зака, среди которых оказлись и чудовищно богатые кокаинщики со Стюреплана, и среднестатистические шведы. Именно такие в основном и покупали товар у Фрэнси, а вовсе не опустившиеся торчки, бродившие по площади Сергеля в поисках чего угодно, лишь бы заглушить тоску. Хотя Фрэнси, конечно, не могла контролировать всех, кто мог затесаться в ряды ее потенциальных клиентов, как, впрочем, и последующую перепродажу своего товара.
Эти клиенты, после того как их проинформировали о последствиях покупки товара у Зака, пообещали держаться от него подальше, и похоже, собирались свое обещание сдержать. Никакого насилия, поклялась Крошка Мари, зная, как Фрэнси дорожит покупателями. Просто немного больше информации, чем кое-кому хотелось бы. Да, кстати, большое здание, раньше служившее военным чем-то вроде бункера в промзоне Орштафэльтета, взорвано. Велика вероятность, что Фрэнси держали именно там.
Она вспомнила пираний. Каковы, интересно, они на вкус, пожаренные, посыпанные солью, политые лимонным соком?
— В прессу кое-что просочилось, — рассказывала Фрэнси Крошка Мари, — пишут про мафиозные войны и все такое. Так что полиция настороже. И, с учетом того, что Юханссона как корова языком слизала, нам нужно быть поосторожней. Бергу и Грёнлунду угрожали, так что им теперь сложнее помогать нам. К тому же младшую дочь Берга избили три сопляка.
— Я позвоню и поговорю с ним, — пообещала Фрэнси, — я его прикрою. Если дочке нужно специальное лечение, я это устрою. С Грёнлундом тоже свяжусь. Мои судьи не должны ничего бояться.
— Жену Юханссона тоже надо поддержать. Она мне звонила в истерике — уверена, что муж мертв.
— Сомневаюсь, что они его убьют. Просто попытаются выкачать из него максимум информации, чтобы использовать ее против меня.
— А что, если полиция начнет облавы?
— Тут я прикрыта. Юханссон сдал мне кое-кого из полицейской верхушки. Они не только спят с проститутками, но еще и сливают криминалу информацию об облавах и других подобных мероприятиях. Еще среди них есть парочка педофилов и те, кто замешан в торговле людьми.
— Этих надо наказать как следует.
— Всему свое время. Пока они мне нужны для защиты Фирмы.
— А можно я их накажу потом?
— Ничего не имею против. Что-нибудь вроде того, что сделали с Ренманом.
— Тебе действительно пришлось его откапывать?
— Да.
— Зака нужно уничтожить.
Фрэнси молча кивнула. Она опять чувствовала слабость и головокружение. Хотелось забыться, заснуть хоть на пару часов. Потом она снова сможет работать.
— Мне нужно лечь, — сказала Фрэнси и встала с рабочего кресла, — ты не могла бы выключить этот звук?
— Какой звук? — удивилась Крошка Мари.
— Это гудение.
— Я ничего такого не слышу.
— Что-то все время гудит!
Закрыв глаза, Крошка Мари стала прислушиваться. Да, кажется, откуда-то доносится тихий шипящий звук, но не более того. Фрэнси стала обходить все вокруг и прислушиваться к лампочкам и радиаторам — и нашла-таки источник шипения. Это оказалась отключенная батарея, Фрэнси принесла специальный ключ и продула ее. Но звук не ушел. Тогда, пнув батарею, она отправила Крошку Мари в аптеку за берушами.
Крошка Мари уехала. Вообще-то покупка берушей не входила в ее обязанности, но Фрэнси сейчас приходилось очень туго, поэтому она не стала спорить.
Фрэнси ушла в спальню. Батарея там шипела ничуть не меньше. Она услышала еще и тихое жужжание включенного в сеть радиоприемника. И, выйдя из комнаты, заорала, чтобы все немедленно выключили: радио, телевизор, компьютерные игры, музыку — все!
Наступила тишина. Но не полная. В ее голове что-то скрипело. Скрип продолжался и после того, как Крошка Мари вернулась из аптеки и Фрэнси получила свои беруши.
Крошка Мари ушла, дверь в спальню была закрыта, и Фрэнси рыдала, зарывшись лицом в подушку и колотя ладонями по постели, пока не подействовали две таблетки снотворного.
Ей снилась шумовая пытка, снились пираньи, байкеры и бочка с водой, бег по лабиринту, но она все время попадала в тупики, где кучами были свалены расчлененные тела, и она видела женщину с растерзанным лоном, в которое солдат совал приклад винтовки. Подходя ближе, она видела, что женщина — это она сама, а солдат — Зак, и она слышала свои крики…
— Мама! Мама!
Проснувшись в поту, Фрэнси все еще кричала, сердце бешено колотилось. Наконец она увидела, что перед ней стоит напуганный Адриан, решивший, что она умирает.
Увидев, что мать жива, он разрыдался и залез в постель, чтобы обнять ее.
— Это просто страшный сон, милый, — успокоила его Фрэнси.
— Мама, где ты была? — сквозь плач спрашивал Адриан. — Почему тебя не было дома?
— Иногда мне нужно уезжать по работе.
— Но это было слишком долго.
— Да, на этот раз слишком долго.
— Я не хочу жить у бабушки с дедушкой. Я хочу жить с тобой. И чтобы папа к нам вернулся.
— Ш-ш… не плачь.
— Мамочка, я так тебя люблю.
— И я тебя. Очень сильно.
— А Бэлль ты больше любишь?
— Нет.
— Скажи, что точно не любишь ее сильнее.
— Точно.
Адриан успокоился. Он лежал, свернувшись калачиком, на животе у Фрэнси, точно так же, как в раннем детстве. Она, закрыв глаза, слушала, как он дышит. И никакие звуки ее не беспокоили, все было хорошо. Внезапно Фрэнси захлестнуло сильное чувство, будто они вновь стали единым целым, будто он опять у нее в животе.
Он родился таким крошечным, меньше, чем Бэлль, и как-то беззащитнее. Хрупкий цветок, не созданный для того, чтобы пойти по стопам матери. Да он бы и не заинтересовался всем этим. Склад ума у него скорее философский. Наверное, станет ученым или программистом. Он любит смотреть на звезды, и у него всегда наготове вопрос о происхождении всего сущего.
— Зачем нужен Бог? — спросил он однажды.
Фрэнси, вечно метавшаяся между верой и неверием, удивилась вопросу пятилетнего мальчика, который, как следовало из его слов, полагал, что Бог есть. И спрашивал: «Зачем Он нужен?»
— Чтобы следить за нами, за людьми, — ответила она.
— А зачем? — настаивал он.
— Потому что мы не всегда поступаем как надо. Подумав пару секунда, Адриан сделал вывод, что Фрэнси имела в виду следующее:
— Нельзя бить других людей.
И он посмотрел на нее чистыми, невинными глазами, веря, что мама — хороший человек, верная раба Божья. Она тогда спряталась от него в туалете, а затем долго стояла под холодным душем в надежде ослабить жгучий стыд. Нет. Она была сволочью, да, во всяком случае, в глазах Бога (если Он существует). Да и кто Он (Она? Оно?) такой, чтобы вдалбливать всякие заповеди в головы людям? Об этом Фрэнси предпочитала не задумываться. Она устанавливала собственные законы и заповеди, писала собственное евангелие.
— Аминь, — наконец сказала она, снова стоя под душем и смывая холодный пот, уже вернувшись домой после кошмара, пережитого в бункере.
В ночь накануне вновь назначенных крестин Бэлль трое детей из армии Зака были взяты с поличным в одной из приватных кабинок в клубе «Леруа» при попытке сбыть стимулирующие вещества в стельку пьяным богатым девкам, которым они, кстати, были уже совершенно лишними. Эрьян и Манге приволокли деток в кабак, который крышевала Фрэнси. Хозяин и бровью не повел, когда эта компания постучалась к нему с черного хода. Подросткам как следует надавали по морде и стали допрашивать, где Зак, где товар, кто их постоянные клиенты, где держат Юханссона и так далее. Детишки не произнесли ни слова, а потом каждый внезапно вытащил по капсуле с цианистым калием, спрятанной в одежде, проглотил яд и тут же умер. Эрьяну и Манге пришлось оставить трупы в ресторане, который, к слову, славился блюдами из филе.
«Капсулы с цианидом… — размышляла Фрэнси, стоя в гардеробной и надевая белую блузку и красиво скроенные брюки зеленовато-оливкового цвета. — Зак и компания, похоже, играют в ЦРУ Бедные дети… Вот только дети ли это? Скорее роботы с промытыми мозгами».
Сунув ноги в элегантные босоножки, Фрэнси пошла в ванную, чтобы накраситься, уложить волосы, там же покидала в сумочку предметы первой необходимости: пистолет, пудреницу, успокоительное, телефон с функциями компьютера, цифровой видеокамеры и прочими наворотами, а также несколько прокладок и тампонов: у нее начались критические дни.
Уже несколько месяцев, как менструации стали и нерегулярными, и слишком скудными. Вероятно, все из-за стресса и потери веса, беременной-то она, слава богу, не была. Некоторое время ей пришлось поволноваться, ведь Зак с ней переспал… изнасиловал ее.
Она выдавила прыщ и попыталась замаскировать пудрой красное пятнышко, но результат ее не удовлетворил.
Выйдя из дома, Фрэнси села в «мерседес» (на заднем сиденье — Йенс и Адриан, на пассажирском спереди — Бэлль в детском кресле) и снова отправилась в Блидэ.
Подъехав к первой паромной переправе, она достала пистолет и, как параноик, огляделась вокруг. На переправе номер два она сделала то же самое. Но врага не было видно.
У церкви их уже ожидали многочисленные родственники и большая часть ближайших соратников Фрэнси. Джим и Луиза, будущие крестные, выделялись шикарными нарядами: он — в темном костюме, она — в бордовом платье, подчеркивающем, как оказалось, на удивление женственную фигуру. Все остальные были тоже нарядно одеты, а в приходском доме, где потом подадут кофе с тортом, все было завалено подарками.
Пер тоже был там.
Он медленно пошел навстречу Фрэнси, но в нескольких метрах остановился, в глазах — печаль и тоска. Фрэнси разрешила ему поздороваться с детьми, затем началась церковная церемония. Было так радостно стоять рядом, вдвоем, когда тебя захлестывает волна любви и гордости за Бэлль, которую наконец-то крестили.
— Мы не могли бы как-нибудь поговорить? — спросил Пер, когда торт был съеден, все коробки открыты, закончился обмен сплетнями и были произнесены все речи, неизменно начинавшиеся словами «Я не умею красиво говорить…».
— О чем? — спросила Фрэнси.
Помолчав немного и поборов подступавшие к горлу рыдания, Пер вдруг почувствовал, что безумно захотел надавать ей пощечин, крикнуть, что это она во всем виновата, обнять ее, поцеловать, утешить… Ведь она тоже страдала, он прекрасно знал это, иначе и быть не может, ведь они так любили друг друга и любят по-прежнему, разве нет?
— Тогда и поговорим, — ответил он.
Фрэнси, подумав, кивнула, слегка коснулась его руки и ушла.
Через два часа Пер уже сидел в своей пустой двухкомнатной квартире в Сэтре, по которой гуляло эхо. Это было единственное жилье, которое удалось найти за такой короткий срок. Другая вселенная по сравнению с домом на Лидингё. Большая часть коробок так и не распакована, пустые стены давят на психику. Спал он прямо на полу, на матрасе, ни плитой, ни духовкой ни разу не воспользовался, включал только микроволновку. Телевизор, однако, подключил и пялился в него целыми днями. На работе Пер взял больничный, сославшись на то, что у него невроз и депрессия, но его, наверное, все равно, скорее всего, уволят — уже давно ходят слухи о реорганизации. Все это было по меньшей мере грустно. Он начал выпивать. Надеялся, даже рассчитывал, что Фрэнси смягчится и хотя бы поможет ему купить квартиру в районе поприличнее. Трехкомнатную, с балконом, или даже четырехкомнатную, чтобы у Адриана была своя комната, когда они с Бэлль будут приезжать к нему. А они обязательно будут приезжать, в этом он не сомневался. Фрэнси отходчивая, и, когда гнев и разочарование ослабнут, она, возможно, сможет его простить. Ведь она же все понимает, понимает, что забросила семью, переложила все на него, чувствует, какой холод был между ними в последнее время, знает, как он одинок.
Да, временами он чувствовал себя страшно одиноким, а Наташе, постоянно скучавшей по дому и родным, тоже было несладко, вот они и потянулись друг к другу. Это не была любовь. Просто попытка утешить ближнего. Конечно, поступок его непростителен, но он уже объяснил его, как сумел.
Ему так хотелось пригласить Фрэнси к себе, угостить чаем с печеньем — единственным, что было в буфете. Они бы лежали валетом на матрасе и часами болтали, как раньше, когда оба были молоды и влюблены. До того, как она стала все больше времени посвящать работе, до того, как они перестали друг на друга смотреть (хотя оба не могли бы сказать почему), но по-прежнему хотя бы раз в день ели за одним столом и проводили вместе хоть немного времени.
Оба они словно лишились сил. Она перестала гладить его лицо, не выходила из кабинета, когда он приходил с работы, перестала сбегать вниз по лестнице, чтобы обнять и спросить, как прошел день.
Он перестал брать ее за руку, когда они гуляли, перестал запускать пальцы в ее волосы, горячо дышать в шею, перестал вожделеть.
А теперь вот лежал и мечтал о жене, онанируя сквозь плач. Он превратился в ничтожество, притворяющееся, что она лежит рядом, что ее рука в его руке и что их пальцы переплетены.
Дверь в комнату Адриана была приоткрыта, и Фрэнси заглянула, чтобы позвать его попить чаю на веранде.
Сына в комнате не оказалось, но на постели лежал включенный ноутбук. Адриан, наверно, решил отвлечься от бесконечного лазания по Интернету и просмотра фильмов, пошел в туалет или еще куда-нибудь.
Фрэнси не смогла побороть искушение и заглянула в ноутбук, просто чтобы проверить, не смотрит ли Адриан какой-нибудь боевик, запрещенный для просмотра детям до пятнадцати.
Текст.
Он что-то писал, курсор мигал, причем как-то тревожно.
И она опять не справилась с искушением, решив, что прочитает только первые строчки, не больше. Но прочитала и дальше, прочитала все.
Длинное письмо к Тее, ежедневно начинавшееся с новой главы. Почти все время он писал одно и то же — что одинок и скучает по ней, что убежит из дому и найдет ее, что они будут жить в лесу, что во всем виноваты взрослые: ее родители и, конечно, его мать, устроившая так, что Тею отослали куда-то далеко. Он писал, что Фрэнси хочет, чтобы он был так же одинок, как она сама. Она такая глупая, но в то же время очень добрая, хорошо работает, но при этом — плохая мама. Она любит Бэлль гораздо больше, чем его, хоть и говорит, что это не так. Иногда ему хочется умереть при мысли об этом. Он будет играть в фильме, который увидит Тея. Он ей помашет рукой, и этот жест заметит только она. Ночью он будет передавать ей на расстоянии свои сны, будет ждать ее одну, ведь она единственный на свете человек, кто его понимает.
Фрэнси сидела на полу в ванной комнате в том же сером спортивном костюме, в котором проходила всю неделю после того, как прочитала письма Адриана к Тее. Надев на голову капюшон, словно прячась, она была мрачна и, как ни странно, не проявляла никакого интереса к работе. Крошке Мари пришлось принять на себя командование до особого распоряжения, но она продолжала консультироваться с Фрэнси по поводу важных решений и должна была информировать ее о ходе боевых действий.
Фрэнси уставилась на свои незагорелые бледные ноги и отросшие ненакрашенные ногти. Отвратительно. Она перестала заниматься собой и погрузилась в пучину равнодушия и горя. Но горю не было выхода наружу. Фрэнси не плакала, не мучилась от приступов паники. Горе было похоже на серое одеяло, которое все плотнее оборачивало ее тело и душило.
Она выпила несколько таблеток транквилизатора и несколько таблеток снотворного, сколько точно — уже не помнила, единственным желанием было уснуть и больше не просыпаться. Взгляд не фокусировался, она не контролировала свои мысли, которые отскакивали друг от друга с каким-то стуком, подталкивая ее куда-то, заставили открыть шкафчик и схватить маникюрные ножницы и бритву. Затем Фрэнси залезла в ванну и стала подстригать ногти на ногах, но, обработав только одну ногу, почувствовала страшную усталость. Тогда она стала брить ноги, но и это занятие ее страшно утомило. Тогда она стала раздумывать над тем, как бы ей перерезать вены на запястьях, чтобы таким кровавым образом со всем покончить, но ведь она не выносила вида крови, поэтому идея была отвергнута. К тому же она была не настолько не в ладах с головой, чтобы не прислушаться к остаткам разума, говорившего, что она все-таки хочет жить, просто сейчас не очень хорошо это понимает.
Она стала набирать воду в ванну, ведь нужно как следует оттереть себя мочалкой, чтобы быть чистой. Может, заодно удастся промыть и мозги. И она снова станет нормальной. Хорошей мамой, хорошим человеком, который мог бы не только брать любовь, но и давать. Фрэнси закрыла глаза — усталость победила.
Полчаса спустя: крики Адриана за дверью, Пер, примчавшийся на такси после звонка сына (Пенс повез Бэлль на прогулку в город и не слышал звонка), пытается выбить дверь, отверткой вскрыть замок, наконец, бежит в гараж за топором. Вбежав в ванную, он видит Фрэнси, лежащую без признаков жизни, вода уже переливается через край. Он вытаскивает жену на пол, кладет на бок и изо всех сил колотит по спине, чтобы вода вылилась из легких. В дверях рыдает Адриан, у него истерика. Пер делает жене искусственное дыхание и массаж сердца.
Наконец Фрэнси закашлялась и, глотая воздух, попыталась сесть, но сразу потеряла сознание.
В следующий раз она очнулась уже на заднем сиденье «мерседеса», голова — на коленях у Адриана. За рулем — Пер.
Куда они едут? Что произошло?
Она боялась закрывать глаза, потому что серое одеяло сразу же возвращалось и начинало ее душить.
Взгляд, чуть наискось и вверх, скользил по проплывающим мимо домам.
Отель с окнами, похожими на распахнутые глаза Бетти Буп, цепочка многоэтажек с параболической антенной на каждом втором окне. Эти антенны — словно уши для того, чтобы слушать космос. Что они слышат? Есть ли там кто-то еще? Кто-то чужой? Может, эти чужие сейчас ее видят, может, она — одна из них, и поэтому все так странно, все кружится в голове. И сейчас она превращается в ту, кем была раньше, до попытки стать человеком.
