Мы знаем, что полковник Себастьяно Проколо приехал в Нижний Дол весной 1925 года. Антонио Морро, его родной дядя, умирая, завещал Проколо часть огромного лесного угодья, расположенного в десяти километрах от поселка.

Оставшаяся часть владений — а она была значительно больше той, что унаследовал полковник, — перешла в распоряжение двенадцатилетнего Бенвенуто Проколо, который приходился Морро внучатым племянником. Отец Бенвенуто давно погиб, мальчик был круглым сиротой и жил в пансионе неподалеку от Нижнего Дола.

Прежде опекуном Бенвенуто считался Антонио Морро. После его смерти заботиться о мальчике пришлось полковнику.

В те времена, да и в общем-то всю свою жизнь Себастьяно Проколо был высок и худощав, носил пышные усы, отличался необыкновенной силой и выносливостью; рассказывают, он мог расколоть орех, зажав его между большим и указательным пальцами левой руки (Проколо был левшой).

Когда он подал в отставку, солдаты вздохнули с облегчением: такого сурового и требовательного командира поди-ка поищи. В день, когда Проколо, уходя, в последний раз переступил порог казармы, полк провожал его во дворе — уже много лет солдаты не выстраивались так быстро и безупречно; горнист, лучший в полку, превзошел самого себя, трижды протрубив в свой горн, да так чисто, задорно и бойко, что слух об этом разлетелся по всему гарнизону. Полковник лишь слегка скривил губы — и это даже напоминало улыбку[1], — сделав вид, будто он счел за глубокое почтение то, что на самом деле было тайной радостью по поводу его отставки.

Морро, хозяин великодушный, был самым богатым человеком в долине и почти не пытался извлечь доход из своих владений. Он, правда, вырубал деревья, но лишь на небольшом участке леса. Самые красивые и могучие деревья — так называемый Старый Лес, который, впрочем, был не столь уж велик, — оставались нетронутыми. В Старом Лесу росли вековые ели; во всей округе, а возможно, даже в целом мире не найти старше. Столетиями топор не касался ни одного ствола. Полковнику достался в наследство как раз Старый Лес, где был дом, в котором жил Морро; кроме того, он получил узкую полосу примыкавших к лесу земель.

Как и все жители долины, Морро относился к Старому Лесу с благоговением. Незадолго до своей смерти он пытался — увы, напрасно — сделать те места национальным заповедником.

Спустя месяц после его кончины власти, в благодарность за вклад, который Морро внес в сохранение природы, поставили ему памятник: на поляне перед его домом была установлена ярко раскрашенная деревянная статуя.

Все находили в ней сходство с покойным Морро и восхищались. Но когда на церемонии открытия оратор произнес: «…и поистине, своими трудами он заслужил этот нетленный символ нашего почтения», собравшиеся, ухмыляясь, стали толкать друг друга локтями в бок и посмеиваться: как ни крути, статуя простоит полгода, не больше, а потом сгниет.

Встречать полковника Проколо, прибывшего поездом, отправился на своем старом автомобиле Джованни Аюти, человек средних лет. Разговор не клеился. (Потом старина Аюти не раз упрекал себя в том, что был дерзок и несдержан.)

— Чудеса! — выпалил он, едва успев поздороваться с полковником. — Знаете, а ведь вы как две капли воды похожи на беднягу Морро. Точно такой же нос.

— Вот как? — осведомился полковник.

— Да, сходство необычайное, — подтвердил Аюти. — Вылитый Морро. Если, конечно, не принимать во внимание…

— Вы тут все такие шутники? — произнес полковник ледяным тоном.

— Ну, пожалуй, не все, — смутился Аюти, — но иногда у нас шутят… Боже правый! Да мы не претендуем на остроумие.

Они поехали прямиком к дому Морро. Первые пару километров дорога шла по низине, через поля, которые потом сменились широкими лугами. Примерно за четыре километра от дома начался лес — сначала редкий, с высокими тощими деревцами. Не доезжая километра до жилища Морро, автомобиль поднялся на плоскогорье и помчался вдоль просеки. Отсюда отлично просматривался — он хорошо виден и теперь — Старый Лес, который раскинулся меж двух гор, похожих на конусы с усеченной верхушкой, и затем взбирался на хребет, что тянулся над долиной. Вдалеке торчала желтая скала высотой в сотню метров, прозванная Рогом Старика, — голая и выщербленная, вся в трещинах и уступах, она выглядела угрюмо и отталкивающе.

Пока они ехали, рассказывал потом Аюти, полковник вспылил трижды.

В первый раз он рассвирепел, когда автомобиль встал на крутом повороте дороги неподалеку от просеки: в баке закончился бензин. Аюти, правда, сумел скрыть эту истинную причину остановки от Проколо, который плохо разбирался в двигателях. Сказал, что здесь, на подъеме, так происходит всегда, ведь машина совсем износилась и утратила былую прыть[2]. Полковник смирился с тем, что дальше придется идти пешком, однако был явно раздосадован. «Ну а Морро? — поинтересовался он. — Неужто и он плелся отсюда до самого дома?»

«У Морро, — ответил Аюти, — была лошадь с телегой. И что удивительно, лошадь умерла на следующий день после него. На редкость преданное животное».

Во второй раз полковник разозлился, когда они оказались у высокой сухой лиственницы. Они шагали по дороге, и откуда-то сверху раздался хриплый стрекот. Задрав голову, Проколо разглядел крупную черную птицу, примостившуюся на ветке.

Аюти объяснил, что это старая сорока, которая служит тут сторожем. Покойный Морро очень ценил ее: днем и ночью сорока сидит высоко на дереве, и стоит кому-нибудь пройти мимо, как она сразу подает голос, предупреждая тех, кто в доме. Крик, и правда, можно было услышать издалека. Сметливая птица беспокоила хозяина лишь в том случае, если шли к дому; на тех, кто спускался в долину, она даже внимания не обращала. Лучшего сторожа и не пожелаешь.

Проколо тут же заявил, что это ему не по нраву. Разве можно доверять птице? Морро, любезному дяде, следовало поставить часовым человека, который передавал бы верные сведения. Кроме того, наверняка птица иногда спит — как же она во сне наблюдает за дорогой? Сорока, сказал Аюти, спит с открытыми глазами.

— Слыхал я такие россказни, — ответил Проколо, желая положить конец разговору, и зашагал дальше, размахивая тростью; он даже не смотрел по сторонам и до самого дома так ни разу и не взглянул на лес — а ведь лес отныне принадлежал ему.

В третий раз Проколо рассердился уже возле дома. Дом был старый и построен довольно причудливо — впрочем, его можно назвать красивым.

Взгляд нового хозяина сразу упал на жестяной флюгер, торчавший над трубой.

— Это, похоже, гусь? — спросил он.

Аюти кивнул: флюгер, точно, сделан был в форме гуся, его смастерил Морро три года назад.

Тогда полковник сказал, что, по его мнению, в доме нужно многое поменять.

К счастью, подул легкий ветерок — из тех, какие почти всегда снуют в больших лесах, и полковник заметил, что гусь вертится бесшумно. Это немного успокоило его.

Тем временем на пороге показался Ветторе, слуга Морро, — ему шел уже шестой десяток; «Я в вашем распоряжении», — объявил Ветторе полковнику и прибавил, что кофе готов.

На следующее утро, около половины одиннадцатого, в дом вошли пятеро мужчин, о прибытии которых заблаговременно сообщила сорока. Они были членами лесной комиссии и хотели проверить, как идут дела.

Глава комиссии объяснил полковнику, что по закону такие осмотры должны совершаться регулярно, дабы удостовериться, что хозяин не уничтожает слишком много деревьев и трав. К Морро у них претензий не было, он распоряжался своими владениями как нельзя благоразумнее и, хотя выжал все соки из рощи, прилегающей к просеке (теперь необходимо беречь эту рощу и не прикасаться к ней в ближайшие годы), оставил в безупречном состоянии леса, которыми отныне владеет Бенвенуто, и, главное, никогда не посягал на Старый Лес, гордость долины. Но комиссия должна выполнять свои обязанности, ничего тут не поделаешь.

Полковник встретил их прохладно, но в общем-то был не прочь взглянуть на Старый Лес, о котором ему столько рассказывали.

И Проколо вместе с членами комиссии отправился в путь. Пройдя через участок вырубленного леса (глава комиссии только руками развел, удивляясь, что Морро мало-помалу уничтожил тут почти всю растительность и роща сильно поредела — случись ураган, от нее совсем ничего не останется), они оказались перед деревянной изгородью, за которой начиналась густая чаща и росли в основном ели, могучие исполины.

Здесь — ни следа вырубок. Лишь неподалеку от изгороди лежало толстое дерево — скорее всего, оно рухнуло от старости или его повалил ветер. Никто не позаботился о том, чтобы вывезти его отсюда, и ветви обросли мягким зеленым мхом.

Завязался разговор.

Полковник спросил, дозволено ли ему рубить деревья, по крайней мере, в Старом Лесу.

Глава комиссии ответил, что запрета нет, но, разумеется, нужно знать меру.

Тут вмешался его товарищ, Бернарди, он был высок и крепко сложен, с мягкими чертами лица; определить его возраст никто не смог бы.

— Запрета нет, это правда, — сказал он. — Но хочется верить, полковник, что в благородстве вы не уступаете своему почтенному дядюшке Морро. Речь идет о вековых елях, старше которых нет, насколько известно. И я уверен, что вы не намерены…

— Своих намерений, — оборвал его Проколо, — пока не знаю я сам. А еще я не терплю, когда суют нос в мои дела, простите за грубость…

— Извольте выслушать меня до конца, — сказал Бернарди, — и не горячитесь. Давно, много веков назад, на этой земле не росло ни травинки. Хозяином тогда был разбойник, атаман Джакомо, прозванный Джако, человек железной воли, он даже командовал собственным войском. Однажды он возвратился к себе в хижину, потеряв в бою всех своих людей, раненый и до смерти усталый. Тогда он подумал: впредь нужно быть осмотрительнее, ведь если меня начнут выслеживать, спрятаться ровным счетом некуда; посажу-ка я лес, в котором смогу скрываться. Сказано — сделано, Джакомо посадил лес, но, поскольку деревья растут медленно, ему пришлось ждать до восьмидесяти лет. Тогда он снова собрал войско и отправился на дело, как в былые времена. С тех пор много воды утекло, но кто поручится, полковник, что Джакомо не вернется сюда в один прекрасный день? Скажу вам больше: его ждут не сегодня-завтра, и может статься, он придет прямо вечером. И конечно, у него не окажется ни гроша за душой и ни единого соратника. За ним по пятам будут гнаться сотни мужчин и, может быть, даже женщин — все с ружьями и дубинами. А у него в руках только кривая сабля, он голоден и без сил. Неужели он не имеет права вернуться в свой лес, чтобы тут, среди деревьев-великанов, найти убежище? Ведь лес по-прежнему принадлежит ему, не так ли?

— Терпение мое вот-вот лопнет, — отрезал полковник. — Что за чушь вы несете?

— Кажется, я не сказал ничего нелепого, — повысил голос Бернарди. — Посягнуть на этот лес — вещь неслыханная, запомните.

Он пробормотал еще что-то и зашагал прочь, в глубь Старого Леса.

Глава комиссии, желая оправдать Бернарди, сказал, что тот действительно странноват, часто тревожится по пустякам, зато никто лучше него не знает лес, а если нужно вылечить какое-нибудь растение, тут уж он мастер, равных ему в этом деле не найти.

Полковник, видимо, разозлился не на шутку. В одиночку он пошел обратно к дому. Вдруг из чащи донесся чей-то голос: «Полковник! Полковник, подите-ка сюда, вы только взгляните!»

— Кто это зовет меня? — спросил Проколо начальника комиссии.

— Понятия не имею, — ответил тот, смутившись, — ни малейшего понятия.

— С наглецами, — сказал полковник, узнавший голос Бернарди, — с наглецами у меня разговор короткий. Так и передайте ему, если сочтете нужным.

И быстро направился к дому, а над лесом еще долго носилось эхо: «Полковник! Полковник!»

Это случилось то ли на следующий день после прихода лесной комиссии, то ли два дня спустя.

Поужинав, Проколо прогуливался на лужайке перед домом.

Уже почти стемнело, когда раздался крик сороки-сторожа.

Полковник спросил у Ветторе, кого это принесло в такой поздний час. Ветторе ответил, что не знает.

Прошло двадцать минут, никто не появлялся. Сорока прокричала снова.

— Если в первый раз птица и могла ошибиться, то дважды — ни за что, такого еще не случалось, — заметил Ветторе.

Полковник шагал взад-вперед по лужайке еще три четверти часа, однако никто так и не пришел. Наконец он решил укладываться спать и наказал Ветторе не смыкать глаз до утра.

В половине десятого он погасил свет, залез в постель и лег на живот, чтобы поскорее заснуть. Именно в тот момент сорока подала голос в третий раз. Но опять никто не пришел.

Птица-сторож кричала в половине одиннадцатого, в десять минут двенадцатого, потом ровно в полночь, без двадцати минут два, без пяти три и, наконец, в три часа сорок три минуты. Каждый раз полковник начинал ворочаться в кровати, ожидая чего-то и отгоняя сон прочь. Каждый раз он зажигал свет и смотрел на часы.

В три часа сорок девять минут, когда сорока в десятый раз сообщила о том, что к дому кто-то идет, полковник вскочил с постели, оделся, схватил заряженное ружье и направился к старой лиственнице.

Той ночью сияла почти полная луна — только-только она начала убывать.

Дойдя до опушки, полковник — хотя в лесу было светло — стал озираться по сторонам, пытаясь понять, не прошел ли он мимо лиственницы, на которой сидела сорока. Вдруг прямо у него над головой раздался хриплый голос.

Посмотрев вверх, Проколо увидел на самой макушке дерева своего сторожа. Он поднял ружье, прицелился и нажал на курок.

Растаяло эхо от прогремевшего выстрела, и слышны были только пронзительные крики раненой сороки, которая билась на ветке. Полковник прекрасно понимал, что все это не к добру. Скверный знак.

— Ты, похоже, совсем спятила. Что за глупые шутки? С какой стати ты мешаешь мне спать? Довольно! — разозлился Себастьяно Проколо. — Ты протрещала десять раз, а никто так и не пришел.

— Дуралей! — возмутилась сорока. — Ты подстрелил меня. Теперь ни за что не скажу, кого я видела сегодня ночью, так и знай.

— Готов побиться об заклад, что никого ты не видела, — сказал полковник. — Ведь ты всполошилась, даже когда мимо прошел я, хотя я спускался, а не поднимался к дому.

— Просто я задремала и заметила тебя уже тут, под деревом, и поначалу не признала. Подумала: вдруг это идут из долины?… Уж и один-единственный раз нельзя ошибиться!

С трудом удерживая равновесие, сорока перепрыгивала с ветки на ветку, пока не спустилась ниже. Ослабев от полученной раны, она опиралась на крылья и старалась не подавать виду, что ей больно.

Настала тишина. Потом у подножия дерева послышался мерный, дробный стук. Полковник догадался, что это капает кровь.

— Кто проходил здесь? О ком ты предупреждала? — спросил Себастьяно Проколо.

— Этого я тебе не скажу, — ответила сорока. — Даже не проси.

И снова тишина. Только стук капель крови по стволу.

— Наверно, рана пустяковая, — сказал полковник.

— Да какая разница. И вообще, это не твое дело. Я и так хотела убраться восвояси из этих злосчастных мест. Вот наивная: думала, что меня отблагодарят за преданную службу. Но теперь я сыта по горло, мне здесь опостылело. Тут все одряхлело, все на ладан дышит, того и гляди превратится в труху. Морро умер. Да и ты уже не мальчик, дорогой мой полковник.

— Если не прекратишь своей болтовни, всажу еще одну пулю, — пригрозил Проколо.

Сорока пробормотала что-то, расслышать было невозможно. Ее голос слабел, становился все глуше, и говорила она теперь с трудом.

— Ты ранил меня, и это подло, — сказала сорока, помолчав. — Наверняка я умру. Но прежде чем умереть, я хочу прочесть стихотворение.

— Стихотворение?

— Да, — с грустью промолвила сорока. — Поэзия — единственная моя отрада. Правда, стихосложение дается мне нелегко. Почти никогда не удается подобрать рифму. И разумеется, кто-то должен слушать мои стихи, иначе зачем сочинять? За весь год лишь два раза…

— Ладно, — перебил ее полковник. — Только не тяни, давай поскорее…

В тишине было слышно, как капает кровь — капли стали совсем мелкими и скупыми. Собрав последние силы, сорока гордо подняла голову и, опираясь на крылья, посмотрела на луну. Потом раздался ее хриплый голос, и в нем была странная нежность:

Сорока запнулась и, тяжело дыша, произнесла виновато:

— Вот незадача: я сбилась. Такое иногда случается со мной, ума не приложу почему…

Полковник, махнув рукой, дал ей понять, что ничего страшного и он терпеливо ждет.

— Итак, — сказала птица, — на чем мы там остановились?

— Смотри-ка, у тебя вышло в рифму! — крикнул снизу полковник.

— И правда, — сказала сорока, — я и сама услышала. Жаль только, что…

Себастьяно Проколо не сводил с нее глаз. Он заметил, как голова сороки поникла, точно тряпичная. Птица завалилась на бок, на мгновенье замерла и упала на соседнюю ветку, потом ниже, еще ниже, пока в конце концов не распласталась на земле.

Полковник подобрал птицу, подержал ее в руках и снова уложил на траву. Когда он направился обратно к дому, уже светало.

В точности неизвестно, откуда Себастьяно Проколо узнал про лесных духов и про ветер Маттео.

По рассказам Ветторе, однажды вечером Проколо увидел в лесу свет и, никем не замеченный, пошел выяснить, в чем дело. Оказалось, это Бернарди с фонарем в руке провожал домой троих ребятишек, заблудившихся в чаще, — все трое были из пансиона, где учился Бенвенуто. Бернарди рассказывал им про духов и про ветер, не подозревая, что полковник шел следом и все слышал.

Другие утверждают, что полковник понимал язык птиц и это они поведали ему историю.

Оба предположения, однако, не слишком убедительны. Несомненно одно: Проколо прознал обо всем очень быстро. Останься он в неведении, не случилось бы того, что случилось.

Это старинное поверье вспоминали часто, но никто не принимал его всерьез. Людям оно кажется далеким от правды, и по сей день в Нижнем Доле не найдется, пожалуй, никого, кто не считал бы его выдумкой; и даже если бы они прочли эту книгу, то все равно, наверное, не поверили бы, настолько те люди полны предрассудков и держатся за избитые истины.

Еще много веков назад жители долины стали замечать, что Старый Лес непохож на другие. О таких вещах они, судя по всему, предпочитали не высказываться вслух, и тем не менее были в этом убеждены. Однако никто не мог объяснить, чем все-таки Старый Лес отличается от остальных лесов.

Это удалось выяснить только в начале прошлого столетия. Аббат дон Марко Мариони, побывав в тех местах, понял, почему Старый Лес — особенный. Аббат не нашел ничего странного в том, что разузнал, и в своих «Записках странствующего клирика по геологии и естествознанию», изданных в Вероне в 1836 году, посвятил открытию лишь несколько строк.

Его рассказ краток, но предельно ясен:

Мариони оказался первым и последним натуралистом, писавшим о духах Старого Леса. Его сведения не были открытием, ведь в Нижнем Доле издавна поговаривали об этих обитателях. Вполне вероятно, что слух пустил какой-нибудь лесник, убежденный в том, что внутри стволов живут духи; но его сразу подняли на смех.

А между тем и жители долины, и сменявшие друг друга хозяева Старого Леса ничуть не сомневались в том, что вековые ели были необычными деревьями. Этим, кстати, объясняется, почему в тех местах никогда не производилось вырубок. Но стоило кому-нибудь завести речь о духах, как его тут же объявляли пустословом.

Только дети, еще свободные от предрассудков, могли заметить, что лес населен духами, и часто говорили о них, хотя и не слишком хорошо представляли, кто они такие. Правда, повзрослев, дети переставали верить в духов и больше прислушивались к родителям, которые утверждали, что все это чепуха, нелепые россказни.

Стоит добавить, что даже мы не располагаем точными сведениями о духах Старого Леса. Видимо, эти существа, как пишет аббат Мариони, и вправду могли выходить из стволов, принимая облик человека или зверя, и случалось это в исключительных обстоятельствах.

Отсюда следует, что им было не под силу тягаться с людьми. Жизнь духов целиком и полностью зависела от жизни ели, служившей им домом, и длилась сотни лет.

Они были на редкость словоохотливы и, устроившись на макушках деревьев, болтали дни напролет — друг с другом или с ветром. Иногда разговоры не смолкали даже ночью.

Кроме того, как нам кажется, духи быстро смекнули, что их жизнь находится под угрозой и они погибнут, стоит только людям начать рубить лес. Известно, что один из них — жители Нижнего Дола об этом и не подозревали — уже давно делал все возможное, чтобы спасти товарищей. Это был Бернарди.

Он был моложе своих сородичей и не так ленив. Судя по всему, он почти все время жил среди людей, чтобы отвести от духов беду.

Став членом лесной комиссии, Бернарди много лет подряд убеждал Морро сохранить Старый Лес. Он знал, что Морро тщеславен, и воспользовался этой его слабостью, устроив так, чтобы Морро включили в состав лесной комиссии. Бернарди добыл для него почетную грамоту, и его же усилиями Морро вручили орден. После смерти Морро Бернарди предложил поставить ему памятник — скромный, конечно, но искусной работы.

Скольким пожертвовал Бернарди, сколько принял на себя хлопот и какие только хитрости не пускал в ход ради товарищей. Вечерами, пока остальные духи, покачиваясь на вершинах елей, хором распевали свои излюбленные песни, Бернарди беседовал с Морро, направляя его мысли в нужное русло; ему приходилось обсуждать скучные вопросы, которые ничуть его не волновали, играть в карточные игры, наводившие тоску, пить вино, такое невкусное. А в окно между тем вместе с пьянящим ароматом хвои лились голоса его беззаботных собратьев.

