Предвосхищая вопросы и комментарии, спешим сообщить:

Авторы прекрасно осведомлены о различиях между штрафными батальонами и штрафротами, существовавшими во время Великой Отечественной войны. Однако просим читателя не забывать, что в романе действие происходит в недалеком будущем, потому принципы комплектования этих подразделений изменились.

Мы отнюдь не вдохновлялись сериалом «Штрафбат» и последними творениями Никиты Сергеевича Михалкова. Честно говоря, и то и другое еле смогли высидеть.

Также отнюдь не исключаем наличия в книге каких-либо ляпов или несоответствий с текущими армейскими реалиями. Авторов извиняет только то, что они отслужили свое столь давно, что это уже начинает казаться неправдой.

Еще мы столкнулись с тем, что многие лучшие стратеги и тактики находятся где угодно, но только не в рядах наших доблестных Вооруженных сил. Потому заранее просим направить все ваши знания, умения и навыки в более полезную для Отечества сторону, нежели на зубоскальство над полным вопиющей безграмотности романом двух абсолютных профанов.

Авторы считают свою книгу не просто «фантастикой», а романом-предупреждением. Им крайне не хочется описанного в «Штрафниках» развития событий. Однако случись что — мы будем выполнять наш долг. Вот только сидеть в одних окопах с теми, кто «раскачивает лодку», не собираемся. Хотя власть предержащую надо держать в тонусе — с этим полностью согласны.

И заранее приносим извинения за жесткие, порой жестокие сцены и ряд нецензурных выражений — по-другому написать не получилось. Иногда жизнь требует того, что в литературе пытаются стыдливо завуалировать. Но мы честно старались, чтобы всего этого безобразия было как можно меньше.

Из Конституции Российской Федерации:

Давайте, уважаемый читатель, на минуту представим себя этак в году тридцатом двадцатого столетия. Мы, кто хорошо, а кто лишь в общих чертах, знаем, как развивались события той эпохи. Мир стоял на пороге Второй мировой войны.

И вот, представьте, как мы подходим к какому-нибудь человеку из того времени и начинаем рассказывать ему, какие ужасы вскоре ожидают мир. Миллионные жертвы, глобальные разрушения, концентрационные лагеря, крематории, геноцид, газовые камеры, бесчеловечные опыты нацистских врачей над военнопленными, и прочее и прочее.

Как думаете, что сказал бы человек той эпохи? В лучшем случае он покрутил бы пальцем у виска. Да разве возможно подобное, если мир совсем недавно пережил Первую мировую войну? Никогда!

Нас сочли бы сумасшедшими.

Ну, да ладно. Вернемся в наше время.

Сейчас ситуация весьма напоминает ту эпоху.

Начавшийся в 2008 году мировой кризис очень похож на коллапс 1929 года. Как все мы помним, он привел ко Второй мировой войне…

Некоторые события, имеющие то или иное значение для истории человечества в целом, порой повторяются пусть не в точности, но развиваются по похожему сценарию.

Разве нет?

Воля ваша.

А теперь, уважаемый читатель, давайте перенесемся чуть вперед. В год 2017 — год начала гражданской войны в России.

Они собрались впятером в этом небольшом уютном баре: все молодые — самому старшему не так давно стукнул «четвертак», — энергичные, поджарые, в хорошей физической форме. По значительному поводу переодетые в парадку. А повод и впрямь знатный: одному из них — Павлу Гусеву, присвоили очередное воинское звание «старший лейтенант».

С самого начала договорились: в банальную пьянку событие не превращать. Потому и закуску взяли нормальную: не каждый же день звание обмывают!

Народу в баре было немного, вечер только начинался. Парни пришли одними из первых и заняли свободную нишу с приятным неярким освещением и столиком на несколько персон.

Динамики музыкального центра выдавали какую-то вполне подходящую для такого заведения мелодию — что-то спокойное, ненавязчивое, когда можно разговаривать, не напрягая голосовые связки и не приникая к самому уху собеседника.

Молодая официантка с любопытством смотрела на парадную военную форму, ладно сидящую на офицерах, и старалась выглядеть привлекательнее, двигаясь плавно, улыбаясь больше, чем требовала ее работа. Однако парням она не понравилась. Была б посимпатичнее, или офицеры — чуть пьянее, обязательно закадрили бы. А так — все в рамках сугубо деловых отношений.

Звездочки, как и положено, лежали на дне двухсотграммового граненого стакана, до краев наполненного водкой.

Павел встал по стойке «смирно» и обратился к командиру роты:

— Товарищ капитан, разрешите обратиться? Лейтенант Гусев.

— Обращайтесь, — ответил ротный.

— Разрешите представиться по поводу присвоения очередного воинского звания — старший лейтенант?

Ротный тоже встал. За ним поднялись остальные, держа в руках наполненные лишь наполовину стаканы.

— Разрешаю, — ответил капитан.

Гусев начал аккуратно пить, стараясь не делать больших глотков, но и не смакуя, чтобы не окосеть раньше времени.

Ритуал предполагал следующее: после того, как водка выпита, звездочки необходимо поймать зубами и положить на каждый погон. Процедура, в общем-то, нехитрая. Другое дело, что не все способны зараз одолеть стакан водки. Но это уже традиция. Хочешь не хочешь, а надо.

До этого дня Павел никогда не пытался глушить водку стаканами. Во-первых, много, во-вторых, ни к чему столь сомнительное геройство. Всегда пил стопками — так, чтобы «нормально пошло», как говорится. А тут пришлось взяться за стакан.

«Традиция», — сказал ротный перед застольем, когда только обсуждалось, где «накрыть поляну».

Приказы в армии обсуждать не принято.

Уже на половине стакана Павел почувствовал, что водка не идет. Более того, лезет обратно. Многовато, черт возьми, многовато! Отчаянно содрогнувшись, Гусев проталкивал в себя горькую обжигающую жидкость, ударившую в нос нестерпимым запахом.

Не выдержав, закашлялся, покраснел, не допив почти четверть стакана. Сипло вдохнул, смахивая рукой выступившие слезы. Мученически морщась, опять начал пить, судорожно сглатывая.

Остатки водки потекли по подбородку и шее. В тот момент, когда звездочки оказались в зубах, новый приступ предательского кашля вырвался из груди. Звездочки полетели на стол.

«Черт, плохая примета», — подумал Павел, одновременно испытывая чувство стыда перед товарищами и командиром.

И, действительно, есть такое поверье: если звездочки в стакане остались либо не легли на погоны сразу после выпитого, носить их недолго. Знает об этом не одно поколение офицеров всех родов войск. Знали и присутствующие. Выражения их лиц оставались нейтральными, но каждый думал именно так.

Окончательно сконфузившись, Гусев подобрал со стола звездочки и положил на погоны, не прикрепляя.

«У остальных, не в пример мне, только по полстакана, им легче, — думал он. — Надо было настоять на стопке. В других ротах так пьют — и ничего».

— Разрешите сесть, товарищ капитан? — просипел Павел.

— Садитесь, старший лейтенант, — сказал ротный.

Это послужило командой для всех. Офицеры опустились на свои места, потянулись к закуске. Соседи, сидевшие слева и справа от новоиспеченного старлея, принялись прикреплять звездочки к погонам товарища.

Гусев чувствовал, что начинает пьянеть. Он не ел с самого обеда, а целый стакан на голодный желудок да еще с непривычки — то еще удовольствие. Он вилкой натыкал разной закуски себе в тарелку и стал есть, незаметно наблюдая за реакцией товарищей.

Вроде все нормально.

«Ерунда все это, — думал Павел. — Подумаешь, выплюнул звездочки на стол, так что теперь, верить в плохую примету? Не, ерунда, дослужусь до генерала, или я — не я буду».

Словно подтверждая его мысли, ротный произнес, обращаясь к сидящему рядом с ним молодому лейтенанту, командиру третьего взвода:

— Иванов, наполняй стаканы, только не по полной, а как в первый раз. Да вот так. Хм… Товарищи офицеры, предлагаю поднять тару за то, чтобы виновник торжества пил коньяк с генеральскими звездами на дне фужера.

Все загалдели, сдвигая стаканы. А Иванов вроде в шутку сказал:

— Только после вас, товарищ капитан. Ну, вы-то к тому времени уже генерал-полковником будете.

Ротный довольно улыбнулся.

Все изобразили веселье.

«Жополиз. Службу понял. Далеко пойдет, еще и командира обгонит», — подумал Павел, выпивая водку.

Вторая порция пошла значительно легче. Да и головокружение куда-то отступило. Он исподтишка поглядывал на свои погоны, испытывая чертовски приятное ощущение от того, что количество звездочек на них прибавилось.

Веселье шло по накатанной. Музыка гремела, народ сновал по бару. Ротный ушел, сославшись на дела, напоследок наказав, что завтра всем, как штык, быть на разводе. Следом за ним удалился Иванов. Остались только свои, так сказать.

Офицеры расслабились, разговаривая обо всем сразу и ни о чем конкретно. Изредка сдвигали наполненные только на четверть стаканы, уже просто так под «давай», ибо все тосты сказаны, да и не нужны они, особо среди своих.

Постепенно разговоры скатились к главному, что, признаться, беспокоило всех: ситуация в стране. А ситуация была аховая. Нищета в одних регионах, недовольство, митинги, столкновения с полицией, жертвы, разбитые витрины магазинов, горящие на улицах легковые автомобили и относительное спокойствие в других регионах странно переплетались по всей стране, где-то кипя накалом страстей, а где-то опасливо замерев в тревожном ожидании. Одни твердили, что лучше худой мир, чем хорошая война. Другие утверждали, что давно пора все менять, жить так дальше нельзя и невозможно.

Захмелевший Павел слушал своих не менее хмельных товарищей, рассуждавших о возможной войне как о непреложном факте.

— Будет война, я тебе говорю, — твердил лейтенант Косов — командир четвертого взвода.

— Согласен, — приобняв расслабленной рукой плечи Косова, вторил его собеседник — Мирон Давыдов — старший лейтенант, командир первого взвода. — Предлагаю за это выпить.

— Не понял. Ты че, в натуре, хочешь, чтобы война началась? — удивился Косов.

— А мне плевать — война так война. Скажут стрелять, буду стрелять, — ответил Давыдов.

— Даже в безоружных гражданских? — покачал головой Косов.

— Вот че ты подкалываешь? — начал заводиться Давыдов. — Хочешь сказать, что ты не будешь, если попрут на тебя толпой, а тебе прикажут открыть огонь?

— Буду, — подумав, кивнул Косов. — Иначе затопчут.

— Товарищи офицеры, предлагаю выпить, — вернулся к главному Давыдов.

— И закусить, — глубокомысленно изрек молчавший все это время Павел. — А то вы тут устроили угадайку — буду не буду. Прикажут — будете… Мужики, пьем за всех нас!

В который уже раз сдвинули наполненные на четверть стаканы, взаимно ощущая особое единение, что наступает у подогретых алкоголем людей.

Музыка плыла по бару. От заполненных гомонящими посетителями столиков столбами валил сигаретный дым, исправно поглощаемый вентиляцией.

— Пойду, отолью, — пробубнил Павел, с усилием поднимаясь из-за стола.

Товарищи вроде как и не услышали его, тыкая вилками в остатки закуски.

Гусев, покачиваясь, дошел до туалетной комнаты, толкнул дверь. Не занято — хорошо. Сделав дела, достал телефон, выбирая из списка номер Оксаны.

Длинные гудки следовали один за другим. Наконец прозвучало:

— Алло.

— Ксю, привет. Ты дома?

— Привет.

Даже в хорошем подпитии Павел почувствовал отчуждение в ее голосе. В этом коротком ответе было все: и нежелание разговаривать, и отвечать, дома она или нет.

— Мы тут с парнями в баре «Старый друг», ну, знаешь такой, да? Приезжай, бери такси, я оплачу, — предложил Гусев, понимая, что это бессмысленно, ненавидя за собственную слабость свое отражение в зеркале.

— Ты уже пьяный?

Все тот же холодно-отстраненный голос.

— Да ну, скажешь тоже! Нормальный я.

— Я так и подумала.

— Не приедешь, значит?

— Паша, мы уже обо всем переговорили, зачем ты начинаешь снова?

— Между прочим, мне сегодня очередное звание присвоили.

— Поздравляю, Паша. Извини, мне некогда.

— Подожди… Подожди… Я к тебе сам приеду.

— Нет, не приедешь.

— Ну… Последний раз поговорим…

Короткие гудки оборвали его на полуслове.

Кто-то настойчиво дергал закрытую дверь туалетной комнаты.

Павел открыл щеколду, вышел, пропуская недовольного парня, поспешившего закрыть за собой дверь.

Вернувшись за столик, Гусев увидел устремленные на него глаза товарищей.

— Опять ей звонил? — догадливо спросил Давыдов.

— Мое дело: кому хочу, тому и звоню, — проворчал Павел, бухаясь на место, потянувшись к почти пустой бутылке.

— Что ты по ней сохнешь? Других баб нет?

— Есть, — покорно ответил Павел. — Но мне обидно, что она вот так со мной. Как будто я лох какой.

— Ты когда замуж ее звал, что она ответила? — не унимался Давыдов.

— Что не хочет по гарнизонам мотаться. Молодость у нее одна, второй не будет.

— И правильно, в общем-то. Был бы ты полковником — тогда другое дело. А замуж за лейтенанта можно только по любви. Отсюда, какой вывод, Паха?

— За старшего лейтенанта, — угрюмо проворчал Гусев.

— вот-вот. Ладно, что ты паришься? Станешь генералом, вот тогда бабы сами начнут на тебя вешаться.

— На тебя, вон, и сейчас вешаются, — возразил Гусев.

— Тут вот какая штука, Паха. Бабы сейчас меркантильные. Да, в общем-то, всегда так было. Они ведь в первую очередь вперед заглядывают, о семейном очаге думают. А у тебя какой очаг? Офицерская общага? Поэтому тут любовь нужна. Чтобы, как в омут головой, не думая ни о чем.

— Сам говоришь, что бабы меркантильные, и тут же — про любовь, — не согласился Павел.

— Так ты дослушай сначала, — начавшим заплетаться языком возразил опьяневший Давыдов. — Вот я и говорю. Ты им замужество предлагаешь, не имея ничего за душой. А я их просто трахаю, не напрягая им мозг. Им со мной легко. Поэтому у меня их много. Понял, нет?

— А где тут про любовь и про омут? — подначил Гусев.

Но его перебил Косов, обращаясь к Давыдову:

— А, кстати, как у тебя с этой-то, как ее? С Ирой? Точно, с Ирой. Давай, колись.

— С Ирой? — довольно переспросил Давыдов. — С Ирочкой у меня взаимность.

— Ну-ка, поведай, че там? — ухмыляясь, предложил Косов.

Разговор, как это водится в мужском коллективе, окончательно перешел на женщин. Гусев слушал рассеянно, занятый мыслями о разговоре с Оксаной.

«Поеду к ней, — решил он. — Просто поговорю».

— Ладно, парни, пойду я. Завтра вставать рано. К разводу надо в форме быть.

— Можно подумать, нам не надо, — возразил Косов. — Ведь к ней намылился.

— Не твое дело, — огрызнулся Гусев.

— Иди-иди, мне-то что. Тебе Мирон правильно толкует, а ты все одно.

— Паха, не ходи, поехали лучше спать, — предложил Давыдов. — Завтра действительно вставать рано. Я тебя потом с подружкой Иркиной познакомлю. Классная девчонка, Марина зовут. Я, честно говоря, сам хотел было. Да с Иркой еще не наигрался. Так и быть, тебе уступлю. Только не парь ей мозг замужеством, сразу предупреждаю.

— Договорились, — кивнул Гусев. — Ладно, я пошел.

— Вот упертый, — вздохнул Давыдов. — Сам-то дойдешь, нет?

— Дойду.