Вой, скрип, ей хотелось оторвать себе уши, да и все, что внутри. Фрэнси прижала ладони к голове, но это не помогло, поэтому, схватив ладошки Адриана, она прижала их к своим ушам, потом к щекам, лбу. Милый, забери у мамочки все зло, что в ней сидит. Потом она все-таки закрыла глаза, зная, что этого делать нельзя. В голове забегали дети с автоматами, тра-та-та, они стреляли в живот беременным женщинам, жевали отрубленные части тел, тра-та-та. Фрэнси плакала, кричала, звала Грейс:
— Мама, помоги, мама!..
Лежа, как ребенок, в объятиях своего сына, она мечтала залезть внутрь Грейс и сидеть там в полной безопасности.
Спать. Только спать.
Они куда-то приехали, ее куда-то отвезли. Комната, кровать, шприц. Пер с Адрианом, их руки гладят ее, потом они исчезли.
Проспав двенадцать часов подряд и проснувшись, она хотела только одного — заснуть опять.
Ее положили в закрытое психиатрическое отделение больницы в Худдинге.
Здесь она отдохнет, ее никто не будет трогать, ей помогут справиться с депрессией и страхами. Помогут справиться с самой собой.
— Ваш муж говорит, что в последнее время вы испытывали сильнейший стресс и напряженно работали несколько месяцев, — сказал один из двух психиатров, сидевших у ее постели. У обоих по блокноту, каждый что-то записывает.
Фрэнси кивнула, надеясь, что они уйдут и дадут ей заснуть.
— Учитывая попытку самоубийства, должен сказать, что ваша депрессия приняла характер острой…
«Попытку самоубийства? Нет, я не пыталась», — подумала Фрэнси, но сил спорить у нее не было.
— …и поскольку вы и так принимаете много лекарств, мы хотим спросить — не согласитесь ли вы попробовать лечение электричеством?
Фрэнси пожала плечами. Пусть лечат. Все что угодно, лишь бы они ушли и дали ей поспать.
И она спала дни, ночи. Иногда, сидя в столовой, пыталась есть, но аппетита не было. Строго по часам принимала лекарства, успокоительные и антидепрессанты. Три раза с трехдневным перерывом ей делали наркоз и электростимуляцию. После этого она почувствовала растерянность и сумбур в голове — и не могла понять, стало ей лучше или хуже. Врачи объяснили, что у разных пациентов эффект бывает разный. Некоторым лучше становится сразу, другим — через некоторое время.
Каждый день ее навещали Юсеф и Грейс, приносили газеты, цветы, шоколад или фрукты. Еще принесли плеер, на который закачали кучу классической музыки.
Кристина прислала цветы и открытку: «Поправляйся!»
Пер приезжал один, и еще раз — вместе с Адрианом.
Даже Бэлль, похоже, чувствовала, что с мамой что-то не так, потому что вела себя тише обычного, словно понимала, что Фрэнси нельзя беспокоить.
Адриан наблюдал за отцом и матерью и надялся, что у них налаживаются отношения. Ему казалось, что он видит протянувшуюся между родителями тоненькую ниточку прощения. Мама позволяла папе обнимать себя немного дольше, чем раньше. Когда они приехали домой, куда опять перебрался Пер (временно или насовсем?), Адриан залез в кровать, сложил руки и стал просить Бога: пусть Он сделает так, чтобы родители опять полюбили друг друга, у мамы появилась обычная работа и чтобы вернулась Тея и ей бы нашли лучших в мире приемных родителей, чтобы она стала учиться в его школе и они бы каждый день играли вместе. Он молился о том, чтобы все было хорошо у Наташи, хотя, конечно, им с папой не надо было этого делать, и чтобы папа больше никогда ничего такого не делал, только с мамой. Адриан просил Господа и о том, чтобы мама и тетя Кристина радовались, когда встречались, просил, чтобы вышел сиквел фильма «Гладиатор», а также продолжение «Матрицы», «Властелина колец», «Рони, дочери разбойника» и, наконец, чтобы вышла еще серия книг вроде «Гарри Поттера», но чтобы герой в них был постарше.
— Аминь, — закончил Адриан и даже перекрестился на всякий случай.
После чего пошел на кухню.
Папа собирался жарить оладьи. У стола, который стал меньше и уютнее, потому что его сложили вдвое, сидели Пенс с Бэлль.
Бэлль уже испачкала едой и себя, и всех окружающих, но от этого было только веселее.
Как Адриан ее любит, он будет всегда защищать сестру и никогда не предаст!
Он вытер клубничное варенье с ее лба и улыбнулся ей так же лучезарно, как она ему.
На улице было еще светло, и после ужина они вышли на веранду пить кофе и сок с булочками, которые испек Йенс. Угостили и двух охранников из Фирмы. Никакой личной неприязни Адриан к ним не испытывал, но тайно надеялся, что их скоро уволят.
Проведя в психиатрическом отделении две недели, Фрэнси перестала спать круглые сутки и уже выходила в холл. Там почти все время сидели два других пациента, читали газеты либо смотрели телевизор, который работал с раннего утра до ужина. После семи его отключали, потому что людям с душевным расстройством вредно смотреть новости и мыльные оперы. Не то чтобы Фрэнси так уж хотелось пялиться в глупый ящик, просто нужно было как-то выбираться из бездонной дыры, в которую она угодила.
Именно бездонной.
Она ничего не видела, кроме бездонного мрака.
Вот старичок в кресле-каталке почти все время плачет, не поднимая головы. Вот женщина, которая постоянно ходит в курительную комнату, где заодно пьет кофе, и это ее так взвинчивает, что она теряет над собой контроль, получает положенный укол успокоительного и не встает уже до вечера. Другая женщина не может вспомнить, что было минуту назад, не знает, поела она или нет и сколько уже здесь лежит. Ей поставили все возможные диагнозы, и теперь ею могла заниматься любая область психиатрии, но никто не мог ей помочь. А те, кого привозили после попытки самоубийства? Пару часов они были в хорошем настроении, а потом у них снова начинались тоска и апатия.
«Я слишком здорова, чтобы здесь оставаться», — думала Фрэнси. Таблетки и ванна, в которой она чуть не утонула, — этого мало, чтобы считаться попыткой наложить на себя руки. Нет, она не так уж больна и слаба.
И она снова уходила к себе в палату, лежала, переживала чужие печали. Ей пришло в голову, что, наверное, Фирму надо закрыть, а вместо нее открыть больницу для душевнобольных. Денег хватит, а спецалистов она найдет. К тому же у нее теперь есть собственный ценный опыт психического расстройства. Она могла бы консультироваться с доктором Лундином или даже сделать его главврачом.
Ему, кстати, позвонили и сообщили о состоянии Фрэнси. Доктор прислал ей длинную эсэмэску, в которой написал, что очень за нее беспокоится и, когда ее выпишут, ждет ее для более регулярных бесед и лечения.
Кроме него, родных и Крошки Мари, ни одна живая душа не знала, что Фрэнси в больнице, и все решили, что никому ничего и не надо рассказывать. Крошка Мари по-прежнему вела дела Фирмы. Сидеть в кабинете Фрэнси в казино было очень приятно. Руки у нее были совершенно развязаны, если речь только не шла о каком-то суперважном решении. Она могла вскрывать почту, имеющую отношение к делам Фирмы, но личные письма Фрэнси читала сама. Оплату счетов Крошка Мари собиралась поручить кому-то из своих юных учениц.
— Попытайся выбить побольше денег у Петроса и остальных, мы слишком долго их жалели и не доили как следует, — поручила ей Фрэнси. — Кристине придется пока обойтись только десятью процентами отмытых денег.
Крошка Мари кивнула и записала. Фрэнси закрыла глаза, она так устала, что еле боролась со сном.
— Ты, естественно, получишь компенсацию за повышенную ответственность, — добавила она. — А если кто-то будет спрашивать, куда я подевалась, то можешь что-нибудь соврать про отпуск с детьми.
При мысли о детях Фрэнси сразу же заплакала. Крошка Мари не знала, что делать, она еще не видела, чтобы Фрэнси так плакала. Это был другой плач.
Безутешный. Бездонный.
— Юханссона так и нет, — продолжила Крошка Мари, когда Фрэнси немного пришла в себя. — Но мы охраняем его семью и пытаемся выяснить, где они могут его держать. Бенни я пару раз навещала. Он в порядке, хотя ни Берг, ни Грёнлунд не могут добиться смягчения наказания. Но я договорилась, и ты сможешь его навестить.
Фрэнси кивнула.
— Еще пришло письмо от Элизабет. — Крошка Мари протянула Фрэнси конверт со штемпелем Кипра.
Фрэнси быстро пробежала глазами письмо, в котором коротко и ясно сообщалось о том, что Элизабет встретила любовь всей своей жизни и уже вовсю идет подготовка к свадьбе. Она открыла маленькую мастерскую керамики и вообще не собирается возвращаться в Швецию. Она желает Фрэнси удачи и даже передает привет «Перу и детям. Целую, обнимаю!».
— Ну да, ну да, — только и сказала Фрэнси и отложила письмо.
Опять наступило долгое молчание. Крошке Мари стало не по себе и захотелось уйти.
— Ладно, вроде все, — сказала она. — Я скоро опять тебя навещу, поправляйся.
И обняла Фрэнси.
Какая она стала хрупкая. Какой у нее теперь протяжный голос, а взгляд — отсутствующий, да и движения замедленные. Она забывает слова, внезапно теряет мысль, не может сосредоточиться, спрашивает, не попить ли кофе, хотя только что пили.
После ухода Крошки Мари Фрэнси еще несколько минут сидела в комнате для посетителей. Внутри что-то скребло, но только слегка.
Начиналась ломка: хотелось работать. Она пыталась придумать, что принесет новый день войны против Зака, но думать пока не очень получалось. В голове какая-то каша.
Она вышла из комнаты для посетителей и села на диван в холле. Телевизор работал, на полу перед ним сидела женщина, которая все забывала.
Показывали документальный фильм про цунами в Таиланде, про погибших и тех, кто спасся. Одна женщина рассказывала, в каком шоке были они с женихом, когда лежали на пляже, загорали и вдруг увидели надвигающуюся волну. Женщина немедленно побежала от прочь, а жених остался, словно застыв от ужаса. Она звала его, но он ничего не слышал, и ей пришлось выбирать — умереть вместе с ним или попытаться спастись. Она залезла на дерево и привязала себя к нему лифчиком от купальника. Волна смыла жениха и прокатилась по ней, но она удержалась на дереве. А потом вокруг была только вода. Выжившие плыли, цепляясь за какие-то доски. Только сутки спустя ей помогли тайские спасатели. И тогда она увидела, что у нее большая рана на бедре. Две недели она пролежала в больнице в Бангкоке и потом прилетела домой в Швецию. А тело жениха так и не нашли.
«Какие люди разные! — думала Фрэнси. — Кто-то впадает в апатию, оказавшись перед лицом катастрофы. Другие действуют рефлекторно, повинуясь командам примитивной части мозга. Убегают, чтобы не погибнуть…»
Фрэнси ушла из холла и стала бродить по коридору, оставив за спиной телевизор, цунами и девушку, забывшую обо всем, чтобы спастись. Она довольно неохотно осознала, что в этот момент она сама стоит неподвижно и апатично перед лицом своей собственной катастрофы и угрозы если не физической, то психической смерти.
«Только не я, — подумала она, — это не могу быть я, только не сдаваться, не оставаться здесь».
Она опустилась в кресло и закрыла лицо руками. У нее внутри уже поселилась жертва, на ощупь пробирающаяся в темноте, смирившаяся с тем, что никогда не сможет выбраться на свет. Но там жил и воин, делавший все, что было в его силах, чтобы разрушить тьму.
Открыв глаза, Фрэнси увидела льющийся откуда-то свет. И пошла к окну в дальнем конце коридора.
Солнце.
Фрэнси вспомнила, что с тех пор, как оказалась здесь, ни разу не была на улице. Попросила разрешения выйти на свежий воздух и получила его, пообещав вернуться через час.
Прогулка вышла короткая. Все мышцы ослабли, но ее это мало волновало. Дряблая, толстая, тощая как палка или нормальная — значения не имело, лишь бы все было в порядке с головой.
Взгляд боязливо скользил по сторонам, как будто ей было страшно обнаружить, что вокруг все шло своим чередом, в то время как в ее собственной жизни нажали на паузу. Чириканье птиц, пышная зелень и загорелые люди, бегущие трусцой: где-то поблизости проходит дорожка. К ней подбежал щенок и стал ласкаться. Присев на корточки, Фрэнси почесала его под подбородком и погладила.
И улыбнулась. Это было не просто, но все же улыбнулась.
Пошла назад той же дорогой, но перед тем, как подняться в отделение, стоя перед входом в больницу, она решила осмотреться вокруг, узнать, что находится внутри и снаружи.
Внутри здания она увидела кафе, газетный киоск, ресторан, аптеку, больничную церковь.
Снаружи были ларек с хот-догами, еще какая-то забегаловка, пиццерия, массажный салон, продуктовый магазинчик, кондитерская, парикмахерская.
Она зашла в забегаловку и заказала порцию пересоленной картошки фри, которую с огромным удовольствием съела, сидя на скамейке на солнышке. Вернувшись в палату, обнаружила там огромный букет красных роз с открыткой.
СПАСИБО ЗА ПРОШЛЫЙ РАЗ, МОЖЕТ,
ПОВТОРИМ?
3.
P. S. МОЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ В СИЛЕ.
Фрэнси порвала открытку на мелкие кусочки, а цветы сунула в мусорную корзину.
Кто-то проговорился.
Кто-то из самых близких.
Кто-то из родных или Крошка Мари.
Кто из Фирмы знал, что она в больнице? Или Зак каким-то образом сам это выяснил?
Немедленно позвонила Крошке Мари, спросила, не проговорилась ли она случайно кому-то о больнице.
Подумав, Крошка Мари вспомнила, что, вероятно, могла и сболтнуть лишнего. Видимо, забылась — отчасти потому, что ужасно расстраивалась из-за болезни Фрэнси, отчасти из-за того, что вспомнила собственное детство и то, как с ней обращались родители, — и ей захотелось с кем-то поговорить. В разговоре с этим человеком она упомянула, что у Фрэнси случился нервный срыв и ей пришлось обратиться к врачам.
— Кто? — спросила Фрэнси.
После пары часов тренировки в тире Фрэнси вновь почувствовала себя в форме. Нельзя сказать, что в самой лучшей, но в целом она была довольна. Положив в рюкзак два пистолета, она отправилась в лес, за поясом — нож, на случай возможных неприятностей.
Это был заповедник Накка, места ее детства. Она бы и с закрытыми глазами из множества вьющихся здесь тропинок нашла нужную. Сколько раз ходили они здесь с отцом, когда она училась искусству выживания в экстремальных условиях, без оружия, еды, воды, подходящей одежды, компаса и связи.
Здесь она впервые отморозила ноги.
Здесь увидела, как спаривались лось с лосихой, это и напугало, и возбудило.
Здесь она бегала босиком, и ступни позеленели от травы.
Здесь лазала по деревьям, пряталась под их могучими корнями, строила снежные пещеры, бегала кругами, чтобы не замерзнуть, терла одна о другую влажные деревянные палочки, чтобы добыть огонь, голыми руки убила зайца и поджарила на костре. Ела муравьев, заячью капусту, ягоды, коренья и молодую сосновую и еловую хвою. И пила болотную воду. Некоторые коренья, надо сказать, оказались довольно вкусными, не говоря уже о зайце. Она съела его сердце, чтобы получить часть его хитрости и силы. Именно тогда Фрэнси поняла, что зайцы на самом деле гораздо хитрее и сильнее, чем многие думают.
Время она определяла по солнцу. Делая острой палочкой царапины на запястье, отмечала каждый закат и восход. Выйдя к маленькому лесному озеру или ручью, она раздевалась (не зимой, конечно) и залезала в воду, представляя себе, что ее обнимает мама.
Потом сидела на корточках на берегу и рассматривала свое отражение в воде, тонула в самых невероятных фантазиях о том, кем будет, когда вырастет (если не станет альпинисткой, как папа Юсеф).
Пару раз она лазала по горам с теми компаньонами отца, что были помоложе, и получала огромное удовольствие, чувствуя, что работает каждая мышца. А какой умной и упрямой нужно при этом быть!
Тея.
Она вспомнила о Тее.
Но тут же одернула себя. Хорошо. Сделать что-то хорошее — но не скоропалительное — для всех, кого это затрагивало, а именно: для Адриана, Теи, родителей Теи — родных и приемных. И для себя самой. Потому что ей очень хотелось чувствовать, что совесть чиста.
Достав мобильный телефон, она позвонила своему человеку в социальной службе, который занимался этим делом. Было лето, время отпусков, поэтому он ответил откуда-то из деревни, связь была плохая. Фрэнси объяснила, что ей нужно, а поскольку этот человек не хотел, чтобы его избили, а, наоборот, хотел получить взятку, он пообещал пересмотреть дело через неделю, как только вернется на работу.
Фрэнси сунула мобильник обратно в карман.
И почему она раньше не подумала об этом?
Ревновала Адриана из-за того, что ему так нравилась Тея? И все, что он писал в компьютере, правда?
Или просто у нее был сильный стресс, поэтому она не удосужилась подумать и просто хотела как можно скорее избавиться от проблемы?
Но она лишила сына лучшего друга, и
Никакой умеренности. Ничего мелкого. Ничего, что позволило бы забыть ее после первой встречи.
Нет, ей не нужна дешевая популярность, она мечтала, чтобы ею восхищались, чтобы ее уважали, в том числе и те, кто ее ненавидел и боялся. Ведь Фрэнси отлично понимала, что, став как папа, она будет и источником страха, и объектом ненависти, и ей будут желать смерти. Вот поэтому она не ныла и терпела мучительные тренировки в лесу. Она знала, что это для ее же пользы.
Фрэнси никогда не знала заранее, сколько продлится тренировка. День, два, неделю? Это незнание было частью испытания. Но отец всегда за ней приходил. Один и тогда, когда она меньше всего этого ждала. Она никак не могла понять, откуда он узнавал, где она находится, но ни разу не спросила, точно зная, что он не расскажет. И только когда выросла, поняла, что он прикреплял к ней передатчик и знал о каждом ее шаге.
Придя за ней в лес, Юсеф всегда так сильно обнимал ее, что становилось больно. Он все-таки боялся, как бы с ней не случилось беды. Но закалять дочь было необходимо, нужно было сделать из нее бойца. Юсеф не хотел, чтобы кто-то мог победить его дочь. Нет, побеждать будет она. И выживать, несмотря ни на что.