После знакомства с полковником Проколо, открыто высказавшим свое намерение рубить Старый Лес, Бернарди понял, что уговоры тут бесполезны. И ради спасения духов он решил прибегнуть к крайнему средству — позвать на помощь ветер Маттео.

В начале века Маттео знали все жители Нижнего Дола. Мало кому из ветров удалось так прославиться.

Говорили, Маттео способен на многое. Правда это или нет, несомненно одно: перед ним все трепетали. Когда приближался Маттео, стихал птичий гомон, белки прятались по дуплам, зайцы, сурки и кролики забивались в норы, коровы мычали протяжно и жалобно.

В 1904 году Маттео снес дамбу в О. вместе с гидроэлектрическими сооружениями. Когда завершилось ее строительство и оставалось только запустить воду, главный инженер, некто Симоне Дивари, хвастал перед коллегой ее прочностью; кажется, он заметил между прочим, что дамбе не страшны ни землетрясение, ни шторм. Его слова случайно услышал Маттео — по крайней мере, так сказано в официальных материалах следствия по этому делу — и пришел в ярость. Взяв разбег, ветер обрушил на дамбу всю свою мощь. Не выдержав натиска, дамба развалилась.

Маттео был горд и честолюбив, он предпочел единолично властвовать над небольшой долиной, а не кружить по бескрайним просторам океанов и равнин, где мог запросто столкнуться с другими ветрами, куда сильнее его. Примечательно, что его уважали те собратья, которые были гораздо влиятельнее и занимали более высокое положение. Случалось, даже самые могущественные ветры, ведавшие перемещением циклонов, останавливались поболтать с Маттео. Но и с ними хозяин Нижнего Дола держался в своей привычной манере, надменно, заносчиво, свысока.

За два часа до наступления темноты Маттео чувствовал в себе особенный задор и, как правило, был полон сил в период растущей луны.

После самых отчаянных своих проделок, от последствий которых долина оправлялась с трудом, Маттео слегка уставал. Он выбирал какую-нибудь укромную поляну, располагался там поудобнее и медленно кружил несколько недель кряду, кроткий и смирный.

Не будь этих затиший, вся долина давно бы уже ополчилась против него. В погожие ночи Маттео проявлял себя совсем с другой стороны: он был превосходным музыкантом. Пробегая по лесу, ветер дул то посильнее, то мягче и нежнее — так рождались изумительной красоты мелодии. Над лесом звучали напевы, похожие на священные гимны. Вечерами после бурь люди выходили из домов, собирались на опушке и, любуясь ясным небом, часами слушали пение Маттео. Органист из собора обнаружил в нем серьезного соперника и говорил, что все это небылицы, ветер не может петь. Но однажды ночью органиста увидели на опушке, он притаился под деревом. И даже не заметил, что разоблачен, настолько заворожила его музыка ветра.

Обо всем этом узнал полковник Проколо. Вернее, ему рассказали (кто — неясно), что Бернарди, желая воспрепятствовать вырубкам в Старом Лесу, решил освободить Маттео и заручиться его помощью. Тогда для Себастьяно Проколо дело приняло бы скверный оборот.

И полковник задумал опередить Бернарди. Он сел на велосипед и спустился в Нижний Дол, нанял четырех рабочих, приказав им захватить с собой кирки, молотки, рычаги, зубила, порох и фитиль, и отправился на выручку Маттео. Если он успеет освободить Маттео прежде, чем это сделает Бернарди, ветер станет подчиняться ему — и бояться нечего.

Одолев крутой подъем, изнывая от палящего солнца, Проколо вместе с рабочими дошел до подножия Рога Старика. Отыскать заваленный камнем вход в пещеру не составило труда. Ветер по-прежнему был заперт внутри: из-под валуна доносился тонкий, жалобный голос. В некотором замешательстве — вполне объяснимом, впрочем, — Проколо начал переговоры. Он попросил рабочих подождать в стороне, чтобы не подслушивали, а сам подошел к камню и стукнул по нему палкой. Потом спросил: «Кто здесь?»

Тихий посвист, который раздавался из глубины пещеры, сразу набрал силу, и полковнику даже удалось различить отдельные слова.

Проколо отпрянул в смятении. «О Боже, — пробормотал он, — что, если мы не сможем понять друг друга?…»

Но спустя мгновенье полковник собрался с духом, снова приблизился к валуну и произнес громко и отчетливо:

— Если я выпущу тебя, ты клянешься во всем мне подчиняться?

— Ну разумеется, я в твоем полном распоряжении, — просвистел ветер.

— Меня зовут Проколо. Полковник Себастьяно Проколо.

— Говори громче! Не расслышу! — злобно завыл ветер.

— Себастьяно Проколо, — произнес по слогам разъяренный полковник. — А ну давай клянись. Да поживее.

И ветер зашелестел:

— Клянусь, что если сей Бастьяно…

— Себастьяно! — проревел полковник.

— …что если сей Себастьяно Проколо выпустит меня на волю, то я всегда и во всем буду ему послушен, по велению Себастьяно Проколо я уничтожу его врагов, устрою бурю или расчищу небо от облаков — пусть он только пожелает. Клянусь, что отплачу ему благодарностью за освобождение из этой темницы, пусть даже мне придется погубить чью-нибудь жизнь. Отныне и впредь, до последнего вздоха, моя жизнь связана с жизнью Себастьяно Проколо.

— Отлично, — сказал полковник. — Это все, что ты хотел сказать?

— Пожалуй, да, — отозвался из пещеры ветер. — Вот моя клятва.

Свистнув в свисток, полковник подозвал рабочих и объяснил, что нужно взорвать глыбу. Рабочие тут же взялись за дело, застучали молотки. Проколо укрылся в тени ближайшей ели, вытер со лба пот и присел на землю.

С первым же взрывом камень разлетелся на мелкие осколки. Теперь ничто не преграждало вход в пещеру. Внутри что-то забушевало, завыло, словно из огромной раковины выпустили воду. Ветер начал выходить наружу.

Маттео вырвался вихрем, подняв в воздух клубы пыли и крошки от взорванного валуна, — он хотел покрасоваться, щегольнуть своей мощью. Основная его часть еще оставалась в пещере, когда полковник, вскочив на ноги, бросился к дыре и закричал что было сил:

— Эй, потише! Это ведь мой лес! Не смей крушить тут все, пока я не прикажу!

Проколо в ярости размахивал палкой, рабочие удивленно смотрели на него. Он вдруг подумал, что ветер первым делом захочет отомстить духам, которые заперли его, и превратить лес в щепки.

— Не бойся, полковник, — ответил Маттео, взмывая все выше в небо, и в его голосе звучали вызов и насмешка. Он бился о скалу и толкал булыжники, притом довольно крупные, и камни с грохотом катились вниз.

Полковник отошел на безопасное расстояние, отпустил рабочих и прилег в тени отдохнуть. Еще около получаса над его головой носились вихри, в воздухе что-то клокотало. Маттео разминался после двадцати лет заточения.

Потом ветер спустился ниже и, колыхая ветви деревьев, спросил полковника, есть ли у него какие-нибудь приказы.

Поразмыслив, Проколо ответил, что нет; пусть ветер явится к нему завтра утром.

— И это всё? — усмехнулся ветер.

— Всё, — подтвердил полковник. — Ты ведь на воле совсем недавно, вот я и решил, что тебе нужно попривыкнуть к свободе.

Ветер улетел, осталась одна только тишина. Спустя некоторое время полковник направился к дому. В тот день на нем были почти новые ботинки, которые скрипели при каждом шаге, нарушая покой леса.

15 июня полковник распорядился начать вырубки в Старом Лесу. Маттео больше не представлял опасности, и Себастьяно Проколо приказал повалить деревья в центральной части леса — в результате получится просека, на которую потом можно будет перебрасывать деревья, срубленные выше по склону.

Рабочие окружили могучую красную ель метров сорок в высоту, что росла на опушке. Около половины четвертого полковник вышел из дома и зашагал в сторону Старого Леса, он хотел посмотреть, как продвигается дело. Его сопровождал ветер Маттео.

По мере того как он приближался, визг пилы становился все громче и пронзительнее. Дойдя до места, полковник был поражен при виде группы людей, собравшихся вокруг ели, над которой трудились рабочие.

Маттео растолковал, что это духи, они пришли попрощаться со своим товарищем. Явились не все, а только жившие неподалеку. Проколо сразу заметил среди них Бернарди.

Они были высоки и худощавы, со светлыми, ясными глазами, лица доброжелательные, открытые и словно высушенные солнцем. Одеты в костюмы зеленого цвета — одежду такого покроя носили в прошлом веке, — без претензий на элегантность, но очень опрятные. Каждый держал в руке фетровую шляпу. Почти все были светловолосы и безбороды.

Похоже, никто не заметил появления полковника. Проколо воспользовался этим, чтобы подкрасться к духам сзади и понаблюдать за происходящим. Укрывшись за их спинами, он осторожно коснулся полы кафтана одного из духов, желая убедиться в том, что ткань настоящая и все это не простой обман зрения.

Дровосеки с невозмутимым видом продолжали работу, словно поблизости никого не было. Четверо из них орудовали пилой, которая уже основательно углубилась в толщу ствола. Пятый возился с тросом, следя за тем, чтобы дерево упало в нужную сторону.

На камне возле ели в одиночестве сидел дух, такой же, как остальные. Это был дух дерева, в которое вонзилась пила. Он не сводил глаз с дровосеков.

Все молчали. Слышался только визг пилы да шелест ветвей, которые рассеянно перебирал Маттео. Солнце то скрывалось за облаками, то появлялось вновь. Полковник заметил, что на ели, которую он приказал повалить, не было ни одной птицы, между тем как на соседних — множество.

Вдруг Бернарди шагнул вперед и, приблизившись к одиноко сидевшему духу, положил руку ему на плечо.

— Мы пришли попрощаться с тобой, Саллюстио, — сказал он громко, будто хотел подчеркнуть, что говорил от имени всех собравшихся. Дух красной ели встал с камня, по-прежнему не отрывая глаз от пилы, которая вгрызлась в ствол.

— Горько видеть все это, мы к такому не привыкли, — продолжил Бернарди, и в голосе его звучала безысходность. — Но ты ведь знаешь, как я старался помочь и сколько усилий приложил, чтобы воспрепятствовать этому. Ты знаешь, что нас предали и похитили у нас ветер.

С этими словами он посмотрел — возможно, по чистой случайности — в сторону полковника Проколо, притаившегося у духов за спинами.

— Мы прощаемся с тобой, — сказал Бернарди. — Уже вечером ты будешь далеко отсюда, в большом вечном лесу, о котором нам столько рассказывали в юности. В бескрайнем зеленом лесу, где нет диких кроликов, сурков и медведок, которые глодают корни, нет жуков-короедов, точащих древесину, и гусениц, которые пожирают хвою. В тот лес не нагрянет буря, и его минуют грозы и молнии — даже жаркими летними ночами.

Ты встретишь там наших погибших товарищей. У них началась новая жизнь, можно не сомневаться. Они превратились в молодые ростки, которые едва пробились из-под земли, чтобы опять научиться жить и стремиться ввысь, к небу. Многие из них наверняка уже вытянулись, окрепли. Передавай привет старику Теобио, если увидишь его. Скажи, что такой ели, как он, за это время не выросло, а ведь с тех пор, как его не стало, прошло больше двухсот лет. Думаю, ему будет приятно.

Расставаться вот так, как мы сейчас, — больно. Мы успели привязаться друг к другу, и то, что случилось, кажется странным. Но настанет день, и мы встретимся. И снова наши ветви будут сплетаться, и продолжатся долгие беседы, а птицы, как раньше, будут слушать нас. Ведь в том вечном лесу живут большие, прекрасные птицы с разноцветными перьями — птицы, каких в наших краях нет.

Я, признаться, подготовил длинную речь, но она не пригодилась, и ладно, так даже лучше — говорить, как лежит на сердце. Через несколько дней — а может, уже завтра — вслед за тобой отправится еще один из нас, и вполне вероятно, что таких будет много и среди них окажусь я тоже.

К твоему приходу там все приготовили: ты сразу найдешь, где обосноваться, и вскоре у тебя будет крепкий ствол, еще краше прежнего. В том лесу ели достигают трехсот метров в высоту и проходят сквозь облака. Словом, жизнь там хороша. Как знать, может, уже через два-три месяца ты позабудешь своих братьев из Старого Леса и даже не вспомнишь о счастливых временах, проведенных тут вместе с нами, — боюсь, так оно и случится.

Бернарди замолк. Саллюстио пожал ему руку и сказал:

— Спасибо. А теперь вам пора расходиться, погода портится. Так что можно обойтись и без церемоний.

Пока Бернарди говорил, налетела буря. На небе громоздились свинцовые тучи, лес пригибался под грозными порывами ветра. То и дело раздавался треск сломанных веток, падавших на землю.

Духи испугались, что их деревья повалит ураган; каждый забеспокоился о своей ели и захотел проведать ее. Доподлинно известно, что, пока Бернарди произносил речь, духи потихоньку разошлись, бросив товарища, который вот-вот должен был умереть.

На опушке огромного леса остались только дровосеки, Бернарди, Саллюстио и полковник. Но вскоре и Бернарди скрылся в чаще.

Себастьяно Проколо решил, что тучи нагнал Маттео. Он позвал ветер, тот сразу откликнулся — очевидно, кружил где-то поблизости — и уверил полковника, что вел себя смирно. Но у полковника все равно закрались подозрения на его счет: Маттео наверняка воспользовался неразберихой и, затерявшись среди других ветров, пару раз качнул ели.

Нам так и не удалось найти объяснение тому, отчего Себастьяно Проколо не ушел домой, видя приближение ненастья. Он не сдвинулся с места, и теперь все заметили его, поскольку духи, за спинами которых он прятался, разбрелись по своим жилищам. Шелест ветвей превратился в зловещий гул, который временами перекрывал визг пилы.

Внезапно дух той ели, которая была обречена на гибель, подошел к полковнику.

— Вы явились, чтобы отменить приказ? — спросил он.

— Отменить приказ? — удивился Проколо.

— Ну, я подумал, а вдруг хозяину этих мест, полковнику Проколо, пришло на ум сохранить ель, и он распорядился остановить работу.

— За всю жизнь полковник Проколо ни разу не отменял собственных приказов, — ответил Себастьяно ледяным тоном.

— Вы знакомы с ним?

— Уже много лет.

— Если бы они перестали пилить, — сказал дух, кивнув в сторону дровосеков, но избегая смотреть на них, — моя рана, наверное, зарубцевалась бы и я смог бы жить дальше… — Тут он резко обернулся, вытянул руку, словно хотел указать на что-то, и голосом, полным отчаяния, вскрикнул: — О, вы только взгляните!..

Из опасения, что разбушевавшийся ветер толкнет дерево не в ту сторону, в какую оно должно было упасть, дровосеки принялись работать с удвоенным усердием и почти допилили ствол.

Теперь они тянули за трос, чтобы наконец повалить ель.

— Осторожно, господин полковник! — крикнул один из них, решив, что Проколо стоит слишком близко и дерево, падая, может задеть его.

Но полковник не шелохнулся. Дух вдруг загадочным образом исчез. Из тела ели раздался скрип, похожий на стон от нестерпимой боли. Ствол начал медленно крениться, а потом, ускоряясь в падении, гулко рухнул на землю.

Еще некоторое время сломанные ветви продолжали вздыхать. Затем все звуки растворились в рокоте леса. Собрав инструменты, дровосеки поспешили прочь: небо становилось все чернее.

Но даже тогда полковник не двинулся с места. Он стоял, точно окаменев, и смотрел на мертвую ель, очертания которой размывал сумрак, — небо было плотно затянуто тучами, к тому же близилась ночь. Со всех сторон полковника темной стеной обступал лес, и голос, который издавала чаща, с каждой минутой становился все мрачнее и глуше.

Казалось, Себастьяно Проколо вообще утратил способность двигаться. Он стоял замерев вот уже около получаса. Когда он наконец пошевелился, уже стемнело, ветер совсем разбушевался, с неба упали первые капли.

Размахивая палкой, словно в приступе страшного гнева, полковник начал звать: «Маттео! Маттео!» Но никто не ответил. С вышины доносились только голоса чужих ветров, трепавших лес, но что они говорили, он не понимал.

Между раскатами грома он звал Маттео еще шесть раз. Потом направился к дому, сохраняя суровый вид и самообладание, как всегда, однако он явно нервничал. Его крики быстро гасли, и их вбирал в себя шум леса. Под конец он заблудился: в темноте никак не мог отыскать тропинку, по которой пришел. Дождь лил вовсю.

Вдруг из-за дерева показался человек. Полковник узнал Бернарди, но все-таки обрадовался его появлению.

— Слава Богу, хоть одна живая душа! — воскликнул он. — Я заблудился.

— Я провожу вас, — отозвался Бернарди. — К тому же мне нужно кое-что вам сказать.

Мы не знаем, о чем они говорили во время беседы, которая длилась до рассвета. Полковник заперся с Бернарди у себя в кабинете и из предосторожности закрыл ставни: вдруг Маттео начнет любопытствовать. Так что свидетелей не было. Той ночью в комнате не оказалось даже мышей{Предметы мебели, прежде всего старый комод, вероятно, что-то услышали. Но расспрашивать их бессмысленно. Они ведь не владеют даром речи, если, конечно, не считать редких поскрипываний. Им бы понадобилось по меньшей мере тридцать лет, чтобы пересказать нам весь разговор.}. Лишь на основании того, что случилось впоследствии, можно судить о содержании разговора.

Видимо, Проколо пообещал Бернарди приостановить вырубку Старого Леса. Быть может, его слегка огорчила смерть Саллюстио. Но ясно, что именно выгодное предложение Бернарди заставило полковника пойти на уступки.

Известно — хотя тут нам недостает точных сведений, — что, заключив это соглашение, полковник получил огромную власть над духами Старого Леса. Духи обязались собирать хворост и старые упавшие деревья и перетаскивать все это на опушку, куда подъезжали телеги и грузовики. Учитывая протяженность лесных угодий, такого материала могло набраться предостаточно. И на торговле — даже если делать расчеты исходя из самой низкой цены — Проколо мог заработать больше, чем сбывая срубленные ели, и к тому же сохранить лес. Главное — никому, кроме духов, было не под силу собрать годную для топки древесину, раскиданную по столь обширным владениям.

Благодаря этому соглашению, заключенному 15 июня, Себастьяно приобрел особое, внушающее страх могущество, о котором по сей день поговаривают в долине. Никто, кроме нас, толком не знает, в чем проявлялось это могущество, — не случайно про полковника стали рассказывать невесть что, превратив его в персонажа угрюмого и коварного. (Заметим, кстати, что на громадной территории, принадлежавшей Бенвенуто, постоянно вырубались деревья. Этим участком леса, как уже упоминалось выше, распоряжался Проколо, опекун мальчика.)

Судя по всему, полномочия Проколо не были безграничны: он командовал лишь заготовкой дров и не обладал подлинной властью над духами. Тем не менее до него никому из людей не доводилось оказывать на них столь сильного влияния.

Однажды ночью (21 июня) в лесу был праздник. И около десяти часов вечера Проколо догадался об этом[3]. Он тут же спросил Аюти — тот задержался у полковника дольше обычного, беседуя о делах, — не знает ли он тропинки, которая вела бы прямиком в Старый Лес, и не согласится ли проводить его туда. С какой целью, Проколо объяснять не стал. Аюти обещал показать дорогу. (С наступлением сумерек ветер Маттео предупредил полковника, что ему нужно будет отлучиться до утра.)

Через полчаса они подошли к Старому Лесу. Освещая себе путь фонарем, зашагали по едва приметной тропке, которая углублялась в чащу, и вскоре оказались на широкой поляне, залитой лунным светом.

Поляну окаймляли высоченные ели, густо-черные под покровом темноты. Посередине лежало дерево, свалившееся, видимо, уже давным-давно: на голом стволе совсем не осталось веток.

Именно здесь и был праздник. Хотя в общем-то ничего в глаза не бросалось, если не считать огоньков, мерцавших в хвое, серебристого сияния луны, а также духов, которые собрались на краю поляны. Во мраке полковник едва мог различить их; они стояли молча и неподвижно, словно ждали чего-то.

Как только Проколо с Аюти вышли из чащи, фонарь погас. (Потом об этом много толковали: кое-кто утверждал, будто полковник нарочно потушил его, опасаясь, что их заметят. Но вероятно, люди, которым такая мысль могла прийти в голову, понятия не имели, что за человек был Проколо.)

Они остановились там, где их еще скрывала тень от деревьев, и решили понаблюдать.

— Ерунда какая-то. Не происходит ровным счетом ничего, — обратился полковник к Аюти и рассмеялся. В тишине его смех прозвучал жутковато.

— В таком случае я пойду, если позволите, — сказал Аюти. — Мне еще идти до самого Нижнего Дола. А завтра ждет работа.

Проколо даже не попрощался с ним, настороженно прислушиваясь к бормотанью, доносившемуся из леса. Голос показался ему знакомым. И действительно, вскоре он узнал Маттео. В то же мгновенье далеко-далеко внизу пробил колокол. Проколо посмотрел на часы: была полночь.

И Маттео начал свой концерт. Он кружил по поляне, раскачивая деревья и перебирая ветви, — так рождалась музыка.

Звуки накатывали все более мощными волнами, и постепенно в их переливах стала различима настоящая песня:

Здесь ветер запнулся.

— …нес за плечами… нет, не так. Память меня подводит, прошло двадцать с лишним лет с тех пор, как я не выступал перед вами. А ведь я не повторял этих песен. Подскажите, лесные жители, что там было дальше?

— С тех пор, и правда, много воды утекло, — откликнулся из темноты один из духов. — Даже не знаю, что сказать тебе. Попробуй вспомнить другую песню, а?

И над лесом снова зазвучал голос ветра:

На этом месте ветер снова сбился.

— Три тысячи страниц уж исписал… Ну что за напасть, даже эту забыл. Эй, филины! Филины, ответьте: вы помните продолжение?