— Ну, давай. Смотри, на патруль не нарвись. Сам знаешь, время какое. Лучше сразу у бара тачку возьми. Дороже выйдет, зато безопаснее. Деньги остались?

— Есть еще. До завтра, мужики.

— Давай, мы тоже скоро двинем.

Застегивая на ходу шинель, Гусев вышел из бара, отворачиваясь от секущих лицо колючих снежинок. По освещенной фонарями вечерней улице гулял порывистый ветер. Переливалась огнями реклама, по дороге катились автомобили, слепя глаза светом фар.

Вдохнув прохладного бодрящего воздуха, Павел осмотрелся.

— Куда едем, командир? — опустив боковое стекло, спросил таксист — коротко стриженный, молодой крепкий парень в спортивном костюме.

Его серебристая, тонированная «Тойота», красуясь шикарными дисками, стояла первой, неподалеку от выхода из бара.

— Смотря, сколько возьмешь, — вступил в торг Гусев, с легким чувством зависти разглядывая «точилу».

— Договоримся, ценник ломить не стану, — располагающе улыбнулся таксист. — Куда едем?

— Давай в центр, там покажу, — ответил Павел, садясь на пассажирское сиденье рядом с водителем.

Всю дорогу он молчал, размышляя о словах Давыдова.

«Наверное, таким и надо быть, — думал Павел. — Потому бабы его любят. Да вроде и я не размазня, никогда не замечал за собой подобного. А с Ксюхой веду себя, в натуре, как лох. Ладно, сейчас расставим все точки над известной буквой. Хотя, что там расставлять, все уже сказано. И все равно ведь еду. Зачем?»

Рассчитавшись с таксистом, и впрямь взявшим по-божески, Гусев зашел в подъезд серой панельной пятиэтажки. Поднявшись по плохо освещенному — всего две лампочки — подъезду на четвертый этаж, надавил на кнопку знакомо тренькнувшего звонка.

Через некоторое время раздался голос, приглушенный дверью:

— Кто?

Гусев узнал его. Да и кто тут еще мог быть, если Оксана живет здесь одна? Эту двухкомнатную квартиру купили ей родители.

Знать, прав Давыдов: не любит Ксюха его. Квартира-то есть. Уже в общаге ютиться не надо. Войсковая часть Павла сразу за городом, служебный автобус ходит, собирает офицеров и прапорщиков из тех, кто без машин.

Он же не просит, чтобы Ксю прописала его. Прописка у него есть в офицерской общаге. И на метры ее он не претендует. Могли бы жить здесь, как люди. Нет… не любит она его.

— Это я, Ксю.

— Зачем ты приехал?

— Открой, поговорим.

— О чем?

— Просто поговорим. Чего ты?

Спустя растянувшиеся до бесконечности секунды щелкнул замок, дверь приотворилась, на темную площадку легла полоска света.

Оксана была в коротком платье, облегавшем стройную фигуру. Красивые длинные ноги, туфли на высоком каблуке. Тщательно уложенное каре темных волос, неброский макияж, столь любимый Павлом тонкий запах духов.

Выглядела она совсем не по-домашнему, как будто только с вечеринки или собиралась на нее.

— Привет, — с натянутой улыбкой произнес Гусев.

Девушка промолчала.

— Не впустишь?

— Зачем?

— Так и будем в щель разговаривать?

— О чем вообще разговаривать? Все уже сказано.

Из глубины квартиры донесся мужской голос:

— Оксана, кто там?

Укол ревности кольнул Гусева в самое сердце. Спазм перехватил горло.

— Ты не одна? — сдавленным голосом спросил он.

— Не твое дело, — отстраненно ответила девушка.

— Не мое, значит? — спросил Павел, чувствуя, как буря негодования захлестывает разум.

— Уже давно не твое. Я тебе говорила. Уходи, — решительно произнесла Оксана, делая попытку закрыть дверь.

Однако Гусев рванул ее на себя.

От неожиданности девушка вскрикнула.

— Кто там у тебя?! — зло спросил он, оттесняя девушку в коридор квартиры.

Из комнаты вышел молодой парень, примерно одногодка Павла, хорошо сложен, но хиловат мышцами, черные брюки тщательно отутюжены, свободный белый свитер подчеркивает некую бледность лица с утонченными, почти аристократическими, чертами, возмутительно «неуставные» своей длиной темные волосы аккуратно уложены на пробор.

Он с ходу ринулся на Гусева, схватив того за отвороты шинели, выталкивая в подъезд.

— Ты, штафирка! [2] — рыкнул Павел. — Куда заготовки [3] тянешь?!

Хлестким ударом кулака в лицо он свалил парня на пол.

Девушка отчаянно взвизгнула, испуганно прижав к губам руки, замерла в сторонке.

— Вставай, доходяга! — разошелся Гусев, вздергивая молодого человека вверх, держа того за белый свитер, на который уже полилась кровь из разбитого носа.

Тот непроизвольно опять схватился за отвороты шинели, скорее, интуитивно, вряд ли желая что-то предпринять.

Очередной удар в солнечное сплетение и сразу же два хука — с левой и с правой в голову — окончательно вырубили его.

Тут словно очнулась Оксана. Она бросилась к упавшему со словами:

— Сашенька, Сашенька…

— Ах, Сашенька, значит! — в негодовании произнес Гусев. — Вот на кого ты меня променяла!

— Уходи! — с ненавистью выдохнула девушка.

— Ксю, ну ты что?! Ну, ты же видела сама! Он же схватил меня! Ну, зачем он тебе? Ведь нам же вместе хорошо было!

Оксана не обращала на слова нежеланного гостя никакого внимания, заботливо склонившись над скрюченным на полу парнем.

Павел попытался поднять девушку за плечи, но она вдруг отчаянно завизжала, вырываясь.

Привлеченная шумом из соседней квартиры выглянула пожилая женщина. Увидев распахнутую настежь дверь соседки, она испуганно охнула и грузно засеменила, спеша на помощь, причитая:

— Вы что?! Вы что?! Не трогайте их!

— Да никого я не трогаю! — возмутился Гусев. — Вы что тут из меня монстра делаете?!

— Фу! Вы пьяны! — поморщилась соседка. — Как вам не стыдно?! Вы же офицер!

— Вы мою честь не трогайте! Она здесь ни при чем! Вообще не вмешивайтесь, мы без вас разберемся! — продолжал возмущаться Павел.

— Оксаночка! Саша! Господи! — охала соседка.

— Тетя Валя! — сквозь слезы сдавленно произнесла девушка.

— Ксю, ну что ты плачешь? — обиженно спросил Гусев. — Ничего с этим Сашенькой не случилось. Огреб по заслугам, и всех делов-то. Что ты, как маленькая?

— Уходи!!! — истерично выкрикнула Оксана.

— Идите, молодой человек, идите. — Тетя Валя подталкивала Павла из квартиры в подъезд.

Гусев ушел в совершенном расстройстве чувств. Он шагал по улице, подставляя пылающее лицо порывистому ветру с колючими снежинками, не замечая тревожных взглядов прохожих.

Потом ехал сначала в дребезжащем полупустом холодном трамвае, хмуро уставившись в покрытое наледью окно, за которым проплывали дома с освещенными и темными окнами, залитые светом витрины магазинов с переливающейся рекламой, проносились машины, слепя светом фар, стояли на остановках припозднившиеся граждане.

Он им завидовал. У них есть, куда идти, и есть те, кто их ждет.

На последней маршрутке, уже ехавшей в гараж, добирался до городской окраины, погруженной в удручающую и тревожную тьму. От конечной остановки пришлось пешком топать к общежитию, удерживая равновесие на подтаявшей днем, а сейчас заледенелой дороге.

Павел чувствовал, что ненавидит себя, Оксану и весь мир.

Зайдя в свою комнату, нашел силы снять парадный мундир, повесить его в шкаф. Подумав, сел за стол, включил электрический, сразу зашипевший чайник. Выпил две большие кружки сладкого чаю, так как начал чувствовать «сушняк» после выпитого в баре. Настроение было ни к черту, происшествие в квартире Оксаны не выходило из головы.

Отмахнувшись от заглянувшего в дверь Косова, завалился спать.

Ночь выдалась тяжелой. Несколько раз Павел поднимался, пил прямо из чайника теплую воду, потом стоял, приникнув горячим лбом к холодному стеклу окна, за которым торчали кривые ветки высокого тополя и горел одинокий фонарь, выхватывая из черноты часть площадки с потемневшим утоптанным снегом перед входом в подъезд общежития.

Ветер продолжал порывисто метаться во тьме ночи, шевеля промерзшие тополиные ветки.

Вдалеке перемигивались огоньки городской окраины еще спящего мегаполиса.

Немного отойдя от головной боли, валился на кровать, забываясь в тяжелой, не приносящей облегчения дреме, пока «сушняк» требовательно заставлял подняться и приникнуть к чайнику.

Минут за двадцать до того, как должен был сработать будильник, в дверь настойчиво и требовательно постучали.

Едва разлепив глаза, Павел бросил взгляд на светящиеся циферки часов в телефоне, лежащем на стуле возле кровати.

В дверь опять забарабанили.

Пришлось вставать. Не удосужившись надеть спортивные штаны, в одних трусах, прошлепав босыми ногами до дверей, Гусев провернул замок, потянул за дверную ручку.

В коридоре стоял толком не проснувшийся комендант общежития в шлепанцах на босу ногу, армейских брюках и форменной расстегнутой рубашке, из-под которой виднелась белая майка, обтягивающая выпирающее брюшко владельца.

Рядом с ним стоял отрешенно-холодный незнакомый капитан из комендантского патруля в ладно сидящей шинели, с новенькой рыжей портупеей с пистолетной кобурой. На погонах и шапке в свете электрических ламп поблескивали растаявшие снежинки.

Поодаль расположились двое солдат тоже в шинелях, но без портупей — лишь положенные по уставу ремни. На их плечах стволами вниз висели «АКСУ».

Павел все понял, хотя еще совсем не представлял ожидавших его последствий.

«Ни хрена себе эскорт!» — подумал он.

— Старший лейтенант Гусев Павел Юрьевич? — спросил капитан отрешенно-холодного вида.

— Так точно, — ответил Павел.

— Вы задержаны по постановлению военного прокурора гарнизона.

Сердце ухнуло в пустоту, и без того нетвердые ноги ослабли. Гусев прошлепал к столу, понуро сел, выпил остатки воды из чайника, беспомощно посмотрел на коменданта.

Тот с виноватым видом пожал плечами, мол, я-то тут при чем?

— Собирайтесь, — потребовал капитан.

Когда его уводили, Гусев увидел, как в коридор стали выходить уже проснувшиеся офицеры. Для них этот день будет таким же, как и другие.

Но не для него. Его жизнь полетела под откос. Павел уже понимал это, но еще не осознавал масштабов своей трагедии.

На гарнизонной «губе» Гусев сидел уже несколько месяцев.

Его, в отличие от арестованных «суточников» из офицеров и прапорщиков, содержали в отдельной камере и не мучили занятиями по строевой подготовке, носившей здесь характер изощренного наказания.

Офицеры, вплоть до звания подполковника, лихо маршировали по внутреннему плацу гауптвахты под гулкие удары в большой барабан, у которого стоял сержант из комендантской роты, мерно ударявший колотушкой в потемневшую телячью кожу инструмента.

Думать гулкие удары не мешали.

Согласно медицинскому заключению, у потерпевшего был сломан нос, а также имелось сотрясение головного мозга средней степени тяжести.

Очень постарались родственники терпилы: надавили на «нужные кнопки». Хотя Гусеву и без того маячила уголовная статья с мизерным шансом отделаться условным сроком. Явный конец военной карьере. Вот тебе и примета со звездочками. Сбылась прямо-таки с потрясающей быстротой. И почему в жизни большинства людей плохое сбывается с вероятностью, близкой к ста процентам, а хорошее — почти равно нулю?

С подключившимися к делу родственниками, зона, утробно рыкнув, разинула свою смердящую пасть с гнилыми зубами, ожидая очередную жертву.

Начавшиеся серьезные беспорядки внесли свои коррективы. Из-за возникшего повсеместного бардака о Гусеве просто-напросто позабыли. Когда затеваются глобальные перемены и уже стреляют пушки, рушится, казалось бы, незыблемое, разве значит что-то жизнь одного человека?

Ладно, хоть мать иногда пускали на краткосрочные — двадцать-тридцать минут — свиданки. О том, что нарушаются все нормы его содержания под стражей, Павел даже не заикался. Спасибо и за эти минуты, да за редкую баню и более-менее регулярные прогулки по внутреннему дворику гауптвахты.

Однажды дверь заскрипела. За Гусевым снова пришли, но повели на этот раз не на допрос и не на прогулку. По команде он забрался внутрь автозака, где сидели еще несколько арестованных офицеров.

Машина, натужно урча двигателем, покатила.

Гусев безучастно смотрел на лица соседей. Одного — майора «финика», взятого на растрате казенных средств, он видел на прогулках, другие были незнакомы. На всех лежала ощутимая печать безнадеги.

Говорить не хотелось. Кузов раскачивался на ухабах и поворотах, жесткая скамья удобств не добавляла.

А потом автозак остановился, металлическая дверца распахнулась. Луч солнца ударил в проем, и Павел зажмурился.

— Выходим, смертнички, — зло захихикал кто-то снаружи.

Этот ехидный голосок перебил другой — громкий, властный, когда возражать никому и в голову не придет:

— Первый, пошел!

Сразу же яростно, словно только и ждали этой команды, залаяли собаки.

Конвойный громко повторил команду и распахнул лязгнувшую дверь решетки.

Первым сорвался с места «финик», так как ближе всех сидел к выходу. Он суетливо подхватил свой баул — китайскую сумку, какие обычно продают на рынках, скособоченно пробежал мимо солдата и, согнувшись, замер на секунду в дверном проеме, приноравливаясь спрыгнуть. Но и этой секунды конвойному показалось много. Он пинком выпроводил «финика» наружу.

Гусев, по слухам, доходившим до него на прогулках, знал, что этому майору скоро вынесут приговор. Возможно, сегодня. Поэтому он уже приготовился на этап.

С улицы донеслось:

— Второй, пошел!

Конвойный снова продублировал команду.

Когда очередь дошла до Гусева, он, наученный печальным примером не только незадачливого майора, но и других, оказавшихся прыткими не в должной мере, пулей вылетел из автозака, избежав обязательного сопроводительного пинка. Однако на улице Павла ждал другой сюрприз — как только он приземлился на потрескавшийся асфальт, ему на спину резко опустилась резиновая палка другого конвоира. Сбитый этим ударом с ног, Павел, шипя от боли, на четвереньках быстро прополз до сидящих на корточках товарищей по несчастью, в этот раз все же получив унизительный пинок в зад. Да еще и собака — немецкая овчарка хищно клацнула зубами возле самого уха. В тот момент он даже испугаться не успел, но через секунду вместе с волной страха пришло понимание — еще чуть-чуть, и укусила бы за лицо. Однако конвойный вовремя натянул поводок. Псина захрипела от обиды и ярости.

Гусев устроился на корточках, положил руки на затылок, тяжко переживая унижение.

И снова:

— Первый, пошел!

Первый побежал в распахнутую дверь неказистого здания, возле которого в небольшом дворике, огороженном высоким забором из рифленого железа, сидели привезенные офицеры.

Гусев оказался сперва в узком, пахнущем хлоркой полутемном коридоре, по которому пришлось бежать, затем в тесной, провонявшей дешевым куревом комнате, где все доставленные опять уселись на корточки.

Конвойный с неприкрытой издевкой произнес:

— Все, офицерики. Недолго вам осталось погоны носить.

Они угрюмо молчали, а конвоир, упиваясь собственной властью, продолжал:

— Щас вас на суд будут выдергивать, а потом — здравствуй, штрафной батальон. Хлебнете там сполна, отведаете солдатской доли. Не в курсе небось, что дисбаты сейчас в штрафбаты переформировали, а штрафников отправляют в районы боевых действий? То-то. Началась все-таки война, будь она неладна.