Кроме матери и сестры, только Пер знал об этой части домашнего обучения Фрэнси. Он качал головой и говорил, что это безумие. Но она не обращала внимания. Ведь он не понимал, что нужно научиться терпеть боль, не понимал, что ей нужно было так жестко тренироваться, чтобы суметь все, что потребуется от нее впоследствии. Это как в большом спорте. Таланта недостаточно, нужно много тренироваться, а чтобы достичь вершины, тренироваться через кровь, пот и слезы.
Конечно, в лесу по ночам она плакала от боли, страха и тоски по дому. Но чем старше становилась, тем меньше. А потом и вовсе перестала. Научилась собираться, отключать чувства, превращаться в сплошную броню и давать себе даже большую нагрузку, чем требовалось.
И вот она опять в этих местах, в лесу, где сформировалась ее личность. Она будто слилась воедино с тем, кем она тогда была: ребенком, подростком, молодой женщиной.
Уже темнело, но ей не было страшно. Это совсем не то что душное одеяло депрессии, нет, этот сумрак безопасен и дарит защиту. Глаза уже приспособились к темноте, а ноги сами знали, куда идти. Мысли, напротив, предательски плескались в голове, как в топком болоте.
Она отказывалась верить, но верила.
Не хотела наказывать, но у нее не было выбора.
Неужели нет никакого выхода? Маленькой лазейки, вроде тех, которые всегда находятся в законе, особенно если пообещать денег Бергу и Грёнлунду.
Уже много часов она бродила в самой чаще, там, где не найти дороги и нет гарантии вернуться назад. Но ей было наплевать. Ей уже столько раз случалось заблудиться, и она всегда находила дорогу домой.
Какая головокружительная свобода, когда не страшно!
Если она встретит медведя, то подождет, надеясь, что удастся разойтись миром, а если нет, она его застрелит.
Если провалится в глубокую яму или попадет в капкан, она не будет паниковать, а попытается найти решение проблемы.
Если ее настигнет непогода, она построит шалаш и переждет бурю.
Если встретит насильника, то просто разорвет его на куски.
А если появится Зак? Нет, она и тогда не испугается. Просто задумается, как справиться с ним на этот раз.
Можно сесть и выкурить трубку мира. Или изметелить друг друга до полусмерти. Или попытаться договориться и стать равноправными боссами объединенной Фирмы. Или бросить монетку, кому валить из Стокгольма и начинать бизнес в другом месте. Или же поговорить о том, кто стал его шпионом и предал ее. Или потрахаться всласть, ведь ничто не снимает стресс так хорошо, как секс, а они оба измотаны этой войной.
Больше она ничего не придумала и просто продолжала идти, сунув руки в карманы куртки, а рюкзак становился все тяжелее.
Наконец она решила сделать привал. Собрав немного веток и пару сучьев потолще, сложила костер, достала одеяло и термос, в котором еще не остыл горячий шоколад; она выпила его с двумя черствыми булочками.
Свернувшись калачиком у костра и подложив рюкзак под голову, она стала думать о Кристине.
Между ними лежал такой густой туман, что ни одна из них не осмеливалась двинуться навстречу другой.
Или это не туман, а минное поле?
Они обе упрямились, как дети, не желая сделать первый шаг.
«А если все-таки попытаться, — думала Фрэнси, — написать ей письмо, короткое и простое: „Я тебя люблю“ — и еще пару строк. Или только эти три слова».
Стала думать о Пере.
Она была даже благодарна ему за измену. Она получила свободу, избежав роли злодея в этой драме. Пер снова переехал в свою спартанскую квартиру. Пожалуй, слишком спартанскую. Надо будет купить ему что-нибудь получше, когда она вернется. Позвонить знакомым агентам по недвижимости и найти что-нибудь достойное для отца ее детей. С террасой. Да, ему нужна терраса, чтобы разводить цветы. Он так их любит. Он редко готовил, когда жил с ними, но, стоя у плиты, он выглядел таким гордым и довольным… Так что нужна и хорошая кухня.
Уже пришли документы на развод. Пер позвонил в тот же день, он тоже получил пакет. Он хотел, чтобы они пошли на психологическую терапию для супружеских пар, говорил, что нужно еще подождать с окончательным решением, хотел начать все с начала.
Разве она забыла, как все было раньше?
Она помнит. Даже слишком хорошо.
Все эти мысли ее утомили. Поэтому проблему «Пер» она отложила до лучших времен в отдельную ячейку мозга. Закрыла глаза и заснула. Ей приснился сон, будто бежит она сквозь море отрубленных частей тела, все они движутся и тянутся к ней: глазницы пялятся, головы открывают рот, облизываясь, плача, воя, дрыгающиеся мужские бедра, эрегированные члены, иногда превращающиеся в ножи, мечи и даже бормашины, а откуда-то сверху доносится смех или похотливое ржание. И вот она споткнулась, и вся эта дрянь ее настигла.
Она проснулась. Огонь погас, но было тепло, сквозь ветви деревьев пробивалось солнце, и Фрэнси расплакалась от облегчения, что это всего лишь сон.
«Милосердный Боже, только бы Ты был!» — думала она, глядя на небо.
Сварив кофе на примусе, Фрэнси собралась и пошла дальше, без колебаний выбрав направление.
Антон сидел, прислонившись к стене во дворе у входа в казино. Он был в полудреме и, похоже, совершенно замерз. Фрэнси явилась сюда прямо из заповедника. Хотела проверить, как идут дела и просмотреть бумаги в офисе. Она подошла к нему и потрогала за плечо. Антон медленно поднял глаза и в упор посмотрел на нее.
От Фрэнси исходил аромат леса и свободы.
— Она не пришла вчера, — сказал он.
— Кто? — удивилась Фрэнси.
— Крошка Мари. Она обычно приезжает и пускает меня переночевать.
— Ты спишь тут?
— Да. Она разрешила… Этого нельзя делать?
С одной стороны, конечно, нельзя, потому что Крошка Мари не спросила у Фрэнси разрешения, можно ли впустить в святая святых совсем нового человека. С другой стороны, можно, ведь ему же надо где-то спать. Но почему Крошка Мари не придумала для него что-то другое? Есть, как минимум, дюжина владельцев недвижимости, которым слегка пригрози — и они как миленькие пустят его к себе.
— Я ее ни о чем не просил, — оправдывался Антон, лежа на кожаном диване в казино и уплетая бутерброды, которые сделала Фрэнси, — она, наверное, думала, что я сам побоялся бы спросить.
— Возможно, — сказала Фрэнси, все же недовольная своей подругой.
Вскоре Антон уже спал. Время от времени его сотрясало от озноба — началась ломка. Он пытался избавиться от героиновой зависимости, и это было мучительно, но у него теперь была мотивация: любовь-ненависть к наркотику сменилась чистой ненавистью. И он боролся. Избегал появляться в тех кварталах, где был завсегдатаем, перестал видеться с друзьями и клиентами. Вместо этого он выполнял небольшие поручения Крошки Мари, надеясь, что Фрэнси примет его в Фирму. Не потому что мечтал о гангстерской жизни, просто это было лучше, чем жизнь наркомана, бездомность и проституция. Кроме того, ему хотелось быть поближе к Фрэнси.
Он полюбил ее, как только увидел. В ней сочетались сила и хрупкость, делавшие ее такой красивой. И она тоже выживет в любых обстоятельствах. Как и он.
Проснувшись, он увидел, что она спит в кресле напротив, сползла куда-то вниз, голова склонилась так, что шея затечет и будет болеть. Он подошел к ней и взял на руки. Отнес на диван и уложил, укутав своим запахом и еще оставшимся с постели теплом.
Фрэнси проснулась от звонка мобильного телефона. Это был секретарь из социальной службы, пообещавший решить вопрос с Теей.
— Мне очень жаль, — начал он с дрожью в голосе, — но Тея не хочет возвращаться. Похоже, ей очень нравится в новой семье, у нее появилось много друзей, с которыми она будет учиться в одном классе.
Фрэнси ничего не сказала. А вдруг он лжет? Хотя зачем ему это? Он бы побоялся. Так что, видимо, это правда. Тея не хочет обратно. Адриан для нее не так важен. Она оборвала разговор, не попрощавшись, и расплакалась. Вот черт, как обидно! Ее сыном пренебрегли. Проклятая Тея! Надо было не помогать этой девчонке, а оставить с родителями-алкоголиками.
Попереживав немного и похлюпав носом, Фрэнси пожалела о своих злых мыслях. Ведь Тея понятия не имела, что с ней произошло.
Утерев слезы рукавом, она оглянулась по сторонам. Интересно, куда делся Антон? Как ей теперь сказать Адриану, что Тея так и не вернется? Если сказать правду, он будет просто уничтожен. Если соврать, что это невозможно по другим причинам, он решит, что это вина Фрэнси, и возненавидит ее.
«Ну почему жизнь все время полна таких сложностей?» — подумала она и пошла к бару, что сварить себе кофе. Опять зазвонил телефон. Это был Джим. Он уже обсудил с Крошкой Мари вопрос о предателе. Когда, по мнению Фрэнси, они должны решить судьбу этого человека?
— Завтра, — ответила она. — Мне нужно собраться с мыслями. И тебе тоже, как я понимаю?
Джим кивнул, стоя на другом конце города и судорожно сжимая в руке мобильный телефон. Ему было страшно, но пути назад не было. Чтобы выжить самому, придется довести дело до конца.
Утро было на удивление прекрасным, такие иногда выдаются в конце лета, когда уже созрели вишни, яблоки и сливы, листва на березах стала темно-зеленой, цветы до конца раскрыли свои чашечки, на деревьях чирикают упитанные птички, и еще этот запах — теплый, таящий в себе аромат уже приближающейся осени.
Дул ветерок, не сильный, но вполне достаточный для того, чтобы шевелить листья на деревьях и волосы на голове. Маленький прудик, который Фрэнси велела вырыть в углу сада, уже покрылся опавшей листвой и темножелтой пыльцой, на которой оставляли следы лягушки, жабы и всякая мошкара.
Фрэнси, проснувшаяся в пять, вышла на крыльцо, чтобы выпить свой утренний кофе. Первый глоток показался горьким. В раздражении она сделала второй. Почему Луиза? Почему не кто-нибудь из тех, кто был ей менее близок, кого она любила не так сильно, на кого бы не рассчитывала, что он или она отдаст за нее жизнь? Например, Лиза, Манге, Эрьян, кто-то из «учениц» Крошки Мари или прочих мелких сошек Фирмы. Тогда бы сейчас окружающая красота не так резала глаза.
Она посмотрела в чашку, где был черный, крепкий, горячий кофе. Именно такой ей самой предстояло быть сегодня. Черной, сильной, горячей.
В расписании дел сегодня пощаде нет места.
Сняв обувь и носки, она прошлась по теплому газону.
Подходило к концу время отпусков. Это приятно. Осень — всегда очищение.
С ее наступлением она обычно покупала новые записные книжки, ручки, ежедневник (рассчитанный на семестр, так уж у нее повелось еще со школьной скамьи). Заводила новый список контактов, разделенный на категории:
Еще она разбирала письменный стол и выбрасывала все ненужные бумаги. Как минимум десять пакетов с одеждой и обувью отвозила в секонд-хенд. Даже собственноручно делала во всем доме генеральную уборку и, когда все начинало блестеть, чувствовала сильный выброс адреналина. Да-да, когда знаешь, что нигде ни пылинки, — это значит, что тебе удалось взять под контроль еще какую-то часть своей жизни.
Еще Фрэнси составляла список из трех новых вещей или навыков, которые следовало узнать или освоить в новом году. Например, завести двух любовников, не подозревающих о существовании друг друга. Или наобум бросить дротик в карту мира и поехать туда, куда он попадет. Лучше бы в Монголию, потому что ей страшно хотелось поучаствовать в соревнованиях по езде на верблюдах, а потом пересечь пустыню верхом.
«Вообще-то, — подумала она, допивая кофе и елозя пальцами ног по траве, — сегодня предстоит не очень-то веселый день, но его надо пережить».
Достав из кармана пижамы телефон, она позвонила Крошке Мари, уютно свернувшейся калачиком у себя в постели и дышавшей в подмышку Эрьяна.
— Пора начинать, — сказала она.
— Ты знаешь, который час?! — кислым голосом спросила Крошка Мари.
— Я хочу закрыть этот вопрос.
— О'кей, о'кей! Эрьяна брать с собой?
— Нет, это касается только нас четверых.
— Позавтракаю и приеду.
— Поешь плотно, все может затянуться.
Разговор окончен. Фрэнси сунула телефон обратно в карман и еще немного постояла на траве, вдыхая запах другой реальности. Скоро уже нужно будет убирать гамак, а садовнику придется постоянно сгребать опавшую листву.
На крыльцо на цыпочках вышел Адриан в своей любимой пижамке с синими слониками. Золотистые волосы торчат во все стороны, мальчик трогательно трет глаза. Он проснулся от шагов Фрэнси на лестнице и разволновался, что маме опять плохо. Во время болезни она либо спала целыми днями, либо совсем не спала и с раннего утра уже была на ногах.
Он молча сел рядом с ней, чувствуя, что именно сегодня утром она не хочет разговаривать. Фрэнси привлекла его к себе и прижалась щекой к его голове. Он так любил, когда она это делала. Ему не хотелось уходить. Но она довольно быстро отстранилась, и Адриан понял, что маме нужно побыть одной.
Он вернулся в дом, поднялся к себе в комнату и начал писать новую главу писем к Тее.
Он до сих пор не получил от нее весточки. Но скоро он напишет очень длинное письмо, где сообщит план, день, час, нарисует карту. И потом они уже никогда не будут одиноки.
Фрэнси долго сидела на крыльце, выпила еще две чашки кофе, хотя желудок уже начал болеть. Она не стала ничего есть — не было аппетита. Хотелось только одного, чтобы этот день как можно быстрее закончился.
Она вернулась в дом и поднялась в детскую к Бэлль, погладила ее по покрытому пушком затылку. Невинное дитя понятия не имеет о зле, которым переполнен мир, о войнах, о лжецах.
Из комнаты дочери она прошла в гардеробную. Черные брюки, черный свитер, черные перчатки. Собрала сумку: защитные очки, инструменты, оружие, перевязочные материалы, лекарства, шприцы с героином и (с учетом того, что драма может стать кровавой) сменная одежда.
Потом пошла в гараж, села в «додж» и уехала.
Через полчаса она уже стояла в комнате для допросов в здании бойни, перед ней на полу лежала Луиза, связанная, как палка колбасы, и с кляпом во рту. Судя по запаху, она описалась.
На стуле сидел бледный и напряженный Джим.
— Встань и подними руки, — приказала ему Фрэнси, а Крошка Мари грубо усадила Луизу на стул.
Джим несколько раз встретился с Фрэнси взглядом, пока она его обыскивала. Глаза Джима молили о пощаде, хотя он прекрасно понимал, что пощады ждать не приходится.
— Ладно, — закончила обыск Фрэнси.
Джим прислонился к стене, скрестил на груди руки. Крошка Мари встала рядом.
— Тебе придется делать все, что я скажу, — сказала Фрэнси, глядя на Джима, — иначе я вынуждена буду сделать вывод, что вы заодно.
Джим кивнул, его глаза блестели, как будто у него поднялась температура. Было похоже, что у него вот-вот начнутся рвота и понос одновременно.
Фрэнси вытащила кляп изо рта Луизы, та шипела и плевалась, во взгляде — вызов и упрямство. Фрэнси обрушила на нее град пощечин, из носа Луизы потекла кровь, стекая на губы и подбородок.
— Можно обойтись без крови, — сказала Фрэнси, взяв Луизу за подбородок, — просто ответь на несколько вопросов. Во-первых, почему? Во-вторых, где у Зака штаб?
Луиза фыркнула. Фрэнси снова несколько раз ударила ее по лицу.
— Почему ты меня предала? — спросила Фрэнси.
Ответа не последовало. Только бесстрашный вызывающий взгляд. Фрэнси схватила Луизу за волосы и сильно дернула.
— Мне захочется снять с тебя скальп, если ты не заговоришь, — пригрозила Фрэнси. — Джим, ко мне!
Джим встал у Фрэнси за спиной и попытался изобразить равнодушие во взгляде.
— Раздень ее и повесь на крюк, — приказала она ему.
Не глядя на сестру, Джим развязал ее, потом раздел. Связав Луизе руки, он накинул веревку петлей на торчавший из потолка крюк для подвешивания туш и стал подтягивать, пока ее ноги не оторвались от пола. Свободный конец веревки он привязал к одному из столбов.
— Возьми, — сказала Фрэнси, протянув ему кнут, который привезла с собой, после чего встала рядом с Крошкой Мари, не выпускавшей из рук пистолет. Это была мера предосторожности на случай, если Джим слетит с катушек и попытается защитить сестру.
Джим посмотрел на Фрэнси, потом на Крошку Мари, потом на кнут и на болтавшуюся перед ним Луизу, такую загорелую, спортивную, с изящно подстриженными рыжевато-каштановыми волосами.
Он закрыл глаза и на секунду задержал дыхание, а Луиза вспомнила все, что Зак рассказывал ей о боли: мысленно перенестись куда-нибудь на край вселенной, в точку покоя и тишины, на безопасный пятачок, где можно спрятаться и где ничто не сможет ее достать — ни кнут, ни крюк для подвешивания туш, ни то, что еще хуже.
Кнут взметнулся. Один, два, три, четыре удара.
Джим выл. Луиза не издала ни звука. Фрэнси грызла ногти, Крошка Мари мечтала о бифштексе с кровью.
Джим посмотрел на Фрэнси. Он был весь в крови, как и Фрэнси с Крошкой Мари.
Фрэнси кивнула, чтобы он продолжал. И он продолжил.
Спина Луизы превратилась в кровавое месиво, от бедра был отсечен кусок мяса. Время от времени она тихо постанывала, но не кричала.
Фрэнси остановила Джима и подошла к Луизе. Посмотрела в глаза — пустота. Как будто она где-то в другом месте. Она посмотрела, как пульсирует у нее вена на тонкой шее. Пульс был ровным и спокойным.
— Ты будешь говорить, или я прикажу Джиму тебя убить… — Фрэнси была непреклонна.
— Это будет не он, это будешь ты, Джима я уже простила.
— Закрой пасть! — взревела Фрэнси и вывихнула Луизе колено.
Послышался хруст. Лицо Луизы на мгновение исказилось и снова стало бесстрастным.
«Я тебя в порошок сотру, иуда проклятая, — подумала Фрэнси, — я не сдамся, пока не попросишь о пощаде. Но ты ее не получишь».