С вершины ели донесся хриплый голос:

— Хоть я и помню эту песню, не подскажу тебе ни слова. История про филина, признаться, никогда мне не нравилась. Скажу больше: по моему мнению, так она просто аморальна.

И ветер предпринял третью попытку. Теперь в его голосе слышалось явное волнение; Маттео понимал, что, запинаясь то и дело, он мог сорвать праздник.

Маттео опять запнулся.

— Вот беда, и эта песня мне не удается… Все вылетело из головы.

Но тут с поляны раздался детский, звонкий голосок:

— Я помню! Помню эту песню! Она была в старой тетради. — И он подхватил песню Маттео, чисто выводя мелодию:

Пел мальчик. Полковник, стоявший неподалеку, пытался разглядеть его, но в темноте мало что удавалось различить.

Как только мальчик продолжил песню, начатую было Маттео, ветер присоединился и стал подпевать ему. Из них получился прекрасный дуэт, словно оба тщательно отрепетировали этот номер. Воспрянув духом, Маттео извлекал из леса удивительной красоты созвучия, как двадцать лет тому назад. Вершины елей плавно покачивались в такт музыке. В конце песни мальчик вышел на пару шагов вперед и оказался в круге лунного света. Полковник узнал Бенвенуто и решительно направился в его сторону.

— Кто тебе позволил, — закричал Проколо, — шастать по ночам где попало?

Испуганный столь внезапным появлением своего дяди, Бенвенуто попятился и бросился наутек вместе с тремя или четырьмя товарищами, которые до сих пор сидели в тени.

Когда мальчиков след простыл и растаяло долгое эхо, раскатившееся по лесу от резкого выкрика полковника, Проколо вышел на середину поляны и громко приказал:

— Ну, продолжайте! Давайте же, пойте снова. У вас неплохо получалось.

Но песня Маттео смолкла, и наступила тягостная тишина. Проколо заметил, что духи быстро и украдкой расходились прочь. Один из них, с пузатым бочонком в руках, скользнул на поляну и, постучав по обручу, позвал мерцающие огоньки, которые послушно спустились с деревьев на землю и нырнули в бочонок. Собрав все огоньки до последнего, дух тоже скрылся в чаще.

Проколо увидел, что лишь один дух задержался на краю поляны.

— Что еще за фокусы? — возмутился полковник. — Праздник закончился из-за того, что убежали мальчишки, да? Ну а я не в счет?

Дух подошел к нему. Это был Бернарди.

— Ничем не могу помочь, увы, — ответил он. — Маттео, кажется, улетел. И потом, мои сородичи всегда благоволили к детям.

— До чего же вы похожи на людей, — сказал полковник с горечью. — Пока дети маленькие, с ними носятся, как с писаной торбой; но вот они вырастают, жизнь их как следует треплет, они узнают на собственной шкуре, что такое усталость, и тогда никому ты уже не нужен.

— Дело, наверное, обстоит иначе, — задумчиво произнес Бернарди. — Приходит время, и вы, люди, взрослеете, меняетесь. И не остается ничего от тех детей, которыми вы были. Вас не узнать. Наверняка и ты тоже, полковник, когда-то был совсем другим…

Еще некоторое время они стояли молча, пристально глядя друг на друга. Потом Бернарди попрощался и медленно побрел в глубь леса, притихшего, безмолвного.

Наконец двинулся к дому и полковник, потухший фонарь раскачивался и поскрипывал у него в руке. Сделав шагов шесть или семь, Проколо остановился и резко обернулся: ему показалось, будто кто-то идет следом.

Однако он никого не увидел. В свете луны все было неподвижным и молчаливым. И тем не менее полковник заметил, что за ним тянется длинная черная тень — непомерно длинная. То, что луна начала меркнуть и лучи ее теперь падали на землю косо, не могло служить исчерпывающим объяснением, почему тень вдруг стала такой огромной.

Еще через пару шагов полковник снова обернулся:

— Да что тебе надо от меня, проклятая тень? — спросил он, взбешенный.

— Ничего, — ответила тень.

По безлюдным долинам часто бродят пагубные мысли, недобрые желания, и откуда они берутся — неизвестно. Их рождает одиночество, а потом они проникают в сердце: для того чтобы в человеке поселилась такая зараза, достаточно лишь долго смотреть на лес в дни, когда дует северный ветер, или наблюдать за кучевыми облаками, или просто пройти по одной из тех заросших, петляющих между деревьями тропок, что бегут на северо-запад. Именно это и приключилось с полковником Проколо. Однажды вечером у него в голове стала вертеться мысль — поначалу робкая, она постепенно превратилась в навязчивую идею: вот бы Бенвенуто умер.

Осмотрев доставшиеся ему владения, Проколо пришел к выводу, что Морро поступил крайне несправедливо, отдав Бенвенуто лучшую и бóльшую часть леса. Из-за препятствий, с которыми он столкнулся при попытке вырубать ели в Старом Лесу, а также из-за всей этой истории с духами полковник ходил теперь мрачнее тучи. К племяннику, которого он видел шесть или семь раз в жизни (включая неожиданную встречу на лесном празднике) и считал созданием ничтожным и жалким, Проколо не питал теплых чувств. Вскоре он стал относиться к нему как к обузе и постепенно возненавидел мальчика, мечтая, чтобы тот сгинул, провалился сквозь землю, — вот тогда ему принадлежали бы все угодья.

Никто, конечно — разве что ветер Маттео, — не догадывался о замыслах, которые зрели в голове у Проколо, подпитываемые одинокими прогулками и всякой скверной, сочившейся в иные дни из чащи.

Правда, те, кому доводилось тогда повстречать полковника, замечали, что глаза у него светятся коварством, а в голосе звучит что-то странное, наводящее на мысль о нечистых намерениях; и собеседник старался побыстрее закончить разговор, словно опасался, что Проколо причинит ему неизвестно какой вред.

Нехорошая мысль, прицепившаяся к полковнику, в конце концов заставила его проговориться и в открытую заявить о своем желании. Кое-кто, кого мы не можем назвать здесь по имени, но чья честность не вызывает сомнений, услышал разговор, происходивший 23 июня возле дома между Проколо и ветром Маттео.

— Сегодня ночью мне приснилось, — сказал полковник, — будто Бенвенуто умер.

— Ну, не такой уж это нелепый сон, — заметил ветер. — Бенвенуто хрупкий и болезненный мальчик.

— Мне приснилось, будто Бенвенуто умер, — продолжал Проколо, — и я стал хозяином его леса.

Ветер ничего не ответил.

— И я стал хозяином всего его леса, — повторил полковник спустя мгновенье.

— Скажи уж лучше прямо, — не выдержал Маттео. — Ты что, хочешь попросить меня погубить его?

Полковник молчал.

— Если дело стало только за этим, — прибавил ветер, — то для меня такое задание — пустяк, справлюсь в два счета. Заодно потренируюсь. Какой-нибудь хороший ураганчик в подходящий момент… верно, полковник? И все шито-крыто, никто ничего не заподозрит.

— Да, — ответил Проколо, — ты ведь дал мне клятву верности.

Пансион, в котором учился Бенвенуто, находился примерно в восьми километрах от Нижнего Дола, по дороге в горы. Чуть выше начиналась полоса хвойных деревьев, а до Старого Леса оставалось еще порядка километра.

24 июня во втором часу дня Бенвенуто, воспользовавшись перерывом между занятиями, отправился в лес — зачем, нам неизвестно, — и как раз тогда его настиг ветер Маттео.

Внезапно мальчик почувствовал, что против него восстала какая-то грозная, неведомая сила. Он упал в траву, прижался к земле. Потом встал, испуганный, и, задыхаясь от страха, со всех ног побежал обратно к пансиону.

Он бы охотно позвал на помощь товарищей, если бы они так часто не высмеивали его, дразня доходягой и слабаком; сейчас они уж точно застыдили бы Бенвенуто.

Пансион был недалеко, однако Бенвенуто никак не удавалось добраться до него. Маттео налетал то с одного бока, то с другого, и мальчик все время был вынужден отклоняться от цели. Он не мог взять в толк, что же, собственно, происходит, и лишь продолжал бежать с отчаянным упорством.

Под натиском ветра Бенвенуто отнесло в сторону от пансиона, он спустился в широкую ложбину, поросшую травой, то и дело припадая к земле. Место было совсем безлюдным — именно такое и подыскивал Маттео; никаких свидетелей, то, что надо. Вот и подвернулся случай навсегда избавиться от мальчишки.

Маттео смекнул, что если Бенвенуто добежит до леса по другую сторону ложбины, то благодаря сопротивлению стволов сила ветра вырастет вчетверо. Однако он не учел, что мальчик мог спрятаться в заброшенной хижине, маленькой и покосившейся, которая стояла посреди луга.

Выбившийся из сил Бенвенуто бросился к этой лачуге, едва переводя дух. Закрыл поплотнее дверь, которая еле держалась на петлях, навалился на нее всем телом и принялся громко кричать и плакать.

Прислушавшись к реву ветра, сотрясавшего хижину, Бенвенуто узнал Маттео. Это, похоже, немного успокоило его. Он перестал причитать, но на его зов: «Маттео! Маттео!» снаружи никто не отвечал.

Стены раскачивались под шквалистым ветром. Солнечные лучи, проникавшие сквозь щели, трепетали на полу. Казалось, хижина вот-вот рухнет.

В гуле ветра Бенвенуто расслышал гнев и ярость, желание причинить зло.

— Хижина, держись! — взмолился мальчик. — О Матерь Божья!

— Нашел о чем просить, — сказала ему хижина. — Я уже не та, что прежде. Но, во всяком случае, постараюсь. Правда, вряд ли смогу продержаться долго.

Дрожащий от страха Бенвенуто стоял, прижавшись к двери, и не сомневался, что Маттео вот-вот снесет лачугу. Он слышал историю про дамбу и рассказы о разрушительной мощи Маттео, когда тот впадал в гнев.

Но внезапно ветер стих.

— Ну вот, сейчас он возьмет разбег! — проскрипела крыша хижины. — Теперь нам уж точно несдобровать.

Настала мертвая тишина. Бенвенуто всхлипывал и молил о пощаде, но его стоны оставались без ответа.

Потом вдалеке послышался гудящий гул, похожий на жужжание роя пчел. Звук нарастал, становился все ближе, громче, пока наконец Маттео не обрушился на хижину.

Однако хижина выдержала удар. Доски скрипели, охали, ныли — так тяжко им еще в жизни не приходилось, — но, несмотря на все эти муки, крепко держались друг за друга.

Ветер свистал сквозь щели и особенно хлестко бил по рассохшейся двери — тем не менее дверь не поддалась. Да, представьте себе: трухлявая лачуга устояла против ветра Маттео. Она вся на ладан дышала и чуть не рассыпалась, как карточный домик, крыша ходила ходуном, балки и перекрытия прогибались, и все-таки, собрав последние крупицы мужества, хижина сопротивлялась.

Маттео был взбешен.

— Чертова хибара! — взревел он. — Погоди, уж я тебе задам! Несладко придется и паршивцу, что спрятался внутри!

Он снова взял разбег, и снова настал миг ожидания, который, казалось, тянулся целую вечность. И опять вдалеке загудело, ветер приближался, гул превратился в свист, хижина застонала, забилась в судорогах. Бенвенуто вскрикнул еле слышно, умоляя Маттео смилостивиться. Стены вынесли и этот удар.

Маттео налетал на хижину три, четыре раза — всё бесполезно. На пятый раз его напор ослабел. А на шестой силы Маттео иссякли.

— Неужели я остался цел? — пробормотал мальчик, потихоньку приходя в себя.

— Плохо ты знаешь Маттео. Вот увидишь, — ворчала хижина, — он еще не то сотворит. Шутка ли: он снес дамбу, словно играючи, — и после этого ты хочешь, чтобы я с ним тягалась? Да он просто забавляется, решил поиздеваться и вконец измотать нас. На самом деле ему ничего не стоит прикончить меня, для него это — раз плюнуть. Ох, ну и беды свалились на меня по твоей вине!

— Мы спасены, уверяю тебя, — сказал мальчик. — Ты что, не слышишь? Он выдохся, устал до смерти.

Порывы ветра, и правда, становились все слабее, в них уже не было прежней ярости. Хижина поскрипывала тихонько и жалобно. А где-то через четверть часа солнечные лучи, которые просачивались сквозь щели, перестали метаться по полу. Снаружи еще доносилось злобное бормотанье Маттео, но было ясно, что он устал.

— Сдается мне, что ты прав, — сказала хижина. — Опасность миновала, слава Богу. Да, оказывается, Маттео сдал за эти годы, сил у него явно поубавилось, вот в чем дело. Двадцать лет, говорят, просидел в заточении. Такое не проходит бесследно… Иначе как объяснить сегодняшнюю неудачу?

Но Бенвенуто уже не слушал ее болтовню. Бояться больше было нечего, он открыл дверь и выскочил на залитый солнцем луг.

— Маттео! — крикнул он. — Ответь же!

Ветер молчал. Увидев на пороге мальчика, Маттео, униженный и злой, полетел прочь, проклиная все на свете.

Было, однако, другое обстоятельство, которое отравляло Маттео душу гораздо больше, чем случай с Бенвенуто. На следующий вечер, проносясь над Нижним Долом, он встретил чужой ветер, и притом могущественный.

— Ты что тут делаешь? — дерзко и заносчиво обратился к нему Маттео.

— Видишь ли, я ветер этой долины, — ответил тот, — и зовут меня Эваристо.

Освободившись из пещеры, Маттео еще не успел войти в курс дела и не знал, что, пока он сидел в заточении, ему на смену пришел другой ветер, который и стал властвовать в Нижнем Доле. Никто не осмеливался открыть ему это, опасаясь гнева Маттео; молчали даже камни. И вот он узнал горькую правду от собственного соперника.

Стоит заметить, что жители долины были довольны Эваристо. Он, конечно, тоже вел себя не безупречно. Но все-таки за двадцать лет ни разу не причинил серьезного вреда и, хотя был довольно ленив, почти всегда отзывался на просьбы крестьян, когда те, устав от засухи, устраивали в поле молебны о дожде. Эваристо стряхивал с себя сонливость и нагонял тучи — не заботясь, правда, о том, чтобы выбрать почернее да потяжелее, — но и тех хватало с лихвой, и на измученные сушью поля проливался дождь.

Маттео вернулся, однако Эваристо, как вы понимаете, совсем не собирался уступать ему Нижний Дол, властью над которым он так гордился и где сумел завоевать славу и признание. В тот день, когда Маттео велел ему убираться подобру-поздорову, Эваристо ответил, что не потерпит несправедливости: вопрос о том, кому достанется долина, пререканиями не решишь, нужно устроить поединок и выяснить, кто сильнее.

Маттео вмиг сообразил, куда клонит Эваристо и что на самом деле скрывается за его предложением помериться силой: очевидно, и Эваристо думал, что Маттео уже не тот, каким был прежде — грозным, своенравным, внушающим страх. Задетый за живое, Маттео вспылил, начал сыпать угрозами и на редкость грубыми ругательствами.

— Ты, наверное, забыл, с кем имеешь дело, — шипел Маттео. — Ну что ж, с удовольствием напомню тебе. Завтра в это же время[4] я устрою в долине бурю, какой никто еще вовеки не видывал. Помешай мне, если сможешь.

— Ты не учел, что с годами мы не становимся моложе, — ответил Эваристо, который по-прежнему сохранял самообладание. — Не задирай нос и смирись с тем, что ты тут больше не хозяин. Твое имя еще заставляет всех трепетать, ты в почете, в долине помнят о твоих подвигах, а коли завтра ты проиграешь в поединке, то потеряешь даже это. Рано или поздно все вынуждены покориться судьбе, хотя для одних время летит быстро, а для других ползет медленно — по сути, разницы никакой, в конце всех ждет одно и то же. Берегись, Маттео, и смотри не промахнись в своих расчетах. Не вынуждай меня говорить тебе обидные вещи. Забудь о гордыне, пока тебе не пришлось раскаиваться в своих поступках!

Но Маттео унесся прочь, сыпля проклятиями. Он бросил вызов и был не намерен брать свои слова обратно.

Там, где заканчивается Старый Лес (за Рогом Старика, самой высокой точкой горной цепи), скалы круто обрываются, нависая над узким ущельем с растрескавшейся глинистой почвой. Это Сухой Дол, который соединяется с Нижним Долом в шести километрах от поселка. Когда-то по дну ущелья текла река, вода размыла горную породу, образовались глубокие балки. В этих местах часто случаются обвалы и оползни, шорох осыпающегося щебня и грохот камней не смолкают ни днем, ни ночью.

На вершине обрыва растут ели, примыкающие к Старому Лесу. Иногда глыбы скатываются в ущелье, таща за собой комья земли вместе с целыми деревьями, которые так и остаются гнить внизу. Выудить оттуда ствол непросто, да и не стоит труда.

В тот вечер Маттео укрылся как раз в Сухом Доле, ему хотелось побыть одному. Когда он пролетал над ущельем, по отвесным красным скалам зашуршали струйки каменной крошки, и казалось, этому шуршанию не будет конца, — так же неумолимо бежит песок в клепсидре.

Здесь, где не встретить ни души, Маттео горестно стонал и выл, наедине со своим стыдом. И если прежде в лесу он пробуждал целый каскад прекрасных созвучий, то теперь над Сухим Долом раздавались приглушенные стенания, которым вторили сыплющиеся вниз камни.

По правде говоря, это было совсем неподходящее место для оплакивания утраченного могущества. Из глубины ущелья, где не было заметно никаких признаков жизни, подкрадывались сумерки. Маттео скреб красные глинистые откосы, и под его напором порода покорно осыпалась, бормоча какие-то невнятные слова.

Мимо пролетала зеленушка, которая припозднилась и еще только возвращалась в свое гнездо. Услышав жалобные всхлипыванья, она решила покружить немного над ущельем и узнать, что же происходит. Но никого разглядеть не удалось, вокруг было пустынно, как и всегда в этих местах. Тогда птичка догадалась, что плачет Маттео, и, удовлетворив свое любопытство, улетела прочь.

Единственный свидетель, маленький красный паучок — нам, правда, неизвестно, к какому виду он принадлежит, — рассказывал потом, что никогда еще Маттео не пел так прекрасно, как в ту ночь. Красный паучок, это стоит отметить, хорошо разбирался в музыке и слыл тонким ее знатоком.

«Маттео был бесподобен, на него снизошло вдохновение, — говорил он. — Когда Маттео пел в лесу (давайте уж будем откровенны), он частенько фальшивил. Деревенщина с ума сходила от восторга, с этим не поспоришь, но вряд ли то можно назвать музыкой. Напрасное позерство, вот что это было. Страдание — необходимое условие для творчества. А раньше Маттео был слишком весел, слишком доволен жизнью и уверен в себе. Лишь в тот вечер, потерпев поражение, он достиг небывалых высот. В Сухом Доле не растет деревьев, которые, шелестя кронами, обволакивают звуки приятным рокотом, сглаживают шероховатости и делают огрехи солиста менее заметными; растрескавшаяся земля, голые скалы — ну о какой акустике тут можно говорить? Если музыкант ни на что не годен, это видно сразу, ведь в таких условиях ничего у него не получится, слукавить невозможно. И все-таки Маттео превзошел самого себя, пел до утра песни редкой красоты под скромный аккомпанемент сыплющихся камней, и слушал его я один, даже досада взяла, что никого вокруг нет. Я не плакал, конечно же плачущий паук — это ведь нелепо, но клянусь, любой другой, окажись он на моем месте…»

Маттео явился к полковнику только наутро. Шел дождь, Себастьяно Проколо сидел у себя в кабинете, изучая старые карты. Окно было распахнуто.

Услышав приближение ветра, полковник даже не повернул голову. Он положил на карты что-то тяжелое, чтобы они не разлетелись, и сказал:

— А я-то думал, ты серьезный, суровый ветер. И вот пожалуйста: врываешься ко мне, весь благоухая, точно из стихов какого-нибудь поэта. Это изысканно, слов нет.

— Всё из-за дождя, — стал оправдываться Маттео. — Лесные запахи пристают ко мне, и невозможно от них избавиться.

И замолчал.

— Славное я провернул дельце, — сказал чуть погодя полковник. — Славное я провернул дельце, освободив тебя… Сражу всех твоих врагов, только пожелай, уверял ты, устрою бурю или разгоню тучи, приказывай… Пустые слова, бахвальство, постыдись, у тебя же больше ни на что нет сил.

— Не говори так, полковник, — обиделся Маттео. — Меня подкосило долгое заточение. Этот проныра Эваристо, педант, расчетливый и хитрый, умудрился-таки одолеть меня!.. Я ослаб, вот в чем беда. Однако не торопись с приговором. Двадцать лет в пещере способны сломить кого угодно, иным это наверняка стоило бы жизни. Мне просто нужно время. Вот увидишь, через пару-тройку месяцев Маттео вновь станет прежним.

— Знавал я одного разбойника, — сказал Себастьяно Проколо, — и этого разбойника приговорили к девяти годам тюрьмы. Отбыв срок, он вышел на волю и был полон надежд. Я постарел, это верно, говорил он, однако подожди: вот пройдет шесть или семь месяцев, и ты меня не узнаешь, я заткну за пояс любого. В общем, он произносил те же слова, что и ты. Сущий вздор все это, милый мой. Выдохся бедняга, его песенка спета. Потом мне часто доводилось встречать того разбойника. Вот отдохну еще чуток, уверял он, и тогда смогу горы свернуть. Но с каждым днем он только чахнул.

— Так происходит с людьми, но мы, ветры, устроены иначе, — возразил Маттео. — Скоро сам убедишься.

— Даже Бенвенуто одурачил тебя…

— О, не бери это в голову, полковник. Я улажу дело. Днем раньше, днем позже — разницы для тебя, в сущности, нет… Дай мне время, чтобы набраться сил…

— Днем раньше, днем позже — так и проходят годы… Правда, если задача тебе не по плечу, справлюсь в одиночку. Шутить с ребятишками я мастак, вот увидишь. Бенвенуто приезжает сюда на каникулы, он вроде уже сегодня должен явиться…

Именно в этот момент — точно так и происходит во всяких старых сказках — дверь кабинета открылась. На пороге стоял Бенвенуто с чемоданом в руке.