«Удивил столетней новостью, — с сарказмом подумал Павел. — Слыхали мы об этих штрафбатах уже».

Он давно решил для себя, что штрафбат — лучше, чем обычная зона. Все-таки армия, как-никак. Да и максимальный срок, по слухам, всего шесть месяцев. Другое дело, что их еще надо выдержать. На войне и в обычных частях — не сахар, а штрафники — материал расходный.

В который уже раз вспомнился вечер, когда обмывали его звание. Вот ведь судьба-злодейка! И примета сбылась, надо же! А все Оксана!

Отставить! Он сам виноват, сам. Повел себя как идиот, за что и поплатился. Зачем звонил, ехал к ней, уговаривал, упрашивал… Насильно мил не будешь.

Гусев усилием воли заставил себя думать о другом, не изводить душу пустым самокопанием. Получилось плохо. Мысли постоянно возвращались к одному: не надо было ехать. Не надо.

Пришла его очередь.

Павла доставили в небольшую комнату, посадили на арестантскую скамью, огороженную решеткой.

В суд он попал впервые, да еще в таком качестве, и потому принялся озираться по сторонам с некоторым любопытством.

Унылая казенная обстановка, никаких излишеств. Все предельно аскетично: дешевый светло-серый пластик стен, несколько рядов деревянных кресел с откидными сиденьями посреди комнаты, старый, протертый до дыр линолеум, на небольшом возвышении стол и стул с высокой спинкой.

Здесь, как и в коридоре, воняло хлоркой. Видимо, уборщицы не жалели. И как тут люди работают? У Павла с непривычки сразу разболелась голова.

Вспомнилась курсантская молодость, рассказы курсантов-залетчиков, которых заносило на гарнизонную «губу». Особо провинившиеся получали «подарок» от коменданта — ведро с хлоркой в камере. От едкого запаха выедало глаза, а дышать вообще невозможно. Такое наказание могло длиться часами. А тут люди вынуждены вдыхать это амбре постоянно. Неужели к нему можно привыкнуть?

К счастью, на гауптвахте, где его держали уже несколько месяцев, подобные меры «воспитания» не жаловали.

За зарешеченным окном торчали тополиные ветки в зеленых листочках.

Решетки…

Они так непредсказуемо ворвались в жизнь Павла, навсегда поделив ее на «до» и «после». Этого «после» еще совсем мало, но как долго тянулось время! Пока сидел в камере, закончилась зима, прошла весна, наступило лето. А ощущение такое, будто целая вечность минула.

В коридоре послышались шаги и голоса. В зал вошла Оксана с потерпевшим. Следом шли их родители и мать Павла. Появился государственный обвинитель — дородный мужчина лет тридцати, в звании майора. Еще какие-то люди, которых Гусев не знал.

Зашел адвокат. Павел встречался с ним всего несколько раз. Свою работу тот выполнял не то чтобы формально, но без энтузиазма: денег у Гусева и матери почти не было. Поэтому Павел особо на защитника не рассчитывал. Более того, уже настроился на срок или отправку в штрафной батальон.

Вошедшие расселись, тихо переговариваясь.

Оксана бросила в сторону Павла всего один взгляд — холодный и равнодушный. А Гусев почти и не глядел на нее. Смотрел на мать, едва сдерживавшую слезы. Отчего на душе его стало совсем скверно.

Хлесткий голос заставил вздрогнуть от неожиданности:

— Встать! Суд идет!

Павел поднялся.

Присутствующие начали недружно вставать, захлопали откидные сиденья. Наступила тягостная тишина.

В комнату вошел невысокий полноватый судья в мантии, из-под которой виднелась военная форма.

Заняв свое место, он сказал:

— Прошу садиться.

И, когда снова повисла тишина, произнес:

— Судебный процесс объявляю открытым. Слушается дело номер…

Жара раскалила вагонзак [4], как сковородку. Народу набили битком: этапировали не только Гусева и других офицеров, но и ранее осужденных гражданских, уже отбывавших срок и согласившихся на отправку в штрафбат. Судя по тому, что в вагон едва сумели затолкать всех этапников, таких желающих набралось немало. Да и кто откажется скостить себе срок, заменив несколько лет всего шестью месяцами?

Никто не верил, что гибнуть нынешние штрафники будут точно так, как и во время Великой Отечественной. Не те времена.

Не верил и Павел. Что там какие-то шесть месяцев? Это не в камере сидеть, когда время, кажется, стоит на месте.

На войне, которую многие не принимали всерьез, эти месяцы пролетят, и не заметишь. Конечно, на военной карьере придется поставить крест, что ж делать… Но на этом жизнь не заканчивается.

И разговоры среди «пассажиров» велись исключительно мирные: о бабах, выпивке, корешах. Многие, воодушевленные коротким сроком наказания, открыто строили планы на будущее.

В вагоне было душно и тесно. Постоянный дым от курева, потные вонючие тела. Спать приходилось сидя, периодически меняясь с нижних на верхние полки, где можно вытянуться во весь рост. Правда, лежали по двое. С очередью в туалет — один на весь вагон — просто беда.

Куда везут, не знали. Глухие «намордники» на окнах со стороны коридора и маленькие обрешеченные слепыши в «купе» на уровне второй полки не позволяли рассмотреть названия мелькавших станций.

«Купе» отделены от коридора не обычными дверьми, а решетками от пола до потолка — чтобы конвойные могли все видеть.

Поезд очень часто подолгу стоял. Бывало, вагонзак перецепляли от одного состава к другому.

Так, медленно и мучительно, проползли семь суток. Нервы у сидельцев не выдерживали, то и дело вспыхивали скандалы и драки.

В «купе» Гусева натолкали разжалованных офицеров. Но бывшими они себя не считали. Привыкшие к тяготам и лишениям люди не опускались до скотского состояния, потому у них все было спокойно. А вот отношение к ним со стороны конвойных, напротив, оказалось сволочное: привыкшие к чужой подлости и низменным страстишкам зеков, конвойные вели себя по-свински, мол, хлебните, офицерье, дерьма полной ложкой.

И в то же время с зеками они чуть ли не заигрывали. Правда, далеко не со всеми. Только с наиболее авторитетными.

До разжалованных офицеров частенько доносились разговоры охраны и таких сидельцев. Кое-что удалось разобрать. Стало понятно, везут их к Красноярску. Там совсем дела плохи, кровь уже льется всерьез: война полыхнула по-настоящему.

Впрочем, все знали, что и в Москве уже кипят уличные бои, совсем как во времена Красной Пресни. И толком не понять, где чья власть и кто какие территории контролирует.

Гусева известие о том, что их везут к Красноярску, в какой-то степени порадовало. Он там родился и рос, пока мать во второй раз не вышла замуж и вместе с сыном не перебралась к мужу в его город, где Павел окончил школу, военное училище, и служил, пока все не полетело кувырком.

А может, так предначертано судьбой? Родной город не отпускает надолго и желает возвращения блудного сына, пусть даже такой ценой?

Павел не знал.

У третьего поста их встретил капитан. Хмурый и злой, в грязной порванной форме. Левый рукав выше локтя пропитан кровью, отчего стал темным и заскорузлым. Еще кровь проступила на обоих коленях — видимо, где-то пришлось падать второпях, вот и расшиб.

Капитан, слегка прихрамывая на левую ногу, подошел к колонне и спросил посаженным голосом:

— Участники боевых действий есть?

Никто не отозвался.

— Понятно, — без эмоций резюмировал он. — Ничего, это дело поправимое.

И будто в подтверждение его слов ухнул взрыв. Далековато, в полукилометре отсюда, но гулко и громко, а главное — непривычно.

Все, кроме капитана, пригнулись, а потом завертели головами. Из-за многочисленных вагонов толком ничего не смогли увидеть, однако грохот подействовал на вновь прибывших почти ошеломляюще.

Взрывы загрохотали один за другим уже гораздо ближе.

Капитан крикнул:

— Ложись!!!

И рухнул плашмя.

Колонна рассыпалась, все кинулись в разные стороны, падая, где придется.

Гусев сделал несколько отчаянных прыжков и распластался возле старой, наполовину ушедшей в землю шпалы.

Взрывы ухали почти беспрерывно, заставляя вжиматься в землю. Он чувствовал себя незащищенным, хотелось вскочить и бежать как можно дальше отсюда.

Неимоверным усилием воли Гусев сдерживал свой порыв, понимая, что бежать нельзя. А самое главное — некуда. Его шесть месяцев только-только начинаются…

Вскоре к взрывам, уже не столь частым, добавилась автоматная перестрелка. И она явно разгоралась не на шутку.

Павел рискнул немного высунуть голову, чтобы осмотреться.

Мешали вагоны. Но где-то за ними перестрелка завязалась уже всерьез.

Мимо побежали солдаты — с оружием и без. Видимой логики в их действиях не просматривалось. Похоже, каждый руководствовался собственными соображениями.

Стрельба металась уже совсем рядом, из-под вагонов выныривали все новые и новые бойцы, они бежали, часто приседали и стреляли куда-то под вагоны. Чуть погодя следом появились солдаты в такой же форме, они тоже стреляли, но уже в спины убегавшим. Те вдруг перешли в контратаку, и сразу вспыхнула рукопашка — прямо там, где лежал Гусев и другие штрафники.

Отовсюду доносились вопли, мат, стоны, хрипы, стрельба. Падали тела, кто-то продолжал драться на земле, другие корчились от полученных ран, иные уже не шевелились…

— Твою мать!

— Получи, сука! Получи!

— Сдохни, урод!

— А-а-а-а-а!

Перепуганный Гусев лежал ни жив ни мертв. На него несколько раз наступили, окровавленный боец со стоном упал рядом, но Павел не поднимал головы, не зная, на что решиться и что предпринять. Сознание заполнила паническая мысль:

«Ну, ни хрена ж себе!!! Ну, ни хрена ж себе!!!»

Когда ярость рукопашной схватки спала и сместилась немного в сторону, а потом и стихла, перейдя в вялую перестрелку, Гусев нашел в себе силы приподняться на локтях и окинуть взглядом побоище.

Вокруг лежали убитые и тяжелораненые, почти не подававшие признаков жизни. Валялось оружие, в основном различные модификации автомата Калашникова.

Павел схватил «АКСУ», проверил содержимое магазина и ящерицей заскользил между телами, чувствуя, как острая щебенка впивается в тело.

Не гнушаясь осмотром мертвых тел, обзавелся еще тремя полными магазинами — одиночным и двумя спаренными, перемотанными синей изолентой, и только тогда почувствовал себя увереннее. Осталось понять, кто друг, а кто враг — ведь обе стороны носили форму Российской армии.

Как они различали друг друга, оставалось совершенно неясным, пока Гусев не заметил, что у некоторых лежащих на левых рукавах повязаны белые ленточки. Очевидно, опознавательный знак опозеров.

Перестрелка усилилась вновь. Опять забегали люди.

Гусев снова залег, не зная, что предпринять. Вдруг рядом упал солдат — молодой парень с искаженным в злобной гримасе лицом.

Павел увидел на его левом рукаве белую ленточку, но выстрелить не смог. Не верилось, что это враг, которого надо прикончить во что бы то ни стало.

А вот солдат, ничуть не медля, перевалился на левый бок, направил автомат в лицо Гусеву и нажал на спусковой крючок.

Павел в страхе зажмурился, но рокового выстрела не произошло.

Открыв глаза, он уставился на парня, пытаясь осознать, что случилось. Почему тот не стрелял? Неужто пожалел?

Солдат вытаращенными глазами глядел на Гусева и пытался сменить магазин, но его руки сильно тряслись, у него ничего не получалось.

Тут Павел словно опомнился. Тряхнул головой и выставил перед собой оружие.

Солдат отчаянно заорал, срываясь на визг:

— Не стреляй, сука!!!

И снова попытался сменить магазин.

Для Гусева секунды растянулись в вечность. Он выстрелил не целясь, зная, что попадет, ощущая себя паскудно, последней сволочью.

Пули угодили лежащему на левом боку противнику в живот, в грудь и в лицо. Голова парня неестественно сильно откинулась назад, будто была на резиновой шее.

Гусев сел, не сводя глаз с убитого.

Откуда-то появился сильно хромающий на левую ногу майор «финик». Лицо его залила кровь, правый глаз заплыл.

Чувствовалось, что он не в себе. Не узнав Гусева, устало опустился рядом и проговорил, шепелявя разбитыми в лепешку раздувшимися губами:

— Лицо болит, прикладом огреб. А в левом сапоге вода хлюпает, черпанул, наверное.

— Ранен ты в ногу, — сказал Павел, присмотревшись.

Но бывший майор его не слушал. Он продолжал шепелявить:

— Сапоги у меня новые, не пойму, когда продырявиться успели. Заменить надо…

— Давай помогу, посмотрю, что там у тебя, — предложил Гусев.

— А?..

Павел молча принялся стаскивать сапог и только сейчас заметил дырку в голенище, почти под самым срезом. Майор отчаянно застонал и откинулся на спину. Голень и стопа у него были совсем красные и мокрые, а из сапога вылилось, наверное, поллитра крови.

Ранение оказалось осколочным. Кусок металла угодил в голень, чудом не задел кость и вырвал часть икроножной мышцы. Рана обильно кровоточила.

— Твою-то мать!

Гусев сорвал белую повязку с убитого солдата и перетянул ногу раненому. Кровотечение почти остановилось. Раненый что-то бормотал, но Гусев его не слушал, смотрел — то на свои окровавленные руки, то на чужую, красную от крови ногу, то на убитого солдата, то на лежащие повсюду тела…

Павел испытывал сильный страх. Сознание пронзали обрывочные мысли:

«Все по-настоящему… Я на войне… Вот мертвые… Вот этого я убил… Убил человека… Я на войне…»

Откатившаяся перестрелка опять заметалась поблизости. Появились солдаты без белых повязок. Один наклонился над Гусевым.

— Ранен?

Павел отрицательно покрутил головой.

— Вставай тогда! Хули сидишь?! Смерти ищешь?! — солдат выпрямился и с издевкой спросил: — Переметнуться надумал?!

По тону было ясно: для себя он уже все решил, да и автомат его развернулся в сторону Гусева.

Это подстегнуло Павла. Он быстро поднялся и твердо сказал:

— Разговорчики, солдат!

Парень махнул рукой и побежал дальше. А Павел, недолго думая, кинулся следом, бросив последний взгляд на майора. Тот, похоже, потерял сознание, окончательно отключившись.

Гусеву то и дело приходилось перепрыгивать через убитых и раненых. Несколько раз кто-то пытался схватить его за ноги, просил не бросать. Но он, матерясь сквозь стиснутые зубы, вырывался и бежал дальше…

Наступило серое утро, не привнеся ясности в творившееся ночью.

Чадили догорающие вагоны и шпалы, кое-где по-прежнему постреливали, но уже не так часто и интенсивно.

Единственное, что удалось понять Гусеву — это то, что он находится где-то между вторым и третьим постами.

Жажда стала просто невыносимой. Распухший язык едва шевелился, горло горело. За глоток воды он был готов на что угодно — хоть из лужи пить. Не погнушался даже осмотром трупов. Но и тут его ждало сильное разочарование: походные фляжки у бойцов давно опустели.

Павел побрел к вагонам в надежде, что вода есть у беженцев.

Ему повезло. Он набрел на остатки костра, возле которого валялась кастрюля: вся в копоти, с двумя дырками, через которую пропустили проволоку, чтобы подвешивать над костром. Кастрюля оказалась наполовину наполнена почти прокисшим супом. Но это не имело значения. Главное — это была влага, пусть и вперемешку с крупой и нарезанной картошкой. Жидкость Гусев сначала цедил через губы, а потом, вдруг почувствовав голод, стал жадно хватать ртом кисловатую массу. Стало полегче, но пить все равно хотелось.