— Сколько мы уже знакомы? — спросила она, обходя Луизу, под которой натекла лужа крови. — Нам было лет по двадцать, да? Ты и Джим были как Чип и Дэйл. Глядя на вас, я хохотала так, что живот болел. Вы всегда были мне преданы, оба. До этого момента. Я не понимаю, как ты могла так поступить со своим братом. Предать меня — это я еще могу понять, хотя и удивлена, но его…
Луиза закрыла глаза. Уже неплохо. Возможно, она хотела скрыть слезы.
— Я хорошо тебе платила, — продолжала Фрэнси, — у тебя есть все, что касается материальных благ, значит, дело в чем-то другом.
— Власть, — произнесла Луиза и посмотрела Фрэнси прямо в глаза.
Та ничего не ответила, ожидая продолжения.
— Тебе нужно, чтобы все доставалось только тебе, жадная сука! — прошипела Луиза.
Она уже не отсутствовала, и ее взгляд не был пустым.
Луиза снова зажмурилась, чтобы немедленно вернуться в уголок вселенной, где нет боли, нет тела, где только мир и покой.
— Так он тебя купил? — спросила Фрэнси. — Пообещал, что вы будете партнерами? И ты поверила? И трахнул тебя, наверно?
Луиза пролетела через свой космос насквозь и очутилась на бойне.
— Мы трахались как кролики целыми днями, — сказала она. — А тебе завидно? Зак сказал, что ты его хочешь.
И засмеялась. Фрэнси ударила ее кулаком в живот, но она продолжала визгливо и хрипло хохотать.
— Тебе нужна только Крошка Мари! — заорала Луиза. — Крошка Мари то, Крошка Мари сё. Эта толстуха всегда была важнее меня. Зак увидел во мне потенциал. У него можно хотя бы продвинуться по службе. Людей судят по их способностям, а не по тому, насколько хорошо они лижут задницу боссу.
Фрэнси покачала головой. Луиза прекрасна знала, что уж кем-кем, а подхалимом Крошка Мари не была.
Зависть. Луиза просто завидовала.
— А ты вся уже извелась от зависти, — продолжала посмеиваться Луиза, — он с тобой просто играл. Надеялся, что ты выбросишь белый флаг. А я ему сказала, что ты такая чувствительная, что не выдержишь. Что ты поддашься, как только он засунет в тебя свой большой член.
— Закрой пасть, а то я отрежу тебе язык! — заорала на нее Фрэнси.
— Как же я тогда отвечу на твои вопросы?
— Ты же умеешь писать?
— Уже разучилась.
Фрэнси посмотрела прямо в ухмыляющуюся физиономию Луизы, потом сходила за ножом и срезала ее с крюка.
— Снимай с нее скальп, — приказала она, протянув нож Джиму.
— Что? — переспросил Джим.
— Ты слышал.
— Послушай, это уже как-то…
— Снимай с нее скальп! — взревела Фрэнси.
Джим, сжав в ладони лезвие ножа, посмотрел на Крошку Мари, стоявшую у стены. Та и бровью не повела.
Фрэнси отступила на пару шагов. Вот теперь Джим и докажет.
Луиза сидела склонив голову и ждала. Пульс у нее уже не был ни ровным, ни спокойным.
— Вашу мать! — заорал Джим и, схватив ее за голову, вспорол кожу под линией роста волос.
То, что последовало дальше, было настолько чудовищно, что Фрэнси пришлось выйти и запить кофе из термоса таблетку лозека и таблетку собрила.
Вернувшись минут через пятнадцать в допросную, она увидела лежащую на полу, истекающую кровью оскальпированную Луизу. Пустой взгляд в стену. Тело время от времени вздрагивает. Рядом сидит и плачет Джим, на полу перед ним валяется окровавленный нож. Крошка Мари сидит, прислонившись к стене, и сосет таблетку глюкозы, чтобы не потерять сознание. Она не впервые видела всякие ужасы, но это оказалось чересчур и для нее.
Фрэнси достала из сумки шприц с клексаном (это жидкий гепарин) и велела вколоть его Луизе. Кроме того, она швырнула Джиму дезинфицирующие средства и бинты. Он подполз к Луизе, сделал ей укол в разодранное бедро, продезинфицировал и перевязал голову. Повязка сразу же насквозь промокла от крови, но кровоостанавливающее должно было вот-вот подействовать. Фрэнси не хотела, чтобы Луиза умерла. Пока.
Она села перед ней на корточки.
— Где у Зака штаб? — спросила она.
Луиза ухмыльнулась и потеряла сознание. Фрэнси встала, обошла помещение в растерянности от того, что Луиза до сих пор не заговорила.
— Как это может быть? — спросила она у Крошки Мари.
— Понятия не имею, — ответила та, — я бы не выдержала.
— Вот черт! Как мне ее…
Она снова подошла к Луизе и начала пинать ногами бесчувственное тело. Луиза очнулась и стала закрываться руками. Но Фрэнси было не остановить, она собиралась забить эту тварь до смерти.
— Бей лучше меня! — закричал Джим. — Тогда она заговорит!
Фрэнси остановилась. Он прав.
«Вот вам и братская любовь», — подумала она, посадив Джима на стул, на котором сидела Луиза, и начала бить его по лицу. Сначала Луиза едва реагировала, но, когда Фрэнси приставила лезвие ножа к волосам Джима, она прошипела:
— Да.
Фрэнси отпустила Джима.
— Что? — спросила она.
— Не трогай его, — сказала Луиза. — Он не виноват, он ничего не знал.
Луиза заплакала. Джим лежал, скорчившись на полу, и тяжело дышал.
— Рассказывай.
— Это дом в Бромме…[13] — еле разборчиво произнесла Луиза заполненным кровью ртом, — запущенный. Он в нем вырос, по-моему.
И она закашлялась, на пол полетели сгустки крови.
— Ну вот, не так уж было и сложно, — резюмировала Фрэнси.
Она подошла к Джиму, села рядом на корточки и положила руку ему на плечо.
— Мне жаль, — сказала она.
Он только кивнул.
— Что будем с ней делать? — поинтересовалась Крошка Мари.
— Возьмем с собой, — ответила Фрэнси, — я еще не решила, как поступить.
Крошка Мари взяла Луизу за руки и потащила ее к «доджу», уложила на заднее сиденье и села рядом, чтобы следить за ее состоянием. Фрэнси помогла Джиму дойти до машины и сесть на переднее сиденье, потом сняла с себя испачканную кровью одежду, сунула ее в пластиковый пакет, смыла кровь с лица и волос, вымыла руки.
Приведя себя в относительно пристойный вид, она переоделась, прыгнула в машину, и они уехали.
Фрэнси достала старую Библию (подарок на конфирмацию) и распятие (подарок одного парня-католика, который влюбился в нее, когда они путешествовали по Италии). Прощальный подарок после их мимолетного студенческого романа. Потом он еще довольно долго писал ей стихи и посылал в надушенных конвертах, но Фрэнси ни разу не ответила этому милому, симпатичному парню, прекрасному любовнику, ведь с ее стороны о любви не было и речи. Но теперь она нашла распятие в одной из двух стоявших на чердаке коробок с надписью: «1994 год» — и положила его на пол рядом с Библией.
Было очень раннее утро, еще не рассвело. Фрэнси зажгла свечи и соорудила в тайной комнате что-то вроде алтаря. Она стояла на коленях перед Библией, распятием, при свечах, в банном халате и тапочках, — и ее душу наполнял смертельный страх.
Великая решающая битва.
Возможно, она состоится именно сегодня.
Ей не хотелось убивать Зака. Вообще не хотелось никого убивать. Не хотелось самой подвергаться смертельному риску. Хотелось просто сесть и поговорить с Заком. И прийти к соглашению, что у нее гораздо более весомые заслуги в их бизнесе, поэтому именно ей надлежит стать полноправным руководителем объединенной организации. А он будет стоять чуть-чуть ниже. Они могли бы разделить руководство по отраслям. Она взяла бы на себя казино, наркотики и представительские функции, в том числе шантаж и подкуп. Он мог бы заниматься оружием, отмыванием денег, крышеванием и разборками с мелкими врагами. Но с детской армией ему придется завязать. Нужно будет составить общий кодекс правил, который оба должны будут строго соблюдать, иначе начнутся внутренние конфликты.
Но было уже поздно, поэтому она сложила руки и стала тихо молиться.
О том, чтобы обошлось без крови. О том, чтобы выжить самой и близким. Да, и Заку тоже, хотя это весьма неоднозначное желание.
Иногда ей снилось, будто они дерутся, потом занимаются любовью, потом опять метелят друг друга и опять занимаются сексом (или это была борьба, а не секс? Разница во сне была неуловимой). Эти сны чередовались с кошмарами о бункере и больнице, жуткими и печальными, а еще ей снилось, как она застала Пера с Наташей. Оба они убегали в разные стороны: Наташа — на улицу, Пер — в сад. Он бегал вокруг дома, а Фрэнси бежала за ним, то проваливаясь в глубокий снег, то ступая по мягкой летней траве. Иногда она почти настигала его и могла дотронуться до спины, но он опять от нее убегал. Она звала его по имени, но он не слышал… или ему было наплевать? Наконец, выбившись из сил, она падала на окровавленный снег.
Во сне она все лежала на красном снегу, надеясь, что Пер вернется. Но его не было.
Фрэнси медленно поднялась с колен и села в большое черное кожаное кресло посередине комнаты. Оттуда были видны все мониторы на стенах. Панорамное окно выходило в сад и на улицу. В свете уличных фонарей, пробивавшемся узкими лучами, она различала очертания гамака, сарайчика для садовых инструментов и высокие ворота, которые до начала войны с Заком не пропустили на ее территорию ни одного врага.
Она вспомнила об эпизоде с головой Оливера. Ей очень не хватало своего личного фокусника. Каким милым он был! Нельзя было втягивать его в свои дела. Был бы ее частным клоуном, веселил детей на праздниках, и все в таком духе. Был бы просто другом, а не средством добычи информации. Надо отнести цветы ему на могилу, отдать дань уважения.
Время от времени Фрэнси отправляла деньги Джейн. Она ни разу не получила от нее ни слова благодарности, но и чеки обратно не приходили.
Повернувшись в кресле сначала в одну, потом в другую сторону, Фрэнси почувствовала, что ей очень хочется позвонить отцу.
Рассказать, что происходит, попросить совета и поддержки. Но нет. То, что ей смертельно страшно, еще не повод превратиться в маленькую девочку и забыть о самостоятельности.
Все же она взяла телефон и позвонила отцу на мобильный, однако оборвала звонок еще до того, как послышались гудки. «Возьми себя в руки!» — недовольно сказала она себе и пошла в гардеробную, переоделась в удобную боевую одежду черного цвета. Собрав волосы в тугой хвост на затылке, натянула тонкую черную шапочку. Отработала пару приемов карате перед зеркалом. Это было довольно глупо, но она добилась нужного эффекта — смертельный страх уменьшился, и Фрэнси снова почувствовала себя уверенно.
Напоследок она крепко зажмурилась.
Никакого страха, никаких чувств, никакой пощады.
Открыв глаза, она вернулась в секретную комнату за автоматом и двумя любимыми пистолетами, прихватила нож на случай ближнего боя.
Потом по очереди зашла в комнаты к Адриану и Бэлль, постояла, глядя на них.
Погладила по щеке сына, погладила дочь. «Живите! — подумала Фрэнси. — Только живите!»
Луиза, которую заперли в одном из помещений казино, уже пошла на поправку. За ней ухаживала мадам Гастон, она перевязала ей голову и даже предложила на выбор несколько париков, от которых Луиза, впрочем, отказалась.
Одетая в принесенный Джимом спортивный костюм, она спала на нормальной кровати, ходила в обычный туалет, ела и пила, если хотела. Несмотря на совершенные ею проступки, с ней обращались очень хорошо: Фрэнси не собиралась опускаться до уровня Зака.
— Покажи точное место на карте и расскажи все о прилегающем районе, — приказала Фрэнси, швырнув Луизе карту Броммы, где находился штаб Зака.
Они сидели за письменным столом Фрэнси в ее кабинете; позади Луизы, положив ей руку на плечо, стоял Джим, охранник и костыль в одном лице. В душе он был раздавлен, Фрэнси знала об этом, но ничем не могла ему помочь, ведь они с Луизой оба прекрасно знали, во что ввязываются, когда вступали в Фирму.
Луиза взяла ручку и очень тщательно нарисовала то, что требовалось. Еще она нарисовала план дома Зака, двухэтажного, с подвалом и садом, отметила, где находится сарай, в котором устроен оружейный склад. Показала на плане, где Зак обычно оставляет машину, начертила план комнат, расположение дверей, окон, лестницы на второй этаж и в подвал.
— Спасибо, — сказала Фрэнси.
— Что со мной будет? — спросила Луиза.
Они с Джимом в упор смотрели на Фрэнси, и она не отвела глаза:
— Я еще не решила.
В глазах у обоих блеснули лучики надежды. Казнить или помиловать? Ей хотелось и того и другого, но лучше всего было бы вообще избавиться от необходимости принимать такое решение. Было бы хорошо, если бы Луиза наложила на себя руки. Хотя тогда Джим будет совершенно раздавлен, а он-то ни в чем не виноват.
Ну почему Луиза не сама по себе? Если бы Джим не был таким близким человеком! Завидовала ли она брату с сестрой? Да. Честно говоря, она так и не смогла понять, как Джим выдержал то, что случилось на бойне.
А если бы предателем была Кристина? Сделала бы Фрэнси с Кристиной то же, что Джим с Луизой? А Кристина с ней?
— Пора выдвигаться, — распорядилась Фрэнси.
Джим запер Луизу в той же комнате, но перед этим принес ей бутерброды, кофе и горшок, потому что какое-то время водить ее в туалет будет некому. Потом он присоединился к Фрэнси и остальным, стоявшим вокруг большого бильярдного стола. Фрэнси распорядилась подать крепкий черный кофе, чтобы все были собранными и бодрыми.
Лиза уже была на взводе, и ей не нужен был кофеин. Но именно такой и хотела видеть ее Фрэнси: вышедшей из себя и потерявшей контроль.
— Чтобы ни одна сволочь не лезла, когда я буду закладывать взрывчатку и метать гранаты, — заявила Лиза. — Фрэнси, даже ты.
Фрэнси пожала плечами. О’кей! Лиза лучше всех разбирается в своем деле, а Фрэнси — в своем. Фрэнси босс, и на практике это означает, что ей придется вмешаться, если Лиза завалит работу на своем участке.
— Едем туда колонной, — пояснила Фрэнси, — останавливаемся в километре от дома. Рассеиваемся и окружаем. Мы с Крошкой Мари идем первыми и проверяем обстановку. Лиза закладывает пластит. Джим, прикроешь ее. Манге с Эрьяном еще раз проверяют обстановку. Когда они дадут отмашку, заходим по моему сигналу со всех сторон одновременно. Вигго с Кимом займутся сараем. Будьте осторожны — он набит оружием и может взлететь на воздух.
Вигго и Ким кивнули. Ким был на этот раз одет очень скромно: джинсы, кроссовки, темно-зеленая куртка, — но глаза он все-таки слегка подвел, чтобы напомнить, что он трансвестит. На самом деле, очень симпатичный мужчина, с ежиком темных волос. Лиза заинтересованно поглядывала на него, но момент для флирта был неподходящий, вряд ли сегодня останется время на романтику. Может, потом, когда они будут праздновать победу. И Лиза серьезно настроилась взорвать гнездо Зака и компании.
— Сэм, ты останешься сзади. «Снимай» всех, кого увидишь в окнах, — приказала Фрэнси.
Сэм, снайпер, к которому Фрэнси обращалась лишь в особых случаях, кивнул и допил кофе. Пятидесятипятилетний отец троих детей тоже не испытывал ни малейшего желания умереть сегодня, но предложенный Фрэнси гонорар поможет оплатить учебу детей в следующем семестре.
— Мы с тобой пойдем с главного входа, — сказала Фрэнси Крошке Мари. — Манге и Ким — с заднего. Вы двое идете следом и прикрываете нас. — Она посмотрела на Эмми и Петру, бывших проституток, которых Крошка Мари теперь гордо называла реальными гангстершами.
— Мы готовы, — ответила Петра. В последнее время они с Эмми так усердно посещали тир, что у обеих были заложены уши.
— Возможно, там Юханссон, так что будьте внимательны, — предупредила Фрэнси.
Все снова кивнули.
— Вопросы есть? — спросила Фрэнси.
— А если там дети? — спросил Ким. — Их убивать?
— Если они вооружены, выбора нет. Иначе они убьют нас.
— А Зака? Брать живым или мертвым?
— Лучше живым. Мне нужно кое о чем его расспросить.
И не только поэтому, это лишь одна из многих причин.
— Ну вот, — произнесла Фрэнси и оглядела свое войско.
Их было одиннадцать, отборных членов банды, ряды которой в последнее время несколько поредели. Бенни сидел в тюрьме. Луиза сидела там, где сидела. Янне и Петер убиты. Антон, обещавший прийти, не появился и не отвечал на звонки. Фрэнси уже начала беспокоиться, ей нравился этот неожиданно появившийся друг.
Итак, одиннадцать. Стартовый состав без запасных. Но делать нечего.
Фрэнси поехала в своем «мерседесе» одна: ей хотелось побыть в тишине и покое, чтобы сосредоточиться перед операцией. Впереди ехали Крошка Мари с Эрьяном, позади нее — Лиза, Манге и Джим. Остальные разместились еще в трех автомобилях: накачанные адреналином, вооруженные до зубов, мечтающие отомстить за погибших товарищей. Общий настрой был боевой. А коллективное давление еще больше взвинчивало, бандиты почти не думали о том, что, возможно, скоро погибнут.
Наконец они приехали. Вышли из машины, осторожно, крадучись, будто боялись, что у Зака и здесь были уши. Потом рассыпались согласно плану.
Дом и сад выглядели так, как нарисовала Луиза. Большой особняк пятидесятых годов, площадью не меньше двухсот квадратных метров; выкрашен, как и сарай во дворе, в желтый цвет. На стоянке три автомобиля: черный кабриолет, серый «вольво» восьмидесятых годов и новый красный «ауди» из тех, что подороже. Сад сильно зарос. Старые качели поскрипывали от ветра.
Фрэнси и Крошка Мари подкрались к торцу дома. Сэм залег на опушке леса. Вигго и Ким подобрались к сараю. Эрьян и Манге заняли позицию у задней двери. Лиза ждала знака.
Фрэнси стояла у самого окна, ее пульс заметно участился, по спине струился пот. «Надо почаще заниматься чем-то в этом роде, — думала она, — воевать по-настоящему. Я превратилась в мозговой центр, а всю грязную работу делают другие».
Такая работа была ей по душе, она чувствовала это, стоя, как спринтер, в стартовых колодках, настолько возбужденная предстоящей дракой, что готова была влететь в дом как ракета.