— А вот и он. — Полковник обернулся. Последовало долгое молчание, слышен был только тихий посвист Маттео, который кружился в оконном проеме, да щебетание какой-то птицы вдалеке под дождем.

— А вот и он, — повторил полковник. — Батюшки, до чего же бледный и худой, кожа да кости, ты только посмотри. Однако удирает по ночам из пансиона и шастает по лесу…

— С кем ты разговариваешь? — спросил Бенвенуто.

— С Маттео, с ветром Маттео, он, наверное, знаком тебе не понаслышке. Ты ведь тогда здорово перепугался, а?

— Ну, разве что самую малость…

— Без вранья! — оборвал его Проколо. — И кстати, усвой две вещи. Мы, Проколо, никогда не лгали и ни разу в жизни не струсили. Впрочем, в тебе же течет совсем другая кровь. Ты не из нашей породы.

Бенвенуто стоял в дверях и внимательно слушал полковника. Лицо мальчика было серьезным.

— Каникулы проведешь у меня, — продолжал Себастьяно Проколо. — Ветторе проводит тебя в комнату. Если что-нибудь понадобится, обращайся к нему. И не забывай, что ты тут должен заниматься: в пансионе ты отнюдь не блещешь знаниями. А ведь на моей совести и твоя учеба тоже.

Вошел Ветторе, взял у Бенвенуто чемодан и отвел мальчика в приготовленную для него комнату, беседуя с ним ласково и по-дружески.

Полковник и Маттео остались наедине.

— Ну что, видел? — спросил полковник.

— Да, видел, — ответил Маттео. Потом он пересек лужайку перед домом и медленно полетел восвояси. Дождь перестал, сквозь облака пробивалось солнце.

На камень выползли две старые ящерицы и подставили спины этим скупым лучам. Маттео прошелестел мимо.

— Эй, Карло, — обратилась одна из ящериц к другой, — уж не Маттео ли это?

— Маттео? — усомнилась та. — Не смеши меня, это какой-то легкий ветерок. Разве не слышишь, он совсем бестелесен. А у Маттео была мощь…

Маттео услышал, что о нем говорят. Он насторожился, сбавил высоту и принялся оглядывать луг как раз неподалеку от камня, который облюбовали ящерицы.

Ящерицы быстро отвернулись друг от друга и застыли в неподвижности, притворившись, что им ни до чего нет дела.

Некоторое время Маттео выжидал, пытаясь выяснить, кто же разговаривал. Голоса были тонкими, слабенькими, как у совсем маленьких существ. Он посмотрел на ящериц, но, заметив, что они сидят не шелохнувшись, точно окоченели, успокоился и продолжил путь.

Вечером Бенвенуто лег в свою новую постель, погасил свет и уже начал было засыпать, когда услышал, что в углу кто-то скребется.

Затаив дыхание, он зажег лампу и увидел большую мышь, которая ковыляла прямо к его кровати, прихрамывая на заднюю левую лапу.

— В чем дело? — сказала мышь тонким гнусавым голосом. — Кто тут разлегся на моем месте?

Ошеломленный Бенвенуто молчал. Мышь, которую переполняло чувство собственного достоинства, была вынуждена объясниться. Она считалась самой старой мышью в доме и главой мышиного сообщества; с полковником Проколо, утверждала она, мы друзья, и именно с его разрешения, если ночью разыграется буря, я прихожу сюда и устраиваюсь внутри матраса. Электрические разряды в атмосфере пугали мышь, и только в этом укромном месте ее ничто не тревожило.

— Но сейчас грозы нет, — заметил Бенвенуто.

— Пока нет, однако скоро будет. В таких вопросах я хорошо разбираюсь, — стояла на своем мышь. — Но так и быть: если не хочешь уступить мне кровать, разрешаю тебе остаться. Я все равно залезу внутрь матраса. Только подвинься немного, а не то раздавишь меня.

Бенвенуто, смущенный, примостился на краешке постели, а мышь между тем забралась в матрас через дырку, очевидно давным-давно прогрызенную, и принялась ворошить подсолнечную шелуху, которой он был набит.

Раза два или три Бенвенуто удавалось задремать, но вскоре его будил шорох под боком.

— Вот уже несколько дней мучаюсь от бессонницы, — жаловалась мышь, — а теперь еще ты мне мешаешь, стало чересчур тесно, прежде я ведь одна тут спала.

— А что, разве здесь каждую ночь случается гроза?

— Почти каждую ночь, — ответила мышь. — Вот поживешь тут, сам увидишь. Да и вообще, предусмотрительность никогда не помешает.

— Значит, ты всегда будешь приходить по ночам?

— Понятия не имею. Если ты не освободишь кровать, попрошу полковника выделить мне другой матрас. Так дело не пойдет, сплошные мучения.

— Неужели ты думаешь, мой дядя даст тебе матрас?

— Хмм… Признаться, он не слишком любезен, даже грозился прибить меня. Но я образумила его. Знаешь, отчего умер Морро? Он убил мышь, мою кузину. И накликал беду. Он принял это близко к сердцу, полковник-то, чистую правду говорю. Так что теперь он меня не тронет, бояться нечего.

Гроза прошла стороной, а Бенвенуто не сомкнул глаз до самой зари: внутри матраса беспрестанно ворочалась и копошилась мышь.

Лишь когда рассвело, мышь поплелась в нору, ворча, что из-за мальчишки так и не смогла уснуть.

Утром, спустившись на первый этаж, Бенвенуто пошел к своему дяде, чтобы попросить его устроить мышь на другой кровати.

Полковник, однако, заявил, что не намерен потакать мышиным капризам, и прибавил, что Бенвенуто уже достаточно взрослый и в состоянии выпутаться сам. Если мышь мешает спать, пусть прибьет ее. Чем меньше в доме мышей, тем лучше.

— Но разве это не плохая примета — убить мышь? — спросил Бенвенуто.

— Верить таким небылицам — просто срам, — ответил Себастьяно Проколо. — Всё вздор, бабьи сказки.

Вечером, улегшись в кровать, Бенвенуто приготовился дать отпор: он вооружился башмаком, которым решил запустить в мышь, если та появится снова. Он не стал закрывать ставни, чтобы в комнате было не так темно. Вскоре послышался знакомый шорох. Затем по светлому еловому полу скользнула тень.

— Опять он здесь! — возмутилась мышь, подразумевая Бенвенуто. — Хорошо устроился, нечего сказать!

Изо всех сил Бенвенуто швырнул башмак. Раздался глухой стук, башмак шлепнулся обо что-то мягкое — явно попал в цель. Но мышь, похоже, отделалась лишь испугом. Громко голося, она медленно побрела прочь.

— Болван! — кричала она. — Ты еще пожалеешь об этом! Сломал мне лапу! Вовек не прощу, так и знай.

Мышь скрылась в темном углу, и настала тишина.

Пора наконец рассказать о событии, которое произошло в начале июля 1925 года: Себастьяно, желая гибели своего племянника, повел его в лес, замыслив бросить там.

Он приказал Маттео держаться подальше от мальчика; Бернарди в тот день было велено освободить духов от сбора хвороста и запретить им покидать свои деревья: пусть вообще не смеют показываться в чаще. Так никто не сможет прийти Бенвенуто на помощь.

Полковник сказал мальчику, что ему нужно сделать кое-какие замеры в Старом Лесу, и предложил отправиться туда вместе. Бенвенуто хотелось поиграть с товарищами по пансиону, как обычно, но у него не хватило смелости отказать дяде.

Полковник попросил Ветторе приготовить четыре бутерброда, положил в сумку фляжку с водой, полевой бинокль и компас. Через лужайку он прошел в лес, шагая быстро и широко. Бенвенуто еле поспевал за ним.

У кромки Старого Леса они обнаружили хворост, аккуратно сложенный в большие кучи. Духи каждый день собирали сухие ветки и бревна, выполняя обещание, данное полковнику, а торговец из долины, с которым Проколо заключил договор, отправлял в лес маленький грузовик, чтобы забрать все это.

Полковник и Бенвенуто углубились в чащу и направились к Рогу Старика — в той стороне были места самые дикие, безлюдные и неизведанные. Деревья, казалось, становились все чернее, выше и толще, мрак — все гуще, птицы пели где-то далеко, на самых макушках елей. День выдался пасмурный, небо было плотно затянуто облаками.

Путь оказался нелегким — Проколо вел мальчика в гору, склон был крутым, под ногами мешались сломанные ветки; поваленные деревья преграждали путь, воздух отравляли гнилостные испарения, и дышалось тяжело; чем выше они взбирались, тем угрюмее, темнее и враждебнее становился лес.

Так шагали они три часа, потом подъем закончился. Судя по всему, они вышли на плоскогорье, над которым возвышался Рог Старика. Но где они находились, понять было сложно: вокруг стеной стоял лес, и не открывалось никакого обзора. Полковник наверняка проходил здесь, когда освобождал из пещеры ветер Маттео. Однако он не узнавал этих мест.

Наконец им попался холм, с вершины которого просматривался кусок леса; Рог Старика, однако, не был виден.

Стоя на вершине холма, Проколо достал из кармана длинную измерительную ленту, испещренную красными делениями. С помощью этой ленты и бинокля он собирался определить расстояния до соседних объектов.

— Возьми отвес, закрепи на конце ленты и держи ее так, чтобы она свободно свисала, — сказал полковник Бенвенуто. — Я выйду на ту маленькую поляну — вон туда, видишь? — и буду делать замеры. А потом вернусь к тебе.

Отдав это распоряжение, Проколо быстро спустился, оставив мальчика одного. Через двадцать минут дошел до леса у подножия холма и направился к поляне. В бинокль он различил телеметрическую ленту, но племянника разглядеть не смог из-за тени, которую отбрасывали высокие ели.

— Эй! — крикнул полковник.

— Эй! — откликнулся Бенвенуто.

— Эээй-эй-эй! — отозвалось чуть погодя эхо.

Осмотревшись вокруг, полковник снова углубился в лес, но пошел не к холму, где его ждал Бенвенуто, а в противоположную сторону. Итак, он бросил мальчика.

День был хмурым, на небе висели свинцовые тучи, и не чувствовалось ни дуновения ветра. Ели казались угольно-черными.

Вскоре Проколо вытащил из кармана компас, чтобы понять, в каком направлении следует идти. Но вдруг споткнулся и упал. Компас он выронил, и тот разбился о камень.

Полковник выругался. Поднявшись на ноги, он огляделся, подозревая неладное, но в лесу все было спокойно. Ели стояли невозмутимо, словно высеченные из гранита колонны.

Деревья не давали проникать свету, и полковнику так и не удалось отыскать магнитную стрелку, которая выпала из компаса. Не доносилось пения ни одной птицы. Тишина была настолько глубокой, что Проколо слышал тиканье часов в кармане своего жилета.

Словом, Себастьяно Проколо заблудился. В военной академии его, разумеется, учили, что в лесу можно ориентироваться по мху, который покрывает стволы с северной стороны; этот способ изложен в любом справочнике по топографии. Тем не менее полковник напрочь забыл о мхе.

Сначала он даже не думал беспокоиться, ведь солнце было еще высоко. Но сумерки постепенно сгущались, и лес становился совсем неприветливым и дремучим. В конце концов полковник решил шагать вниз по склону, надеясь таким образом попасть в долину. Однако он ошибся. Спуск закончился, и впереди выросла гора. Вечером ели выглядели громадными. Полковник устал, но все-таки не сдавался и продолжал идти.

В семь часов пополудни (это известно доподлинно) он стал звать Маттео; но ветер не появлялся. В половине восьмого несколько раз окликнул Бернарди; но ответа не было. В восемь часов Себастьяно Проколо позвал Бенвенуто и услышал лишь далекое эхо, долетевшее непонятно откуда, а потом лес снова накрыла тишина.

Солнце спряталось за облаками, уснули птицы, на лес опустилась ночь, проникнув в каждый его уголок. Проколо остался один в глухой, черной чаще, один был и Бенвенуто. В половине десятого совсем стемнело.

Полковник сел на землю и прислонился к ели. Вокруг простирался лес, вековой Старый Лес, который жил своей таинственной жизнью. Тишина постепенно заполнилась лепетаньем тонких, еле уловимых голосов. В десять часов просвистел ветер.

— Маттео! Маттео! — закричал Себастьяно Проколо, воспрянув духом.

Но это был не Маттео, а какой-то другой ветер; не обращая внимания на полковника, он колыхал вершины деревьев. А на зов Проколо откликнулось раскатистое эхо, которое мало-помалу растаяло, и в воздухе повис лишь хрупкий отзвук.

Себастьяно Проколо уронил голову на грудь. В почтенном, царственном лесу ночь вступала в свои права и стряхивала с природы сонное дневное оцепенение. Возможно, как раз теперь духи выходили из стволов и отправлялись по своим загадочным делам. Возможно, они столпились вокруг него, Проколо, невидимые в потемках. Возможно, на небо выплыла луна, закутавшись в мантию из облаков. Возможно, мрак уже никогда не рассеется. И солнце не взойдет. Земля навеки погрузится во тьму, такое было вполне вероятно.

Себастьяно Проколо не захватил с собой спичек и, как ни старался, не мог разглядеть стрелок на циферблате карманных часов. Он покашлял — не для того, чтобы приободриться, конечно, а просто чтобы прочистить горло. Терпкий, удушливый запах еловой хвои, тяжелые смрадные испарения от гниющей древесины дурманили и вселяли тревогу.

Удары колокола в поселке могли бы подсказать полковнику, который час, но из долины сюда не доносилось ни звука; не долетал и голос Бенвенуто, плутавшего непонятно где и, ясное дело, не помнившего себя от страха; далекого рокота автомобилей тоже не было слышно, как, впрочем, и любого другого отголоска человеческой жизни. Полковник сидел, ожидая начала нового дня, и впервые попытался распознать разные лесные шорохи. В ту ночь он насчитал их пятнадцать.

1. Еле различимый гул, который, казалось, шел из-под земли, словно предвещая землетрясение.

2. Вздохи листвы.

3. Стон ветвей под натиском ветра.

4. Шуршание опавших листьев.

5. Треск сухих веток, шишек и шелест листьев, которые падали на землю.

6. Далекое журчание реки.

7. Громкое хлопанье крыльев — по-видимому, это была какая-то крупная птица (скорее всего, тетерев).

8. Копошение и мягкие шаги зверей (белок, куниц, лис или зайцев), бродивших по лесу.

9. Дробный, суетливый топот насекомых по стволам и легкий стук, если они в полете натыкались на деревья.

10. Назойливое жужжание большого комара.

11. Шорох змеи (предположительно — ужа) в траве.

12. Крик совы.

13. Звонкий стрекот цикад.

14. Вой и визг какого-то животного — очевидно, на него напали волки или филины.

15. Таинственное бормотанье.

В конце концов полковник задремал. Когда он проснулся, ночь была на исходе. Мрак, хотя и по-прежнему густой, уже не льнул к деревьям, тени потихоньку выцветали.

Проколо сразу уловил странный шепот, сновавший по лесу. Поблизости кружил ветер — это, наверное, была его болтовня; однако в чаще явно началось какое-то брожение, в воздухе разлилось нечто волнующее, томительное. Так, по крайней мере, показалось полковнику.

До него донесся голос незнакомого ветра, качавшего вершины елей. Сначала это был лишь тихий посвист, из которого затем родились вполне четкие фразы, и полковника бросило в дрожь.

— …вот именно, — говорил ветер. — Его, похоже, бросили… здесь, в лесу, мальчик совсем один… похоже, его бросили… мальчик… один… Полковнику чудилось, будто ветер без умолку твердит все те же слова, — то ли Проколо не мог толком разобрать его путаных речей, то ли это действительно было так. Проколо сидел не шелохнувшись, окутанный темнотой. Его дыхание стало частым, прерывистым и тяжелым: если бы не шум ветра, это дыхание можно было бы услышать на расстоянии нескольких метров.

Наконец ветер умолк, и настал холодный, сырой, зябкий рассвет. Полковник пытался понять, с какой стороны восходит солнце, — это послужило бы для него ценной подсказкой и ориентиром. Запрокинув голову, он посмотрел вверх, но за сплетением ветвей увидел только лоскут неба — такой крошечный, словно Проколо разглядывал его со дна колодца. Лоскут становился все бледнее, но откуда разливался свет, догадаться было невозможно. Над лесом висели плотные облака. Усталый и разбитый, Проколо пошел вперед, надеясь все-таки отыскать дорогу к дому.

Придерживаясь направления, которое он счел верным, полковник шагал между елей, еще пропитанных ночным мраком. Он решил идти строго вперед, никуда не сворачивая. Запели птицы, то и дело из чащи доносились шорохи — судя по всему, это разбегались испуганные звери.

Ближе к шести (он был в пути уже полтора часа) полковник вдруг увидел Бенвенуто: мальчик спал на земле. Проколо опешил.

Теперь, когда замерли его шаги, тишина вокруг казалась почти пронзительной, однако вскоре ветви затрепетали и послышался уже знакомый шепот ветра:

— …бросили в лесу… кажется, где-то поблизости… мальчик, он спит… тут, как известно, можно плутать годами… говорят, его бро…

Словно почуяв во сне чье-то присутствие, Бенвенуто встрепенулся, открыл глаза и огляделся.

— А, так ты здесь? — сказал мальчик.

— Как видишь, — помолчав, ответил Проколо. Голос полковника дрогнул, будто его застали на месте преступления. — Неужели ты не слышал, как я звал тебя вчера вечером?

— Нет, я ничего не слышал.

— Компас разбился, — прибавил Проколо, — и я заблудился. Брожу тут с самого рассвета. Но так и не понял, куда идти.

— Что же нам теперь делать? — спросил Бенвенуто.

— Попробуем отыскать дорогу домой.

И они отправились в путь. Не пройдя и пятисот метров, Проколо отчетливо услышал, что наверху, среди макушек деревьев, начались прежние пересуды; более того, ветер набрал силу, разнося по чаще дурную весть, и даже шорох шагов не заглушал его голоса:

— …без сомнений, его бросили… такому поступку нет оправдания… наверное, это он завел мальчика сюда… вот именно, его бросили в лесу…

Стараясь растворить шелест ветра в других звуках, полковник пошел быстрее, громко заговорил, задал мальчику уйму вопросов. Бенвенуто лишь удивленно смотрел на него. Довольно скоро, однако, Проколо остановился, чтобы перевести дух. Ветер продолжал завывать, но Бенвенуто как ни в чем не бывало шагал вперед.

— Бенвенуто! — закричал полковник в гневе. — Ты что, оглох? Не слышишь, что говорят там наверху?

Мальчик прислушался и сказал, что ничего особенного не уловил.

— Значит, мне померещилось. — Полковник успокоился. — От усталости порой чудятся престранные вещи.

Потом ветер затих. На душе у полковника тем не менее было тревожно. Помимо сплетен, его заботило, как выбраться из этой чащобы. Они шли уже долго, но ландшафт не менялся, их обступали все те же деревья, неотличимые друг от друга, с неба струился все тот же тусклый белесый свет.

Время от времени полковник останавливался и звал Маттео и Бернарди. Но оба они повиновались приказу и ничем не обнаруживали своего присутствия. День клонился к вечеру, а лесу не было конца и края.

Спустя несколько дней полковника навестил Маттео. Проколо сидел у себя в кабинете и начищал готовальню.

— Ну что, какие новости? — полюбопытствовал ветер тоном, в котором явно недоставало почтительности.

— Никаких, — ответил Себастьяно Проколо. — Дело не выгорело, я все провалил и к тому же, боюсь, подставил самого себя.

И полковник рассказал Маттео, что произошло в лесу, не забыв упомянуть и о шепоте неведомого ветра; очевидно, кто-то заметил, что Бенвенуто остался один, и весть разлетелась по чаще. Подозрение, судя по всему, пало на него, на Проколо.

И еще полковник добавил, что со своего возвращения он больше не слышал позорящих его имя сплетен. Возможно, ему все померещилось, ведь он тогда порядочно устал.

Маттео слегка разочаровался в полковнике и даже не попытался ободрить его. Зато сказал, что духи Старого Леса жадны до новостей и часто обсуждают совсем незначительные происшествия недели напролет.

Эти слова, конечно, вырвались у Маттео от досады, от желания отомстить полковнику за нанесенные оскорбления. Как бы то ни было, Проколо насторожился. После этого он несколько дней кряду бродил по Старому Лесу и прислушивался, не доносится ли сверху предательское бормотанье ветра. Но ничего, что могло бы выставить его в невыгодном свете, не услышал.

Однако тревога его не улеглась. Он опасался, что в лесу Бенвенуто откроют правду и мальчик разболтает все приятелям. И полковник нередко следил за племянником, тайком шел за ним по пятам, когда тот отправлялся в лес, и порой доходил вот так до Спакки, где товарищи Бенвенуто почти каждый день устраивали игры.

Спакка находилась на северо-западной оконечности леса в трех километрах от пансиона, это была широкая треугольная поляна. Почему она носила такое название — трудно сказать. На одной ее границе стоял строй елей-великанов, по другую сторону начинался унылый и каменистый Сухой Дол. На краю поляны примостилась заброшенная хижина, где раньше жили лесники.

Оставаясь незамеченным, полковник с любопытством наблюдал за детьми, игравшими по правилам, которых ему так и не удалось постичь (как известно, мальчишечьи игры — одна из самых таинственных вещей на свете). Тем не менее он сообразил, что в основе игры лежали военные действия. Проколо сразу приметил, что Бенвенуто, который не мог тягаться в силе и ловкости со своими товарищами, всегда стоял в последнем ряду и слепо подчинялся Берто, признанному вожаку. Что касается происшествия в Старом Лесу, полковник не слышал, чтобы мальчик хоть словом обмолвился о случившемся.

Полковник был поражен тем, что во время ребячьих игр в этой части леса начиналось необычайное оживление: слетались птицы, точно стараясь оказаться поближе к детям, — на деревьях их собиралось несметное число; вокруг суетились белки и сурки, которых тоже было не счесть. Даже вершины елей покачивались сильнее обычного, словно между духами происходили интереснейшие беседы.