Он побрел вдоль пассажирского состава, взяв с собой кастрюлю.

Вдруг Павел наткнулся взглядом на давешнюю женщину, которую почему-то запомнил. Наверное, из-за хорошенькой девочки, что наивно и доверчиво смотрела на проходящих мимо штрафников.

Женщина, накрыв собою ребенка, лежала ничком, неестественно вывернув шею. На спине расплылось большое кровавое пятно, а лицо застыло отталкивающей смертной маской. Ребенок тоже был мертв. Пули, угодившие в мать, прошли навылет. Девочка по-прежнему сжимала плюшевую игрушку…

Гусев уже насмотрелся на трупы и на раненых, но увиденное потрясло его так, что он остановился, забыв обо всем. Он смотрел и чувствовал, как в душе закипает ярость. И вдруг осознал, что только что умер прежний Павел Гусев. Умер весь, без остатка, а его место занял совсем другой человек.

Потом он куда-то брел, уже имея только одну цель — убивать тех, кто носит белые ленточки. Это метка нелюдей. Не могут люди быть такими…

Его окликнули:

— Эй, дружище, что в котелке? Жратва? Может, поделишься?

Гусев подошел, показал пустую кастрюлю. В нее заглянули, фыркнули — фу, кислятина! Правильно, что вылил.

— Я не вылил, съел, — сказал Павел и снова почувствовал приступ жажды. — Вода есть?

— Есть немного.

— Дайте.

Ему налили полную железную кружку с побитой эмалью. Посоветовали — не пей быстро, не напьешься.

Гусев пил маленькими глотками и чувствовал, что кружки все равно будет мало.

Его поняли, с добродушной усмешкой налили еще. И только тогда он ощутил облегчение.

Павел внимательно осмотрел пятерых солдат, укрывшихся за сваленными в кучу шпалами. Грязные, усталые бойцы глядели на него с вялым любопытством.

Чуть в сторонке сидели со связанными за спиной руками два солдата «белоповязочника» с разбитыми лицами. От них веяло испугом и отчаянием. Пленные потупленно смотрели под ноги, боясь лишний раз встретиться взглядами с истязателями.

Гусев решительно развернулся к ним, клацнул предохранителем и полоснул очередью, изгваздав обоих опозеров.

Остальные ошарашенно схватились за автоматы, отскочили в сторону, с опаской глядя на незнакомца.

— Ты че, мужик, охренел совсем? — спросил один. — Это же пленные были!

— Никаких пленных, — процедил Павел. — За то, что они творят — никаких пленных.

— Во, лютый! Из друзей кого-то убили?

— Нет, — ответил Гусев, равнодушно присаживаясь рядом с трупами. — За женщину одну с девочкой. Там еще другие гражданские были. Все мертвые.

Солдаты успокоились, присели на свои места.

— Это за какую женщину с ребенком?

— Не знал я их, — вздохнул Павел. — На женщине платье темно-синее в белый горошек, а девочка — лет пяти, светловолосая такая, в сарафанчике. Вон там лежат.

— А ведь это Ленка, похоже, жена прапора нашего. Видел я ее как-то в таком платье. Вот это да… Узнает прапор — рехнется. Сразу — и жену, и дочь…

— Не узнает, — ответил другой солдат. — Я еще вчера вечером видел, как его пулеметной очередью полоснуло.

— Где? — переспросили удивленно.

— Там где-то, — вяло махнул боец рукой в сторону вагонов. — Толком и не скажу. Сами знаете, что творилось.

— Что ж ты молчал до сих пор?

— А что он, особенный какой, прапор наш? Других мало погибло, что ли?

— Это да… Ну, теперь они все вместе будут уже неразлучно…

Гусев отстраненно слушал рядовых.

Появился лейтенант с эмблемами железнодорожных войск, как и у солдат. Увидев его, те устало встали. Павел поднялся тоже.

Офицер окинул взглядом подчиненных, мельком глянул на Гусева, посмотрел на убитых.

— Кто их?

Один из солдат мотнул головой в сторону Павла.

— Он. Говорит, за жену прапорщика Акимова и дочку его.

Лейтенант выругался.

— Убиты? — спросил он, справившись с эмоциями.

Гусев сказал:

— Я не знаю ни вашего прапорщика, ни его жену. Видел только мертвыми женщину в темно-синем платье в белый горошек и маленькую девочку, светловолосую, в сарафанчике.

— Они, скорее всего, — поджал губы лейтенант. — Как теперь Акимову сказать?

— Он тоже погиб, товарищ лейтенант, — ответил тот солдат, что поведал остальным о смерти прапорщика. — Пулеметной очередью его почти пополам перерезало…

Лейтенант досадливо поправил кепи и посмотрел на Гусева.

— Какая часть?

Павел ответил после небольшой паузы:

— Из штрафников я. Осужденный, бывший старший лейтенант Гусев. Вчера прибыли и сразу попали под раздачу.

— Остальные где?

— Не знаю. Наверное, погибли.

— За что в штрафники угодил? — поинтересовался лейтенант.

— За драку. Жениха своей бывшей девчонки избил. Дали два года общего режима с заменой на шесть месяцев штрафного батальона.

— Ясно, — сухо ответил офицер. — Сдать оружие.

Помедлив, Гусев протянул офицеру свой автомат.

Лейтенант передал его одному из бойцов и сказал, обращаясь к Павлу:

— За мной.

Они пошли. Причем офицер шагал рядом, будто и не конвоировал штрафника.

— Как зовут? — с чем-то похожим на участие спросил лейтенант.

— Павел.

— А меня Валерий. Куришь?

Гусев кивнул.

Офицер угостил сигаретой, прикурил сам и поинтересовался:

— Что за войска?

— Пехота.

— Мы, как видишь, желдорбат. Откуда вас доставили?

— Из Екатеринбурга. Я, вообще-то, местный, родился в Красноярске и восемь классов окончил.

— С возвращеньицем на родину, — невесело усмехнулся офицер. — Не повезло тебе, честно скажу. Видишь, какая тут жопа. А штрафников так и вообще косят пачками. Сам свидетель. Наш батальон в городе по соседству со штрафбатом стоял. Мы-то там еще до начала боев встали, типа для поддержания порядка, то, се. Вот и поддерживали. А потом такое началось! Штрафбат пригнали — и сразу в мясорубку! Кто бы мог подумать, что так серьезно все обернется.

Лейтенант вздохнул и добавил:

— Нас только пять суток, как перебросили сюда, поближе к родным и привычным шпалам да рельсам. Честно говоря, думал, потише будет, не как в городе. Там вообще полный пипец. А оно и здесь полыхнуло! Так что не повезло тебе, брат. Ну, даст бог — уцелеешь.

Впереди показалось приземистое двухэтажное здание в облупившейся белой штукатурке, с грязно-желтыми разводами старой, давно подсохшей сырости от дождя.

— Комендатура у нас там, — пояснил лейтенант. — Ты давай, иди вперед, а я сзади пристроюсь. Чтобы все по уму было.

Павел беспрекословно шагнул вперед.

Все правильно. Он — штрафник. Его шесть месяцев начались…

Возле комендатуры стоял потрепанный, но еще вполне себе «живой» «ГАЗ-66» без тента. Он притулился около огневой точки из шпал и мешков с грозно торчащими двумя пулеметами Калашникова.

Лейтенант и Гусев беспрепятственно, под пристальными взглядами укрывшихся за мешками и шпалами солдат, подошли вплотную.

— Где дежурный? — спросил «железнодорожник», удивленный столь вопиющим нарушением караульной службы.

— А нема никаво, тарищ литинант, — развязно ответил один из солдат, намеренно коверкая слова, тем самым давая оценку произошедшему. — Убегли усе.

— Что значит «убегли»?!

— То и значит. Как началось вчерась, так и убегли, бросили нас на произвол судьбы, так сказать.

— Всем построиться у огневой точки, — сухо приказал офицер.

Суровый тон возымел свое действие.

Семеро бойцов — все рядовые — выстроились в одну шеренгу, торопливо поправляя обмундирование.

Пока лейтенант выяснял все обстоятельства, Гусев думал, что бардак, давно укоренившийся в армии и цветущий пышным цветом, незамедлительно дал свои всходы, стоило только запахнуть жареным.

Неожиданно, примерно в километре, грохнул взрыв. И тут же один за другим последовали еще и еще…

Утреннюю тишину разорвал сплошной грохот рвущихся снарядов.

«Полковая артиллерия! Боги войны, мать их!» — мелькнуло у Павла.

— В укрытие! — крикнул лейтенант и метнулся за мешки.

Остальные ринулись за ним.

Павел в амбразуру наблюдал за разверзшимся хаосом. Земля качалась под ногами, от грохота закладывало уши. А потом все пропало в клубах взметнувшейся до самого неба пыли.

И было не видно, как в щепки разбиваются вагоны, с лязгом отлетают колесные пары, кувыркаются, будто спички, шпалы…

Обстрел сместился ближе к комендатуре.

Уши уже не просто закладывало — появилось такое чувство, что рвутся барабанные перепонки. Почва ходила ходуном, дышать стало нечем.

Павел сжался в комок, притиснулся к мешкам так, что, казалось, вот-вот залезет под них, превратится в маленькую песчинку и спрячется, спасая свое тело — такое слабое и незащищенное.

Какой-то солдат с дурным от страха лицом истошно орал:

— Не надо!!! Не надо!!! Не надо…

Но никто не обращал на него внимания.

«Господи… Господи… — шептал исступленно Гусев. — Отче наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твое. Да приидет царствие Твое. Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…»

Дальше слов молитвы Павел не знал. Он и эти-то короткие, но наполненные поразительной глубиной и силой фразы запомнил случайно.

Лейтенант, тоже судорожно сжавшись, с белым лицом и пропавшими губами что-то шептал, а может, кричал — Гусев за грохотом разобрать не мог. Видел лишь круглые, наполненные животным страхом глаза.

Сверху сыпались комья земли и щебень, причиняя боль и добавляя паники, готовой захлестнуть разум, когда уже невозможно совладать с собою, когда надо бежать.

Бежать!!!

Как можно дальше и никогда не возвращаться, потому что человек создан, чтобы жить. Жить, а не умирать так глупо, непонятно за что и почему.

Обстрел прекратился как-то сразу. Мгновение назад еще все грохотало, и вдруг — тишина…

Лежащие вповалку люди зашевелились, неуверенно приподнимались, ожидая нового удара. Потом вяло отряхивались от пыли.

Оглушенные и почти раздавленные чудовищным ураганом солдаты потерянно глядели по сторонам и друг на друга. Каждый понимал — просто чудо, что им удалось выжить. Вместе с тем напуганные души сковал еще больший страх от осознания собственной уязвимости, неизбежного повторения подобных обстрелов, и нет никакой уверенности, что в следующий раз повезет.

— Я обделался… — обреченно вымолвил один из солдат.

В другое время его обязательно подняли бы на смех, но сейчас на такое откровение не обратили внимания: каждый был занят собой.

Солдат неловко скособочился и поковылял к выходу из огневой точки.

Гусев никак не мог избавиться от звона в голове. То и дело зажимал нос, чтобы выдавить воздушные пробки из ушей. Потом прекратил, надеясь, что со временем слух восстановится.

Минут через двадцать опять полезли опозеры. Их встретили выстрелами. Знать, не всех перемололо в этом огненном урагане. Вот только плотность огня была так себе, не то, что вчера или ночью, когда грохотало со всех сторон и приходилось сходиться в рукопашную, иной раз по ошибке да в темноте — со своими.

Из еще не осевшей пыли и чадящих клубов от пылающих вагонов появлялись стреляющие фигурки солдат. Они перемещались короткими перебежками, используя любые подходящие укрытия.

— К бою, — скомандовал лейтенант.

Солдаты заняли позиции.

— Огонь! — приказал офицер и первым нажал на спусковой крючок автомата.

Безоружному Гусеву ничего не оставалось, как наблюдать. Он пытался хоть что-то разглядеть в амбразуры, высовываясь из-за напряженных спин бойцов. Удалось увидеть, как фигурки, в который уже раз, залегли. А потом по шпалам и мешкам огневой точки крепко застучали ответные пули.

Порой мешки шевелились, будто живые, а иногда из них с пылью и осколками щебня вырывались смертоносные «фонтанчики», словно срабатывали маленькие взрывные устройства.

Один из «фонтанчиков» угодил в лицо солдату, стрелявшему из пулемета. Боец громко вскрикнул, отшатнулся и схватился руками за лицо. Между пальцами обильно потекла кровь, а несчастный упал, утробно воя.

Павел склонился над ним, пытаясь оторвать руки от окровавленного лица, чтобы понять, чем можно помочь. На секунду это удалось, но лучше бы он не делал этого: на него смотрели залитые кровью пустые глазницы.

Павел отшатнулся. А боец снова схватился за лицо, не прекращая выть — страшно и надрывно.

Замолчал второй пулемет: кончились патроны. Пулеметчик принялся менять коробку с лентой. Движения его были суматошными, неотработанными.

Опозеры снова активизировались, засновали чаще. То тут, то там отдельные группки солдат поднимались, бросались на несколько метров вперед, падали и открывали огонь. Расстояние между цепью атакующих и огневой точкой стремительно сокращалось.

— К пулемету! — крикнул лейтенант Гусеву.

Тот приник к оружию, прижал приклад к правому плечу.

Мысли хаотично заметались, он не мог выбрать цель. Но как только атакующие поднялись, открыл огонь.

Приклад равномерно задолбил в плечо, затвор бешено задвигался, выбрасывая гильзы. Шквальный огонь заставил бойцов противника залечь. Они открыли ответную стрельбу.

Непрекращающийся град пуль шевелил мешки и выбивал щепу из шпал.

Стиснув челюсти, подавляя страх, Гусев бил очередями, не давая противнику подняться.

Подключился второй пулеметчик. Он давил на спусковой крючок и со злым отчаянием кричал на одной протяжной ноте:

— А-а-а!!!

…Выстрел из гранатомета, выпущенный опозером, угодил прямо в мешки.

В глазах Павла взорвались красные шары, по голове будто ударили кувалдой. Его швырнуло в черноту…

Он уже не почувствовал, как на него упали два мешка, набитые щебнем, а сверху на них рухнула расщепленная шпала, и, конечно же, не видел и не слышал, как ворвавшиеся опозеры одиночными выстрелами добивали раненых. Он не знал, что его сочли мертвым — просто пнули в пах и, не увидев никакой реакции, не стали тратить пулю. Гусев так и лежал придавленный двумя мешками и шпалой…

Бой продолжался недолго: слабое после артподготовки сопротивление федералов сломили быстро.

Прятавшихся в вагонах женщин, детей и стариков не тронули. Правда, всех мужчин призывного возраста без явных признаков инвалидности расстреляли, посчитав переодетыми военными.

Двое молодых солдат-оппозиционеров стаскивали тела к «ГАЗ-66» и, хватая убитых за руки-ноги, забрасывали в кузов.

Начали они с огневой точки у комендатуры. Вели себя с демонстративной циничностью, за которой скрывался страх и отвращение к выпавшей на их долю работе, громко обсуждали ранения и внешность убитых.

— Глянь, как этому жмурику пузо-то разворотило…

— Ага… и говном воняет, главное дело. Точно говорю тебе, говноедом он был. Давай, хватай этого говнюка за ласты. Раз-два… Три!

Труп, раскинув руки и ноги, полетел в кузов с откинутым задним бортом.

— Вон того из-под мешков будем доставать?

— Придется. Летеха сказал убрать всех. Тут теперь мы базироваться будем, не ходить же промеж трупов. Да и вонять станет.

— Это верно, — согласился его товарищ, сваливая мешки с тела. — Гляди-ка, а этот вроде целенький. Мешками, что ль, пришибло?