Фрэнси попыталась украдкой заглянуть в окно, но ничего не увидела и подняла голову повыше. В комнате никого не было. Она наклонилась и подбежала к лестнице, выходившей на крыльцо. Шаг, два, три… Взялась за ручку входной двери. Заперто. Оглянулась на Крошку Мари и кивнула. Крошка Мари послала SMS-сообщение Эрьяну и Манге, находившимся по другую сторону дома. Получили ответ. Трое в комнатах слева от задней двери. На вид не вооружены, но точно неизвестно. Все тихо.
Фрэнси подала знак. Лиза с Джимом выдвинулись вперед. Лиза закладывала пластит, Джим ее прикрывал.
Когда Лиза была готова, Фрэнси подала Вигго и Киму знак заходить в сарай.
Началось.
Прострелив замок, Фрэнси ворвалась в дом, за ней — Крошка Мари, Эмми и Петра. Эрьян и Манге сделали то же самое с другой стороны дома. Лиза отошла, чтобы дождаться от Фрэнси сигнала о том, что пора взрывать. На помощь к ним явился Джим. Сэм пристрелил одного человека в окне на втором этаже. Вигго с Кимом ворвались в битком набитый оружейный склад, где обнаружили хихикавшую девчушку лет двенадцати под кайфом. Вигго не знал, что делать, но как только она вытащила пистолет — выстрелил и убил ее наповал. Потом, шатаясь, вышел наружу, и Киму пришлось прижать его к земле, потому что они едва не превратились в мишень.
Вигго сразу понял, как был прав дядя Бенни, когда говорил: «Ты слишком нежный для этого бизнеса, займись компьютерами или чем-нибудь в этом роде. Всем будет спокойнее».
Ким был отличным стрелком и теперь должен был присоединиться к остальным, но неожиданно для себя упал духом. Он никогда раньше не участвовал в полномасштабных боевых действиях, только в небольших стычках. Ничего серьезного. И уже точно без участия детей.
В доме Фрэнси и ее люди уже захватили второй этаж, а Джим с подручными зачищал первый.
Стреляя из автомата, Фрэнси взбежала вверх по лестнице. Они переходили из комнаты в комнату. В первых трех никого, в четвертой и пятой — по трое мужчин, слегка под кайфом, но с оружием в руках. Фрэнси попали в плечо, Петре в бедро, Крошка Мари и Эмми не пострадали и перебили мужиков. Месиво было жуткое, даже Крошка Мари слегка побледнела.
Внизу семеро мужиков поднялись из подвала и начали стрелять из пистолетов. Джим, Эрьян и Манге вели с ними неравный бой. Джим получил пулю в живот и, беззащитный, лежал под столом. Эрьян с Манге убили по одному человеку, а еще двоих ранили. Трое оставшихся боевиков укрылись кто за дверью, кто за углом и стреляли оттуда.
На помощь мужчинам подоспели Эмми и Крошка Мари.
Фрэнси осталась наверху, чтобы перевязать разорванной простыней бедро истекавшей кровью Петры. Ее должно было уже давно выворачивать наизнанку от вида крови, но в экстренных ситуациях фобия куда-то пропадала. Это было очень странно и очень полезно.
Эрьян пытался предупредить Эмми и Крошку Мари, чтобы они пригнулись, но опоздал. Один из людей Зака снес Эмми полголовы. Однако, прежде чем он успел выстрелить еще раз, Эрьян разнес на куски его череп.
Крошка Мари выла, прислонившись к стене. Эрьян орал, чтобы она поднималась наверх, но она протопала вниз по лестнице с автоматом наперевес и, заметив боковым зрением одного из двух оставшихся боевиков, резко обернулась и изрешетила стену, за которой тот прятался. Остановилась, только когда расстреляла весь магазин.
Вдруг в доме настала полная тишина. Обойдя нижний этаж, Крошка Мари обнаружила последнего из людей Зака. Он лежал на диване с простреленным черепом — очевидно, покончил с собой.
Сверху спустилась Фрэнси. Левый рукав у нее насквозь промок от крови.
— Петру надо везти в больницу, — сказала она.
— И Джима, — сказал Эрьян. — А ты как?
— Это может зашить мадам Гастон. Но остальных придется выгрузить у какой-нибудь больнички. Пусть наплетут что-нибудь про ограбление. Мадам не сможет поставить их на ноги. Вы с Эрьяном справитесь с этим?
Она посмотрела на Крошку Мари. Та кивнула в ответ. Петру и Джима погрузили в ее большой универсал, и Крошка Мари с Эрьяном увезли их. Но перед этим Крошка Мари попрощалась с Эмми, погладив ее по голове. Она плакала, как ребенок.
— Кто-нибудь видел Юханссона? — спросила Фрэнси.
— Он внизу, — сказала только что появившаяся Лиза, — я видела его через одно из подвальных окон, когда закладывала пластит.
— Приведите его.
Манге с Лизой спустились вниз и притащили еле живого Юханссона.
Его погрузили в машину к Лизе, накрыли одеялом. Манге старался его подбодрить, у Лизы на это времени не было: ей предстояло взорвать дом. Во-первых, чтобы уничтожить все следы, во-вторых, чтобы недвусмысленно заявить о том, что Заку и компании — конец.
— Там в погребе сидят двое ребят.
Выходивший на улицу отлить Ким обнаружил двух подростков в земляном погребе, о котором забыла (преднамеренно или непреднамеренно) упомянуть Луиза. Он был скрыт в зарослях сада, окруженный кустами и деревьями.
— Двое? — уточнила Фрэнси.
— Да, — подтвердил Ким.
«Интересно, что Зак сделал с остальными? — удивилась Фрэнси. — Или их не так уж много, как нам казалось?»
— Вооружены? — спросила она.
— Нет, — ответил Ким.
Фрэнси задумалась: «Никакой пощады? И теперь никакой пощады, папа?»
— Посади их на заднее сиденье в мою машину, — распорядилась она. — Вы с Вигго за ними присмотрите.
Вигго, похожий на привидение, у которого болит живот, кивнул и поплелся за Кимом.
— Фрэнси, тебе бы тоже в больницу. Твое плечо… — забеспокоилась Лиза.
— Я в порядке, — ответила Фрэнси. — Проверю дом еще разок. Потом взрывай.
Она вошла в дом и осмотрела всех убитых. Зака среди них не было.
Сидя на крыльце, Фрэнси и Юсеф наблюдали за участниками августовской вечеринки в саду Среди них была ловко прыгавшая на костылях Петра, которая выглядела на удивление бодрой и веселой, несмотря на перенесенную операцию и множество переливаний крови. Плечо Фрэнси зашила мадам Гастон. Было не очень приятно, но события в бункере ее сильно закалили — по крайней мере, физически. Психически она стала и ранимее, и сильнее. То, что она справилась с тяжелейшим кризисом, уже само по себе было серьезным достижением, но Фрэнси прекрасно понимала, чего ей это стоило, какой слабой она стала и сколько времени понадобилось на то, чтобы восстановиться.
Нет, она еще не оправилась окончательно, нужно было время, много времени. Но ей удавалось хорошо это скрывать, в том числе и от себя самой. Только очень ранним утром, когда не спалось, когда терзал страх, она не могла скрыться от этой беды.
— Тебе бы залечь на дно, — посоветовал Юсеф. — Полиция взяла след. Слишком много взрывов и крови. А детки, которых использовал Зак, привлекли дополнительное внимание.
— Знаю, — кивнула Фрэнси.
— Что будешь делать с теми двумя из погреба?
— Не знаю. В социальные службы не обратишься — слишком рискованно. Они очень много слышали и видели. Но ведь не убивать же их?
Юсеф промолчал.
— Папа?
— Что?
— Не убивать же их?
— Тебе решать, не мне.
— Да, но ты бы ведь не стал?
— Конечно нет. Только в целях самообороны.
Наступила тишина. Теперь она увидела, как постарели его руки. Большие, но все же изящные, с длинными, тонкими пальцами, вены проступают. Ладони изрезаны глубокими линиями: линия жизни, линия судьбы, шрамы от ножа.
Однажды, еще в детстве, она спросила его, почему у людей на ладонях линии. Юсеф ответил, что каждая черточка соответствует какому-нибудь важному поступку. Хорошему или плохому — значения не имеет, главное, что поступок важный. «А кто определяет, насколько он важный?» — подумала тогда Фрэнси. И сейчас она по-прежнему не знала ответа на этот вопрос.
— Мама сильно дуется? — спросила Фрэнси.
— Ничего, это пройдет, — ответил отец.
Вообще-то Грейс не дулась, а была в ярости. Из-за Антона. Она узнала, что тот стал работать на Фрэнси. Но дело было даже не в этом. Грейс считала его своей собственностью — она его нашла, пыталась наставить на путь истинный (подальше от наркотиков), но появилась Фрэнси и втянула ее подопечного в мир криминала.
— Не понимаю, — жаловалась Фрэнси. — Нет, конечно, ей немного обидно, но ведь Антон не ее вещь. Он сам решил работать на меня. Кроме того, она живет так, как живет, благодаря тому, что раньше делал ты, а теперь делаю я.
Фрэнси сделала глоток пива. Ее бесконечно утомляли вечные метания матери, то пылавшей к ней любовью, то отдалявшейся.
— Дай ей время, — сказал Юсеф. — Она должна все это переварить, ты же знаешь.
— Да, конечно, но… — продолжала Фрэнси. — Я и сама не понимаю, куда подевался Антон. Надеюсь, с ним все в порядке.
— Он не пропадет. Не переживай. Есть будешь?
— Да, чуть попозже.
Юсеф взял тарелку, встал и пошел к гостям. Он ел, пил и получал удовольствие от общения с единомышленниками. Ему так не хватало всего этого — солидарности, чувства, что все они живут по единому закону. А что, если вернуться в бизнес? Или хотя бы дать небольшую гастроль вместе с дочкой? Но без ее разрешения не обойтись, а он вовсе не был уверен, что она согласится. Втихаря поработать свободным художником? Фрэнси придет в ярость, если узнает. «Нет, придется подождать», — подумал он и посмотрел на дочь, сидевшую на крыльце. Она словно не замечала праздничной кутерьмы.
Фрэнси действительно было не до веселья, но Крошка Мари так уговаривала ее устроить вечеринку. Конечно, победу над Заком надо отпраздновать.
Крошка Мари хозяйничала у гриля. Медленно поворачивала над горячими углями вертел, на котором жарился целый поросенок, отрезала желающим куски мяса, обливалась потом, хохотала, шутила и была в великолепном настроении. Время от времени кто-нибудь поднимал тост за победу, за Фрэнси, за себя и конечно же за погибших товарищей.
Оливер — мертв.
Янне и Петер — мертвы.
Эмми — мертва.
Джим — между жизнью и смертью после двух операций.
А еще были те, кто пропал или ушел в тень.
Антон — бесследно исчез.
Сэмми — испарился. Фрэнси понятия не имела, что с ним стряслось.
Позавчера пропал судья Берг, сегодня было не дозвониться и до судьи Грёнлунда.
Луиза оказалась предателем.
Бенни в тюрьме.
Элизабет лепит горшки на Кипре.
Юханссон ясно дал понять, что хочет переехать на родину, в провинцию Хельсингланд. Он знал, что найдет там работу, отцовский дом ждал его. В плену у Зака ему пришлось туго. Фильмов не показывали, но делали много других неприятных вещей, чтобы выбить из него сведения об их с Фрэнси многолетнем информационном обмене.
«Пусть бежит, — решила Фрэнси. — Если даже если мысль о казино не может заставить его остаться, ему действительно нужно сменить обстановку».
Он прошла в гостиную и вытянулась на диване, допила пиво и стала думать о детях — тех, что сидели в погребе. Это были два последних выживших боевика Зака, девочка и мальчик, лет десяти — двенадцати. Уже третьи сутки они находились в комнате для гостей на втором этаже. Их помыли и выдали им одежду Адриана. Из того, что им приносил Иене, они почти ничего не ели. Выглядели напуганными, особенно когда видели Фрэнси. Неудивительно, понимают же, что находятся на вражеской территории. Попыток бежать дети не предпринимали, и от них не было почти никакого шума, в основном они спали, свернувшись калачиком на разных концах большой двуспальной кровати.
Ей очень хотелось от них избавиться, но куда их девать, пока не ясно. Что с ними делать? Посадить под замок в казино по соседству с Луизой? Нет. Это все-таки дети. Даже если бы на них были пояса шахидов, она не стала бы поступать с ними так, как со взрослыми.
«Пиррова победа, — думала Фрэнси, катая по лбу прохладную бутылку из-под пива, — вот чего я добилась!»
Праздновать нечего. И радоваться нечему.
Она потянулась к телефонной трубке на журнальном столике. Ей захотелось услышать голоса Адриана и Бэлль, которых после штурма виллы Зака она сразу же отправила к Перу. Фрэнси не хотела, чтобы они видели, как она вернется домой раненной и с двумя чужими детьми в придачу.
Но она не позвонила. Нельзя быть такой размазней, нужно подумать о более серьезных вещах. Например, о двух малолетних солдатах Зака, которых не должно быть в ее доме к воскресенью, когда вернутся Адриан и Бэлль.
В гостиную зашел Юсеф и с беспокойством посмотрел на дочь.
— Не волнуйся, просто мне надо побыть одной, — успокоила его Фрэнси.
— Ты точно как мать. Время от веремени тебе нужен перерыв.
— Да, в этом мы похожи.
— Мне надо ехать. Мы с мамой идем сегодня на концерт, а до этого у нее еще какие-то дела в городе.
— Конечно! Спасибо, что приехал, папа.
Они обнялись, и Юсеф уехал.
Фрэнси вышла в сад, выпила со своими людьми и получила великолепный кусок жареной свинины. Она уселась на качели рядом с мадам Гастон, которая, вся испачкавшись жиром, ела мясо.
— Плечо заживает, — сказала Фрэнси.
Мадам Гастон кивнула и улыбнулась — говорить она не могла.
— А души вы случайно не штопаете? — спросила Фрэнси.
Мадам Гастон непонимающе посмотрела на нее.
— Я насчет детей, которых мы нашли, — пояснила Фрэнси, — прямо не знаю, что с ними делать. Они слишком опасны, чтобы их просто отпустить…
— Дети, взрослые — какая разница? Солдаты есть солдаты! — ответила мадам Гастон, прожевав. — Пулю в лоб, и нет проблемы. Элементарно. Чувствительным натурам в этом бизнесе нечего делать.
— Тогда придется поменять работу.
Мадам Гастон заржала как лошадь. Тощее тельце тряслось так, что закачались качели. Не удержалась от смеха и Фрэнси. И правда, как же ей сменить работу, если ее работа — это она сама?
— Через неделю позвони — сниму швы, — напомнила мадам Гастон. — Слушай, ты бы поела, что ли, такая стала тощая. Ты же не хочешь, чтобы нас с тобой начали путать?
— Вот уж точно нет, — сказала Фрэнси и чокнулась с подвыпившей фельдшерицей.
Праздник продолжился еще пару часов, в течение которых Фрэнси переговорила наедине с каждым из присутствующих. Она объясняла людям, что им на какое-то время придется расстаться. Фирма не закрывается, но как бы уходит в спячку. Надолго ли? Пока непонятно. Но все получат хорошие премиальные, и, естественно, все должны оставаться на связи.
— Если хочешь, мы с Эрьяном можем избавить тебя от этих детишек, — предложила Крошка Мари.
— И что вы сделаете? — спросила Фрэнси. — Усыновите их?
— Ну нет, но…
— Возьми отпуск, тебе не помешает. Езжайте вдвоем на какой-нибудь теплый остров, прикиньтесь обычными свенссонами. Я сама разберусь с детьми.
— О’кей. Но если будет нужна помощь, скажи.
— Конечно.
— А Луиза?
— Я приму решение в ближайшие дни, до тех пор не уезжайте. Мне нужно, чтобы ее охраняла ты.
— Ясное дело… Мы уже говорили с Эрьяном про отпуск, — добавила Крошка Мари. — И еще я собираюсь уменьшить грудь. Как тебе третий размер?
— А какой у тебя сейчас?
— Пятый. Это самый большой бюстгальтер, который я нашла.
— Третий пойдет.
— И мы, наверное, скоро обручимся.
— О, столько всего сразу! Поздравляю!
— Спасибо, а как у вас с Пером?
— Мы оба не знаем, что делать дальше. Он предложил ходить на терапию для семейных пар, но я отказалась. Болтовней ничего не решить. Нужен тайм-аут, чтобы понять, что чувствуешь на самом деле.
Вечеринка заканчивалась. Отъезжавшие целовали Фрэнси руку. В этом было что-то торжественное и в то же время грустное. Манге пришлось нести на руках мадам Гастон, и не сказать, что его это радовало. Крошка Мари, уходившая последней, обнимала Фрэнси дольше обычного. А та, как всегда, погладила ее по щеке.
Ведь они сестры, пусть и не кровные.
Наконец все ушли.
Фрэнси пошла в дом, приняла душ и, утомленная вечеринкой, легла в постель.
Пока она спала, Пенс ликвидировал все последствия праздника, а детки из погреба Зака проснулись и сидели, прижавшись друг к другу, и тихо о чем-то разговаривали.
Каждый говорил на своем языке, но они понимали друг друга.
Речь шла о Царствии Небесном и о всех радостях, что ждали их там, наверху.
Они станут мучениками священного войска Зака. Вокруг кровати, распространяя нежное сияние, стояли ангелы и пели.
Дети сложили руки и стали молиться Отцу Небесному.
Но молились они не о милости и не о пощаде. Они молились о быстрой и безболезненной смерти, чтобы как можно быстрее отправиться в горние пределы. На пощаду они вообще не рассчитывали. Этому понятию не было места в их головах. Зак преподал им множество уроков на эту тему, и они хорошо усвоили, что надеяться можно только на себя, а большинство людей — плохие. К ним относилась и Фрэнси. Скоро она их убьет. Они не понимали, почему она медлит. В животе урчало, запахи со двора долетали и сюда, как бы они ни сопротивлялись. Голод — это подтверждение того, что человек еще хочет жить.
А может, все-таки позволить себе последний в жизни ужин?
Прекратив молиться, они вытянулись на кровати и начали мечтать о том, чем бы поужинали последний раз в жизни.
Они уже успели кое-что съесть в своем воображении, когда открылась дверь и вошел Пенс, держа в руках поднос с угощением с вечеринки. Дети набросились на еду, напрочь забыв о смерти. Они жевали и глотали. Они хотели жить. Ведь они всего лишь дети. А у детей впереди долгая жизнь. Их этому никто не учил, это говорили им голод и желудки.
В комнату зашла разомлевшая со сна Фрэнси. Перестав есть, дети уставились на нее. Боятся? Она не могла понять. Но было видно, что они хотят еще пожить.