Оживление царило недолго. Стоило полковнику приблизиться к поляне, как птицы умолкли, белки и сурки бросились врассыпную, лес окутала тишина, набежали мрачные тучи. Мальчики играли уже без прежней прыти. В воздухе разлилось тяжелое, вязкое оцепенение[5].

Понаблюдав такое раза два или три, полковник пришел к выводу, что именно его присутствие, пусть даже дети о нем и не подозревали, разрушало гармонию. Он был удручен этим и оскорблен до глубины души. Выходит, лес к нему не благоволит, отторгает его. Ведь ясно, что в этом ликующем уголке природы он лишний, он противен деревьям и птицам.

Но полковник все-таки продолжал следить за играми мальчиков. Поняв, что многое от него ускользает, поскольку лес настроен враждебно, Проколо освободил от дневной службы сороку, своего нового часового, и попросил ее дежурить у поляны, наблюдать за играми и потом, вечером, обо всем ему докладывать, не опуская мельчайших деталей. Так Себастьяно Проколо узнал немало нового.

Однажды сорока сообщила:

— Бенвенуто сегодня говорил о тебе.

— Вот как? — отозвался полковник, не сумев скрыть волнения.

— Да, — подтвердила сорока, — Бенвенуто сказал своим приятелям, что ты много воевал и что как-то раз он украдкой вынул из ножен твою саблю, которая висит на стене, и обнаружил засохшие следы крови; и еще — что нашел в книге фотографию: ты верхом на черном коне мчишься в атаку на врага. И прибавил, что вырастет сильным, как ты, ведь у вас в роду все были чуточку худосочны в детстве, однако потом возмужали.

Товарищи подняли его на смех, — продолжала сорока, — заявили, что ты никогда не сидел в седле, и в атаку на войне теперь не ходят, и с саблей не сражаются, стало быть, все это небылицы.

Тогда Бенвенуто обругал их скверными словами. Берто, самый крепкий и рослый, предостерег: напрасно ты, мол, умничаешь, на самом деле ты жалкий трус. И стал наступать на Бенвенуто. Тот попятился, и Берто сказал: «Вот видишь, ты трусишь». — «Черта с два!» — ответил Бенвенуто и больше не сдвинулся с места. Берто ударил его кулаком, угодил прямо в подбородок. Бенвенуто даже не вскрикнул, просто свалился на землю и до сих пор так и лежит. Наверное, потерял сознание.

Минуты две-три полковник молчал. Сорока между тем, устроившись на спинке стула, раздраженно чистила перья.

Наконец Себастьяно Проколо сказал:

— Погода стоит жаркая. Духота.

— И правда, — ответила сорока, смутившись. — День выдался жаркий.

— Да, — согласился полковник. Потом они еще некоторое время смотрели в упор друг на друга, не вымолвив больше ни слова. Птица осуждающе покачивала головой.

Сорока не солгала.

Бенвенуто лежал посреди поляны, под лучами палящего солнца. Его приятели убежали. Маттео потрепал мальчика по голове, взъерошив волосы, и привел его в чувство. Бенвенуто тихонько застонал и открыл глаза.

— Так часто случается, — сказал ему ветер, — даже если правда на твоей стороне. Знаю не понаслышке. Как бы то ни было, ты молодчина.

— Эйолалии! — прокричала с вершины ели довольно крупная птица, каких в долине не водилось. — Эйолалии! Небо и земля поменялись местами, реки перешагнули через горы! Неслыханное дело, ветер Маттео утешает детишек, неистовый ветер Маттео, наводивший страх на всю округу. Не верь ему, мальчуган!

— Не будь ты птицей, уж я бы тебе задал… — прошипел Маттео.

— Птицей? — пролепетал Бенвенуто, все еще лежа на земле.

— Проучил бы я его, не будь он птицей… Однако птицы не боятся нас, ветров. Сильнее дуем — выше они поднимаются. И ничего тут не поделать. Разве что застать их врасплох. Но теперь… теперь мне пора… а ты беги домой… сюда, я слышу, летит Эваристо.

И правда, приближался Эваристо, новый хозяин долины. Маттео, по вполне понятным причинам, предпочел избежать встречи с ним и помчался в Сухой Дол, служивший ему отныне пристанищем.

Эваристо прилетел сообщить обитателям Старого Леса свежие новости. Следует отметить, что несколькими днями ранее ветер учредил этот обычай — к огромной радости всех растений, зверей и гор. Взяв в расчет соображения пользы и занимательности — а это, безусловно, был подход современный, — Эваристо заручился помощью мелких ветерков из соседних долин, находившихся в его непосредственном подчинении: они кружили по окрестностям и собирали вести о недавних происшествиях, а потом Эваристо посылал их докладывать обо всем жителям чащи. В сущности, это не требовало от него больших усилий; в лесу же нововведение было встречено с восторгом. Порой (а именно так и случилось в тот день) Эваристо все-таки удавалось побороть лень, и он разносил новости сам.

Неудивительно, что он частенько появлялся со своей сводкой в Сухом Доле, который облюбовал Маттео, — Эваристо хотелось позлить соперника, показать, сколь велик его авторитет. К чести Маттео нужно сказать, что вел он себя безупречно, с большим достоинством, и от него ни разу не слышали брани или колкостей в адрес Эваристо.

— Свежие новости! — насвистывал Эваристо, проносясь над Старым Лесом, и сотни птиц, маленьких и крупных, слетались послушать его. Бенвенуто, придя в себя, сел и стал ощупывать подбородок, который ныл от сильного удара.

— «Поздравляем долгожителя», — начал Эваристо. — С удовольствием напоминаю, что сегодня день непростой: Просперитасу, вашему собрату, исполняется полторы тысячи лет, эта ель старейшая из старейших в долине. Он простоял пятнадцать веков и непременно простоит еще по крайней мере столько же. Просперитас высокий и могучий, на нем нет противных лишайников, корни у него в превосходном состоянии и шишек на ветвях каждый год — не счесть. Пусть его слух услаждают соловьиные трели — надеюсь, так оно и будет, — а ласковые весенние ветерки скрасят его дни.

«Беда на болоте Мосто». Минувшим утром на краю болотца Мосто, что в двух километрах от Нижнего Дола, случилось печальное происшествие. Восемь желтобрюхих жаб — одно из самых уважаемых семейств в округе — подверглись нападению сокола и одна за другой преставились в небесах.

«Умерла река Лампреда». Этим знойным, засушливым летом погибла речка Лампреда. Она достойна всяческих похвал, упрекнуть ее не в чем: нрав у Лампреды был кроткий, она прожила честную жизнь, никому не причинив зла. Грустная подробность: в пересохшем русле осталась лишь лужица, которая уменьшается день ото дня, и в грязи барахтается форель, обреченная на неминуемую гибель.

«Убийство». В садике перед зданием ратуши в поселке сегодня в полдень на листе настурции была обнаружена обезглавленная оса. Расследование показало, что бедняжка варварски убита своей подругой, мотивы преступления неизвестны.

«Научное открытие». Протерво, мудрый глухарь из лесов долины Тибола, на днях совершил научное открытие, способное изменить наш взгляд на природные явления: ему удалось вывести закон чередования периодов жары и холода в зависимости от положения солнца на небосклоне. Протерво назвал его законом смены времен года. Завтра утром на горе Анания, на высоте 985 метров, он разъяснит суть открытия всем желающим.

«Разоблачение двух пугал». В результате долгого и тщательного исследования удалось выяснить, что двое грозных стражей, которые охраняют пшеничное поле в Фенкине, — всего лишь пугала. Это уже пятнадцатое по счету разоблачение, совершенное птицами за лето. Особых похвал достойна синица Мариетта — она осмелилась пролететь всего в паре сантиметров от устрашающих фигур и обнаружила уловку, так что теперь у птиц нет повода для страха и беспокойства. После того как эту весть объявили во всеуслышание, на поле стали кормиться целые стаи пернатых.

При оглашении этой новости птицы, сидевшие на ветках, принялись громко щебетать, выказывая свою бурную радость.

— Есть еще одно известие, — сказал Эваристо. — Вчера неподалеку от Нижнего Дола был замечен человек на телеге. Он высокого роста, в черной широкополой шляпе и едет на странной телеге, которая представляет собой длинный ящик, выкрашенный в черный цвет, на четырех огромных колесах; эту диковинную конструкцию тащит большая лошадь с важной, горделивой поступью. На вопрос, что находится внутри ящика, человек отвечать отказался. Вот так, не спеша, он пересекает долину в неизвестном направлении.

Доложив обо всех происшествиях, Эваристо затих. Птицы еще ненадолго задержались у поляны, обсуждая новости, а потом упорхнули в глубь чащи.

Бенвенуто побрел к дому. Он вернулся около пяти; на крыльце стоял полковник, и они обменялись, как всегда, скупым приветствием. Уже в дверях мальчик заметил грузную мышь — она притаилась всего в нескольких сантиметрах от Проколо — и сразу узнал в ней ту, что приходила по ночам спать в его матрасе.

— Дядя Себастьяно! — окликнул он. — Сзади тебя мышь!

Полковник обернулся и сказал:

— Да, сзади, ты прав. — И прикрикнул резко: — А ну, пошла вон отсюда!

Мышь юркнула в нору.

— Почему ты не пнул ее? Ты должен был убить ее, подлую тварюгу, да, должен был.

— А ведь верно, — согласился Себастьяно Проколо. — Следовало пнуть ее.

Однако было ясно — и Бенвенуто сообразил сразу, — что полковник остерегался убивать мышей или, по крайней мере, не спешил избавиться от них.

26 июля 1925 года, в жаркий полдень, полковник заметил вдалеке телегу, которая катилась по дороге откуда-то из долины, запряженная большой лошадью. Ему стало любопытно, он пошел навстречу и вскоре поравнялся с ней. Это была та самая чуднáя телега, о которой рассказывал Эваристо обитателям леса. Возница в черной широкополой шляпе был по меньшей мере на пядь выше полковника. Лошадь же оказалась просто громадной. Телег, подобных этой, Проколо видеть не доводилось: вместительный ящик, покрытый блестящей черной краской, с крышкой сверху. Издалека он напоминал гроб.

Незнакомец вел лошадь под уздцы и шел совсем медленно, уставившись в землю.

— Далеко ли направляетесь? — поинтересовался Себастьяно Проколо, подойдя ближе. — И что в этом ящике?

Человек даже не замедлил шаг, лишь взглянул исподлобья на полковника, не проронив ни слова.

— Вы находитесь на моей земле, уважаемый, — продолжал Себастьяно Проколо, — и обязаны отвечать на мои вопросы. Что внутри ящика?

На этот раз незнакомец остановился и пристально посмотрел на полковника: у него были маленькие, но сверкающие глаза. Щелкнув в воздухе кнутом — раздался пронзительный свист, — он ответил гневно:

— Что внутри ящика? Что внутри ящика? — И снова щелкнул кнутом. — Душа твоя проклятая, вот что внутри!

С этими словами возница откинул крышку.

Из ящика донесся странный гул, а затем выпорхнул целый рой маленьких белесых бабочек с жесткими крыльями; они поднялись в небо огромной плотной тучей и, описав три или четыре круга над поляной, улетели в направлении Старого Леса. Их было не менее пятидесяти тысяч.

Конечно, в этой толкотне некоторые бабочки пострадали, какие-то даже погибли и теперь лежали на земле. Полковник подобрал одну и внимательно рассмотрел. Это действительно была бабочка — длиной около трех сантиметров, с розовым тельцем и белыми крыльями, расчерченными черными зигзагами.

Себастьяно Проколо не разбирался в видах бабочек. Он сердито посмотрел на незнакомца.

— Я не знаю, что это за бабочки, — воскликнул он, — но если они принесут вред, я упеку вас за решетку, не сомневайтесь.

Тем временем незнакомец ловко развернул телегу — его проворству оставалось только подивиться, ведь дорога была узкой, — и направился к долине, даже не удостоив полковника ответом.

— Кто вы? Стойте! Назовите свое имя! — крикнул Себастьяно Проколо, доставая из левого заднего кармана брюк револьвер. — А не то выстрелю в лошадь!

— Стреляйте, стреляйте на здоровье, — сказал возница, обернувшись, но продолжая идти.

Полковник нажал на курок. Раздался тихий сухой щелчок, только и всего. Он спускал курок еще четыре раза, однако напрасно: он забыл вставить в барабан патроны. Незнакомец шагал вперед, спокойный и невозмутимый, словно заранее предвидел, что револьвер не выстрелит. Он был уже далеко.

Полковник стоял как вкопанный, точно что-то мешало ему сдвинуться с места. Его левая рука, сжимавшая револьвер, висела как плеть. Стояла жара. От леса и полей в небо поднимались невидимые испарения.

Таинственная телега скрылась на горизонте. Проколо посмотрел на свою тень: она выросла до невероятных размеров, как и в ночь праздника в Старом Лесу.

Мы не располагаем достоверными сведениями, но многие утверждают, что в иные дни, под лучами солнца или луны, тень полковника Проколо становилась неслыханно длинной. Исключительные размеры, до которых вытягивалась его тень в двух упомянутых случаях, можно, наверное, объяснить законами преломления света или уклоном ландшафта. Если же речь идет о свойствах самой тени, то тут нам остается лишь развести руками, поскольку это противоречит принципам физики, на которые опираются ученые. Правда, никто пока не выяснил доподлинно, что же на самом деле происходит с тенью полковника. Известно только, что стоило разнестись слуху об этом любопытном факте, как десятки людей, прежде всего ребятня, стали подниматься в горы к дому Проколо, надеясь увидеть его тень. По большому счету, в мире есть немало явлений, которые не подчиняются законам науки и кажутся невероятными тем, кто не сталкивался с ними лицом к лицу!

Лето в Нижнем Доле выдалось хорошим, было много ясных, погожих дней. Однажды Маттео заявил полковнику — очевидно, кривя душой, — что к нему вернулись силы и он готов, если Проколо прикажет, предпринять очередную попытку разделаться с Бенвенуто. Он чувствует в себе прежнюю мощь. И на сей раз все предвещает удачный исход.

Но полковник отказался. Сказал, что нужно действовать с осторожностью. Когда он хотел бросить мальчика в лесу, незнакомый ветер сразу растрезвонил об этом: к счастью, его болтовня не повлекла за собой дурных последствий и дело удалось замять. Однако с тех пор прошло еще слишком мало времени. Поэтому лучше подождать. Он конечно же не упустит подходящего момента.

Пришла зима, выпало много снега. В свободные от занятий часы, а также по воскресеньям Бенвенуто катался с товарищами на лыжах. Его приятели, в особенности Берто, лихо мчались вниз по склону и издевались, видя, как часто он падает; поэтому Бенвенуто отыскал балку, где его никто не видел, и тренировался там — спускался с горы и поднимался, снова и снова, вниз и вверх, до тех пор, пока хватало сил. У него быстро уставали ноги, лыжи набегали одна на другую, Бенвенуто вяз в сугробах и порой даже плакал.

— Хмм… — просвистел ветер Маттео, стряхнув с еловых лап шапку снега. — Твой дядюшка Себастьяно ни разу в жизни не плакал, учти. И твой дед тоже. Быть может, не плакал и прадед, и вообще ни один мужчина из рода Проколо.

Но Бенвенуто был безутешен.

— Плакать — дело пустое, предоставь его другим, — продолжал наставлять мальчика Маттео. — Слезами горю не поможешь. Ну же, перестань, ты научишься кататься на лыжах, вырастешь сильным и высоким, как твой дядя Себастьяно, станешь говорить басом, а когда крикнешь во весь голос, даже волки разбегутся прочь. У тебя вся жизнь впереди, а я уже на последнем издыхании, вот ведь как. И я бы тоже с удовольствием всплакнул, если бы не звался Маттео. Видишь, до чего я докатился? Нянчусь с мальчишками. Но спроси, обязательно спроси у тех, кто постарше тебя, каким был раньше ветер Маттео. Да, теперь нянчусь с мальчишками.

Выбравшись из сугроба, Бенвенуто молча слушал.

— Есть вещи, которые бывают всего раз в жизни, дружище, и больше не повторяются, — продолжал Маттео с горечью. — Так что смотри в оба, не упусти свою удачу. А то, что прошло, — прошло навсегда. С чужаками я, конечно, держусь надменно, стараюсь пустить пыль в глаза и казаться суровым, вздорным. Нужно внушать к себе уважение, быть на высоте до тех пор, пока это возможно. Хочу спеть тебе свою последнюю песню. Она называется «Эпическое желание». Погода, правда, не самая подходящая, но теперь, к сожалению, такие вещи зависят не от меня.

Стоял тусклый, пасмурный день, небо было задернуто плотным покрывалом из серых туч — словом, погода и вправду слишком хмурая для песни, какую собирался спеть Маттео. И все же Маттео исполнил ее:

Закончив песню, Маттео улетел, стелясь по заснеженной земле, изнуренный, грустный и подавленный.

В первых числах ноября Себастьяно Проколо купил радиоприемник. Из Нижнего Дола пришел мастер, который установил антенну и научил полковника пользоваться устройством. Потом Проколо еще прочитал инструкцию. Вечером 8 ноября приемник можно было включать. Уже наступила ночь, когда мастер в присутствии полковника в последний раз проверил, все ли в порядке.

Впервые в доме зазвучала музыка. Из какого-то отдаленного уголка мира плыл вальс. Радио работало безупречно. И хотя ночь выдалась ветреная и ненастная, помехи были совсем слабыми, еле уловимыми.

— Поймали Ригу, — сказал мастер. — Через пару дней вы начнете различать все радиостанции.

Полковник попробовал сам настроить приемник на другую волну. Ему без труда это удалось. Затем он снова переключил на вальс, который звучал особенно чисто и громко. Собрав инструменты, мастер попрощался и пошел к выходу. Полковник проводил его от своего кабинета, где было установлено радио, до порога и дал несколько лир. Стояла глубокая ночь.

Ветторе суетился на кухне, а Себастьяно Проколо поднялся обратно к себе: по кабинету разливалась музыка. Усевшись за стол, полковник заметил, что к звукам примешался какой-то странный посторонний шум. Он повертел ручку, поймал другие станции, но ему не удалось настроить приемник так же хорошо, как в присутствии мастера. Более того, казалось, что непонятный гул, похожий на назойливое шуршанье, становился все громче и его источник находился гораздо дальше, чем источник музыки; неведомый шум не накладывался на игру оркестра, а вплетался в нее, встревал в партии инструментов, внося в мелодию сумбур и путаницу.

Полковник распахнул окно и хотел позвать мастера, но тот уже скрылся из виду. Послышался крик сороки-часового. Может, мастер забыл что-то и решил вернуться? Нет, это пришел Аюти обсудить дела.

У Аюти дома тоже было маленькое радио — правда, Аюти не слишком разбирался в технике. И все же полковник, у которого сильно испортилось настроение, захотел показать ему свой приемник и спросить совета.

Передавали отрывок из оперы, но звук выходил не чистым.

— Вроде бы «Фауст», — сказал Аюти. — А ведь вы верно подметили, полковник, в игру вмешивается какой-то шорох. — И добавил чуть погодя: — Странно. Похоже на шелест ветра в лесу.

— Шелест ветра в лесу? — удивился полковник.

— Именно. Но это я сказал просто для сравнения. Разумеется, никакого ветра там и в помине нет.

Шум не прекратился, и на следующий день Себастьяно Проколо послал за мастером. Тот заново настроил радио, и приемник заработал без помех. По просьбе Проколо мастер остался у него до позднего вечера.

— Не могу взять в толк, что там неисправно, — признался он. — Конечно, я слыхал про подобные неполадки, которые и науке объяснить не под силу. От них не застрахованы даже приемники лучших марок.

Однако и в тот вечер, стоило мастеру уйти, полковник услышал загадочный шелест, который вторгался в звучание радио. Проколо бросился к окну и позвал мастера, который еще не успел далеко уйти.

Едва тот вошел в кабинет, гул затих, причем мастер даже не прикасался к приемнику.

— Черт знает что. — Проколо был в недоумении. — Уверяю вас, лишь только вы ушли — и опять стал доноситься шум, точь-в-точь как вчера, поверьте мне на слово.

Мастер растерянно посмотрел на него и рассмеялся.

— Простите, я смеюсь потому, что все это крайне любопытно. В общем-то случается всякое. В войну я работал на телефонной станции, и как-то раз мы с сержантом решили переночевать в большой усадьбе — дом пустовал. Кроватей там была уйма, и мы устроились каждый в отдельной комнате. Я уже заснул, когда меня разбудил сержант. «Слышу какой-то шум, — сказал он, встревоженный. — Не пойму, что бы это могло быть. Попробуй-ка разберись ты». Иду к нему в комнату, там гробовая тишина. Возвращаюсь к себе, но через несколько минут опять заходит сержант. «Клянусь, — говорит он, — я слышу все тот же шум». Снова иду к нему: тишина. А надо заметить, сержант был смелым человеком, и его не так-то просто сбить с толку.

— Не понимаю, зачем вы рассказали эту историю, — буркнул полковник, явно раздосадованный. — Шум в приемнике мне не померещился.

— Ну в таком случае, что это за шум? — спросил мастер. — На что он похож?

— О Боже, его сложно описать, — ответил Проколо. — Наверное, приглушенный гул. А точнее, представьте, как шумит лес при сильном ветре.

Мастер покачал головой:

— Даже предположить не могу, откуда взялся этот гул. Если он не прекратится, позовите меня завтра, попробуем что-нибудь сделать с антенной.

На следующий день полковник опять послал за мастером, пришел также инженер с дамбы. Антенну переставили на другое место, и тем не менее Проколо, оставшись один, по-прежнему слышал рокот, который подкрадывался издалека, постепенно нарастал, вбирал в себя голоса теноров, партии скрипок и в конце концов поглощал весь оркестр, заполнял весь дом.

Опасаясь, вероятно, показаться смешным, полковник Себастьяно Проколо больше не настаивал, чтобы мастер приходил чинить радио. Однако странный гул обеспокоил его.