— Да хрен знает, чем его там прибило. Сам видишь, как разворотило все. Давай, хватай. Раз-два… Три!

Собрав тела у комендатуры, солдаты сели в кабину. Автомобиль отъехал немного дальше. Там трупов тоже было с избытком.

— Слушай, мы так неделю провозимся. Смотри сколько. В иных местах и земли не видать — лежат вповалку друг на друге. И наши, и ихние — все в куче. Я уж не говорю об ошметках.

— А чего ты хотел после артобстрела? Целого жмурика нашел, считай, повезло.

— Я точно обрыгаюсь, если буду еще и в клочки разнесенных собирать.

— Не боись, мы куски и вообще дохляков помногу грузить не будем. Нам что приказано? Собирать тела и отвозить в песчаный карьер. А сколько грузить, не сказали. Так что упираться не станем. Щас уедем, в карьере постоим… Скажем — машина заглохла. Пусть тут без нас мертвяков в кучи собирают, а потом забрасывают к нам в кузов. Зашибись?

— Ага! Зашибись! Тока тебе-то хорошо — ты за рулем, а меня все равно таскать заставят.

— Да! Не повезло тебе, корешок, — усмехнулся водитель. — Не получил нужного образования, теперь таскай жмуриков.

— У меня, чтоб ты знал, высшее образование: я менеджером по продажам был.

— Ну и толку? — подначил собеседник. — Был менеджером, а сейчас со своим высшим образованием трупы таскаешь. А я — был водителем и им же остался. Так-то, корешок, на хрен никому не нужно твое образование. Ладно, хватай этого. Еще с десяток закинем да поедем. Нам еще выгружать их. Вот работенка, а! Слава богу, хоть сам живой. Дай бог, чтобы и дальше так было. На кой хрен нужна эта война?!

— И не говори, — вздохнул его напарник.

Вскоре машина покатила в сторону песчаного карьера. Укатанная колея пролегала вдоль железнодорожной ветки, уходящей в небольшой лес.

Шурша покрышками на песке, «газик» остановился в карьере. Здесь замерли несколько ржавых от старости экскаваторов, а на железнодорожной ветке выстроились пустые вагоны. В стороне от «железки» притулилось здание конторы — приземистое, неказистое, сложенное из потрескавшегося кирпича. Оно смотрело на окружающий мир небольшими окнами с выбитыми стеклами, входная дверь была распахнута и висела на одной петле.

— Ну и местечко, — промолвил водитель, останавливая машину.

— А че, нормально, — говоря преувеличенно бодро, не согласился его товарищ. — Для наших жмуриков в самый раз. Куда вываливать будем, кстати?

— Вон туда подъедем и скинем с обрыва, — ответил шофер. — Видишь, экскаватор внизу. Кому надо — закопает, если что. А наше дело шоферское…

— И все равно, не по душе мне тут.

— Тебе-то чего переживать? Это мертвецам здесь гнить, а мы с тобой их перекидаем, курнем чуток и вернемся. Не ссы, Маруся!

— Да пошел ты! Не ссу я. Только расслабляться не стоит. Вдруг здесь федералы окопались? Короче, сам понимаешь.

— А-а! В этом смысле… — тоже напрягся его товарищ.

Он щелкнул предохранителем на автомате, стоящем между колен.

— Ладно, поехали. Че стоять? Раньше сядем, раньше выйдем.

— Поехали.

Машина тронулась с места.

Они уже почти закончили выбрасывать из кузова погибших — осталось всего ничего, как два одиночных выстрела — тух! тух! — свалили обоих.

Из-за кучи песка, высившейся метрах в пятидесяти от автомобиля, появились трое автоматчиков. Они, пригибаясь, добежали до машины. Двое залегли у колес и взяли оружие на изготовку, третий запрыгнул в кузов. Он несколько раз взмахнул автоматом, добивая прикладом раненых опозеров, и присел на корточки, оглядываясь по сторонам.

— Вроде тихо.

— Выбрасывай их на хер, и поехали, — ответил боец, лежавший у заднего колеса.

— Тут еще трупы остались. Эти уроды не всех перекидали.

— Я ж говорил — подождем, покуда из кузова не вылезут, и только потом грохнем, — заворчал третий боец. — Теперь доделывай за них.

— Слушай, а один вроде как Пашка Гусев. Помнишь, тот, что с нами в одном «купе» в вагонзаке ехал?

— И че с того?

— Да так, ничего… — Солдат присмотрелся. — Оба-на! А он живой!

— Не было печали… Других забот нету, как с полумертвым возиться!

— Да он вроде не тяжелый. Крови не видно, особых ран тоже. Контуженный, должно быть, вот опозеры и приняли его за мертвяка.

— Ладно, вываливай остальных. Гусева с собой возьмем. Вроде неплохой парень, это я еще на этапе понял.

Спустя время боец снова подал голос из кузова:

— Все, едем.

Лежавшие у колес запрыгнули в кабину.

«Газ» фыркнул двигателем и завелся.

— Куда мы теперь?

— В город, — решительно сказал севший за руль.

— Пешком могли бы прогуляться, тут километров тридцать от силы. Так безопаснее.

— Проедем сколько сможем, что ноги попусту сбивать. Авось не нарвемся. Если что, машину бросим и уже пехом к своим.

— Чтобы там заявить, мол, здравия желаем, мы — штрафники, прибыли для дальнейшего прохождения службы, а вернее — готовы пойти на убой. Так, что ли? — невесело усмехнулся его собеседник. — Ты видел, что вчера творилось?! Еле вырвались. А утром какой обстрел был! Сколько народу положило! А представляешь, что в штрафбате? Тут дай бог день прожить, какие уж шесть месяцев!

— Че ты ноешь? — зло бросил шофер. — Мы офицеры. Плевать, что разжалованные, для меня это ничего не значит. Нас приговорили к шести месяцам штрафного батальона. И мы должны их отбыть. Не знаю, как ты, а я должен. Потому что не хочу прятаться остаток жизни.

— Оно все так, — согласился второй. — Но ведь воевать-то со своими придется. Да уже пришлось!

— Привыкай, — хмыкнул водитель. — Не мы начали, но нам продолжать. Мой прадед в гражданскую воевал со своими, дед с немцами, отец в Афгане, еще и Чечню прихватил. Грозный штурмовал и дудаевский дворец. А сейчас и мне довелось. Видно, судьба такая у нас — воевать.

— У меня батя тоже в Чечне был. Служил самоходчиком, на «гвоздике» ездил. Их прямиком с учебки в Чечню привезли, колонну маршем отправили, так по дороге «духи» половину машин пожгли. Пацанов столько сгорело — ужас!

— У меня отец о войне на трезвую голову никогда не рассказывал, только по пьяни вспоминал. И каждый раз психовать начинал. Кричал, ругался, посуду бил. Теперь-то я его понимаю.

— Это точно. И сам бы сейчас грамм двести накатил да пошумел бы. Только смысла в этом не вижу. Все равно не поможет.

Водитель, будто не слыша собеседника, продолжил:

— Когда я решил в училище поступать, он сказал: коли выбрал, неси этот крест достойно, служи, как положено. Придется воевать — воюй. Так что я свой выбор давно сделал.

Автомобиль выбрался из карьера и по неширокой проселочной дороге углубился в лес. Машину подбрасывало на кочках. Кузов раскачивало из стороны в сторону.

Гусев очнулся. Открыл глаза и сразу же ощутил мучительную боль в голове. Каждое движение отдавалось болезненными уколами. Все же он нашел в себе силы сесть на боковую скамеечку в кузове, заторможенно осматриваясь, стараясь не тревожить раскалывающуюся голову.

И сразу узнал сидящего рядом с ним.

— Где мы? — прохрипел Гусев.

— Очнулся?! — улыбнулся тот. — В город мы едем. Тебя в этом кузове нашли среди жмуров. Вовремя ты очухался, а то выбросили бы, как других. А там по крутому откосу катиться — у-у! — метров сто, как не больше, пока долетишь, руки-ноги вместе с шеей переломаешь.

Павел вспомнил все, что с ним случилось до того, как выстрел из гранатомета угодил в огневую точку.

«Контузия, — подумал он вяло. — Даже думать больно. А как остальные? Выжили?»

— Что с лейтенантом? — спросил Павел.

— Каким лейтенантом?

— Из желдорбата. Мы с ним вместе были, пока не накрыло.

— Не знаю, — равнодушно ответил знакомый. — Здесь одни жмуры внавалку лежали и два опозера. Теперь тоже жмуры, — хмыкнул он.

Тут Павел обратил внимание на металлический рифленый пол кузова, где разлилась большая темно-красная лужа крови, по краям покрывшаяся почти черной коркой и слегка присыпанная песком, принесенным ветром.

Он отодвинул ноги, чтобы ненароком не наступить в эту притягивающую взгляд маслянистую жижу с отражающимся в ней небом.

«Кровищи-то сколько, — подумал он отрешенно. — Война…»

Машина сбавила скорость — впереди показалась сделанная на скорую руку огневая точка: окопчик с отвалом земли, обложенный спиленными деревьями.

Колею перегораживал покоящийся на двух врытых по обочинам рогатинах неошкуренный ствол осины с плохо срубленными ветвями.

Все говорило о том, что кордон оборудовали наспех и вряд ли устроители рассчитывали пробыть здесь долго.

— А ведь это опозеры, — напряженно промолвил водитель и щелкнул предохранителем на автомате. — Приехали…

Его напарник тоже снял автомат с предохранителя. Он и сам увидел белую ленточку на левом рукаве военного, вышедшего из окопчика.

Тот был в армейском бронежилете и каске, на правом плече висел «АКС», указательный палец лежал на спусковом крючке.

Из кабины со стороны пассажира показалась рука с зажатой в кулаке белой ленточкой. Однако это ничуть не успокоило человека в бронежилете.

Машина остановилась метрах в пяти от него.

Пассажир с белой ленточкой в руке легко выпрыгнул из кабины и неторопливо приблизился к военному.

Тот развернул автомат в живот незнакомцу.

— Здорово, служивый, — произнес штрафник. — Да не зыркай ты так. Я ж без оружия. Ленточку специально снял. Сам видишь, от федеров возвращаемся. Закурить есть?

— Не курю, — холодно ответил военный. — Кто такие?

Штрафник с сожалением цыкнул уголком рта:

— Курить охота! Ну, ладно…

Ловким движением он завел правую руку за спину и выхватил нож, спрятанный за брючным ремнем. Дальше все произошло очень быстро: удар ножом в горло, прыжок в окопчик, короткая возня и сдавленные стоны.

Штрафник вынырнул из укрытия с тремя автоматами, метнулся к вздрагивавшему в агонии опозеру, забрал его «АКС» и с охапкой оружия подбежал к машине.

— Принимай, — сказал он Гусеву.

Потом в несколько прыжков подскочил к импровизированному шлагбауму, отбросил в сторону и также быстро уселся в кабину.

Павел только и успел подумать:

«Лихо он! Будто всю жизнь только этим и занимался. А может, и занимался. Кто его знает? Сильно-то о себе никто ничего не рассказывал, пока на этапе были».

Полчаса ехали спокойно. Лес закончился, начался пустырь, больше похожий на свалку. Уже давно и явно слышался гул воюющего города.

На пустыре стоял уже настоящий блокпост. Он расположился на небольшой возвышенности, с которой хорошо простреливались все подходы.

Машину остановили короткой очередью, взметнувшей пыль вперемешку с мусором у передних колес.

Штрафники покинули автомобиль и безоружные, с поднятыми руками пошли к блокпосту.

— Ну, мужики, будем надеяться, что это наши, — обреченно произнес водитель. — В противном случае, отвоевались мы — здесь не лес, всех перебить вряд ли сумеем.

Метрах в двадцати от блокпоста их остановил грубый окрик:

— Стоять!!!

Они послушно выполнили команду.

— Кто такие?

— А вы кто? — рискнул спросить водитель.

И тут же автоматная очередь взметнула землю у их ног. Штрафники в испуге отпрянули.

— Э! Хорош! Вы че?! — выкрикнул водитель. — Штрафники мы!

— Ты не умничай, падла! На чьей стороне вы?

— Ну, мужики, была не была! — вздохнул водитель и крикнул: — За федералов!

Они съежились, ожидая выстрелов. Вместо них прозвучала команда:

— Раздевайтесь до трусов!

— На хрена?!

— Вдруг вы на себе «сюрприз» тащите? Раздевайтесь, сказано!

Штрафники скинули с себя одежду.

— Может, трусы тоже снять? Посмотрите, оцените, — едко поинтересовался водитель.

— На хрен ты нужен тут, голой жопой сверкать.

Со стороны блокпоста донесся дружный смех.

— Берите шмотки, идите сюда!

Штрафников запускали по одному, просматривали одежду и только потом разрешали одеваться.

После досмотра перед ними встал капитан с эмблемами мотострелковых войск.

— Кто старший?

— Подполковник Ляшев, — ответил водитель.

— Бывший подполковник, если штрафник, — спокойно поправил его капитан.

— Так точно, бывший, — покатав желваки, сказал Ляшев.

— Откуда вы?

— С пригородной станции, что километрах в тридцати отсюда. Там сейчас, скорее всего, опозеры. А нам удалось вырваться. За других не знаю, — ответил Ляшев. — Километрах в десяти отсюда на лесной просеке был небольшой пост опозеров. Сняли мы их. Автоматы в кузове.

Капитан чертыхнулся:

— Вот твари! Успели уже огневую точку оборудовать!

А потом спросил, пристально глядя на штрафника:

— Жарко там, на станции?

— Да, — ответил тот и скупо кивнул, поджав губы. — Нам бы воды. Пить охота, спасу нет.

Их напоили и продолжили допрос уже больше для проформы: откуда прибыли, за что в штрафники угодили.

Гусеву, как контуженному, разрешили полежать на земле в теньке. За него на вопросы отвечали другие.

Когда Павел забылся в тяжелой дреме, даже сквозь сон чувствуя боль в голове, его побеспокоил разжалованный подполковник. Он присел рядом, помолчал и сказал:

— Вот и все, старлей. Здесь мы расстанемся. Нас сейчас отправляют по предписанию, а тебя доставят в полевой госпиталь. Отлежишься немного. Даст бог, свидимся. И лучше не в штрафниках, а в строевой части.

Подошли другие, тоже попрощались.

К вечеру его доставили в полевой госпиталь, обустроившийся на территории бывшей овощебазы. Здесь повсюду воняло гнилыми овощами, сновали здоровенные крысы, в воздухе носился рой обнаглевших мух, а в небе бесконечно кружило воронье.

Все забито ранеными, их очень много, но других все подвозили и подвозили. Поток казался бесконечным.

Санитария минимальная, никаких стерильных операционных, больничных палат с белыми простынями. Раненых складывали в ряды прямо на земле, благо погода позволяла. Тут же суетились санитарки и медбратья. Они ходили между рядами стонущих, кричащих окровавленных людей, пытаясь хоть как-то облегчить их страдания.

Какая-то женщина, как позже узнал Гусев — врач, распоряжалась, куда направлять раненых: сразу в операционную или в перевязочную. Оттуда их доставляли в палаты, под которые приспособили бывшие склады.

Нередко женщина коротко и равнодушно говорила:

— Этого в морг. Этого тоже…

Сразу в часть Гусев не попал. Намечалось пополнение — ждали новую партию штрафников, и Павел почти трое суток проторчал в комендатуре. Относились к нему нормально, комендант — так даже с сочувствием. Он, как выяснилось, был выпускником одного с Гусевым училища. Единственным, кто отравлял Павлу жизнь, оказался особист. Он изматывал «доверительными» разговорами и странными вопросами. Гусеву начало казаться, что особист хочет втравить его во что-то или на ходу «шьет дело», чтобы показать начальству — дескать, не зря ест свой хлеб.