Дети смотрели на усталую, грустную женщину в халате и тапочках, волосы не причесаны, торчат как попало.
Если бы не эта усталость и грусть, ее можно было бы даже назвать красивой.
Мама.
У одной была мама, ходившая по улицам где-то в Москве. Она занималась проституцией, чтобы добыть деньги на наркотики.
У другого мама опрокинула себе в рот пузырек с таблетками и стала привидением. Она бродила от одной албанской деревни к другой, криками пугая людей по ночам.
Отцы? Да, когда-то они были, но кто их видел?
Торговцы живым товаром переправили обоих детей в Стокгольм, а Зак купил их и спас от сексуального рабства.
Но он сделал из них солдат.
Он был с ними строг и требователен, когда речь шла о дисциплине, но он хорошо к ним относился. Он был добрым. Наверное, таким, каким должен быть отец. И они любили его.
Всем им было лет по десять — двенадцать.
В армии Зака еще было десять взрослых мужчин и несколько свободных наемников, к которым Зак время от времени обращался.
Он научил детей стрелять и драться, научил быть жесткими и хладнокровными. Научил смотреть на врагов как на вещи, а не как на людей. Вещи без права на жизнь. И без потребности жить.
Он научил их не бояться смерти. Рассказывал им сказки о мученичестве и радостях Царствия Небесного. Называл их своими детьми, и они ему верили.
А теперь его нет, и перед ними стоит Фрэнси.
Ни дети, ни она не знали, как себя вести. Они даже не знали, остались ли они врагами.
— Вы проголодались, — сказала она, догадываясь, что они вряд ли ее понимают.
На каком языке разговаривал с ними Зак? На русском, ведь девочка, похоже, русская? На сербскохорватском или боснийском? Фрэнси толком не могла понять, на каком языке говорит мальчик. Или у Зака есть переводчики?
— Я не сделаю вам ничего плохого, — сказала она, попытавшись улыбнуться.
Дети и бровью не повели. Фрэнси быстро вышла из комнаты и после некоторых колебаний все-таки заперла дверь, хотя сначала не собиралась этого делать.
Она стала ходить по дому из комнаты в комнату, вверх и вниз по лестнице. Так прошел не один час. В голове стучало. Пер, мама, Кристина. Зак, а что, кстати, с Заком? Луиза! Черт, Луиза! А вдруг Джим бы тоже погиб? И еще дети в спальне для гостей. Слишком много всего. И плечо все еще болело, и гастрит обострился.
Зайдя в ванную, она открыла шкафчик с лекарствами.
Не хрена себе, целая аптека!
Захлопнув дверцу, она уставилась на себя в зеркало — и поняла, что выглядит ужасно. Еще чуть-чуть, и она, как обычно, свернется калачиком на полу, начнет плакать и захочет позвонить кому-нибудь, кто сможет решить все ее проблемы. Юсеф решит вопрос с Луизой, Крошка Мари и Эрьян разберутся с детьми. Пер будет заниматься их собственными детьми, когда у нее не будет сил. В понедельник она попадет к доктору Лундину в часы приема неотложных больных. А до того наглотается транквилизаторов, будет бродить, заторможенная, по дому, пока не заснет и не проспит много часов из того, что осталось от ее жизни.
Часов, которые нельзя будет вернуть никогда.
«Доктор Джекил и мистер Хайд, — подумала она, — это же обо мне. Как глава мафии — великолепна, как человек — полный провал».
Она прислонилась лбом к зеркалу над раковиной. Вообще-то, быть просто человеком, должно быть, легче, чем мафиози. Большинство неплохо с этим справляется, но большинство не смогли бы справиться с той работой, которую делает она.
А это как-то не очень сочетается с ее натурой — быть как все.
Выйдя из ванной, она отперла дверь гостевой спальни. Дети спали. Когда они проснутся завтра утром, дверь будет открыта. Потому что они не пленники, а гости. Она наймет по переводчику для каждого, узнает, откуда они, есть ли у них нормальные родственники, а если нет, отправит в какую-нибудь хорошую приемную семью, как было с Теей.
Тея. Да, с ней все получилось отлично. Просто великолепно. И Адриан ей этого никогда не простит.
Еще немного побродив по дому, она уселась перед телевизором в гостиной, но заснула, минут десять попереключав каналы.
Проснувшись, Фрэнси увидела, что дети стоят перед ней и с удивлением ее разглядывают. У каждого в руке нож, наверное, они нашли их на кухне. Пенса не было видно — возможно, он спал.
Как ни странно, она не испугалась, взяла пульт и стала переключать каналы, пока не нашла диснеевские мультфильмы, которые иногда смотрел Адриан.
Дети переглянулись, посмотрели на Фрэнси, на телевизор.
Прошло довольно много времени.
Наконец они сели на пол перед телевизором и стали смотреть мультфильм. Сначала они то и дело оглядывались и смотрели, чем она занимается, но потом, похоже, забыли и о Фрэнси, и о ножах, которые выскользнули у них из рук.
Сидя за кухонным столом, они знакомились.
— Фрэнси, — сказала Фрэнси, хотя они уже знали, как ее зовут.
Она написала на листке бумаге свое имя и цифру «37» в надежде, что они поймут — это ее возраст. Достав карту мира, она нашла Стокгольм и ткнула в него пальцем, потом показала им фотографии — свою, Пера, Адриана и Бэлль.
— Моя семья, — объяснила она, — я и моя семья.
Дети поняли и сделали, как она.
Девочку звали Елена, ей одиннадцать лет, она из Москвы. Мальчика — Гиоргиос, ему десять, он из Албании, из деревни неподалеку от Тираны.
— Мама? — спросила Фрэнси. — Папа?
Оба покачали головами.
— Братья, сестры?
Они не поняли, что она спросила. Подумав немного, Фрэнси принесла альбом для рисования и коробку с цветными мелками. Вырвав лист, она стала рисовать: дом, деревья, взрослых, детей. Немного помедлив, дети тоже начали рисовать.
Смерть, кровь, огонь. Большой корабль, люди с оружием, большой человек с большими руками. Зак? Дом, где много комнат. Дом Зака? Цветы, птицы, сердечки. Вспоротые животы. Кровь, хлещущая из голов, глаз, ртов. Замки с башенками и бойницами. Принцессы и принцы. Мама, которая улетела на крыльях. Умерла? Дети с автоматами.
Фрэнси наклонилась и погладила их по головам. Дети удивленно на нее посмотрели и снова стали рисовать.
В воскресенье вечером, когда Пер привез Адриана и Бэлль, Елена и Гиоргиос сидели перед телевизором, смотрели мультфильмы и ели чипсы. Пенс готовил ужин, а Фрэнси в библиотеке пыталась по телефону найти надежных переводчиков для детей.
Пер зашел в библиотеку с Бэлль на руках, Адриан шел за ним. Она повесила трубку и посмотрела на мужа.
— Это дети, которые были у Зака, — начала она.
— Я понимаю, — ответил Пер, — но что они делают на нашем диване, перед нашим телевизором? Вот наши дети, Фрэнси! Вот они!
Он чуть не бросил обоих в объятия Фрэнси. Он не злился, но был очень растерян. Фрэнси не в состоянии как следует позаботиться об Адриане и Бэлль, так куда, черт возьми, ей еще эти двое?
— Это временно, — заявила Фрэнси.
— Они в моей одежде, — пожаловался Адриан.
— Знаю, но их вещи еще не высохли.
— Пусть отдадут мою одежду!
— Но, милый, у тебя так много вещей, что в этом плохого?
Заплакав, Адриан выскочил из комнаты и с грохотом побежал наверх к себе в комнату. Бэлль тоже закричала. Покачав головой, Пер сел в кресло напротив Фрэнси. Бэлль постепенно успокоилась на руках у отца.
— Ты прав, — согласилась Фрэнси. — Я не справляюсь с детьми. Ни с нашими, ни с теми, что сидят там. Но я хочу попытаться.
— Но они, они… — заговорил Пер.
— Они сироты. Их похитили, привезли сюда. Их забрал Зак.
— Это ужасно, но я не хочу, чтобы они были в нашем доме.
— Моем доме, Пер. Это мой дом.
— Хорошо, твой. Твой и наших детей. А
— Они дети.
— Да у тебя с головой не в порядке!
Пер вышел из библиотеки. Вскоре он уехал, забрав с собой Адриана и Бэлль.
Фрэнси, Елена и Гиоргиос сидели с одной стороны больничной кровати Джима. Луиза, Крошка Мари и Эрьян — с другой. Джиму еще было далеко до выздоровления, но он был жив, и врачи говорили, что он не останется калекой на всю жизнь.
Джим и Луиза держались за руки, а Фрэнси пересказывала им то, что узнала от переводчиков, которые разговаривали с детьми. Луиза уже знала большую часть, но для Джима все это было в новинку, и было важно, чтобы он узнал историю детей, которым предстояло стать частью его жизни.
Ведь он — часть Луизы, а с этого момента ей предстояло заботиться о Елене и Гиоргиосе как о родных.
Это условие, которое Фрэнси выдвинула в обмен на помилование Луизы.
— Ты должна будешь их усыновить, — сказала Фрэнси. — Как сделать паспорта и другие документы, ты знаешь. Я могу подключить нужных людей, тебе помогут с усыновлением. Потом ты уедешь за границу. Предлагаю Францию, потому что ты знаешь язык. Там вы не будете сильно привлекать внимание. Купишь домик и откроешь кафе или что-нибудь в этом роде. Деньги у тебя есть, назад я ничего не потребую. Наймешь детям преподавателей, чтобы они выучили язык, а потом отправишь в обычную школу. Если ты кого-то встретишь, то, прежде чем это сможет перерасти во что-то серьезное, он должен понравиться детям. Два раза в год будешь посылать мне фотографии. Свои и детей. Они также должны будут мне писать и рассказывать о том, как живут. Я могу приехать к вам в любой момент, так что даже не пытайся меня обмануть. Если не сделаешь, как я говорю, ты больше никогда не увидишь Джима. Если будешь хорошо себя вести, будете раз в год встречаться здесь, в Стокгольме, под наблюдением.
Вот так. Двух зайцев одним выстрелом.
Луиза посмотрела на Джима, потом на детей, которым ей предстояло стать матерью.
— Что касается волос, то я могу помочь тебе с пластической операцией перед отъездом, — сказала Фрэнси. — Я это делаю не ради тебя, а ради Джима.
Луиза кивнула:
— Договорились.
— Договорились насчет детей или насчет волос? — уточнила Фрэнси.
— И то и другое. Выбора-то у меня все равно нет.
— Выбора у тебя нет. Потому что ты его не заслужила.
Луиза не стала возражать.
— Я могу побыть с Джимом наедине? — спросила она.
Фрэнси с детьми, Крошкой Мари и Эрьяном вышла в коридор. Елена и Гиоргиос держались за руки, что-то предчувствуя. Крошка Мари и Эрьян тоже держались за руки и думали о будущем отпуске.
А Фрэнси обнимала воздух, пытаясь нащупать хоть кого-то, хоть что-то.
«Любовник, — подумала она, — мне нужен любовник. Никаких таблеток, никакой психотерапии, никакого нытья о том, что нет сил. Просто время от времени нужно как следует трахаться, и я полностью приду в себя. Вот такой отпуск, а потом я буду снова готова работать, быть хорошей матерью и, возможно, даже неплохой женой, если Пер захочет вернуться, а я — принять его. Ведь мы еще не развелись, а только взяли тайм-аут».
Над небольшим кусочком мира, принадлежавшего Фрэнси, кружились снежные хлопья, а ежедневник, в котором уже несколько месяцев не появлялось новых записей, сообщал о том, что сегодня сочельник. Фрэнси это не очень сильно волновало, просто подумалось, что нужно ближе к вечеру разогреть в микроволновке сладкую рисовую кашу со сливками, ведь ее можно дать Бэлль.
В доме, не украшенном к Рождеству доме, были только Фрэнси и Бэлль. Пер и Адриан уехали в Норчепинг к родителям Пера, Пенс взял отпуск, Кристина встречала Рождество со своей семьей, а Юсеф с Грейс укатили на Сейшелы, чтобы жариться на солнце и купаться в роскоши. Поездку предложила Грейс. После того как исчез Антон, она покончила с двойной моралью, как на словах, так и на деле. Теперь она почти каждый день обедала в дорогих ресторанах и предавалась шопингу с такой страстью, как никогда раньше. Перестала покупать газету в помощь бездомным Стокгольма и уже не давала нищим деньги или талоны на еду и вышла из состава нескольких благотворительных организаций.
Это было что-то вроде мести за то, что Антон не позволил ей себя спасти.
Фрэнси полулежала в кресле в кабинете и листала книгу доктора Фила «Любить с умом: как найти того, кого нужно, и удержать то, что у вас есть», которую купила себе (и Перу) в подарок на Рождество. Эту книгу порекомендовал Стефан, молодой человек по вызову (неплохой парень, но вообще-то ничего особенного, она решила больше не нанимать его после Рождества). Он сказал, что эту книгу очень хвалила другая его клиентка.
Правда, Фрэнси еще не решила, хочет ли она вернуть Пера. Конечно, она по нему скучала, но ей его не хватало и тогда, когда он был рядом.
Так что ей нужно — именно Пер… или что-то еще, способное заполнить пустоту внутри нее?
Тоска и печаль.
Она — очень печальный человек. Фрэнси поняла это, как только началось время, которое она отвела для отдыха от работы и от мыслей о Пере.
Она и сама не могла сказать, почему ей так грустно. Было множество разных теорий, но сама она ни одну из них не считала верной. Просмотрев записи, сделанные после визитов к доктору Лундину, она и там не нашла ничего подходящего.
Может, это биохимия? Какое-нибудь вещество, которого не хватает у нее в мозгу, или врожденный порок, который можно вылечить? Или хотя бы облегчить страдания?
«Наверное, нужно больше думать о себе», — решила Фрэнси, прочитав главу, в которой речь шла именно об этом.
«Я, я, я… — пробормотала она и отложила книгу. — Бэлль, как ты думаешь, маме надо лучше относиться к себе?»
Бэлль, ползавшая в одном подгузнике и уже пытавшаяся встать на ножки, посмотрела на нее с недоумением.
«Я ведь считаю, что уже и так думаю только о себе», — пояснила Фрэнси и улеглась на пол в надежде, что Бэлль вскарабкается на нее.
Она закрыла глаза, стала ждать, почувствовала легкие прикосновения к одной ноге. Улыбнулась. Это лучшие моменты жизни, когда тебя толкают крохотные ручки и ножки. Она слышала сопение Бэлль, потом почувствовала, как та залезла ей на ноги, потом на живот и, наконец, на грудь. Мягкие волоски уже щекочут подбородок. Кто-то обнюхивает шею. Фрэнси обхватила дочь руками. «Ты и я, — подумала она, — ты и я навсегда. Что еще нужно, кроме тебя, моя капелька? Твоя мама так растеряна. Она легко может быть великим мафиози, а вот быть человеком гораздо труднее. Обещай, что не заразишься от меня. Обещай, что никогда не будешь такой, как я. Обещай, что будешь любить в себе человека, а не свои достижения. Я знаю, это все клише доктора Фила, но у меня нет сил быть оригинальной. Делай, как мама говорит, и все будет хорошо. Ты и я, Бэлль. Лучшего Рождества и представить трудно!»
Она качала Бэлль и оглядывала слабоосвещенную комнату. Горели только настольная лампа и две свечи. Поднялся ветер, он стучал то в стены, то в окна. Этой зимой Фрэнси редко выходила на улицу, только ненадолго вывозила Бэлль в коляске, а когда нужно было съездить по делам, прыгала в машину.
Ее душа стала мягче. Мысли уже не вертелись только вокруг врагов, денег, насилия и смерти, теперь она думала о смене погоды, поездках на «додже» по песчаному карьеру, стопках непрочитанных книг и долгих вечерах наедине с фильмом о Рокки и пакетом конфет.
Тело тоже округлилось. Она почти забросила спорт, лишь иногда несколько раз проплывала дорожку в бассейне. Таблетки для похудения были смыты в унитаз. Там, где раньше на животе проступали кубики мышц, появилась мягкая плоть. Иногда Фрэнси охватывала паника, когда она не могла застегнуть любимые джинсы, но это быстро проходило. Волноваться по этому поводу у нее не было сил, поэтому в один прекрасный день она вывалила перед Йенсом весь свой гардероб и велела купить то же самое, но на размер больше.
Устало вздохнув, она похлопала себя по округлившимся бедрам. Ну-ну, небольшой целлюлит, мы с тобой договоримся.
И заснула, прижав к груди сопящую Бэлль, свою самую легкую ношу.
— Она хорошенькая!
Фрэнси, уже начав просыпаться, так сильно вздрогнула, что Бэлль скатилась на пол, но, как ни странно, не заплакала, а только с любопытством смотрела на незваного гостя.
— Как ты вошел? — спросила Фрэнси и вскочила.
Она не испугалась, а удивилась.
— Дорогу показал твой сын, — ответил Зак, уютно устроившийся в кресле и уже полчаса наблюдавший за спавшими.
На улице царил мрак. Тяжелый, зимний.
Он пришел из тьмы, чтобы она поняла. Он не хотел больше жить с этим один и считал: она не знает, и это несправедливо. У них было нечто общее, одно на двоих. Наследство.
— Как ты вошел? — снова спросила Фрэнси, подняла Бэлль с пола и села за письменный стол.
— Лаз, — ответил Зак, — который прорыл Адриан. Он хитрюга, но слишком доверяет женщинам.
— Что ты имеешь в виду?
Фрэнси выдвинула верхний ящик стола. Ее «глока» там не оказалось.
— Я пообещал Тее, что ее родителей поселят в шикарный реабилитационный центр, за который я заплачу, — объяснил Зак. — Я ей сказал, что их там вылечат. А она классная шпионка, правда?
— Ах ты, сволочь! — воскликнула Фрэнси и резко задвинула ящик стола. — Как ты можешь так использовать детей? А Адриан… ты что, не понимаешь, он…
Она замолчала, прижав к себе Бэлль.
— Прошу прощения за боль, причиненную твоему сыну, но за все надо платить, — ответил Зак.
Фрэнси презрительно фыркнула. Бэлль стала искать у нее грудь.
— Я пришел с миром, — сказал Зак и встал. Он держал в руке ее пистолет. — Но на всякий случай забрал вот это.
Фрэнси снова фыркнула. С миром, что за чушь!
Но так и застыла с открытым ртом, потому что Зак открыл окно и выбросил пистолет на улицу.
— Круто, — отреагировала она. — А откуда мне знать, что ты безоружен?