Каждый вечер Проколо упрямо крутил ручку приемника и выключал его, как только необъяснимый шум заглушал все остальные звуки. Спустя несколько минут он повторял попытку, ловил разные волны, потом принимался нервно шагать по кабинету или, заложив руки за спину, неподвижно стоял у окна и вглядывался в ночную темноту.

Наконец полковник позвал к себе Бернарди. Включил радио и, когда из приемника вырвался злополучный шум, спросил, испытующе глядя на него:

— Этот шум, Бернарди, вам знаком? Он ведь знаком вам, не правда ли?

— Да, к сожалению, — ответил Бернарди. — Он не дает мне покоя с августа.

— Что вы сказали? Повторите, ради Бога.

— С августа лес по ночам стонет и жалуется. Никто из моих товарищей не знает причины. Но все чувствуют: стряслась беда. И я тоже чувствую. Словно нависла какая-то угроза. Каждую ночь лес плачет, и мое дерево тоже. Вроде бы я неплохо понимаю ели, — тут он грустно улыбнулся, — однако то, что происходит сейчас, для меня загадка. Кажется, будто нас гложет изнутри болезнь, но что за болезнь поселилась в нас — мы понятия не имеем.

Некоторое время полковник молчал; затем, кивнув в сторону приемника, спросил:

— Но как это могло проникнуть сюда? У вас же нет радиостанции?

— Нет, — ответил Бернарди с прежней грустной улыбкой. — Радиостанции у нас, и правда, нет. А потому никаких разъяснений я вам дать не могу. Скажу лишь вот что: ближе к концу июля, я отлично это помню, со стороны Нижнего Дола налетело целое полчище маленьких белых бабочек, которые рассеялись по лесу. И так порхали несколько ночей кряду. Да, только это мне и известно: деревья начали страдать именно тогда.

К этим словам Бернарди больше ничего не добавил.

Гусеницы ели непрерывно. Ни Бернарди, ни лесной комиссии, призванной на помощь, не удалось найти средства против этой напасти. Обратились к специалисту по лесоводству, однако тот сказал, что теперь уже слишком поздно: яйца нужно было уничтожить до наступления весны; остается только ждать, пока гусеницы не превратятся в куколок, и тогда можно попытаться собрать их.

Приемник полковника наконец заработал исправно. Старый Лес больше не стонал по ночам, он обессилел и пребывал в тягостном, мучительном томлении, а гусеницы между тем продолжали обгладывать ветки — и деревья были похожи на страшные, костлявые остовы.

Отчаявшись, Проколо даже решил посоветоваться с сорокой.

— Единственный, кто может спасти ели… — ответила сорока. — Скажу тебе по секрету: спасти ели может только Маттео. Если хочешь, отправь его ко мне, я расскажу Маттео, что делать.

Полковник немедленно позвал ветер.

— Послушай, Маттео, — начал он, — тебе представился случай показать, на что ты способен. Только ты можешь спасти лес. Лети к сороке, она все объяснит.

Услышав эту весть, Маттео воспрянул духом. Оказывается, кому-то он еще нужен.

Ночь напролет Маттео шептался с сорокой. Утром он умчался прочь, пронесся по долине и прилетел к далекой горе, покрытой лесом, и там начал рыскать среди деревьев и кого-то звать.

Маттео возвратился к полковнику еще до заката солнца. Он тащил за собой рой насекомых, которые издавали звонкий писк, — это было войско ихневмонов.

Подобно белым бабочкам, ихневмоны быстро разделились на множество мелких стаек и рассредоточились по лесу. Они были насекомыми с прозрачными крылышками, с хрупким, изящным туловищем и тонкими ногами. У самок, составлявших основную часть войска, тело оканчивалось длинным жалом.

И началась забавная охота. Самцы ихневмонов кружили по лесу, выслеживая врагов, а самки тем временем нападали на гусениц, поглощавших хвою.

Объевшиеся гусеницы стали до того ленивы и неповоротливы, что не могли защищаться. Они даже не успели дать сигнал тревоги и оповестить сородичей о надвигающемся бедствии — настолько внезапной была атака. Ихневмоны, издавая пронзительный боевой клич, накидывались на гусениц, хватали их за ворсинки, сжимали между лапок, осыпали бранью. А потом стремительно вонзали жало, с ожесточением кололи гусениц снова и снова. И приговаривали: «Вот, получи снадобье, которое навсегда тебя излечит!» Или: «Ну же, посчитай, сколько я в тебя их впихнула, — придется ведь и обратно изрыгать!» А иногда и так: «Возьми на здоровье и береги как зеницу ока!» Были и другие оскорбительные насмешки.

С каждым ударом жала ихневмоны откладывали в тела гусениц яйца.

Несколько дней в Старом Лесу шла битва. Позабыв о сытной еде, гусеницы раскачивались на своих нитях, перескакивали с ветки на ветку в отчаянной попытке бегства. Но ихневмоны настигали их повсюду. «Смотри-ка, вот еще одна любезная подружка!» — кричали они самкам, и те спешили наброситься на гусеницу.

Находились гусеницы, которые хотели дать отпор ихневмонам и начинали яростно сражаться. Но скоро убедились, что все бесполезно: стоило шустрым насекомым напасть на них — они были обречены. Лишь одна из воительниц со сломанной ногой погибла, когда дюжина гусениц разом навалилась на нее. Прежде чем собратья успели прийти на помощь, бедняжка умерла от удушения.

Ихневмоны старались не упустить ни одной гусеницы. Могучие ели, чьи иголки перестали глодать, тешили себя надеждой, что страданиям пришел конец и раненым гусеницам, напичканным яйцами, не прожить и пары часов.

Однако гусеницы не погибли. Едва ихневмоны покинули поле боя, как те оживились, стали разминать искалеченные тела, проклиная своих врагов и жалуясь на увечья. Мало-помалу причитания стихли. Раны зажили. Боль прошла.

Пригладив ворсинки, которые ихневмоны умудрились чудовищно взъерошить, гусеницы вновь приступили к еде, словно никакой травли и не бывало. Надо сказать, они страшно проголодались, поглощали хвоинку за хвоинкой и вскоре наелись до отвала, раздувшись от обжорства.

Бернарди доложил об этом полковнику, Проколо отчитал Маттео, ветер упрекнул сороку, а та лишь ухмыльнулась.

— Ну и болваны вы все, — сказала она. — Просто удивительно, как можно задавать такие бестолковые вопросы.

Боясь сойти за полного невежду, Маттео решил не требовать дальнейших разъяснений.

В низинах таяли последние островки снега, бельчата уже осваивали искусство лазанья по деревьям — стоял теплый апрельский день, когда одна из зловредных гусениц с набитым ртом сказала своей подруге:

— Не пойму, в чем дело, но сегодня со мной творится нечто странное. Словно внутри меня что-то шевелится. И чувствую я себя превосходно. За последнюю неделю я потолстела на полграмма, подумать только.

— Однако! — воскликнула вторая гусеница. — Признаться, со мной сегодня тоже что-то необычное. Мы слишком много съели, милочка, вот нам в голову и лезут дурные мысли, которые потом растекаются по телу.

Внезапно третья гусеница, что в двух сантиметрах от них уплетала еловую иголку, пронзительно вскрикнула и перевернулась кверху брюхом. Это было жуткое зрелище: на ее теле вдруг вздулись огромные бугры, затем нарывы лопнули, и из них стало выползать множество маленьких личинок. Оказавшись на свободе, эти крохи облегченно вздохнули и с радостными возгласами, наперебой поздравляя друг друга с избавлением, выбрались из тела гусеницы, которая металась по земле, визжа от нестерпимой боли. Когда выползла последняя личинка (а всего их было около сорока), ненасытная гусеница испустила дух.

— Проклятье! — в отчаянии воскликнула первая гусеница. — Из ихневмоньих яиц вылупились эти червяки! Мы пропали!

Гусеница верно уловила суть. Яйца, которые самки ихневмонов отложили гусеницам под кожу, созрели, и из них вышли личинки. И гусеницы даже не подозревали, что, набивая себе животы, они вскармливали крошечных существ, поселившихся внутри них.

Так свершилось возмездие. Потомство ихневмонов было бесчисленным; с победным кличем личинки рождались на свет, разрывая утробы вредоносных гусениц. И те в муках умирали.

Истошные вопли[6] огласили лес. Как только очередная гусеница, обреченная на гибель, начинала стонать, те, что находились поблизости, тотчас улепетывали, не желая видеть ее страданий; и она в одиночестве встречала страшную смерть. Даже самые выносливые и мужественные гусеницы не могли стерпеть пытки и, позабыв всякую гордость, корчились от боли, кляли все на свете и с пеной у рта бились в агонии.

— Да прекратите же наконец! — умоляли птицы, которым все это уже опротивело. Но не тут-то было. Ни одной гусенице не удалось скрыться от ихневмонов и избежать печальной участи. Они дождем сыпались с веток; умирая, сваливались с деревьев, отстукивая по земле тишайшую барабанную дробь.

Старый Лес безмолвствовал. Не слышно было и Маттео — он улетел далеко, разнося по окрестностям славу о своем подвиге. Его стало не узнать, так сильно он переменился: движения стали плавными, уверенными, гордость и чувство собственного достоинства переполняли его. Заслугу ветра и в самом деле признавали все. Однако он так зазнался и напустил на себя столь важный вид, что даже те немногие, кто был настроен к Маттео благосклонно, отвернулись от него.

На третий день возмездия в Старом Лесу осталось лишь несколько десятков гусениц. Они потеряли аппетит и в страхе ждали, когда пробьет их час.

— Похоже, мы целы и невредимы, — заметила одна из них робко, но все-таки надеясь, что им выпал счастливый жребий. — Нас действительно проткнули жалом, но может статься, яиц не отложили. Ну или, скажем, у нас в теле их всего две-три, этих чертовых личинки. А что, если выживем? Да и вообще, как знать, вдруг яйца сгнили и никаких личинок из них не выползет?

Не успела гусеница договорить, как ее пронзила острая боль. На спине у нее вздулись огромные волдыри. От пробежавших по телу судорог ворсинки встали дыбом. Это была смерть. Онемев от ужаса, гусеницы с постными минами расползлись кто куда.

На четвертый день в лесу не было ни одной гусеницы. Личинки ихневмонов забрались в коконы и сидели там тише воды ниже травы. Старый Лес остался наедине с самим собой, слегка потрепанный и обглоданный, правда, но свободный и исцеленный; повсюду царила тишина, и было ясно, что лес выздоравливает.

Долгую зиму на Спакку никто не приходил, и вот весной 1926-го возле заброшенной хижины, состарившейся ровно на один год (впрочем, так стареют все дома на свете), вновь закипела жизнь.

На поляну вернулись Бенвенуто с приятелями, вернулись солнечные деньки, игры под могучими елями, сотни птиц и мелких зверьков, которым хотелось побыть рядом с детьми.

— Только взгляните, как возмужал Бенвенуто, теперь его и не узнать, — сказал Маттео елям, желая показать, насколько он наблюдателен.

Но ели, разумеется, сразу его узнали: перед ними стоял тот же мальчик, что и год назад. Ну, пожалуй, Бенвенуто чуть подрос, однако был по-прежнему бледным и хрупким. После прошлогодней стычки с Берто он больше не участвовал в играх и держался в стороне, глядя, как резвятся остальные; задумчивый, он сидел на том краю поляны, откуда берет начало Сухой Дол. Берто, в свою очередь, уже не помыкал им, не командовал, мол, сделай то да се, и не глумился над его худобой, не дразнил слабаком.

Иногда, украдкой от товарищей, Бенвенуто уходил в лес. Однажды он повстречал Бернарди. Они поздоровались.

— Ты славный мальчик, — сказал Бернарди, положив правую руку ему на плечо. — Жаль только, что ты тоже нас покинешь и впредь мы не увидимся.

— Покину? Меня хотят отправить в другое место?

— Нет, я не об этом. Даже если ты придешь сюда, ты уже не будешь прежним, да и лес перестанешь узнавать.

— О, в мой лес я буду приходить всегда, не сомневайся.

— Допустим, ты и вправду будешь часто сюда приходить — может, всю жизнь. Однако настанет день — не знаю точно когда, через несколько месяцев, или в следующем году, или через пару лет, — так вот, настанет день, запомни это… Кажется, я так и вижу тебя, мне ведь довелось много людей повидать… Настанет день, и ты придешь в лес, побродишь среди деревьев, посидишь на траве, засунув руки в карманы, оглядишься вокруг, а потом, изнывая от скуки, зашагаешь домой.

— Но откуда тебе знать, что я сделаю? — изумился Бенвенуто.

— Я видел много таких, как ты, поэтому и знаю. Со всеми происходит одно и то же, так устроена ваша жизнь. Все мальчишки сбегались на Спакку играть, удирали по ночам из пансиона ради наших праздников, разговаривали с духами, подпевали ветру и проводили тут с нами дни — счастливые дни, не спорю.

А весной возвращались, думая, будто жизнь стоит на месте. Но что-то не ладилось. Лес вроде бы переменился, им кажется. Конечно, они видели, что деревья все те же, большие, как и раньше, с теми же ветками и тенями — ну, или почти с теми же. Однако все вокруг стало чужим.

Мы, как обычно, приветствовали их, стоя возле своих стволов. А они проходили мимо и даже не глядели в нашу сторону. Мы окликали их по имени. Но ни один не обернулся. Мальчики больше не видели нас, вот в чем дело, и не слышали наших голосов. Ветры, с которыми они раньше играли, шелестели у них над головами, шевелили ветви, здоровались, радуясь их приходу. «Ветер подул, — говорили с досадой ребята. — Пора бы домой поторопиться. Гроза намечается».

И птицы щебетали: «Добрый день, пожалуйте в лес, побудьте немного с нами, просим». Но их слова как от стенки отскакивали, мальчики болтали, не обращая на птиц внимания, в лучшем случае кто-то любопытствовал: «Ты, случайно, не знаешь, здесь разрешена охота?»

Вот так они бродили с полчаса. «А помните, как мы проучили рысь, поколотив ее палкой?» — сказал один, и все начали смеяться, точно с тех пор прошел целый век. Проучили рысь? Я видел, как они прижались к дереву, дрожа от страха, а рысь кралась с хищным блеском в глазах… Я едва успел стукнуть ее палкой по спине, чтобы отогнать от детей. Вот как было на самом деле, спас-то их я, и подвига они не совершили. Но потом хвастали, мол, «проучили рысь»! Они все забыли напрочь. Забыли нас, духов, забыли голос ветра, язык птиц. А ведь прошло лишь несколько месяцев.

Можно только пожалеть их, — продолжал Бернарди, — ведь они ни в чем не виноваты. Просто перестали быть детьми и даже не подозревали об этом. Да что тут говорить, время изменило мальчиков, а они и не заметили перемен. В их возрасте всегда так. В их возрасте смотрят вперед, в будущее, и не думают о том, что осталось за плечами. Беспечные, они заливисто хохотали, словно ничего не случилось, словно позади них не захлопнулась дверь в целый мир.

Они слонялись между деревьев немногим больше получаса. Беседовали о чем-то своем, а лес был им не нужен вовсе. Потом один сказал: «И что мы тратим время впустую? Здесь сыро, как в могиле». И они ушли. Выходя из чащи, кто-то из ребят бросил на землю окурок — он еще дымился. Мой товарищ, разгневанный этим, хотел было затушить его ногой. «Не трогай, — остановил я его, — у них так принято». И вот мы стояли и молча смотрели на ниточку дыма, что вилась над окурком, пока тот не погас.

Трудно уловить все тонкости взаимоотношений между подростками, которые собирались на поляне в Спакке, и проникнуть в тайны их дружбы и ссор. Но все же известно, что в тот год разгорелась вражда между ними и ребятами из Нижнего Дола, не учившимися в пансионе. Мальчишки из поселка не раз приходили к заброшенной хижине у кромки Старого Леса, и там разворачивались сражения, исход которых не позволял решить, за кем осталась победа.

Так продолжалось вплоть до начала лета, над Спаккой витал дух войны, опасность подкарауливала на каждом шагу. Приходилось все время быть настороже, ведь враг мог подстерегать в засаде, укрывшись в тени деревьев. От любого шороха перехватывало дыхание, а с наступлением темноты все разговоры велись шепотом.

22 июня ученики пансиона, собравшись на поляне, решили сходить на разведку в глубь чащи. До Берто долетели слухи, будто неприятель устроил штаб на лужайке примерно в пятистах метрах от Спакки. А поскольку Бенвенуто вот уже несколько дней выглядел уставшим и вялым, его попросили остаться в хижине и нести дозор. Условились, что если он заметит врага, то трижды крикнет кукушкой — это у него хорошо получалось.

Судя по всему, затеянная Берто вылазка в лес была лишь подлым предлогом оставить Бенвенуто одного. Они ведь недолюбливали друг друга. И похоже, Берто знал наверняка, что в тот день следовало ждать нападения мальчишек из Нижнего Дола. Враги придут, застанут Бенвенуто врасплох и вздуют хорошенько, не пожалев для него отборных тумаков. Берто на дух не переносил юного Проколо — в этом, по крайней мере, сомнений нет; Бенвенуто, по его словам, задавался, задирал нос, и наследство, доставшееся от Морро, вскружило ему голову, хотя на деле он жалкий трус и ничтожество. Однако достоверными сведениями мы не располагаем. Не исключено, что Берто задумал разведку из лучших побуждений и все произошло по чистой случайности.

Мальчишки из долины явились спустя полчаса после того, как ушли товарищи Бенвенуто. Припав к земле, противники двигались бесшумно и проворно, юркие, точно змеи; короткими перебежками, прячась за кустами и деревьями, приблизились они к хижине. Их было восемь или девять.

Бенвенуто лежал в гамаке, подвешенном к потолочной балке, и крепко спал. Солнце силилось пробиться сквозь плотное облачное покрывало, день выдался жаркий, душный.

На этот раз мальчишки из поселка не захватили с собой ни палок, ни камней. Зато каждый нес по пучку соломы. Ступая мягко, как кошки, они окружили хижину и разбросали солому. В трех или четырех местах подожгли ее и быстро убежали, растворившись среди елей Старого Леса.

Пламя разгоралось неохотно. В свете солнца его почти не было видно. Но мало-помалу огонь расползся по соломе и устремился к хижине. Пелена густого дыма обступила стены. Бенвенуто по-прежнему спал.

Птичка, которая была всему свидетелем, грустно чирикала, предчувствуя беду. Заметив столб дыма, поднимавшийся к небу, на поляну слетелись ветры, и среди них Маттео.

— Бенвенуто! Бенвенуто! — закричали с опушки. Это вернулись ученики пансиона: они тотчас поняли, что стряслось. Некоторые, правда, подумали сперва, что хижину поджег Бенвенуто, но, увидев горящую солому, догадались: это дело рук врага.

— Бенвенуто! Бенвенуто! — звали перепуганные мальчики. Шутка принимала скверный оборот.

Наконец Бенвенуто проснулся. Сквозь завесу дыма приятели видели, как он показался на пороге — в лице ни кровинки. Из его груди не вырвалось и слабого крика, он замер на мгновенье, прислонившись к дверному косяку. Потом стал выходить, направляясь к лесу, и шагал совсем медленно, невероятно медленно — так, словно чихать хотел на весь этот огонь. Бенвенуто шел через дым, языки пламени кусали его, а он шел, осунувшийся и безразличный ко всему.

И вот он спасся. Мальчики уставились на него, онемев от страха. Бенвенуто натужно улыбнулся.

— Я забыл шапку! — воскликнул он глухим, сдавленным голосом. Развернулся, двинулся обратно к хижине, проделав все это так невозмутимо, хладнокровно и спокойно, что и не описать; прошел сквозь стену дыма, а через несколько секунд появился снова, с шапкой на голове, и, закашлявшись, в третий раз пересек полосу огня.

— Ну давай же, поторапливайся! Живее! — кричали ему товарищи. — Ты что, умереть хочешь в этом пожаре?

— Поспеши, поспеши, — отозвался Бенвенуто (было заметно, что он едва сдерживает слезы). — А к чему спешка-то? Меня что, кто-нибудь ждет?

Можно почитать за чудо, что он не пострадал. Мальчики, которые стояли под елями у края поляны, невольно отшатнулись, когда Бенвенуто проходил мимо. Все (даже Берто) дышали тяжело и прерывисто, глядя на него широко распахнутыми, блестящими глазами.

Все так же медленно, еле передвигая ноги, Бенвенуто вошел в лес и зашагал к дому Проколо, где он жил на каникулах. Его провожал только Маттео — ветер метался среди ветвей, не зная толком, что сказать.

Пройдя метров двести (приятели остались далеко и не могли его услышать), Бенвенуто остановился, прислонился к дереву и закашлялся. Дым проник ему глубоко в легкие. Кашлять было больно, и плечи Бенвенуто вздрагивали. Маттео кружил над ним и по-прежнему не знал, что сказать.

Наверное, Бенвенуто наглотался дыма во время пожара, а может, еще что случилось, — как бы то ни было, он заболел. Проколо вызвал врача, который, прослушав Бенвенуто, обнаружил что-то неладное в легких, заключил, что мальчик серьезно болен, и выписал лекарство. После обеда он пришел снова, чтобы сделать укол с жаропонижающим.

Вечером зарядил дождь. Полковник проводил врача до порога. День угасал. Из леса подкрадывались сумерки, льнули к дому, сжимая его в плотное темное кольцо. Выйдя на лужайку, врач настороженно осмотрелся вокруг.

— Влажное тут место, — заметил он, покачав головой.

— Да, — согласился Проколо. — Здесь и правда слегка влажно. Как мальчик?

Врач уже сел за руль.

— Мальчик, — ответил он задумчиво, — мальчик, хм… будем надеяться на лучшее.

Машина покатила к долине, освещая дорогу фарами. Лицо полковника, неподвижно стоявшего на крыльце, трудно было разглядеть в темноте.