Наконец пополнение прибыло. Явившийся за ними «купец» — бывший капитан Никулишин, не скрывал разочарования. Бойцов не набиралось даже на два отделения. Ждали больше. Штрафной батальон порядком измотало в боях и обескровило.

Никулишин, как и многие здесь, раньше служил в мотострелках. И его тоже назначили командиром взамен убитого ротного.

Офицеров катастрофически не хватало — их снайперы выкашивали в первую очередь, и не только в штрафбатах, поэтому у штрафников и командовали, в основном, сами штрафники, хоть и являлось это прямым нарушением.

Не очень-то рвались офицеры из обычных частей принимать под командование смертников. А если быть точнее — вообще не хотели: потери в штрафбатах просто зашкаливали, ведь совали их во все передряги.

Новобранцы выстроились в две жиденькие цепочки. На всех разномастная форма — от камуфляжа до «песчанки», часто с чужого плеча: в госпитале форму с умерших снимали, стирали, латали от дыр, проделанных пулями и осколками, и отдавали тем, кто шел на выписку, если у них своего обмундирования не имелось или к нему, как это зачастую бывало, «приделывали ноги».

Кепи тоже не у всех и обувь абы какая: уставные ботинки на высокой шнуровке, растоптанные кроссовки, а трое экипированных в камуфляж штрафников красовались в черных, покрытых пылью туфлях, причем один из них — в лакированных.

Те, кто попал в штрафбат из регулярных частей, тоже не могли похвастаться ни обмундированием, ни экипировкой.

Но, похоже, капитан уже привык к такому зрелищу. Да и сам выглядел не с иголочки: обычные заношенные кроссовки, мешковатая «песчанка», бронежилет и каска. Весь пыльный и давно небритый. Недельная щетина покрывала впалые щеки, делая осунувшееся от усталости, недосыпа и недоедания лицо злым, с колючим взглядом прищуренных светло-зеленых глаз. Однако автомат ротный содержал в идеальном состоянии. Это Гусев отметил сразу.

Чуть в стороне выстроилось отделение заградотрядовцев, чей внешний вид тоже не внушал оптимизма — измотанные и угрюмые: война прорежала и их.

Заградотрядовцы привели колонну к штабу штрафбата в полуразрушенной пятиэтажке. Там у вновь прибывших переписали фамилии и прочие данные и распределили по ротам. Основная масса бойцов, включая Павла, попала в четвертую, самую потрепанную в боях.

— Подо мной ходить будете, — отметил Никулишин. — А теперь цепочкой, ориентир — моя спина, двигаем в расположение роты.

Пришлось добираться перебежками, залегая, когда стрельба или взрывы звучали чаще и ближе. Наконец все укрылись в фойе какого-то административного здания, где их поджидал старшина роты.

И здесь безопасность оказалась обманчивой: то и дело снаружи ухали взрывы минометного обстрела, взвинтившего нервы до предела в первые же минуты и не отпускавшего ни на миг. Пыль клубами ползла в оконные проемы с давно выбитыми стеклами, наполняя помещение почти осязаемой взвесью, лезшей в глаза, ноздри и рот.

— Который из вас Гусев? — спросил ротный.

— Я! — отозвался Павел.

Он стоял в первой шеренге.

— Выйти из строя!

— Есть!

Павел сделал два четких шага вперед, развернулся к строю, успев краем глаза уловить одобрительный взгляд капитана.

— Звание до суда? Род войск? Должность?

— Старший лейтенант. Мотострелковые войска. Командир взвода.

— То, что доктор прописал, — совершенно не по-уставному отозвался ротный. — Примите под командование первый взвод.

— Есть!

Гусев встал рядом с ротным.

— Первая шеренга, два шага вперед! На первый, второй, третий — рассчитайсь! — приказал капитан. — Порядковый номер каждого означает его взвод.

«Первый! Второй! Третий! Первый! Второй! Третий…» — понеслось по шеренгам.

Потом, выстроившись в три короткие колонны, штрафники принялись получать оружие и дополнительную экипировку. Оружия оказалось вдосталь, даже выбирали, а вот бронежилетов, разгрузок и касок не хватало. Двое в туфлях получили берцы, а тот, что был в лакированных штиблетах, в них и остался.

Старшина — полноватый, невысокий мужик лет сорока, из бывших прапорщиков, сказал, сухо усмехнувшись:

— Воюй пока так, красивше будет. Сегодня к вечеру, в крайнем случае — завтра получишь обувь, если вообще понадобится.

Штрафник насупился и отошел проверять автомат и содержимое трех магазинов.

Никулишин спросил у Павла:

— С контузией в госпитале был?

— Так точно.

— Командовать сможешь? А то смотрю, ты на каждый взрыв кривишься так, будто тебя по голове молотком бьют.

— Так точно, смогу. Это пройдет.

Ротный удовлетворенно кивнул и спросил:

— За что попал?

— За драку. Парня своей бывшей избил.

— Ясно, — снова кивнул ротный. — Это в нашей ситуации ерунда: не самоволка, не дезертирство, не уклонение.

Офицер помолчал и спросил, пристально глядя Гусеву в глаза:

— Разделяешь позицию руководства федеральных сил?

Павел выдержал его колючий взгляд и ответил спокойно:

— Мне все равно. Я и особисту так сказал. Все они одним миром мазаны, что эти, что те. Суки гребаные, грызутся за власть, а простые люди друг другу глотки рвут.

— Да, старлей, непросто тебе придется, — лишенным эмоций тоном ответил бывший капитан. — Надо определяться: либо ты с нами, либо с ними, либо с «махновцами». Про последних разговор отдельный.

— Я привык выполнять приказы, товарищ капитан. А политика не для меня.

— То есть, если прикажут, пойдешь воевать за опозеров? — лениво поинтересовался ротный.

Его голос оставался абсолютно бесцветным, ни один мускул на лице не дрогнул, и нельзя было понять, что он сам думает.

— Никак нет, не пойду, — ответил Гусев все также спокойно. — Я не проститутка, чтобы из койки в койку прыгать.

— Так, говоришь, не любишь политиков, старлей? — скупо усмехнулся бывший капитан.

— Так точно. Не люблю.

— Кто ж их любит, пидоров этих, — сквозь зубы процедил ротный. — Вон какую кашу заварили, а нам — расхлебывай.

Гусев понял: с Никулишиным он сможет нормально служить, насколько это реально на войне.

— Взвод тебе непростой достался, — продолжил капитан. — Да, в общем-то, вся рота такая. Штрафники, одно слово. Гопоты всякой приблатненной хватает. Уклонисты, дезертиры, самострельщики. Есть и осужденные гражданские из уголовников. В твоем взводе за главного у них Циркач, погоняло такое, а зовут — Селиверстов Валерий Тимофеевич. Уголовник со стажем, из идейных, сидит с малолетки. Мутный он какой-то, себе на уме, на рожон не лезет, держится как бы в тени, сам по себе, как говорится. Остальные с ним заодно. Такие же скользкие типы. Так что ты с ними пожестче. По-другому они не понимают. Если эту кодлу в бараний рог не гнуть, значит, по их понятиям, ты — никто и звать тебя никак. Имей в виду. Ну да разберешься сам.

— Разберусь, — кивнул Павел.

В его прежнем взводе тоже всяких хватало, включая откровенную шваль, так что опыт имелся.

— И самое главное, до сих пор непонятно, при каких обстоятельствах погиб бывший взводный. Нашли убитым. Пули всю грудь разворотили. Он парень лихой был, везде первым лез, то ли орден хотел, то ли смерти искал. С уголовниками не церемонился. Не удивлюсь, если они его… То, что стреляли не в спину, ничего не значит, сам понимаешь. В общем, крути головой во все стороны.

— Спасибо за предупреждение.

— Не за что, старлей.

В жизни Циркача бывало многое. Судьба щедро отпускала ему и тычки, и подарки, а он… он плыл по реке под названием жизнь, не задумываясь, что ждет его за следующим поворотом.

И память его хранила многие воспоминания.

В «шестерке» — шестой зоне Краслага [7] зрел бунт. Как нарыв наполняется гноем, так копилось недовольство зеков. Причин тому находилось две.

Во-первых, голодуха. Во многих зонах, не имевших налаженных подсобных хозяйств, начались перебои с питанием, и без того не отличавшимся разнообразием и изысканностью.

Во-вторых, опера накрыли общак [8], что для отрицаловки [9], да и не только, стало серьезным ударом, в первую очередь по авторитету: потерять общак — не кошелек похерить.

Обычно администрация занимала правильную позицию и старалась общак не трогать, неофициально, конечно. Изъятие его — почти всегда бунт. Поэтому между лагерной администрацией и отрицаловкой существовала неписаная договоренность: вы, начальники, нас сильно не прессуете, мы обещаем порядок и необходимое, в рамках разумного, подчинение.

По такой схеме строились отношения почти во всех российских зонах, если не считать «красные», то есть те, где власть администрации практически безгранична. Но и там все не так гладко, как расписывают: именно в «красных» зонах больше всего беспредела в понимании отрицаловки.

Времена изменились. В стране все полетело кувырком. Почему б не воспользоваться случаем да не рвануть деньжат? Наверное, так рассуждали опера, когда решили накрыть общаковскую кассу. В другое время им за это звезды на погоны полагались, отпуска, благодарности в личное дело. А кому сейчас это нужно? Лучше воровские накопления прикарманить, чтобы выжить в неизбежно грядущем голоде и разрухе.

В «сучке» — межзоновской газете с броским и ярким названием: «За честный труд», о начавшейся войне ничего не писали, но слухами земля полнится. И до зоны они доходят, несмотря на заборы с колючкой и запретки [10].

Утро в ИТК начиналось по заведенному распорядку: в шесть утра подъем, вывод контингента на обязательную физзарядку, утренний осмотр, проверка, далее зеки группами со своих локалок [11] шли в столовую на завтрак, потом съем в промку [12], первая смена…

Казалось, это утро ничем не отличалось от других. Но так было лишь на взгляд несведущего человека.

Дежурный помощник начальника колонии старший лейтенант Угольников проходил через локалку седьмого отряда. Локальщик открыл калитку, но не поздоровался, как делал обычно — с показным подобострастием, свойственным заключенным, сотрудничающим с администрацией.

Подобное поведение не понравилось Угольникову, привыкшему к иному обращению. Он бросил колючий взгляд на уголовника. Обычно этого хватало, чтобы охолодить ставшего вдруг заносчивым зека.

Но на сей раз старший лейтенант натолкнулся на жесткий взгляд матерого урки. В душе Угольникова шевельнулось нехорошее предчувствие. Поборов его, он надменно спросил:

— Почему не здороваемся?

— Да пошел ты…

От неслыханной наглости старший лейтенант остолбенел.

Нет, конечно же, ему не раз и не два приходилось слышать подобные, мягко говоря, дерзости от заключенных, не идущих ни на какой контакт с администрацией колонии. Но чтобы от локальщика! Это событие из ряда вон выходящее.

Такое следовало давить в зародыше. Но сделать хоть что-то Угольников не успел.

Из дежурки выскочил лейтенант Карпов по кличке Антрацит, которой его наградили зеки за темный от рождения, как будто очень загорелый цвет лица. Он что-то кричал.

Сквозь порывы метели до Угольникова донеслось:

— Бунт! Бунт в зоне! По телефону… с вышек… доложили!

Ноги у Угольникова стали ватными. Он еще раз глянул на злорадно ухмыляющегося локальщика.

«Да ведь он из отрицаловки! Как его? Циркач! — обожгла вдруг страшная мысль. — А где настоящий локальщик?»

И тут уголовник выхватил из левого рукава телогрейки кусок арматурного прута и врезал им офицеру по голове. Удар был секущим, прошел по касательной, лишь слегка зацепив, вдобавок спасла шапка.

Угольников бросился бежать, слыша за спиной издевательский крик мнимого локальщика:

— Ссышь, начальничек!!!

Еще один удар, теперь по затылку. Дежурный неловко крутнулся на месте и опрокинулся на спину, однако нашел в себе силы пнуть наседавшего урку. В отместку тот наотмашь врезал арматуриной офицеру по ногам, затем еще и еще…

От сумасшедшей боли туманился рассудок. Последним, что успел увидеть старший лейтенант, была зловещая улыбка Циркача. Тот скалился, обнажив темные от чифиря рандолевые [13] фиксы.

Потом резкая обжигающая боль в груди и темнота.

Стоявший все это время столбом Карпов попытался укрыться в дежурке.

Набежавшие отовсюду зеки принялись ломать дверь и выковыривать решетку на окне. Стекло разнесли вдребезги, отчего в дежурке разом похолодало. Отчетливей стали слышны крики и мат беснующихся уголовников.

Пока Карпова спасала решетка. Когда ее выломали, в оконный проем полезли страшные лица, больше похожие на обтянутые кожей черепа.

Карпов вышел из ступора и схватил швабру, которой пользовались шныри, наводя порядок.

— Не подходи!!! Понял?! Назад!!! — кричал он истошно, размахивая своим «грозным» оружием.

— Ну, здравствуй, Антрацит, — недобро выдохнул Циркач, уже влезший в окно.

Ударом штыря он разбил лейтенанту лицо. Тот дико заорал, выронил швабру и упал вслед за ней на пол, захлебываясь кровью.

Второй удар проткнул его насквозь. Удар был столь силен, что заточенная арматура вошла в дощатый пол, пригвоздив несчастного, словно жука.

Плюнув в искаженное мукой, окровавленное лицо лейтенанта, Циркач присоединился к беснующейся толпе, штурмующей локалку «козлятника» — огороженную территорию с бараком, где проживал «актив» — заключенные, сотрудничающие с администрацией.

«Козлы», чуя неизбежную расправу, кричали часовым на вышке, чтобы те открыли огонь по толпе.

А на вышках и впрямь царило беспокойство. Кое-кто, вопреки уставу, уже направлял автоматы с запретки на локалки отрядов.

В одной из них располагался барак одиннадцатого отряда, сплошь состоящего из так называемых лиц кавказской национальности. Все они имели тяжелые статьи и большие сроки за участие в бандформированиях. Сейчас эти зеки — опасные, сплоченные, по привычке сидели на корточках, бросая по сторонам быстрые колючие взгляды, оценивая ситуацию, вероятно рассчитывая на рывок в город, жилые дома которого возвышались сразу за внешним периметром. На балконах, несмотря на зиму, торчали любопытные, наслаждаясь бесплатным зрелищем.

К середине дня буйство заключенных слегка улеглось. Самопроизвольно разделившись на несколько неравных групп, зеки хаотично перемещались по зоне через сломанные ворота локалок.

Уже полегли под ударами арматурин все «козлы». Оборзевших повара и хлебореза отметелили до состояния окровавленного мяса, раздербанили зоновский ларек. Избили до смерти нескольких «бугров», напрягавших мужиков работой, разгромили клуб.

Кто-то попытался сунуться к шлюзу, но с вышек открыли предупредительный огонь, и толпа отхлынула, кроя матами часовых.

Каким-то образом среди зеков прошел слух, что «хозяин» зоны полковник Десятников, прозванный жуликами Червонец, уже прибыл и находится в административном корпусе. Значит, недолго осталось ждать и спецназ.

Недаром зоновский «кум» — начальник оперчасти подполковник Степанцов по кличке Панцирь, забрался на одну из вышек и орал оттуда в мегафон — местная громкоговорящая связь почему-то не работала, — предлагая разойтись по баракам. Мол, скоро приедет прокурор и выслушает все жалобы. Его увещевания встретили смехом. Любой зек знал, что за «прокурора» обычно выдает себя какой-нибудь переодетый опер из другой зоны. Выслушает всех с сочувствующим видом и уедет. А наивные жалобщики ждут результата.

Но сегодня «прокурорами» будут бойцы спецназа. Они всех «выслушают» и всем «посочувствуют».