— Можешь меня обыскать, — предложил он, — в прошлый раз мне понравилось.
— Спасибо, нет. Придется поверить тебе на слово.
Зак сел.
— Не грустно вот так, в одиночестве, встречать Рождество? — поинтересовался он.
— Откуда ты знаешь, что… — хотела спросить Фрэнси, но замолчала на полуслове.
К него на губах была его фирменная улыбочка. Значит, он за ней следил. Господи, как она потеряла бдительность! А Тея, которой она поверила!.. Надо же было так опростоволоситься!
— Я не одна, — ответила Фрэнси. — У меня есть Бэлль. И мне гораздо больше нравится это, чем идиотские рождественские ужины с родней.
— У меня никакой родни не осталось, но я отлично понимаю, что ты имеешь в виду, — сказал Зак.
Наступила минутная пауза. Ни родителей, ни братьев, ни сестер? А жена? Подруга? Дети? Вдруг у Фрэнси разыгралось любопытство.
— Нет, — ответил он на ее вопрос, — никого.
— А ты бы хотел, что бы у тебя была семья? — спросила Фрэнси.
— Да. Женщины и дети, что может быть прекраснее?
В сказанном не было ни капли иронии, но Фрэнси все еще не верила.
— Как же ты тогда можешь использовать детей в качестве боевиков? — спросила она.
— Они меня любили, — ответил он. — Я стал для них отцом, которого ни у кого из них не было.
— Как трогательно. Ты травил их наркотой и учил убивать.
— Любовь я им тоже давал.
— А ты, случаем, не педофил?
— Ты же знаешь, что нет.
— Знаю?
— Ну, это-то ты обо мне знаешь.
— Я тебя вообще не знаю.
— Нет, знаешь. У нас гораздо больше общего, чем ты думаешь.
Он встал и начал беспокойно расхаживать по комнате. Фрэнси следила за ним взглядом, но тут почувствовала по запаху, что Бэлль испачкала подгузник.
— Извини, — сказала она, — мне нужно переодеть и покормить Бэлль.
— Конечно, — согласился Зак. — Тебе нужна помощь?
— Да нет… Спасибо, я сама.
Фрэнси пришла в замешательство. Какой он странный. Пару месяцев назад она бы с огромным удовольствием прострелила ему башку, а сейчас чуть не предложила ему поменять Бэлль подгузник, потому что до сих пор не очень любила эту часть родительских обязанностей.
Сначала она пошла в ванную, поменяла подгузник, а потом — на кухню и накормила дочь разогретой в микроволновке рисовой кашей.
— Это правда?
Опять Зак. Он совершенно неслышно появился на кухне.
— Что? — спросила Фрэнси.
— Что смысл жизни — в детях?
— Все не так просто.
— Да?
— Да.
Зак сел за кухонный стол и стал смотреть на Бэлль. Он устало ей улыбнулся, и она в ответ улыбнулась ему.
— Я думаю, что смысл жизни в том, чтобы в полной мере насладиться тем, что она может предложить, — объяснила Фрэнси, — и это могут быть дети. Это может быть близкий человек. Это могут быть власть и богатство. Или одиночество, если ты сам его выбрал. Если человеку плохо наедине с самим собой, то ему не светят и другие удовольствия этой жизни.
— Какая стройная жизненная философия, — сказал Зак.
— Может быть. Во всяком случае, я так думала всегда, сколько себя помню. Я не ведусь на болтовню о том, что нужно дарить любовь другим, что нельзя быть эгоистом. Сначала накорми себя, а уж потом других.
— Но многие говорят, что, отдавая, они получают так много, что любят себя именно благодаря тому, что отдают.
— Я не претендую на истину в последней инстанции. Я права, они тоже правы.
— А если человек получает удовольствие от того, что приносит вред другим? Или себе самому?
— Мучить других или себя — это не входит в мой список удовольствий. Если кто-то считает, что это приятно, значит, у него не все дома. Но опять же, это я так считаю.
— В твоей философии немало слабых мест.
— Знаю.
— Похоже, тебя это мало беспокоит.
— Да.
— Я думал, ты перфекционистка.
Фрэнси улыбнулась и стала вытирать лицо Бэлль, измазанное кашей.
— Чего-нибудь хочешь? — спросила она Зака. — Кофе или…
— Вообще-то я голоден, — ответил Зак, — целый день так нервничал, что не мог есть.
— Нервничал? Перед встречей со мной?
— Да, а что тут странного? В прошлый раз ты хотела меня убить.
— Это было взаимно.
Фрэнси встала, выбросила в мусорное ведро перепачканные салфетки и стала изучать содержимое холодильника. Сыр, яйца, овощи, две банки консервированных персиков, упаковка с шестью банками пива и шоколадный торт, которым она собиралась поужинать.
Получился омлет.
— С Рождеством! — сказала Фрэнси, поднимая свою банку с пивом.
— С Рождеством! — ответил ей Зак.
Они чокнулись и начали есть. Бэлль пустили поползать на полу.
— Где ты был? — спросила Фрэнси. — Уже прошло два месяца с тех пор, как мы взорвали твой дом.
— Жил в гостиницах, — ответил Зак, — брал пару раз машину напрокат и выезжал за город. Там, кстати, очень мило. Спокойно. А у тебя как дела?
Фрэнси не знала, что ответить. Хорошо ей было или плохо? Все затянуло каким-то туманом, как будто она бродила несколько месяцев во мгле, усталая и опустошенная.
— Все нормально, — ответила она, — скучновато, правда, но это приятная скука…
Отодвинув от себя тарелку, она стала качаться на стуле.
— Почему ты выбрал Луизу? — спросила Фрэнси.
— Я не выбирал, — ответил Зак, — она пришла сама. Связалась с одним из моих парнишек. Как-то ночью он продавал наркоту в одном клубе, а она сунула ему записку, где написала, что хочет работать на меня. Ей пришлось пройти массу проверок, прежде чем я ей поверил. И физического, и психологического свойства.
Фрэнси подумала о скальпе Луизы, о том, какую невероятную стойкость та проявила во время пытки. Ее натаскивали на то, чтобы переносить боль. Зак отлично знал свое дело.
— Рассказывай, — произнесла Фрэнси, — зачем пришел?
И Зак начал рассказывать ей историю. Фрэнси сразу поняла, что слушать это ей совсем не хочется, но дослушать пришлось. Его голос словно пригвоздил ее к стулу в огромном, не украшенном к Рождеству доме.
Это была очень простая история о сыне, мстившем за своих родителей. Сыне, который решил использовать для этого дочь того, кто был повинен в их смерти.
— Ты лжешь, — не поверила ему Фрэнси, — я уверена, что лжешь.
— О таком невозможно солгать, — ответил Зак.
— Нет, ты лжешь. Если бы это было правдой, ты убил бы меня давным-давно. Вот тогда ему было бы тошно, сам знаешь.
— Я собирался тебя убить, но не смог.
— Чушь собачья!
— Да, не смог.
— Почему?
— Ты мне нравишься.
— Не ври!
Из глаз брызнули слезы. Она его ненавидела, не хотела слушать то, что он говорит. Все что угодно, только не это.
— Я изменил свой план, — сказал Зак, протянув ей кусок бумажного полотенца, — я захотел, чтобы ты обо всем узнала и сама спросила у него.
— А потом что? — заорала Фрэнси и швырнула салфетку на пол. — Потом-то что? Что?!
Бэлль, ползавшая под ногами у матери, заплакала. Фрэнси взяла ее на руки, подняла с пола салфетку. Громко высморкалась, Бэлль орала на весь дом.
— Это уже тебе решать, что будет потом, — сказал Зак, — а я просто хочу жить дальше, зная, что есть еще кто-то, кто знает.
— То есть ты хочешь, чтобы я взяла твое бремя на себя, — произнесла Фрэнси, поливая слезами голову Бэлль.
— Если правда — бремя, то да. Но только не говори, что не сделала бы того же на моем месте.
Фрэнси хотелось, сказать, что нет, не сделала бы. Хотелось спорить, но сил на дальнейшие разговоры уже не было. Хотелось просто лечь на пол, заснуть и, проснувшись, понять, что ей все это приснилось.
Она снова высморкалась. Бэлль перестала плакать.
— А ты? — спросила она. — Как ты выжил? Ведь ты был ребенком!
— Обо мне заботился Ренман, — сказал Зак. — Он был лучшим другом отца. Они знали друг друга с детства, были в одних и тех же бандах. Я его очень любил.
— Это он сказал тебе, что нужно отомстить?
— Нет, я понял это сам, когда все увидел. Но, конечно, иногда я сомневался, подумывал покончить с насилием, выбрать другой путь, но не вышло.
Он плакал, руки у него тряслись.
— А как же «Тигры Аркана»? — спросила Фрэнси.
— Это было нужно, чтобы забыться в ожидании подходящего случая, — ответил Зак.
Бэлль цеплялась за грудь Фрэнси. Зак улыбнулся, когда это увидел. Теперь он уже рыдал, словно в его груди хрипел дикий зверь.
— Фильм, который я тебе показал… — сказал он дрогнувшим голосом. — Я снял его сам. Я рассказал остальным о том, что когда-то видел своими глазами, так, словно эта история произошла с кем-то другим. И однажды, после какой-то попойки, они захотели это повторить.
— Как ты мог допустить, чтобы это случилось снова? — спрашивала Фрэнси. — Как ты мог смотреть, как другие…
— Не знаю.
— Не знаешь?! Разве это ответ?
— Другого нет. Это было так странно. Я был там, и в то же время меня как будто не было. Помню, что пытался двигаться, но словно прилип к камере. А когда все закончилось, я оттуда уехал и несколько недель просто бродил один. Не помню где. Хотел покончить с собой, но не решился. А потом уехал домой.
Его глаза распухли, из носа текло, он весь как-то сжался.
— Ты сволочь! — рявкнула Фрэнси.
— Да, — согласился он.
— Чертов извращенец!
— Знаю.
— Вспомни этих мужчину и женщину…
Зак закрыл лицо ладонями, но и там не мог спрятаться. Он нигде не мог спрятаться.
— И сколько раз ты пересматривал свое кино? — поинтересовалась Фрэнси.
— Только в тот раз, вместе с тобой.
— Почему именно сейчас?
— Что ты имеешь в виду?
— Месть. Почему ты решил мстить сейчас?
Его руки упали на стол. Подавшись вперед, он навалился на стол так, словно пытался удержаться и не рухнуть на пол.
— Я просто почувствовал, что время пришло, — ответил он, — раньше я бы не справился. Я… копил силы.
Молчание. Оба плачут.
Потом Зак исчез.
В первую неделю нового года Юсеф и Грейс вернулись из отпуска на Сейшелах, коричневые, как пряники, набравшие по паре лишних килограммов, слегка уставшие от детективов в мягких обложках и кроссвордов, а также друг от друга, но тем не менее счастливые и довольные поездкой.
Первое, что они сделали, вернувшись домой, — собрали у себя детей и внуков, чтобы с запозданием отпраздновать Рождество. Фрэнси вообще не хотела ехать, но на этот раз не потому, что ее не привлекала перспектива сидеть за общим столом и наблюдать детскую истерию по поводу подарков, а потому, что ей было страшно посмотреть в глаза отцу. И все же она туда отправилась — вместе с Пером, Адрианом и Бэлль. Ведь они по-прежнему одна семья, хоть и изрядно потрепанная. И возможно, это вообще последний раз, когда они собираются все вместе в квартире на площади Карлаплан.
Пер несколько раз спросил Фрэнси, что случилось, но она только отнекивалась, говорила, что просто устала и, видимо, заболевает, да и переживает из-за их отношений. Тогда Пер спросил, что она думает по поводу развода. Фрэнси не смогла ничего ответить, но Пер даже обрадовался тому, что она не сказала ничего определенного. Он по-прежнему любил ее и сожалел о том, что сделал, но в то же время расхаживал по квартире, которую она ему купила, и произносил в ее адрес злые монологи, обвиняя во всех грехах, негодуя, что она подвергла его и Адриана таким испытаниям.
«Если бы только я могла ему все рассказать, — думала Фрэнси в машине по дороге к родителям, — я бы тогда мучилась не одна. Интересно, а ему стало легче после того, как он все рассказал? Где он сейчас? Чем занимается?»
Думая о Заке, она испытывала и ненависть, и нежность. И какое-то странное беспокойство внутри. Что-то в нем привлекало ее.
«Совсем одна, — подумала Фрэнси, когда они зашли в элегантный подъезд с лифтом и хрустальной люстрой 1894 года, — все мне одной».
Они вышли из лифта, Адриан позвонил в дверь, и им открыл Юсеф, сияя улыбкой и широко раскрыв объятия.
— Привет, папа, — поздоровалась Фрэнси и позволила себя обнять, хотя ей хотелось его оттолкнуть.
— Здравствуй, моя девочка, — сказал отец.
Значит, соскучился. Он всегда говорил ей «моя девочка» после долгой разлуки.
— Как твои дела? — спросил он у Фрэнси, пока они были в прихожей и снимали верхнюю одежду.
Что-то произошло, он понял это, едва взглянув на нее. От нее словно повеяло чем-то особым. Запахом отчуждения.
Она избегала встречаться с ним взглядом, отводила глаза. Наверняка это просто усталость после всего того, что произошло летом. Да еще эта затянувшаяся размолвка с Пером.
Он погладил дочь по щеке. Он очень хотел ей помочь.
Потом все стали обниматься с Грейс, и тут в дверь позвонила Кристина, приехавшая с семьей.
Фрэнси, не общавшаяся с сестрой с их последней встречи осенью, вяло улыбнулась Кристине. Ей пришло в голову, что им бы не помешало выяснить отношения на боксерском ринге. Изметелить друг друга до полного изнеможения, пока у обеих не останется сил пошевелить даже пальцем, а потом долго лежать рядом на полу, уже не боясь друг друга.
«Бей меня, когда я этого заслуживаю, — размышляла Фрэнси, когда они садились за стол, — люби меня, когда я меньше всего этого заслуживаю. Не бросай меня никогда!»
Кристина заметила, что Фрэнси какая-то странная, и встретилась с ней взглядом.
Одиночество, какое в одиночество в этих глазах!
Это одиночество на мгновение так глубоко проникло ей в душу, что у Кристины даже перехватило дыхание. Но затем она стала накладывать себе картофельную запеканку и решила не думать об этом. Но решить было проще, чем сделать. Не удавалось ей забыть и о листке бумаги, который долго хранился у нее в сейфе. Это был вопрос Зака, предложение стать его шпионкой. Она ему не ответила, хотя он неоднократно присылал за ответом своих малолеток. Каждый раз она с ума сходила от страха. Однажды к ней подошли поздно ночью, когда она возвращалась домой с работы. И даже не сомневаясь в том, что сейчас ее убьют под дверью собственного дома, она покачала головой в ответ на очередное предложение о сотрудничестве. И они исчезли в темноте так же неожиданно, как появились. Когда курьеры прекратили ее беспокоить, она изорвала листочек в мелкие клочки и спустила в унитаз. Потом она долго сидела, запершись у себя в кабинете, то плача, то заливая горе дорогущим розовым вином, пока не напилась так, что заснула прямо за столом, зарывшись головой в свою черно-белую бухгалтерию.
— С Рождеством, с Новым годом и за все хорошее! — произнесла Грейс, поднимая бокал.
Раздались одобрительное бормотание и звон хрусталя. Угощение удалось на славу, Пер и Роберт после пары лишних бокалов вина стали, как водится, лучшими друзьями. Адриан с двоюродными сестрами корчили рожи, играя в «кого из взрослых я передразниваю?».
— Как ты поживаешь? — спросила Грейс у Фрэнси, когда они собирали грязную посуду и накрывали стол к чаю.
— Хорошо, — ответила та, — а что?
— Выглядишь подавленной. Это из-за Пера?
— Да, я… Я много обо всем этом думаю. Не знаю, как поступить.
— Мы всегда можем поговорить с тобой…
— Конечно, спасибо, мама.
— Кстати, никаких вестей от Антона?
Вопрос был задан осторожно, как бы между прочим, как будто ее это не очень интересовало.
— Нет, — ответила Фрэнси, — мне очень жаль.
— Ну, что ж… — только и сказала Грейс, — я думала, может, ты что-то знаешь.
— Если я что-то о нем узнаю, я сразу тебе дам знать.
Мать кивнула. Подумала, что сама бы поступила точно так же. Или нет? Уж лучше пусть Антон работает на Фрэнси, чем наркотики и проституция. Лучше или хуже? Грейс тяжело вздохнула и достала десертные тарелки, серебряные ложки, кофейные чашки и мягкое итальянское мороженое для детей. Пока Фрэнси накрывала на стол, Грейс достала из духовки два яблочных пирога. Время от времени она не могла сдержаться, нет-нет да и роняла горькую слезу по исчезнувшему Антону. Он был ей как сын и оставил ее, не сказав ни слова. Она обнимала его, когда он трясся от ломок. Она добилась того, чтобы он спал в кровати, а не бродил по улицам. Она кормила и поила его, покупала ему одежду. Любила его, будь он неладен!
Грейс утерла слезы, высморкалась, взяла себя в руки, вышла в столовую и стала угощать гостей десертом. При этом она наблюдала за Фрэнси, обходившей стол и разливавшей кофе. И ту Грейс поняла, что по-прежнему ревнует Антона к дочери, ведь это Фрэнси отобрала его у нее. Оглянувшись вокруг, она поняла, что семья, за которую она так боролась, рушится прямо на глазах. У нее сложности с Фрэнси, у Фрэнси вечные проблемы с Кристиной. Теперь трещина пролегла между Фрэнси и Пером, а еще раньше она возникла в отношениях между Фрэнси и Адрианом.
И все эти трещины шли от Фрэнси, как и новая — та, что наметилась между Фрэнси и отцом. Да, Грейс уже и это заметила — и очень испугалась, потому что, хоть у Фрэнси с Юсефом и случались разногласия, они всегда были на одной стороне, были очень близки. Они составляли единое целое.
Грейс почти не притронулась к десерту, только пригубила кофе. С тем большим удовольствием она пила ликер, открыв как-то это удовольствие — одурманить себя, как это делал Антон.
У нее было одно желание — исчезнуть, скрыться от себя самой, от мужа, детей и внуков, от все нараставшего ощущения одиночества.
Не прошло и часа, а она уже лежала на диване и храпела, приоткрыв рот. Адриан и другие внуки с любопытством ее разглядывали.
Она притворяется или спит по-настоящему? Подумать только, как бабушка напилась, а ведь она всегда такая правильная.
— Адриан, поедем домой, — предложил Пер, которому все это казалось очень забавным.
— Мы тоже поедем, — сказала Кристина, которая считала, что все это крайне неприлично.
Протесты детей не помогли, гости начали собираться по домам.