В десять часов Бенвенуто, измученный жаром, задремал. Ветторе обернул лампу голубой бумагой, чтобы приглушить яркий свет. В доме ни шороха, и лишь снаружи доносился несмолкающий рокот, смутный и далекий, — глубокое, мощное дыхание леса. Но вот в комнате Бенвенуто послышалось шуршанье, будто кто-то скребся в углу под потолком, прямо над кроватью мальчика. Бенвенуто пригляделся, однако не увидел ничего, кроме четырех деревянных балок, на которых держались перекрытия.

— Это мышь, — сказал сидевший в углу Ветторе.

— Позови дядю на минутку, — слабым голосом попросил Бенвенуто.

Ветторе пошел за полковником.

— Постарайся уснуть, если хочешь, чтобы температура спала, — посоветовал Проколо с порога комнаты.

— Дядя, там мышь скребется, прислушайся, — пробормотал Бенвенуто, — она не дает мне заснуть.

Полковник напряг слух, но ничего не услышал. Мышь затаилась.

— Все тихо, — сказал Проколо, — тут нет мышей. У тебя жар, вот и чудится невесть что. А потому лучше спи.

Полковник вышел, бесшумно затворив за собой дверь. Мышь снова начала скрестись, она что-то грызла.

— Дядя! — крикнул Бенвенуто, собрав последние силы. — Дядя, погоди, вернись на минутку!

Но полковник не отозвался.

Вернувшись, полковник заперся у себя в кабинете, зажег лампу и сел за письменный стол. Он слышал, как за стеной копошится мышь.

И тут кто-то окликнул его шепотом:

— Проколо, полковник.

Голос был тихий, но твердый и слегка таинственный.

— В чем дело? — отозвался полковник, резко обернувшись; но никого не увидел. Тогда он догадался, что голос принадлежит его тени, которая взметнулась до самого потолка, огромная, с причудливыми очертаниями.

— Полковник! — сказала тень. — Я следовала за тобой по пятам, с тех пор как ты родился, и не покидала тебя даже во сне; я сопровождала тебя в долгих военных походах, скакала галопом рядом с тобой. И пусть ты порой напрочь забывал о моем существовании, я все равно верно и преданно шла позади тебя. Я вставала, если ты хотел встать, и во всем подчинялась твоей воле. Вспомни, жаловалась ли я хоть раз. Но вот ты подал в отставку, перестал носить форму — и знаешь, было жаль расставаться с саблей, что гарцевала у меня на боку… Однако пришлось молча это снести. Помнишь, Проколо? Я ведь правду говорю.

— Да, правду, — ответил полковник. — Но почему ты завела об этом речь? Что тебе нужно?

— Верно, — пробормотала тень, — лучше говорить прямо: я собралась распрощаться с тобой.

— Распрощаться со мной? Как ты сказала?

— Я вынуждена распрощаться с тобой, — повторила тень, — и уйти, потому что ты покрыл себя позором.

— Позором? — воскликнул полковник. — Ты, видимо, имеешь в виду судебный процесс в лесу? Неужели ты всерьез восприняла эту дешевую комедию?

— Для нас, теней, не важно, кто вынес приговор — птицы или люди, — пояснила тень. — Ты признан виновным. Мы, возможно, слишком прямолинейны и понимаем все буквально, не стану отрицать. Но поверь, с такими вещами, как судебный приговор, не шутят. Я тень полковника Проколо и хочу оставаться ею впредь. В отличие от тебя, я по-прежнему верна себе. Ты сильно изменился, и теперь мы настолько разные, что вряд ли уживемся. Мне досадно не меньше твоего, честное слово, ведь мы были вместе пятьдесят шесть лет — целую жизнь, можно сказать; такие расставания даются с трудом. Но я приняла решение, пути назад нет.

Проколо молчал.

— Знаешь, я вернусь в казарму, — продолжила тень чуть погодя, — в наш полк; кажется, сто лет прошло с твоей отставки. Найду себе угол потемнее и гулять стану только ночью, чтобы никто меня не видел. Да, мне будет стыдно, если кто-нибудь спросит: «Эй, тень, где же твой хозяин? Куда запропастился господин полковник?» Господина полковника больше нет, вот что мне придется ответить, именно так, его саблю ест ржавчина, ну а о нем самом лучше не вспоминать вовсе.

Клянусь, мне горько оттого, что я вынуждена тебя бросить, — прибавила тень, — но пеняй на себя. Позволь сказать правду в глаза, я ведь вижу тебя насквозь. Проколо, ты всех настроил против себя, и не отыщется ни единого существа, готового прийти тебе на помощь, ты вырыл ров отчуждения и возвел вокруг себя неприступную ледяную стену…

— Замолчи! — оборвал ее полковник. — Никто еще не дерзнул говорить со мной так. Хочешь распрощаться — пожалуйста, в добрый путь, иди на все четыре стороны и не смей докучать мне.

И тень действительно ушла. Не веря, что это возможно, Проколо даже не удосужился взглянуть себе за плечо. Когда он наконец обернулся, тени простыл и след. Свет от лампы ровно ложился на пол и стены, словно тело полковника было из стекла.

Проколо вскочил на ноги, с беспокойством осмотрелся вокруг и выругался сквозь зубы. Потом кинулся к двери, вышел с фонарем на лестницу, шаря взглядом по стенам, точно в поисках чего-то.

— Подожди! Вернись! — крикнул он хриплым голосом. На нижних ступеньках он заметил свою тень: она гордо вышагивала, приосанившись, с военной выправкой, стелилась вдоль стены, и на боку у нее висела длинная шпага.

Догнать ее Проколо уже не смог бы. Он видел, как тень переступила порог и, оставив дверь распахнутой настежь, растворилась в ночи.

Он подошел к окну, открыл ставни и крикнул в темноту:

— И даже дверь закрыть не удосужишься?

Но тень, разумеется, продолжала идти своей дорогой.

На полковника навалилась усталость, он облокотился о подоконник и, подперев голову рукой, уставился в пол; он чувствовал, как все вокруг обволакивает строгая тишина старого дома, наполненная загадочными звуками. Так он и стоял, прислушиваясь к неспешному ходу времени, непостижимого времени, чья власть крепнет час от часу и которое, разрастаясь, вбирает в себя человеческую жизнь, поглощает годы и становится все необъятней.

А Бенвенуто между тем все слабел. Врач, приходивший в тот день дважды, дал понять, что наука уже бессильна.

Полковник в комнате мальчика долго не задерживался, заглядывал на пару минут и тут же исчезал. Запершись в кабинете, он сидел на кресле словно изваяние, с книгой в руках, и пытался читать.

Вечером Бенвенуто забылся тяжелым, горячечным сном. За окном моросил дождь. После ужина Проколо снова закрылся у себя в кабинете и, включив лампу на письменном столе, долго так сидел, и за его спиной совсем не было видно тени.

Прошло почти два часа, а полковник даже не пошевелился. Только его грудь вздымалась в такт дыханию, и тихонько шуршала накрахмаленная рубашка.

Около половины одиннадцатого Проколо внезапно вскочил со стула, точно его осенила какая-то мысль. Он сбежал по лестнице, вышел на лужайку и два-три раза кликнул Маттео. Ветер не отозвался, полковника это, судя по всему, успокоило, и он бросился в дом за плащом.

И вот глубокой ночью, не захватив с собой фонаря — наверное, Проколо хотел скрыть ото всех, что тень его бросила, — он отправился в Старый Лес на поиски Бернарди. Едва полковник подошел к кромке векового леса, Бернарди показался из-за дерева.

— Меня ищешь, полковник? — спросил дух.

— Бенвенуто умирает, — сказал Проколо. — И мне пришло в голову: а вдруг вы, духи, можете спасти его? Нет ли у вас, случайно, какого снадобья?

— Погоди, дай подумать, — ответил Бернарди. — Иногда люди умирают, потому что «должны» умереть, и есть законы, которых не преступишь. Но если дело обстоит иначе… понимаю… он еще ребенок… Мы, духи, пожалуй, кое-что да знаем, в нас еще сохранились остатки прежней мудрости. Да, попробовать можно…

— Так попробуйте же, черт побери! — воскликнул в сердцах полковник.

— Минуточку. А что ты дашь взамен?

— Взамен? Проси что хочешь.

— Не трогай больше нас, — сказал Бернарди, помолчав. — Вот и все, что мы хотим. Пообещай, что не обрубишь ни единой ветки и, главное, снимешь с нас эту унизительную повинность — сбор хвороста.

— Тогда на что же мне лес? Какой прок от всех этих деревьев? Неужели, по-твоему, с меня хватит и того, что я тут хозяин? Выходит, я просто должен гордиться тем, что лес принадлежит мне?

— Не забывай, полковник, ведь это ты обратился ко мне за помощью, — напомнил Бернарди.

Некоторое время они стояли друг против друга под дождем, не проронив ни слова. Молчание нарушил Бернарди:

— Мне пора идти, полковник Проколо. Так что ты надумал?

— Тебе прекрасно известно, что я надумал, — проворчал Проколо, отведя взгляд в сторону. — Вот мое честное слово. — Он протянул Бернарди руку. И, ссутулившись, зашагал к дому.

Пройдя сотню метров, полковник огляделся вокруг. Будучи уверен, что Бернарди его больше не видит, он зажег фонарь и направил свет на себя. Затем медленно и осторожно — так медленно, словно боялся спугнуть кого-то или разрушить драгоценные, хрупкие чары, — повернул голову и посмотрел через плечо.

К полковнику вернулась тень. Да, сомневаться не приходилось, это была именно его тень, та самая, знаменитая тень Себастьяно Проколо. Она лежала у его ног и точно срослась с землей.

Глаза полковника озарились радостным блеском, однако, чтобы тень не слишком задавалась, он сдержал улыбку, которая уже готова была заиграть у него на губах, и пошел дальше.

Вот, пожалуй, и все достоверные сведения, которыми мы располагаем. Каким образом духам удалось вылечить Бенвенуто — неясно. Ни сам мальчик, ни мы, ни кто-либо еще никогда, наверное, этого не узнает.

Когда Бенвенуто еще болел, грузовик забрал последнюю партию хвороста, собранного духами Старого Леса. После этого на опушке больше не появлялось аккуратно сложенных вязанок. Могуществу Себастьяно Проколо пришел конец. Даже в долине, где о полковнике в свое время ходило столько слухов, люди почуяли, что жизнь в лесу потекла по другому руслу. И если прежде Проколо побаивались, а многие вообще наделяли его дьявольскими чертами и судачили, будто он обладает каким-то тайным знанием, то отныне жители поселка утратили к нему всякий интерес. И к началу зимы в Нижнем Доле, казалось, напрочь забыли о хозяине Старого Леса, словно Проколо уже давно отжил свой век, а может, он и вовсе не жил в тех краях. Его имя не внушало страха, и произносили его уже без опаски и суеверного трепета. Раньше люди опасались в открытую говорить о полковнике (как знать, чем это обернется, шептали они, ведь от такого человека чего угодно ждать можно), однако — именно поэтому, кстати, — он не выходил у них из головы, и особенно часто Проколо вспоминали в часы сумерек. Теперь же о нем стали отпускать шутки, а порой даже прилюдно высмеивали полковника, глумясь над его высокомерием и коварством.

Вероятно, Проколо знал обо всем этом (он ведь часто улавливал то, что обычные люди почувствовать не могли). Как бы там ни было, известно, что после болезни Бенвенуто полковник стал чаще наведываться в Старый Лес.

Лес тоже переменился, и дело было не в том, что духи перестали выходить из деревьев, принимая облик зверей или людей, и не в том, что Бернарди больше не показывался на глаза. В лесу чего-то не хватало. Оживление, которое прежде царило в чаще, угасло, и жизнь замкнулась внутри стволов. Обретя наконец долгожданный покой, духи не покидали своих елей, сидели там и вели счет годам. А полковник между тем кружил по лесу, пристально вглядывался в деревья и травы — это напоминало его последний день перед уходом в отставку, когда он, прощаясь с полком, зашел в казарму и понял, что стал посторонним и впредь ему здесь не отдавать распоряжений: уважение солдат и власть, заработанные пóтом и кровью за долгие годы службы, канули, улетучились, а солдаты, которых еще вчера бросало в дрожь от одного лишь взгляда командира, не ставят его ни в грош и, наверное, завтра даже не поздороваются, встретив на улице.

Ели-великаны, царственные деревья, напоенные силой прожитых столетий, и щуплые кустики, которые, казалось, из последних сил цеплялись корнями за землю, и тени, и шелест ветвей, и неприметные, плохо протоптанные тропки, птичьи трели, запах смолы и влажной почвы, странные, далекие голоса, блуждавшие порой по безлюдным уголкам леса, и даже священная, строгая тишина — все это, полковник чувствовал, отныне перестало принадлежать ему. Он шел сквозь чащу точно гость, его власть была фикцией, он не мог использовать своих богатств. То ли дело раньше: он шел гордой поступью полноправного хозяина, пусть ненавистного и проклятого всеми, но хозяина.

Его взгляд скользил по исполинским деревьям, от самого их основания, утопавшего в густой, вязкой тени, до макушек, которые упирались в небо, колыхаясь под ветром. Случалось, полковник забредал в совсем глухие места, и тогда, бросая по сторонам испытующие взгляды, принимался звать: «Бернарди! Бернарди!» Проколо хотел, по крайней мере, поговорить с ним, узнать, отчего духи так внезапно исчезли. Но никто не откликался. И только вершины деревьев шумели, шепча и вздыхая, словно морской прибой.

Пришла зима 1926 года. Бенвенуто вернулся в пансион и снова стал кататься на лыжах, тренируясь в свободное от занятий время в ложбинке, которую приглядел еще в прошлом году. Порой туда прилетал и Маттео.

Постепенно Бенвенуто приручил свои лыжи, они стали послушнее, уже не разъезжались в разные стороны, не набегали друг на друга и преодолевали даже высокие сугробы. И вот однажды Бенвенуто — еле приметная темная точка — появился на вершине горы, откуда начинался длинный спуск, по которому съезжали лишь отчаянные смельчаки. Товарищи испуганно смотрели на него снизу. И Бенвенуто помчался по склону, согнув колени, прищурившись. Лыжи скользили по ледяной корке, дребезжали и поскрипывали, то и дело норовили разойтись в разные стороны.

Маленький Проколо мчался точно вихрь, от ветра, хлеставшего в лицо, и от скорости на глаза наворачивались слезы, в ушах стоял свист, справа и слева мелькали деревья, сердце бешено колотилось, затормозить уже было нельзя. Он пронесся мимо приятелей, взметнув в воздух облако сверкающего снега, которое плавно осело наземь — ледяные кристаллики, похожие на крошечных зимних духов, чья жизнь так коротка. Бенвенуто молнией пролетел через стайку мальчишек, в мгновение ока вспорол лыжами низину и нырнул в гущу елей, с которых, брюзжа, вспорхнуло десятка два воронов.

— Бенвенуто! Бенвенуто! — крикнули приятели — из тех, кто покрепче и поотважнее, — и, смеясь, пустились за ним вдогонку, ведь Бенвенуто прошел боевое крещение и стал одним из них.

Сменялись дни, год подходил к концу. В доме Проколо время текло медленно, особенно долгими казались вечера, поскольку радио полковнику быстро надоедало.

— Вам бы спуститься иной раз в Нижний Дол, господин полковник, — говорил Ветторе. — Среди людей-то, пожалуй, веселее будет.

Но Проколо не покидал своих владений, и никто не навещал его, кроме Аюти, который являлся дважды в неделю доложить, как он управляется с лесами, принадлежащими Бенвенуто, да самого Бенвенуто: мальчик заглядывал к полковнику по воскресеньям, с утра, они обменивались сухим приветствием, и Бенвенуто уходил. Время от времени прилетала сорока, чтобы сообщить новости, а Маттео наведывался каждый вечер в пять часов и спрашивал, какие будут распоряжения, однако распоряжений не было.

С Маттео полковник держался довольно высокомерно и беседовал неохотно; ни разу он не намекнул ветру о том, что утратил власть над духами Старого Леса, и, уж конечно, не рассказывал, почему так случилось. Говорят, они оба, Маттео и Проколо, вообще избегали упоминать имя Бенвенуто. Когда-то они пытались разделаться с ним, а теперь сильно изменились, но хотели тем не менее казаться столь же непреклонными и суровыми, как прежде, с таким же крутым нравом и несгибаемой волей, и считали ниже своего достоинства испытывать сострадание и любить. Быть может, они думали сохранить в себе таким образом юношеский пыл и силу духа, вот и лгали друг другу. И каждый боялся, что другой заведет разговор о Бенвенуто; в итоге они за все время ни словом не обмолвились о мальчике.

Наибольшим доверием у Себастьяно Проколо — если, конечно, уместно говорить о доверии, когда речь идет о таком человеке, как полковник, — пользовалась сорока. «Да, это правда: ты никогда меня ни в чем не упрекала и ни разу не вменила в вину гибель твоей сестры, — часто повторял полковник. — Правда и то, что ты не забивала себе голову всякой чепухой — поэзией, к примеру, и несла службу если не безупречно, то, по крайней мере, честно, старалась, как могла». Он, разумеется, хотел бы добавить: «…и до конца жизни не забуду, как ты вступилась за меня на судебном процессе, хотя никто тебя об этом не просил». Но молчал из стыда.

Прилетая с новостями, сорока устраивалась на лампе, что стояла на письменном столе, а полковник, откинувшись на спинку кресла, сидел неподвижно и слушал.

Сорока была любопытна и интересовалась всем, что происходило вокруг, однако вряд ли понимала, что творилось в душе у Проколо, и зачастую начинала болтать о Бенвенуто. Рассказывала, как он возмужал, окреп, каким стал сильным — наловчился кататься на лыжах не хуже приятелей. Однажды, сбиваясь от волнения и то и дело теряя нить рассказа, сорока поведала полковнику историю о кошмарах: как-то вечером они подстерегли Бенвенуто, когда тот заснул в лесу, но мальчик ухитрился поймать одного из чудищ в рюкзак. Не исключено, что птица все приукрасила, пытаясь выманить у полковника то, о чем он умалчивал.

По лицу Проколо, однако, сложно было что-то прочесть, и только пару раз за время рассказа он пробормотал: «Занятно… да, занятно».

Новости, которые приносила птица, оказывались по большей части пустячными и наводили скуку. С наступлением холодов ученики стали редко покидать пансион, и сорока докладывала о всякой чепухе — долго и нудно она рассказывала о том, что обломилась еловая ветка, что лисицы повадились таскать у крестьян кур, что под лавиной погибла зайчиха, а в горном ущелье появилось новое эхо. Как правило, сорока добросовестно пересказывала полковнику новости, которые разносил по лесу Эваристо со своими помощниками, но такого рода происшествия вряд ли могли интересовать Проколо. Тем не менее он внимательно слушал; по-видимому, сорока скрашивала тоскливые вечера, которые тянулись бесконечно и которые полковник был вынужден коротать в одиночестве.

И вот подошел к концу день 31 декабря, жители Нижнего Дола приготовились встречать Новый год. Но даже в праздничную ночь Себастьяно Проколо был один (прежде чем успело стемнеть, к нему заглянул Бенвенуто — он пришел на лыжах, чтобы поздравить полковника, однако задержался всего на несколько минут).

Поужинав, полковник поднялся к себе в кабинет и включил радио. Ветторе достал из буфета бутылку шампанского и бокал, чтобы в полночь хозяин отпраздновал Новый год, и побрел на кухню, где, сев поближе к камину, задремал.

Около девяти часов вечера под окном Проколо просвистел Маттео. Полковник не стал открывать ставни, чтобы не выпускать из дома тепло; накинув тяжелую шинель, он вышел на крыльцо; с неба светил молодой месяц.

— Полковник, — сказал Маттео, — я принес тебе к Новому году подарок: замечательную новость.

— Выкладывай скорее, что там у тебя, — ответил Проколо, — уж больно студеная сегодня выдалась ночь.

— Ты будешь доволен: Бенвенуто… — Дальше Маттео пробубнил что-то непонятное.

— Бенвенуто?… Что случилось?

— Сошла лавина… — объяснил чуть погодя ветер, — и его накрыло.

Полковник стоял, точно окаменев.

— Ты уверен? Где она сошла? — спросил он надтреснутым голосом.

— В долине Лентаччо, на границе со Старым Лесом. Бенвенуто спускался на лыжах со склона, когда уже стемнело.

— Маттео, ты не разыгрываешь меня?

— Никто еще не знает, что его засыпало снегом, приятели из пансиона пока не успели спохватиться, и Бенвенуто смогут обнаружить только весной.

— В долине Лентаччо? Но где именно?

— Ближе к вершине горы, — сказал Маттео, — в балке. Мне рассказал один ворон, он все видел. Я только что проверил, лавина и в самом деле была знатная, у подножия все завалено снегом. Бенвенуто катался на лыжах, когда остальные мальчики уже возвратились в пансион.

— И никто не пришел ему на помощь?

— Никто, можешь быть спокоен. А сейчас мне пора, полковник. Хоть на этот раз удалось порадовать тебя.

— Порадовал, — буркнул полковник, — вот уж действительно порадовал.

Он проводил Маттео взглядом, пока тот не скрылся за деревьями, и вернулся в натопленный дом.

Ветторе сладко спал у камина; полковник пошел в сарай, где по-прежнему стояла телега Морро и хранилась старая утварь. Он отыскал лопату, осмотрел ее и снова шагнул в ночную темноту.

В свете месяца Себастьяно Проколо пересек лужайку. На снегу отпечатались глубокие следы его сапог, змеившиеся темно-синей цепочкой.

Намело высокие сугробы, и полковник шел медленно, положив лопату на плечо. Издалека никто не узнал бы в этом человеке, который устало брел по лесу, с трудом разгребая ногами снег, Себастьяно Проколо с его военной выправкой, стремительной походкой и широким, чеканным шагом.

Полковник углубился в чащу и стал спускаться к долине. Ели росли здесь далеко друг от друга, и сквозь просветы между деревьями местность просматривалась хорошо. Наконец он дошел до долины Лентаччо. На склоне, рядом с широкой балкой, и вправду оставила след недавняя лавина. Вокруг было тихо.

Полковник бегом бросился к горе. И, говорят, хотя это может показаться невероятным, стал озираться по сторонам, словно искал того, кто пришел бы ему, Себастьяно Проколо, на подмогу.