Самые сообразительные уже понимали, что пора спрятаться или хотя бы вернуться в бараки, накрыться подушками и матрасами — так хоть есть шанс, что спецназ, который обязательно войдет в зону, не отобьет ливер. Бить, конечно, будут и потом, но уже не так, все-таки злость сорвут на первых. Тут главное — не стать этими первыми.

Смотрящий зоны вор по кличке Фонтан и его окружение — «ближние», спровоцировавшие бунт, подались в стоящий на территории колонии храм Святого великомученика Георгия Победоносца. Они лучше всех знали, где надо прятаться от спецназовцев. Даже у этих церберов есть уважение перед храмом.

Фонтану бунт нужен был, в первую очередь, для того, чтобы окончательно не потерять лицо, потому как за утрату общака на сходке могут «дать по ушам» [14].

Смотрящим ему в любом случае уже не быть, но при этапировании в другую зону его авторитет останется на подобающем уровне. Поэтому бузу Фонтан рассматривал как личную страховку. И все же он понимал, что на сходке люди могут повернуть дело так, что бунт будет дополнительным обвинением против него. Дескать, из-за бузы много братьев-сидельцев пострадало. Мало того, что общак потерял, еще и пацанов под пресс сунул!

Все это вор понимал, но вынужденно согласился с мнением остальных авторитетных сидельцев, что ходили у него в «ближних». Они высказались за бунт.

Циркач хоть и входил в касту блатных, но к ближнему кругу Фонтана отношения не имел. И, тем не менее, все же увязался за ними. Мешать ему не стали: каждый имеет право защищаться, как может.

Спецназ вошел в зону через шлюз, то есть с комфортом. При поддержке БТР-80 бойцы ворвались в зону.

«Бэтээр» сразу открыл огонь на поражение. Пули сбивали зеков с ног, пробивая тела насквозь, вырывая из черных бушлатов окровавленные куски ваты.

Когда уголовники увидели, что спецназовцы без щитов и дубинок, то сразу поняли: теперь отбитые почки за счастье покажутся — будут валить. Так и случилось. Рявкнул пулемет, к нему присоединились автоматные очереди.

Живущих на свободе никто не жалел. Кто ж станет жалеть каких-то заключенных?

А они в панике разбегались кто куда, да только спасения нигде не было. Одиннадцатый отряд положили полностью. Всех до единого. Видимо, их сплоченности и прошлых «заслуг» в бандформированиях опасались больше всего.

Когда спецназовцы сунулись в храм, навстречу им вышел батюшка — отец Юрий, как раз приехавший в зону перед самым бунтом. Священник был в полном церковном облачении и держал перед собой крест.

— Остановитесь! — произнес он громко.

Это подействовало на разгоряченных усмирителей бузы.

Отец Юрий продолжал:

— Люди, находящиеся в храме, под защитой Бога.

— Послушайте, как вас… — заговорил командир спецназовцев, — мы знаем, что в храме находится вся верхушка зачинщиков, это они виновны в бунте.

— В храме находятся кающиеся грешники. Если они и виновны в чем-то, то не вам их судить. Такое право есть только у Господа нашего. Или мало вам крови сегодня?

— Мы не уйдем, батюшка, — командир наконец-то нашел подходящее обращение, — не уйдем, пока не локализуем зачинщиков. Даю вам слово, что мы их не тронем.

После некоторого раздумья отец Юрий согласился.

Из храма приказали выходить по одному.

Как только кто-то появлялся, спецназовцы тут же заламывали ему руки, сгибая в три погибели лицом к самому потемневшему утоптанному снегу, и уводили в таком положении, заставляя двигаться почти бегом.

Их всех, и тех, кому посчастливилось уцелеть, закрыли в ШИЗО — штрафной изолятор, что-то вроде небольшой тюрьмы на территории самой зоны, предназначенный для наказания провинившихся заключенных. Зеки по старинке называли его БУР — барак усиленного режима.

Поскольку уцелевших оказалось не так много, то их раскидали по камерам, где отбывали наказание ранее помещенные туда. А ближе к ночи начали выдергивать по одному и жестоко избивать. Занимались этим зоновские опера из оперчасти, руководимой «кумом» — подполковником Степанцовым. Особо отличился капитан Петров, накрывший общак. Его сильные руки с рыжим волосяным покровом, с закатанными рукавами форменной рубашки, были по локоть измазаны кровью. Да и сама рубашка, пропотевшая на широкой с внушительной жировой прокладкой спине и подмышками, была в красных расплывшихся пятнах. Отчего опер, и без того отличавшийся склонностью к садизму, выглядел и вовсе устрашающе.

Когда Циркача с заломленными руками, согнувшегося почти до пола, привели в комнатку без окон и подвесили на дыбу, он понял, это конец. Стало по-настоящему страшно. Его много раз били, ливер весь сгнил от этого и болел постоянно, но на дыбу никогда не поднимали. Все-таки какую-то видимость законности до этого пытались если не соблюдать, то хотя бы изображать.

Циркач отключился после нескольких ударов резиновой дубинкой по почкам. Уже от первого удара тело пронзила такая боль, что жулик даже закричать не смог, он просто замычал, захлебнувшись этой болью, и обмочился. Впрочем, не он единственный: вместе с щедрыми брызгами крови на полу давно разлилась остро пахнущая мочой лужа, а маленькое помещение распирали не только запах пота и злости, но и явственно заполняли миазмы кала.

Очнулся Циркач уже в камере от той же боли. Кроме нее, не было ничего. Он громко стонал, не в силах пошевелиться, и время от времени мочился под себя кровью.

Медленно тянулись сутки за сутками. Сидельцы из тех, кого не тронули, потому что они попали в изолятор до бунта, по мере сил и возможностей помогали Циркачу выжить. Камеру сковал холод. С одной стороны, это частично снимало боль, с другой — забирало жалкие остатки здоровья.

Когда Циркач уже мог осмысленно смотреть на полутемную камеру с небольшим окошечком, закрытым «намордником», из-за чего дневной свет в помещение практически не попадал, когда начал узнавать сокамерников и самостоятельно передвигаться к параше, за ним пришли.

Впрочем, пришли за всеми. Их вывели в коридор, поставили нараскоряку лицом к стене, заставили упереться тыльной стороной ладоней в шершавую холодную стену так, чтобы ладони «смотрели» на конвойных. Затем тщательно обшмонали и повели во внутренний дворик ШИЗО, сопровождая грубыми окриками и болезненными пинками.

Календарную весну еще никто не ощущал, все по-прежнему сковывал мороз и покрывал снег.

Занималось раннее морозное утро.

От холодного свежего воздуха у Циркача закружилась голова. Он почти два месяца не выходил на улицу. Но никакой радости от перемены обстановки вор не испытывал: ужасно болели внутренности, хотелось только одного: чтобы муки, наконец, прекратились.

Во дворике стояло отделение автоматчиков под командой незнакомого офицера. Откуда-то из темноты возник «кум» — подполковник Степанцов. И тут же вспыхнул прожектор, осветив дальнюю стену.

Зеки увидели, что у нее вповалку лежат тела. Циркач опознал нескольких воров — «ближних» Фонтана. Самого смотрящего увидеть не удалось. То ли не было его, то ли погребло под телами.

Среди уголовников пронесся вздох испуга.

«Кум» встал перед неровным строем понурых зеков.

— Граждане осужденные, — заговорил он по-простому, без обычного надрыва, — вы все знаете, что в стране идет гражданская война. Вам предоставляется шанс искупить свою вину кровью. Тем, кто согласится на отправку в штрафные роты, срок скостят до шести месяцев. Это максимальный срок нахождения в штрафниках. Затем с осужденного снимаются все судимости, и он направляется в действующую войсковую часть для прохождения дальнейшей службы. Отказавшиеся будут расстреляны немедленно. На размышление — минута.

Степанцов демонстративно посмотрел на наручные часы.

Кто-то из уголовников выкрикнул:

— Беспредел, начальник!

При других обстоятельствах подполковник обязательно добавил бы наглецу срок нахождения в изоляторе, но сейчас он промолчал, не считая нужным объяснять, что скоро здесь начнутся бои. Этапировать заключенных некуда, да и некому. Потому, с одобрения «свыше», проблему решили снять кардинальным образом.

Один из жуликов спросил:

— Гражданин начальник, а сколько в действующей части служить, а?

— Пока не наведут конституционный порядок.

— А потом опять на шконку загоните?

— Я же сказал — со всех согласившихся прежние судимости снимаются. Можете идти на все четыре стороны. Итак, минута прошла.

Подполковник оглядел угрюмо молчащих уголовников.

Вдруг раздался голос:

— Я согласен, начальник.

За ним последовали еще несколько:

— И я согласен.

— Я тоже.

— Согласен.

— Всем согласившимся выйти из строя, — приказал «кум».

Строй распался: больше половины зеков вышли.

Кто-то вслед им сказал:

— Будьте вы прокляты, суки. Из гроба достану.

— Молчать! — прикрикнул подполковник и обратился к командиру автоматчиков: — Лейтенант, командуйте.

— К стене их, — приказал офицер.

Солдаты прикладами и пинками согнали отказников к стене. Некоторым пришлось второпях наступать на еще мягкие тела расстрелянных.

— Заряжай! — приказал лейтенант.

Вразнобой лязгнули затворы автоматов.

У Циркача назойливо вертелся вопрос: зачем перезаряжают? Ведь стреляли уже, значит, затвор автоматически должен быть на взводе. Ответ напрашивался сам собой: для дополнительного устрашения.

И, действительно, молодой офицер медлил.

Циркача прорвало.

— Начальник, я согласен! — крикнул он.

— Цельсь!

— Ну, начальник!!! — почти слезно крикнул вор.

Пауза затягивалась, и Циркач, отчаянно волнуясь, качался, словно пьяный, чувствуя, как разболелись внутренности — еще чуть-чуть, и упадет без сознания.

— Начальник… — попросил он, уже ни на что не рассчитывая.

Силы оставили жулика, он упал на колени.

— Сука, — зло выдохнул кто-то из отказников, расценив это падение по-своему.

«Кум» повел левым указательным пальцем в сторону упавшего на колени уголовника.

Двое конвойных схватили Циркача под руки и, подняв, прислонили к стене.

Он застонал от боли. Желание жить вдруг сделалось настолько сильным, что он даже сквозь замутненное сознание выдавил:

— Начальник…

Презрительно сморщившись, подполковник шевельнул пальцами левой руки, приказывая оттащить уголовника в сторону.

Теряя сознание, Циркач успел услышать:

— Пли!!!

Грохнул залп, отбросив тела на стену.

В утреннее небо с корявых веток тополей, растущих за зоной, взлетела стая потревоженного воронья. Беспрерывно каркая, они закружили в пасмурном небе.

Это небо для «раскаявшихся» было таким желанным, таким необходимым…

Их всех загнали в другую уже камеру. Циркача под руки тащили двое уголовников. Никто из уцелевших не слышал, как лейтенант из своего пистолета стрелял в голову каждому из этой партии расстрелянных.

Потом до Циркача и остальных донеслись команды и ругань конвойных, выводящих во дворик следующую камеру. Вразнобой торопливо топали зеки, еще не зная, что их ждет, что не все вернутся назад…

Гусев не был домашним мальчиком. Еще в училище понимал, что ему предстоит командовать разными людьми: порой озлобленными, демонстративно забивающими на приказы, знающими, что власть офицера не беспредельна и что весьма трудно найти на бойца управу.

А тут… с ходу принять целый взвод штрафников, в котором костяк составляют матерые урки, а не свой брат, пусть и бывший, но офицер. К тому же воюют эти штрафники, в отличие от него, не без году неделя, а уже несколько месяцев. Значит, куда опытнее, потому команды его будут оценивать через призму в лучшем случае снисходительности. Дескать, пороху не нюхал — какой уж тут авторитет!

И все равно, он сам выбрал профессию офицера. А раз выбрал — изволь соответствовать.

Первый взвод расположился в соседнем здании, на первом этаже. Раньше здесь находились офисы всевозможных мелких частных контор, в коридорах и приспособленных под солдатские нужды кабинетах валялись, будто картинки из другой жизни, цветные проспекты туристических фирм, страховиков, продавцов недвижимости, рекламных агентств. Не верилось, что совсем недавно люди покупали путевки и летали осматривать египетские пирамиды, грелись на пляже под солнышком, купались, загорали, страховали движимость и недвижимость, приобретали или разменивали квартиры. Боже, как далеко остался тот мир и как его не хватает!

В занятое взводом здание они вместе с ротным прибежали, воспользовались кратким перерывом в минометном обстреле. Прицельная автоматная очередь все же выбила бетонную крошку у самого дверного проема и зацепила последнего штрафника. Тот замертво упал, неловко подвернув под себя руки. Остальные успели.

Их встретили почти двадцать пар глаз — разных, но с одним выражением — оценивающим.

Ротный не стал никого строить, а присел на корточки, поставил перед собой автомат и призывно махнул.

Штрафники собрались в тесный кружок у одной из стен так, чтобы с соседних зданий в оконные проемы их не было видно.

— Это ваш новый взводный, мужики, — по-простому сказал бывший капитан. — С этой минуты все его приказы и распоряжения имеют силу и обязательны к безоговорочному исполнению. Вопросы?

— Когда в атаку пойдем, начальник? — развязным тоном спросил один.

— Ты, Селиверстов, никак хочешь орден себе выхлопотать? — усмехнулся Никулишин.

— Не, начальник. В атаку меня Родина-мать зовет, — ответил тот, нагло усмехнувшись. — А ордена у меня свои есть — на груди и на спине, а на плечах погоны наколоты, не чета твоим бывшим. Хочешь глянуть?

— Видал уже. Синий весь, живого места нет. Куда мне до тебя и погон твоих.

— Там вся моя биография, начальник, — хохотнул Циркач, блеснув фиксами, тут же спрятавшимися за бледными тонкими губами.

Еще несколько человек загыкали одобрительно, изобразив небольшое веселье.

«Ну, вот они, все, — подумал Павел, вычислив зэков. — Ничего, разберемся».

— Будет тебе атака, Селиверстов, не переживай, — ответил ротный.

— Ай, уважил, генацвале!

— Все, отставить балаган, — посуровел Никулишин. — Ладно, старлей. Командуй. С командирами отделений познакомишься сам. Радиста всегда при себе держи: связь нужна постоянно. Сейчас наша задача — выбить опозеров из той высотки. Они оттуда контролируют все прилегающие улицы и простреливают их, как в тире. Третьи сутки обрабатываем сволочей, а они — нас. У них огневая поддержка хорошая, понимают, что позиция выгодная. И нам она нужна позарез. Так что тут не поймешь, чьи минометы херачат.

— Да наши это! — загалдели наперебой штрафники. — Долбят и долбят, козлы!

Павел понял, что тема наболевшая.

— Отставить разговоры! — повысил голос ротный. — Наши не наши, кто сейчас разберет? У нас приказ — выбить опозеров, занять высотку. За нами подтянутся основные подразделения. Роту пополнили свежими силами, так что ждите команду к атаке.

Никулишин ушел.

— Банкуй, начальник, — блеснул фиксами Циркач и оценивающе посмотрел на Павла.

— По местам, — сухо приказал Гусев. — Командиры отделений — ко мне!

Бойцы разошлись, три штрафника остались возле Павла.

Они устроились у высокого окна.

— Старлей, ты того… в окошко сильно не отсвечивай, — попросил один из комодов [16]. — Снайперы пошаливают.

— Постараюсь, — буркнул Гусев.

Рядом присел радист с каким-то отсутствующим выражением лица.

Павел быстро познакомился с командирами отделений и, выслушав доклад о диспозиции, начал аккуратно осматривать подходы к высотке, до которой не меньше ста метров почти открытого пространства, если не считать нескольких сгоревших легковушек да исковерканного, вздыбленного взрывами асфальта. Но толку от этих воронок мало, потому как с верхних этажей укрывшегося в такой ямке видно как на ладони.