— Я хочу остаться и поговорить с тобой, — сказала Фрэнси, подойдя к отцу.
— Сейчас? — удивился Юсеф. — А нельзя… просто мама как-то…
— Да, сейчас.
Сейчас или никогда, она это чувствовала. Сейчас она решится, а завтра уже нет.
— Да-да, конечно, давай, — согласился Юсеф, — только отнесу мать в постель.
Фрэнси кивнула и подошла к Перу.
— Отвези детей домой на такси, — сказала она, — я еще ненадолго останусь.
— Да? — удивился Пер. — Как скажешь, а куда… домой?
— Ко мне.
— А можно я тогда переночую?
— Да, ложись в комнате для гостей. Пенс дома, он позаботится о детях.
— Я сам с ними справлюсь.
— Ты тоже выпил лишнего. Пусть он ими займется — во всяком случае, Бэлль.
— Да, во всяком случае, Бэлль… Ведь она важнее, чем Адриан, да?
— Нет, просто младше.
— Ты ее больше любишь. Тут ничего не поделаешь, и он об этом знает.
Фрэнси захотелось дать ему пощечину. Нет, удар в челюсть. Нет, поцеловать в губы.
— Пер, не начинай, — прошипела она и крепко сжала его ладонь.
— Ай! — вскрикнул он.
— Прости.
Она выпустила его руку.
— Я буду позже, — закончила разговор она. — Езжайте!
Фрэнси отправилась в ванную, где опустилась на колени, прижав ладони к коричневой мозаике пола.
Она стояла на четвереньках, опустив голову, как измученное, раненое животное. Прошло несколько минут, потом она подняла голову и приготовилась к прыжку.
Адриан сидел в такси на заднем сиденье, прижимая к себе Бэлль, уверенный в том, что сейчас он полностью за нее отвечает: папа так же пьян, как и бабушка. Поэтому Адриан предпочел перестраховаться.
«Наверное, они напиваются и все такое, потому что им уже нельзя играть, — размышлял он, держа ручку Бэлль и глядя в окно, — у них такая скучная жизнь, хотя должно бы быть наоборот, ведь им можно делать все что хочется. Ну, почти все. Они могут сами решать, что есть, где жить и тому подобное».
Когда он вырастет, то станет каждый день есть картошку фри и мороженое, будет путешествовать и ежедневно знакомиться с новыми людьми. Мечты о жизни в лесу вместе с Теей он временно оставил, хотя иногла еще думал о ней. Теперь у него появился новый приятель, мальчик из соседней квартиры в доме, где жил папа.
Адриан теперь почти все время проводил у отца. Там у него была своя комната, пока почти пустая, но ему и так было хорошо. Конечно, было что-то странное в том, что у тебя внезапно стало два дома… или скорее полтора, потому что мама с папой, похоже, так и не решили, будут они разводиться или нет.
Бэлль жила с мамой, но иногда по выходным ее привозили к Перу. Адриан по ней очень скучал. Он никого так не любил, как сестренку.
«Все как-нибудь устроится, — думал он, гладя ее по мягким волосам, — ты и я, Бэлль. Ты и я. Мама с папой могут разъехаться на десять тысяч километров, но мы с тобой всегда будем вместе».
Они сидели в эркере с видом на площадь и звездное небо. Каждый в своем кресле, оба молчали. Фрэнси все еще не решила, заводить ли ей этот разговор или обсудить будущее возвращение на работу.
Но голос Зака не оставлял ее, звучал в голове, в ушах.
— Что он тебе сделал? — спросила наконец Фрэнси.
— Кто? — удивился Юсеф.
— Отец Зака.
— Я не понимаю, о чем ты.
— Отец Закариаса Кона, или, точнее, Людвига Закариаса Янссона. Так звали Зака до того, как Ренман сделал ему новые документы, чтобы защитить от тебя.
Опять молчание. Юсеф задумался, словно перелистывая записную книжку памяти. Фрэнси не могла понять, всерьез он это делал или играл.
— Улоф Янссон? — наконец произнес Юсеф. — Это был мелкий воришка, он несколько раз крал у меня оружие. Он был из банды оборванцев, которые занимались грабежом, а в перерывах напивались.
— Почему ты его убил? — спросила Фрэнси.
— Я его не убивал. Кто тебе это сказал?
Отец ответил слишком быстро и уверенно. Или ей показалось? Фрэнси засомневалась. Ведь он ее отец. Она должна верить ему, а не Заку, который, кстати, не предъявил никаких доказательств. Просто рассказал ей историю, и все.
Но она знала, что Зак не солгал. Зачем выдумывать такое? И он не стал ее убивать. Ему было важнее, чтобы она узнала эту историю. В этом заключалась его месть.
— Зак рассказал мне, — продолжила Фрэнси. — Зачем, по-твоему, он показал мне этот фильм, когда я была у него в плену?
— Я думал, что он мертв! — воскликнул Юсеф.
— Нет.
— Но…
— Я не видела его среди убитых на вилле.
— Мне ты этого не сказала.
— Не сказала.
На лбу у Юсефа выступил пот, руки нервно поглаживали ткань брюк.
— Что за фильм? — спросил он.
Фрэнси в деталях пересказала фильм. Голос не срывался, оставался бесстрастным, словно все это ее совсем не трогало. Но это только внешне, она не хотела, чтобы отец видел ее слабость. Сейчас она должна быть сильной. Нужно выполнить задуманное.
У Юсефа началась отрыжка.
— Он утверждает, что ты сделал то же самое с его родителями, — сказала Фрэнси. — Ему было десять лет, он спрятался и все видел. Говорит, что никогда не забудет твоего лица.
Юсеф энергично замотал головой. Нет, этого не было. Как она могла поверить в такое? Как она могла поверить чужому человеку, врагу, который оклеветал ее отца?
— Нет, — повторял он, — нет, Фрэнси, нет!
Выражение лица той женщины, когда Юсеф приказал ей лечь на останки мужа. Ее крики, когда насильники сменяли друг друга. Ее истерзанная плоть, когда все закончили. Нога в ботинке, засунутая в нее, снова ее насилующая. Чья нога? Его? Нет, нет… Этого не было. Он забыл, вытеснил. Это только страшный сон. Фильм, да, фильм…
— Это все неправда, — сказал отец. — Зак солгал. Он хочет причинить тебе вред, а я желаю добра. Ты же меня знаешь, я бы никогда не смог сделать что-то подобное. Чудовище — он, а не я. Он снял этот фильм. Конечно же он все придумал, сказал остальным, что им делать. Он психопат. Тебе повезло, что ты осталась жива.
Руки Юсефа крепко держали Фрэнси за плечи. Ему было плохо. Ей тоже. Он вспомнил. Господи, он вспомнил, и она чувствовала, как его трясло, чувствовала, что ложь просачивается наружу сквозь его поры. Чувствовала его липкий поту себя на коже… Нет, папа, нет, скажи, что все неправда, скажи так, чтобы я поверила, скажи, скажи!
Но он больше ничего не сказал, только плакал и не мог остановиться, хотя старался изо всех сил. Монстр, сидящий внутри, рвался наружу, и он знал, что она знает, знает, что он солгал, когда Фрэнси сказала:
— Я тебе верю. Прости меня, папа. Он так убедительно говорил, что я должна была спросить у тебя.
Он кивнул, все еще держа ее, не желая отпускать, желая держать ее так вечно. Она же его маленькая девочка, которую он воспитал воином, он не может ее потерять.
— Мне нужно ехать, — сказал Фрэнси.
— Побудь еще немного, — попросил отец.
— Нужно домой к детям. А ты посмотри, как там мама.
— Конечно, конечно.
— Созвонимся.
— Обязательно.
Фрэнси высвободила свои руки, встала и поспешила в прихожую. Стремительно оделась, вышла из квартиры и, сбежав вниз по лестнице, прыгнула в машину, стоявшую на другой стороне улицы.
Она рванула с места и уехала прочь.
Как же ей хотелось вернуться и оказаться в его объятиях, стать снова его маленькой девочкой, забыть обо всем! Она затормозила у обочины, стала бить кулаками по рулю, кричать, плакать. Ей хотелось застрелить себя, отца, Зака, обоих, никого… Успокоившись, она почувствовала соленый вкус на губах. Облизав их, она проглотила горе, любовь, ненависть, потерю отца, потом открыла дверь, вышла из машины и пошла через ночной город. Одна улица, другая… Ее пошатывало, и она все время шептала:
— Я люблю тебя, папа, люблю тебя, папа, люблю тебя, папа, люблю…
Любимый и ненавидимый ею отец сидел, съежившись, за письменным столом, перед ним лежала его толстая рукопись. Красивым почерком он писал историю о дочери, убившей своего отца из мести за жуткое преступление. Но, прежде чем сделать решающий выстрел, она попросила его сказать последнее слово.
И он сказал ей, что любит ее больше всего на свете, что он ею гордится и что ее так и не родившийся брат никогда бы не стал лучшим гангстером, чем она. Он сказал ей, что пусть лучше Бог решит (обычно он предпочитал «судьбу», но сейчас его посетило религиозное настроение), пора ли ему умирать. Может, она позволит ему сыграть в русскую рулетку?
Дочь засомневалась, но потом вынула из барабана три из девяти пуль, передала пистолет отцу. И направила на него свой второй пистолет. Нет, она ему не верила.
Крутанув барабан, он приставил дуло к виску. Один к трем, что он останется жить…
Юсеф перестал писать, отложил ручку, она укатилась со стола на пол, затем выдвинул верхний ящик стола, где хранился его «магнум». Магазин был полон. Он вынул три пули из девяти. Крутанул барабан. Он любит Фрэнси больше всего на свете. Больше, чем Грейс, больше, чем Кристину, больше, чем неродившегося сына, больше, чем самого себя, и больше, чем власть, роскошь, деньги, жизнь…
Щелчок.
Он взвыл, вскочил, резким движением перевернул стол, обошел его, пиная мебель и все, что попадалось ему на пути, потом рухнул на пол, где были рассыпаны листы его рукописи. Он рыдал и не мог остановиться.
Она сильно замерзла, особенно руки и ноги, ведь, одеваясь в гости, она не рассчитывала гулять на морозе в метель, даже шапки не надела, пришлось накинуть капюшон пальто. Окоченев, она почувствовала себя беззащитной, почти голой. Хотелось где-то укрыться, поэтому она шла почти вплотную к стенам домов, иногда останавливаясь, чтобы постоять, прислонившись к холодному камню, и снова окуналась во тьму и пустоту, глодавшие ее изнутри. «Ну и плевать, — подумала она, — сяду на землю и прикинусь дурочкой. Может, сойду с ума по-настоящему, приедет „скорая“ и отвезет меня в психушку. Запрут меня навсегда, и не надо будет думать, принимать решения, да и вообще жить в этом безумном мире. Пер с детьми будут иногда навещать меня, говорить, что любят, хоть я и обманула их доверие. Мама с папой тоже будут приходить и говорить то же самое. Папа меня обнимет и оградит от всех бед, скажет, чтобы я не верила своим мыслям, это просто симптомы сумасшествия, верить надо ему, он — истина и верный путь, мой кумир и мой герой, как в детстве. Нужно дорожить тем, что имеешь. Возможно, и Кристина приедет раз в год с веником цветов. Скажет, что любит сестру, несмотря ни на что. Все-таки любит. Несмотря на что? Несмотря на то, какая я? Нет, — продолжала, размышлять Фрэнси и, шатаясь, отошла от стены, которую только что подпирала, — нет! Иди дальше, не останавливайся, иди! Ты сильнее, чем думаешь. Ты можешь жить в этом мире, ты справишься сама, теперь ты еще более одинока, чем когда-либо, но это человеческий жребий — тебя могут покинуть все, кроме тебя самой. Если, конечно, не свести счеты с жизнью… Но этого делать нельзя, нет, даже и не…»
Еще одно искушение. Но это для трусов. В самоубийстве нет ничего романтичного, только трагедия и колоссальная неудача.
Она пошла дальше, на секунду подняла голову, посмотрела на ясное звездное небо, с которого смотрела луна, и подумала, что все это смешно и нелепо.
Именно в те моменты, когда ей было больнее всего, космос выглядел невероятно прекрасным.
Время от времени на глаза попадались другие люди, некоторые выглядели такими же одинокими, как она сама. Души, гонимые ветром, в глазах — желание убежать. Им всем хотелось в этот момент оказаться где-то в другом месте, стать кем-то другим.
Она набрела на открытое кафе «Севен элевен», зашла внутрь и купила кофе в картонном стакане в надежде, что руки и ноги отогреются. Сев у окна на барный табурет, она обхватила стаканчик руками и почувствовала, как заныли окоченевшие пальцы. Фрэнси вспомнила о Крошке Мари, которая уже пару месяцев кочевала по Азии с Эрьяном и делала все то, что должна бы была делать в молодости, вместо того чтобы подсесть на наркотики и работать проституткой.
Фрэнси тоже захотелось вот так взять и уехать, как будто ей восемнадцать или двадцать лет. Конечно, в свое время она много путешествовала, объездила кучу стран, но, как правило, это были полеты первым классом, с проживанием в роскошных гостиницах, то есть заранее расфасованные впечатления без всяких сюрпризов, потому что ей, свихнувшейся на том, чтобы все всегда было под контролем, хотелось именно этого.
Фрэнси больше не хотелось держать все под контролем. Не хотелось быть в плену у… своего собственного мозга? Работы? Отца?
«Господи, папа, как же ты мог? — не переставала она думать. — Что же теперь с нами будет? Ты боишься меня, я знаю. Боишься собственной плоти и крови, потому что знаешь, на что я способна».
Она собралась заказать еще один кофе — и вдруг увидела на другой стороне улице кого-то, кто показался ей до боли знакомым.
Возможно ли?!
Она выбежала на улицу.
— Антон! — крикнула она.
Человек остановился, обернулся, посмотрел на нее.
Да, это он.
Он молчал и не делал попыток подойти ближе. Во взгляде — неуверенность и странный блеск, это было хорошо заметно даже на расстоянии. Он вернулся в свой старый мир, это было очевидно, и ей стало очень грустно из-за того, как слабо и недолго он сопротивлялся, как быстро сдался.
Фрэнси смотрела ему вслед, пока он не скрылся в темноте. Тогда Фрэнси повернулась и пошла туда, где с детства был ее второй дом.
Казино.
Еще ребенком она мечтала о том, как однажды станет хозяйкой казино. Юсеф передаст его ей. Из кронпринцессы она превратится в королеву. Обладать ради самого обладания, власть ради власти. Она улыбнулась. Казино «Queen», да уж. Вот только корона стала тяжеловата.
Отперев все двери, она отключила сигнализацию, уселась в любимое кресло, сняла носки и ботинки, положила ноги на стол перед собой.
«Наследные владения, — подумала она, оглядевшись вокруг. — Твое детище, папа, и ты широким жестом передал его мне».
Шевеля пальцами ног, Фрэнси надеялась, что здесь ей будет легче найти ответ на вопрос: что делать дальше?
Упаковать детей и, возможно, Пера в чемодан и поступить, как Крошка Мари с Эрьяном? Взять максимально ограниченный бюджет, чтобы посмотреть, сможет ли она жить, как обычные люди… ну, на прожиточный минимум по шведским меркам? Или стать домохозяйкой? Или достать из-под спуда диплом юриста и начать работать по специальности? Или начать сначала делать то, что она умеет лучше всего?
«Нет, — решила она, — только не это унылое „или“! А все сразу! Можно делать все сразу. Я ненавижу любую умеренность, и я не считаю, что золотая середина — лучший выбор. Это вранье, что в природе человека — стремление к равновесию. Где было бы сейчас человечество, если бы всегда довольствовалось золотой серединой, если бы не вставало время от времени перед Создателем, не било себя в грудь с криками: „Ну, давай поборись со мной!“».
Фрэнси сняла ноги со стола и скрестила их, как монах, собирающийся проповедовать Евангелие.
Золотая середина не всегда лучший выбор. Больше всего нужно любить самого себя. Ты пришел на эту землю, чтобы наслаждаться. Не мучай себя, потому что тогда ты мучаешь других, а они — себя и тебя, и этой войне нет конца. Быть жестоким иногда необходимо, но нельзя быть злым. Требуй от других по максимуму. Люби других тогда, когда они меньше всего этого заслуживают. Мир — детская площадка, будьте как дети, они знают, как надо жить!
Она встала, надела носки и ботинки и зашла к себе в офис. Зажгла свет. Достала спортивную сумку, хранившуюся в одном из шкафов, высыпала в нее из сейфа и со стола все, что могло свидетельствовать о том, что ее нога когда-либо сюда ступала. Она собрала компромат и по всему казино. Когда сумка и два полиэтиленовых пакета были наполнены, она принесла из одного из чуланов канистру с бензином, стоявшую там с незапамятных времен на случай, если кому-то из посетителей понадобится подлить горючего в бак. Но никому это так и не понадобилось.
Она облила бензином стены, пол, мебель, отставила канистру в сторону, открыла входную дверь и положила на порог лопату для уборки снега, чтобы дверь не закрылась. Так будет поступать кислород, и огонь не потухнет сам по себе.
Посмотрела наверх, над казино жили люди, но подвал был бетонный, поэтому пожарные успеют приехать до того, как огонь поднимется выше.
Фрэнси чиркнула спичкой и подожгла газету, которую держала в руке. И бросила ее. Посмотрела, как пламя вспыхнуло и стало распространяться словно огненное море.
«Не знаю, можно ли спалить первородный грех, во всяком случае, я попыталась, и никто у меня этого не отнимет» — так думала Фрэнси, повернувшись к пожару спиной и убегая прочь по ночным улицам, одинокая, но сильная.
Сеть магазинов массовой недорогой обуви.
Шведская служба госбезопасности. —
Сербская добровольческая гвардия — добровольное пара-военное формирование, созданное и возглавляемое Желько Ражнатовичем «Арканом». Существовало во время югославских войн. —
Томас ди Лева — шведский певец и автор песен, проповедник стиля нью-эйдж. —
Вот ваши билеты до Киева. Обещаю, что больше никто вас не обидит. Мне очень жаль, что так вышло
Я могу вам еще чем-то помочь?
Можете теперь идти
Петер Силен (р. 1962) — известный шведский телеведущий и диск-жокей. —
До свидания!
День середины лета —
Томас Квик (наст, имя Стюре Рагнар Берйвалль, род. 1950) осужден за многочисленные убийства, притом что не было никаких свидетельских или технических доказательств его вины, в 1990-е гг. признался еще в тридцати убийствах. В 2010 г. ему был вынесен оправдательный приговор.
Синдром дефицита внимания и гиперактивности.
Район индивидуальной застройки в пригороде Стокгольма.