И вот, погрузив в снег рукоять лопаты, он начал шарить ею, ворошить сугробы, искать тело Бенвенуто. Обрушившаяся лавина накрыла склон пластом метров сто пятьдесят в длину, и полковнику потребовалось много времени, чтобы обследовать весь этот участок. Порой ему казалось, что лопата задела обо что-то твердое, и тогда Проколо принимался быстро копать, расшвыривать снег в стороны, пока не становилось ясно, что он ошибся.

В четверть одиннадцатого внезапно налетел маленький, но злой и яростный ветерок, никому в тех краях неизвестный, он начал носиться по балке и поднимать пургу. Метра на полтора над землей завертелись снежные вихри, искрясь в сиянии месяца.

В своей шинели полковник стал зябнуть. Холодный, колючий снег забивался за пазуху, лепил в глаза, рукавицы тоже не спасали от стужи, пальцы онемели. Однако он продолжал поиски, тыча лопатой в снежную толщу и не находя ничего.

Похоже, ветерок вошел во вкус, раззадорился — в долине разыгралась нешуточная буря. А наверху все было спокойно, месяц невозмутимо плыл по небу.

Жестокая вьюга набирала силу, но полковник не отступал. Очевидно, он боялся упустить драгоценное время и не успеть: от его хладнокровия и выдержки не осталось и следа, копнув три-четыре раза в одном месте, он кидался в другое, потом возвращался обратно и после этих метаний перескакивал на третье место. Ветер трепал широкие полы его шинели и, запутавшись в них, протяжно выл.

Движения полковника становились все медленнее, а ветер между тем бушевал, набирая силу. Вдруг Проколо прекратил копать, разогнул спину и, изнуренный напрасными поисками, оперся на лопату. Впервые за пятьдесят шесть лет он ссутулился.

Потом он зашагал в глубь балки и там наконец встал, прислонившись к ели. Плясала пурга, снег бешено вертелся под деревом, нагромождая сугробы, и за считанные минуты сапоги полковника совсем замело.

Проколо решил подождать, пока буря стихнет, и стоял, распрямив плечи, сжав в левой руке лопату. Ветер растрепал ему усы, и все же под шквалистыми порывами полковник то и дело пытался привести их в порядок. Однако вскоре забросил и эти попытки.

По-видимому, без пяти минут двенадцать весть разнесла по лесу зайчиха: «Полковник умирает». Слух разлетелся мгновенно, проник даже в самые глухие уголки Старого Леса, спустился в долину, откуда быстро просочился на луга и просеки, успев коснуться горных хребтов.

Птицы, стряхнув с себя сон, высунули из-под крыла голову и начали в недоумении щебетать. Весть подхватили белки, лисицы, сурки и прочие звери, которые вмиг очнулись от зимнего оцепенения. Им вторили ветры, хотя те и намеревались не тревожить лес до начала нового года. Встрепенулся Эваристо, который, как водится, отдыхал, и полетел разносить новость по окрестностям.

В долину Лентаччо, к кромке леса, сбежались звери, и даже те из них, что враждовали между собой, друг друга не трогали. Рассказывают, из темной чащи пришел старый медведь, последний представитель рода, ему тоже стало любопытно посмотреть, как умирает Проколо. Отовсюду слетелись птицы и устроили на деревьях перепалку, оспаривая лучшие места для наблюдения. Явились и духи Старого Леса, не все, правда, — для всех балка оказалась бы слишком тесна. Духов собралось три или четыре сотни, и вполне вероятно, среди них был Бернарди. Они притаились под елями, слившись с ночным мраком, чтобы полковник ни о чем не догадался.

И все же, как часто случается, самые любопытные из зайцев и белок, забыв про осторожность и нарушив уговор, подкрались поближе.

Ветер, поднявший бурю, присмирел. От грозных вихрей осталась лишь быстрая поземка, которая стелилась по снегу и тихонько насвистывала. Но Проколо не пошевелился. Его замело уже по колено, однако он по-прежнему стоял под елью и даже не выбрался из сугроба, точно стужа сковала все его тело.

Себастьяно Проколо действительно не мог больше двигаться. Мороз держал его в плену, отняв у полковника руки и ноги. Только его взгляд скользил по сторонам и выхватил из темноты неосмотрительных зайцев и белок. Вскоре полковник заметил всех, кто наблюдал за ним из чащи.

— Что тут происходит? — прогремел голос Проколо. — По какому поводу сборище? Неужто увидели что-то забавное?

По лесу пробежала дрожь, оробевшие звери бросились врассыпную. Послышался шорох, громко захлопали крылья.

— Полковник, — окликнула Проколо с вершины лиственницы сорока-часовой, которая тоже прилетела в балку. — Хочешь, я позову кого-нибудь на выручку?

— И ты здесь! — огрызнулся полковник. — Не суй нос в чужие дела, вот тебе мой совет.

— Полковник, — не унималась сорока, — в свете месяца я вижу, что твое лицо странно побледнело. С тобой приключилось неладное, полковник. Нужно непременно звать на помощь.

— Не лезь ко мне, — рявкнул Проколо. — Вспомни-ка лучше, как погиб твой братец.

— В таком случае прими от меня поклон, — сказала сорока, — я прощаюсь с тобой.

И, расправив крылья, полетела над макушками деревьев навстречу месяцу.

Вот она скрылась из виду. Проколо решил, что остался один, и сполз по стволу к подножию ели, свесив голову на грудь. Но звери, бесшумно ступая по снегу, вернулись в долину Лентаччо и снова принялись тайком разглядывать полковника. Ветер угомонился. Близилась полночь.

Наконец примчался Маттео.

— Полковник, чем это ты занимаешься? — загудел ветер, описав два-три круга над долиной.

— Видишь ли, стояли у меня здесь ловушки, — ответил Себастьяно Проколо, вмиг вскочив на ноги, — штуки три или четыре. Для лисиц.

— Ну а лопата зачем? — упорствовал Маттео. — Ты пришел спасти Бенвенуто, признайся уж, и теперь умираешь, причем зазря.

— Зазря? — упавшим голосом произнес Проколо.

— Именно. Я тогда пошутил. Бенвенуто в пансионе, цел и невредим. Мне только хотелось преподнести тебе к празднику подарок, чтобы, услышав долгожданную весть, ты в радости встретил Новый год.

— Пошутил. И ты готов поклясться, что пошутил?

— Клянусь, полковник. Я ведь не знал, чем эта шутка обернется, ты мне всегда говорил…

— Пошутил. Славная шутка! — воскликнул Проколо. — Как же я сразу не заподозрил…

— Напрасно ты все скрывал от меня, — оправдывался ветер, — я и предположить не мог…

— Пустяки, — сказал Проколо. — Не бери в голову. А теперь пора возвращаться домой.

— Боюсь, уже слишком поздно. Ты, похоже, пропал. У тебя больше нет сил, я же вижу… Полковник, почему ты все-таки утаил от меня правду? Зачем притворялся? Давай начистоту: да, я сломился, выдохся и гожусь лишь на то, чтобы гонять бумажных змеев; но и ты постарел, ты тоже здорово сдал, тебе не хватает человеческого тепла, а ты всегда стыдился это признать. Стыдился, полковник? Стыдился, что ты — человек? Что ты такой же, как все остальные?

— Я смогу дойти до дома, уверяю тебя. Отстань.

— Отстать, говоришь? Как бы не так! Разве не помнишь клятвы, что я дал в день, когда ты освободил меня из пещеры? Моя жизнь связана с твоей жизнью, до последнего вдоха. Если ты умрешь, мне тоже придется умереть.

— Сожалею, — сказал полковник. — Мне правда жаль, что так вышло. Но ничего уже назад не воротишь. А сейчас оставь меня в покое и лети своей дорогой.

Маттео полетел прочь, увлекая за собой наполнивший долину гул.

— Маттео! — крикнул вдруг Проколо. — Подожди! Забыл сказать тебе одну вещь. Не держи на меня зла, я ведь и в самом деле лгал и притворялся. Вот, пожалуй, все. Каюсь перед тобой только в этом. — Голос полковника совсем ослабел.

— Э, не бери в голову, полковник, — ответил ветер, который сразу вернулся на его зов. — Ты ни в чем не виноват. Если хочешь, останусь тут с тобой, а? Вместе веселее. Правда, нам уже не увидеть, как занимается первая заря нового года.

— Нет, — сказал Себастьяно Проколо, — я хочу остаться один.

И в ночь на первое января Проколо остался один. Зверей, прятавшихся среди деревьев, сморил сон. Воздух был чистый и морозный. Месяц мало-помалу выцветал. Старый Лес был чернее угля.

А в доме полковника на столе стояли непочатая бутылка шампанского и одинокий бокал. Ветторе спал. Проколо забыл выключить радио, и по дому носилась праздничная музыка, сквозь которую пробивались веселые возгласы.

Даже в забытую Богом долину, где умирал полковник, доносились отзвуки колокольного звона и далекий треск хлопушек. В целом же ничего особенного не происходило. Завершился старый год, и его место тут же занял новый, время бежало без передышки.

Проколо стал еще бледнее. Его усы заиндевели. Едва исчез Маттео, полковник снова позволил своему телу соскользнуть в сугроб. Руки висели как плети, голова поникла.

Прилетели ветры[7], чтобы попрощаться с ним. И хотя ветры не были знакомы с полковником лично, они сочли делом чести поклониться хозяину Старого Леса, умиравшему так достойно. Кружа над елями, они затянули свои напевы. Это была величественная, строгая и торжественная музыка, какую людям выпадает на долю слушать самое большее раз в жизни. Себастьяно Проколо понял это и, собрав остатки сил, поднял голову. Даже осоловевшие звери проснулись.

Ветры пели старинные баллады о великанах, самые красивые из песен, которые они знали. Нам никогда не доводилось слышать тех баллад, однако известно, что у всякого, кто внимает той музыке, сердце наполняется великой радостью.

Звери позабыли о зиме, им начало казаться, будто в лесу солнечное, приветливое лето. Каждый возлагал большие надежды на будущее, чувствовал в себе неисчерпаемые силы и думал, что отныне ему все нипочем. Таковы чары музыки. И пока напевы разливались над лесом, исполнить мечту было совсем легко. Многие звери грезили, что вступили в царство вечной жизни. Иные представляли себе, как в них влилась небывалая мощь и они стали краше всех. Размышляли о счастливом новом годе, в котором целых триста шестьдесят пять удивительных, сказочно прекрасных дней.

А полковника будущее совсем не волновало. Он всматривался в даль — где-то там, на краю долины, он увидел темную гряду, которая стремительно приближалась. Сотни солдат, выстроившись ровными рядами, шагали в ногу, бойко и решительно, словно шли не по сугробам, а по широкой мощеной улице. Первым вышагивал знаменосец, за ним весь строй. Нетрудно догадаться, что это был полк, которым командовал Проколо. Не хватало только духового оркестра, но долина и без того качалась на волнах музыки, звучала победная песнь.

Проколо по-прежнему стоял, прислонясь к дереву, с гордо поднятой головой, почти по пояс в снегу. Его полк маршировал безукоризненно, ни один солдат не выбился из шеренги, хотя намело высокие сугробы, местность была гористой и подъем — крутым. Полковник уже мог разглядеть штыки, блестевшие при свете месяца, и узнал, благодаря своей острой памяти, каждого из солдат. Когда перед ним прошел знаменосец, левая рука Проколо дернулась — он, судя по всему, хотел отдать честь, но от стужи у него онемело все тело.

Вот так, слаженно, прытко и с боевым задором, строй промчался до устья долины и затерялся среди елей Старого Леса. Однако солдаты шагали довольно долго. Проколо даже поразился тому, насколько огромен его полк. И конечно, был польщен.

Месяц скатился с неба, и сверкание штыков погасло. Снежный ковер стал лиловым. Солдаты слились в черную массу, и различить их уже было невозможно. На востоке сквозь ночь стало сочиться тусклое сияние.

Звезды поблекли, и последний, замыкающий взвод скрылся в лесу. Ветры умолкли; притомившись от долгого бодрствования, звери разбрелись по своим логовам, птицы упорхнули в гнезда.

В ожидании рассвета все вокруг дышало тишиной и покоем. Полковник, с отменной выправкой, неподвижно стоял у ели. Неподвижны были его руки и ноги, глаза, рот, даже складки шинели. Сердце у него тоже не билось.

Тем временем ветер Маттео прилетел в пансион. И хотя был Новый год, ученикам не устроили никакого праздника. Мальчики, однако, не спали и в спальне, в темноте, ждали полуночи, чтобы открыть припасенную бутылку вина; не отрывая глаз от часов Берто со светящимся циферблатом, они отсчитывали минуты.

Несмотря на заговорщическое перешептывание товарищей, Бенвенуто сразу услышал Маттео, гудевшего за окном. Он украдкой выпрыгнул из кровати, распахнул окно, оставив ставни закрытыми, и два раза тихонько стукнул по деревянной раме.

— Я прилетел попрощаться с тобой, — сказал Маттео. — Сегодня ночью отчаливаю.

— Но куда?

— Потом узнаешь. А может, и нет. Но в любом случае я уже не вернусь.

— Погоди, — сказал Бенвенуто. — Я сейчас оденусь и выйду.

Он юркнул в раздевалку и надел теплую куртку, в которой катался на лыжах. Затем прокрался к выходу, бесшумно отпер дверь и выскочил наружу.

— Сегодня ночью я должен умереть, — объяснил Маттео. — В общем-то я уже начал исчезать, скоро смешаюсь с воздухом и постепенно растворюсь в небе.

— Но почему ты говоришь «я должен»? Да и разве ветер может умереть?

— Давай не будем вдаваться в детали, просто приключилась странная история. Однажды ты, наверное, узнаешь ее. — Голос ветра, слабея и истончаясь, взмывал все выше.

— Так не пойдет, — отчаялся Бенвенуто. — Не уходи, Маттео. Ты не должен умирать, нет. Тебя ждут великие дела. Образумься же наконец, ведь если ты останешься, то к тебе непременно вернутся прежние силы, а через три месяца наступит весна, будет тепло, солнце. Посуди сам, Эваристо покинет долину, ты снова будешь тут хозяйничать, станешь устраивать бури и нагонишь страх на всю округу. Начни все сначала. В погожие ночи ты опять будешь петь в лесу, и люди придут отовсюду, даже издалека. Под деревьями будут стоять духи, а я стану подпевать тебе, как тогда, на празднике.

— Все это только слова, — сказал ветер, — моя песенка и вправду спета. Кстати, сегодня непростая ночь, запомни ее: после этой ночи ты перестанешь быть ребенком. Не знаю, говорил ли тебе это кто-нибудь. Большинство ребят даже не подозревают, что детство заканчивается в одну ночь и что такая ночь вообще существует. Но приходит время взрослеть, они переступают порог детства, один шаг — и они уже в другом мире, дверь захлопнулась, всё. Обычно это случается во сне. И может быть, теперь настал твой черед. Завтра ты проснешься и почувствуешь небывалый прилив сил, и начнется совсем новая жизнь. Взросление, правда, всегда сопряжено с потерями: ты разучишься понимать язык деревьев, птиц, рек, ветра. И даже если я останусь, не умру, ты все равно уже не разберешь ни слова из того, что я говорю. Будешь, конечно, слышать мой голос, но слова сольются в монотонный, ничего не значащий шелест, и ты, наверное, рассмеешься, если тебе скажут, будто можно понимать язык ветра. Поэтому, думаю, лучше нам расстаться сейчас, для этого как раз наступил подходящий момент.

Голос Маттео угасал, становился все глуше и слабее. Ветер — сам того, вероятно, не желая — медленно растворялся в небе.

— Подожди-ка, — сказал Бенвенуто, — вот только сбегаю за лыжами, и мы отправимся к горе, я провожу тебя.

— Спасибо, — ответил Маттео. — Я постараюсь лететь ближе к земле, хотя теперь это нелегко, потому что меня относит наверх, и так мы доберемся до горы вместе.

Бенвенуто надел лыжи и пошел вслед за своим другом Маттео, от которого уже мало что осталось, тонкая струйка, трепетавшая в воздухе.

В свете месяца Бенвенуто пробирался по сугробам к Старому Лесу, стараясь не отставать от Маттео, кружившего у него над головой и постепенно пропадавшего в вышине.

По привычке ветер, не отдавая себе в этом отчета, колыхал ели, от прикосновения к которым мог родиться красивый звук. Близилось расставание, Бенвенуто загрустил и не находил нужных слов. Идти по снегу было тяжело, лыжи проваливались и вязли, иногда накрывал густой мрак, в котором ничего не разглядеть, да и нужно поспевать за ветром. Мальчик выбился из сил и уже не разбирал, что бормочет Маттео.

Они пересекали поляну, где когда-то давно, ночью, обитатели леса собрались на праздник. Неожиданно раздалось басовитое уханье филина.

— Маттео? — осведомился он. — А ты здесь кстати, я как раз собирался сказать тебе одну вещь. В последнее время она не выходит у меня из головы. Хочу пристыдить тебя, вот что. Ты одряхлел, стал безвольным и трусливым, пропала твоя хваленая мощь, а еще смеешь уверять, будто ты полон сил, никого не боишься, то да се. Ты паяц, непутевый, никчемный ветер, и некому сбить с тебя, лгуна, спесь. Ты самое жалкое и убогое создание, какое мне довелось повстречать в жизни. Нет, вы только посмотрите, как он важничает! А бестолковый мальчишка дорожит его дружбой, точно сокровищем.

— Филин, — ответил Маттео, — а ведь это тебе следует стыдиться, потому что я умираю.

И хотя филин сидел за завесой ночной темноты, стало ясно, что от этих слов он остолбенел, задышав беспокойно и прерывисто.

— Слишком уж длинный у тебя язык! — укорила его с соседней ветки какая-то птица с высоким ясным голосом. — Ну и бестактность, ну и конфуз вышел, ты так оплошал, что впору сквозь землю провалиться…

— Прости, Маттео, — смутился филин, — прости, я и помыслить не мог, удержу не знаю, когда начинаю сыпать колкостями, так что не принимай мои язвительные насмешки всерьез… Честное слово, я шутил.

— Брось оправдываться, филин, теперь это все не важно, — сказал Маттео. Он парил уже совсем высоко, и Бенвенуто не мог держаться с ним рядом. Мальчик чувствовал, что ноги у него подгибаются, ведь он шел на лыжах от самого пансиона и ни разу не остановился перевести дух.

Наконец они добрались до Рога Старика.

— А, вот она, злополучная пещера, моя погибель, — прошептал Маттео, стелясь по склону. И добавил: — Ну, Бенвенуто, прощай. Дальше на лыжах не пройти.

— Но я пройду, — заупрямился мальчик. И, скинув лыжи, стал карабкаться по скалам, посеребренным луной, нащупывая под снегом камни, за которые можно было зацепиться.

— Да ты в своем уме? — опешил ветер. — Поскользнешься, и пиши пропало. Метром выше или ниже, разница невелика, нам все равно придется расстаться.

Но Бенвенуто не сдавался. Он полз по обледенелому склону, хватаясь за выступы, которых там, надо признать, было немало, — и вот уже макушки деревьев качались где-то внизу. Бенвенуто проворно взобрался по отвесной скале и вылез на широкий гладкий уступ. Над головой у него было только небо.

Он смотрел на Старый Лес, вокруг которого расплывались сказочно-синие тени, на меркнущий серп месяца и узкую золотистую полосу, вспыхнувшую на востоке. Все окутывал покой. В целом мире — так, по крайней мере, казалось, — остались лишь они вдвоем, Бенвенуто, который стоял, завороженный, на вершине горы, и Маттео, который вот-вот должен был умереть.

Маттео поднялся над Рогом Старика и унесся в небо, навсегда. Бенвенуто больше не чувствовал его дуновения, но до него пока доносился голос ветра.

— Прощай, Бенвенуто, прощай! — еле слышно шелестел Маттео. — Не поминай лихом. Скажу тебе еще вот что: сегодня ночью умер твой дядя Себастьяно, утром его найдут в горах, занесенного снегом, и станут ломать голову, не понимая, что случилось. Но учти, он умер достойно, смертью отважного, благородного человека.

Шум ветра растворился в вышине. Маттео, без сомнений, продолжал что-то шептать мальчику — наверное, то были слова теплые и проникновенные. Однако он был уже слишком далеко, и его прощанья не долетали до земли.

Бенвенуто хотел крикнуть ему что-нибудь в ответ, но не смог вымолвить ни слова, в горле стоял ком. И тогда, глядя на восходящее солнце, он начал размахивать шапкой. А потом опустилась тишина.

Никто никогда не видел, чтобы Проколо улыбался по-настоящему. (Здесь и далее прим. авт.)

После этого случая Аюти, даже если он ехал один, был вынужден каждый раз останавливать машину на том подъеме и оставшиеся два с половиной километра шагать пешком.

Иными ночами, когда стоит тишь и на небе ярко светит луна, в лесу случаются праздники. Их точную дату установить невозможно, и нет явных примет, которые указывали бы на их приближение. О празднике можно догадаться по какой-то особенной благости, разлитой в воздухе. Впрочем, люди в большинстве своем никогда этого не замечают. Однако есть и такие, кто вмиг чует. Подобным вещам нельзя научиться. Тут все дело в тонкости восприятия: некоторым она дана от природы, другие же ею не обладают вовсе и поэтому идут себе как ни в чем не бывало, в блаженном неведении, по ночному лесу и даже не подозревают, чтó там происходит, а лес между тем полон ликования.

Было около пяти часов пополудни.

С этим явлением, пока еще мало изученным, можно столкнуться в любом лесу, поле, овраге, на лугу или болоте: звери, птицы и растения вмиг оживляются, когда приходят дети, в них пробуждается небывалое красноречие, и завязываются самые настоящие беседы. Но стоит появиться хоть одному взрослому, как чары рассеиваются.

Гусеницы, даже испытывая сильную ярость или боль, не могут, конечно, издавать по-настоящему громких звуков, и их крики — ничто по сравнению с пением птиц, к примеру. Человеческое ухо не в состоянии уловить их.

Маттео среди них не было.