«Вот влип, твою мать! — мысленно выругался Гусев, вспоминая слова ротного и разглядывая валяющиеся повсюду тела убитых. — Ну и как проскочить это открытое пространство? Тут же, в натуре, как в тире…»

Настроение у Павла испортилось окончательно.

Радист протянул гарнитуру:

— Ротный.

— На связи, — отозвался Павел.

— Гусев, готовься, — приказал Никулишин. — Комбата только что вздрючили в штабе. Он озверел просто. Как только отдадут команду к атаке, ваши позиции займут заградотрядовцы. Предупреди своих.

— Спасибо, капитан.

— Не за что. Хочешь не хочешь, а высотку придется брать с этой атаки. Кто рванет назад — попадет под заградительный огонь. Жди сигнала красной ракеты — и сразу вперед! Приказ понял?

— Так точно, понял.

— Удачи тебе! Конец связи.

— Конец связи, — отозвался Гусев, отнимая гарнитуру от уха. — Слушай приказ ротного! — обратился он к командирам отделений. — По сигналу красной ракеты рвем вперед и надеемся на удачу. Нашу позицию займут заградотрядовцы, так что назад нельзя. Всем ясно?

— Да уж куда яснее, командир? — отозвался один невесело. — Не первый день замужем. Понимаем, что к чему.

— Тогда — по местам!

И почти сразу откуда-то справа взмыла красная ракета.

«Уже?!» — мелькнуло паническое, а тело, будто само по себе, отдельно от испуганного разума, одним махом преодолело невысокий подоконник — и Павел осознал себя бегущим навстречу высотке с расцветшими в ее оконных проемах смертельными огоньками…

Пули смачно щелкали об асфальт, разбивая его в прах, взметая высокие фонтанчики пыли.

Гусев отчаянно петлял, перепрыгивая воронки и многочисленные трупы, успевая вертеть головой, проверяя, есть ли кто рядом из своих.

«Ы!!!» «Ы!!!» «Ы!!!» — вырывалось вместе с прерывистым дыханием, когда приходилось суматошно метаться, уклоняясь от фонтанчиков пыли, взметающихся у самых ног.

Разрывы мин бухали совсем рядом, а другие уже вынимали душу своим воем, и казалось, что они летят прямо в него.

Откуда появились сразу три танка, Павел так и не понял. Никто не говорил, что они у врага есть, что опозеры бросят их в бой за улицы города.

Спасло штрафников лишь одно — самоуверенные танкисты чересчур оторвались от прикрывавшей пехоты. А может, сами бойцы-опозеры не пожелали идти в бой. Трусов и на той стороне хватало. Как бы то ни было — танки остались без поддержки.

Они не палили из пушек и не стреляли из пулеметов, а с ходу врезались в бегущих врассыпную штрафников и принялись давить еще живых и уже мертвых. Эти махины оказались подвижными, быстрыми и выглядели разумными монстрами, убежать от которых невозможно.

Гусев непостижимым чудом выскочил из-под самых гусениц, лязгающая махина пронеслась в каком-то метре, обдала гарью сгоревшего топлива, зацепила и размолола штрафника в лакированных туфлях.

Павел только и успел услышать нечеловечески дикий вопль и увидеть страшно дергающиеся ноги. С одной ноги штиблет свалился, стал виден дырявый на пятке синий носок.

Гусев запрыгнул в воронку и увидел на дне распростертое ничком тело солдата, возле которого лежал РПГ-7В. Павлу повезло вдвойне — гранатомет оказался заряжен. Неподалеку валялись еще заряды.

«Ну, щас я вам устрою Сталинград», — зло подумал Павел.

Он положил трубу на правое плечо, снял гранатомет с предохранителя, взвел и выглянул из воронки. Неподалеку натужно ревел двигателем танк.

— Держи гостинец, гад!

Павел проследил взглядом полет снаряда. С такого расстояния промахнуться сложно. Машина «клюнула», замерла, задымилась. Показались скрюченные фигурки спасающихся танкистов, сразу попавших под автоматный огонь штрафников. Они замертво попадали возле машины, а один убитый танкист так и остался лежать на броне.

Второй выстрел гранатомета угодил в другой танк. От попадания сдетонировал боекомплект старенького «Т-72», и машину почти разнесло на куски. Осколками и взрывной волной зацепило нескольких своих. Похоже, серьезно.

Третий танк, не желая больше испытывать судьбу, на большой скорости рванул прочь. С траков отлетали куски перемолотых тел, следом тащились пыльные разорванные кишки.

— Повезло тебе, сука! — Павел встал и, пошатываясь, побрел.

Рядом прочертила след автоматная очередь, но он шагал не спеша. Будто знал, что сегодня смерть ему не грозит.

Повсюду расплескались страшные кровавые кляксы и размолотые останки, перекрученные с окровавленной одеждой до неузнаваемости.

— Взводный, твою мать, ты че?! — заорал кто-то, и Гусев, очнувшись, побежал.

До высотки из всей роты добрались человек двенадцать.

Они дышали, как загнанные лошади, в глазах плескался страх, а зрачки настолько расширились, что радужной оболочки не видно вовсе.

Остаток дня прошел в боях за каждый этаж. В зачистке участвовали и заградотрядовцы наравне со штрафниками. Сюда же подтянулись взявшиеся неведомо откуда морские пехотинцы. Хорошо экипированные, все в брониках и касках, они лихим наскоком отбили несколько этажей.

Затем как-то неожиданно наступила ночь. Все устали так, что лишнее движение отзывалось болью во всем теле. Из всех желаний существовало только одно — пить!

Воду доставили только к утру. Слава богу, много. Несколько десятков термосов стояли вплотную. Хватило всем.

Павел пил жадно, словно боялся, что воду у него отберут. Даже утолив жажду, все равно пил, как ему казалось, впрок, хотя прекрасно понимал глупость своего поступка.

Прибежал комбат — едва ли не единственный из кадровых офицеров в батальоне. На остальных командирских должностях уже несколько месяцев были штрафники.

— Кто подбил танки? — с места в карьер взял он.

Кто-то из бойцов указал на Гусева.

— Молодец, взводный, — похвалил комбат. — Буду на тебя представление писать. Глядишь, и скостят срок. Тебе сколько дали?

— Шесть месяцев, гражданин майор.

— Считай, пару месяцев ты себе скинул. По одному за танк. Еще четыре штуки, и можешь переводиться в обычную часть.

Павел усмехнулся.

— Только я такими, как ты, не разбрасываюсь. Так что будем служить вместе, до победы. Мне стоящие офицеры позарез нужны. — Комбат красноречивым жестом провел ребром ладони себе по горлу.

Остатки роты отвели на пополнение. Наступил короткий передых, во время которого Гусев размышлял над словами комбата. Тот словно оборвал тонкую пуповину, связывавшую Павла с надеждами на нормальную службу, жизнь.

Стоило ли геройствовать, проливать кровь, выслуживать прощение? Стоил ли тот Оксанкин ухажер того, что вдруг свалилось на Гусева?

Он смотрел на оставшихся штрафников — грязных, измученных, угрюмых, и с тоской думал, что если даже назначенные судом полгода скостят, вряд ли ему удастся отбыть этот срок… В нынешней мясорубке даже раненых нет — просто не доживали: подбирать некому. Их перемололи танки, раскидали взрывы минометных обстрелов, они истекли кровью, умерли от болевого шока.

Вот и в его взводе ни одного раненого, лишь пустяковые царапины. Целехонькие все, изнуренные только до предела.

Павел обратил внимание, что его уголовники не выглядели такими измученными, как другие штрафники, хотя назвать блатных чистюлями язык не поворачивался — и им перепало на орехи, но все же подозрение завладело Гусевым прочно, точило душу вполне логичным объяснением: отсиделись, гады.

На пополнении пробыли шесть дней. За это время ничего нового на передовой не произошло: бои, потери, дезертиры, мародеры, самострельщики…

Их всех фильтровали заградительные отряды и особые отделы. Ни с кем не церемонились: показательные расстрелы стали воспитательной нормой. Трусам наглядно демонстрировали — воюй или окажешься на их месте.

Павел принимал пополнение и знакомился с новичками. Личных дел особисты ему не показывали — для них он оставался штрафником, и точка. А что доверили взвод — так на войне всякое происходит, только доверие нужно еще оправдать.

Крохами информации делился ротный: этот самострельщик, только что из госпиталя; этот дезертировал, поймали, расстрел сменили на штрафбат: повезло сучонку; этот умный чересчур, выступал перед командиром постоянно, вот и довыступался; этот еще хуже — стрелял в своего взводного, тяжело ранил. Так что будь начеку: если что — вали его первым, без разговоров.

Потом Гусев знакомился с каждым по отдельности. Большинство считали, что они без вины виноватые: начальство отыгралось или масть так легла. Каждый находил сколь угодно оправдывающих причин. И лишь один — тот, что стрелял в командира, дерзко признал свою вину.

Чечелев Алексей Владимирович, молодой парень, бывший студент, учился на юриста, отчислен за неуспеваемость. Местный, родом отсюда. Получается — земляк.

— За что в командира стрелял? — поинтересовался у него Гусев.

Разговор происходил один на один, иначе люди замыкались, не позволяя лезть себе в душу.

— Дурак потому что, — спокойно ответил бывший студент.

— Кто? — в тон ему спросил Павел.

— Ну не я же.

— А ты, значит, умный?

— А че, не похоже? — с вызовом спросил парень.

— Поглядим, — парировал Гусев. — Хотя бы раз выступишь — грохну без разговоров.

— Ты сказал, я услышал, — с подтекстом ответил Чечелев.

Дескать, спасибо, что предупредил, если что — не успеешь, я выстрелю первым.

Гусев понял его отлично и все же сохранял видимое равнодушие.

— Свободен. Позови следующего, — приказал он.

Когда Чечелев вышел, Павел услыхал через неплотно прикрытую дверь:

— Слышь, студент, ты не ерепенься. Взводный наш мужик лютый. Мы видели, что он творил, пока нас не отвели на пополнение, знаем, на что способен. Так и зовем его с тех пор между собой — Лютый.

Гусев мысленно усмехнулся. Да уж, прилепилась к нему эта кличка, пришла вместе с ним из госпиталя. И не то, чтобы она ему не нравилась, но знать, что тебя считают чуть ли не психом… Эх, слышала бы эти слова мама. Как она там сейчас? Что там происходит? Наверняка тоже не сахар, ведь по всей стране полыхнуло.

Разговор за дверями продолжился.

— А че мне ерепениться, — с вызовом отвечал бывший студент. — Я — как все. Мне подчиняться не трудно, главное — чтоб не дурак был ваш Лютый, чтоб не гнал людей под пули без толку.

Леха Чечелев оканчивал четвертый курс юридического факультета Сибирского федерального университета. Учился так себе — с троек на редкие четверки, лекции прогуливал, сессии сдавал не с первого раза и со страшным скрипом. Знаний, правда, в голове не прибавлялось.

Спроси Леху, каким чудом его занесло на юрфак, он и сам бы не смог объяснить толком. Ему персонально юриспруденция никаким боком не вертелась. Предки настояли. Мол, иди, будешь всегда с куском хлеба. А случись что — нам поможешь или другим работягам.

Ну он и пошел. На платное отделение. Кто бы его на бюджетное взял, троечника? Родители-то от сохи, что называется. Никакого блата.

Благо отец бульдозеристом на северных вахтах хорошо зарабатывал: и на оплату универа хватало, и на жизнь семье из трех человек оставалось.

Мать, как и батяня, тоже выше ПТУ не прыгнула. Почти сразу после окончания «фазанки» [17] познакомилась с будущим отцом Леши. Тот только-только из армии пришел.

Дальше все как обычно: шуры-муры, беременность, быстрая свадьба по этой причине, а потом — рождение Лешеньки, быт семейной жизни, работа поваром в ресторане средней руки… Какое там дальнейшее образование! Да, в общем-то, и особого стремления к этому никогда не возникало.

А вот Лешку решили выучить, в люди вывести.

Эх! Если бы они знали, что их сыну, будущему юристу Алексею Владимировичу Чечелеву, плевать на этот диплом с высокой колокольни. Не хочет он быть юристом. И вообще, наивные малообразованные предки почему-то уверены, что ему предстоит защищать интересы работяг. Ага! Как же! Интересы работодателя ему защищать придется. Он деньги платит, он и музыку заказывает.

Кстати, работу юристом еще найти надо. Нынче правоведов расплодилось, что блох на барбоске. Даже если и устроишься, какая зарплата у неопытного выпускника? Смех один. Папаня на своем бульдозере в разы больше получает, чего говорить о состоятельных людях или о чиновниках. Те вовсе деньгу лопатой гребут. С откатов так поднимаются — ни одному олигарху не снилось.

Можно, конечно, юридическую консультацию свою открыть, да опыта нет, связей наработанных, со знаниями напряг. И потом, где гарантия, что в эту консультацию народ со своими проблемами ломиться станет? Других консультаций и адвокатских контор мало, что ли? Прогоришь в два счета.

Леху нередко донимали мысли о том, чем же таким заниматься по жизни, чтобы при деньгах всегда быть? А хер его знает! В идеале — ничем, и чтоб лавэ всегда было, по клубам тусоваться, девчонок снимать. Вот это жизнь! Тачка для этого нужна своя, чтобы пацанам на хвост не падать, от них не зависеть. Куда хочу, туда и кручу.

Батя, жадина, свою машину не дает. На Севере этом дурацком прописался, можно сказать. Дома почти не бывает. Закрыл тачку в гараже. Ключи — и от гаража, и от машины, хрен знает где. Конспиратор хренов!

Леха все перерыл в квартире, но так и не нашел. Не будешь же дверь в гараж ломать! Это уж в натуре чересчур. Да и чем машину заводить? Замок зажигания тоже ломать? Опять же, документов на машину нет. В общем, отпадал этот вариант полюбасу.

Где же столько бабла взять, чтобы на все хватало? Вон, деньги как дешевеют! Страна летит все глубже и глубже, лавэ нужно все больше и больше.

По России уже гуляла вакханалия беспорядков, заставляя тревожно сжиматься душу в ожидании еще больших бед.

Леха даже ящик смотреть перестал. Так, изредка новости глянет вполглаза, а там одно да потому же! Все выпуски всегда начинались с политического блока, лишний раз давая понять простым гражданам, что со стабильной, прозрачной политикой в стране, с согласием между непримиримыми оппонентами в высших эшелонах власти — дело швах. Без крови, и немалой, уже вряд ли обойдется.

Нередко по ночам, да и днем тоже, на улицах гремели выстрелы. Невесть откуда бравшееся у граждан неучтенное оружие без дела не лежало. Мать Леху на улицу боялась отпускать.

А тут еще и слово «дефицит», казалось, давным-давно позабытое, вспомнить пришлось. Китаезы свинью подложили! Чего-то там промеж собой не поделили, и привет — накрылась самая большая в мире фабрика самым большим в мире тазом.

Городские рынки, дотоле забитые улыбчивыми продавцами из Поднебесной, опустели на раз-два. Уже не слышалось привычное: «Друга! Друга! Подходи! Товар хоросый, бери, писот рублей всего!»

Продавцы из среднеазиатских и закавказских республик тоже исчезли. Не стало даже их товара — недорогого и плохого качества, как и китайский ширпотреб.

Свое у нас клепать со временем как-то разучились. Привыкли менять на газ с нефтью, а тут вдруг выяснилось, что меняться-то и не с кем.

У магазинов чуть ли не с вечера с прицелом на следующий день выстраивались нервные очереди. Граждане избавлялись от стремительно дешевеющей наличности, сметая с прилавков все, что там нет-нет да и появлялось.

И на фоне всего этого оставалась богатая, крепко стоящая на ногах прослойка общества, что обитала, как правило, в загородных коттеджных поселках, как бы абстрагировавшись от общих проблем, что свалились на долю простых людей.

У них-то и было бабло, они-то и жировали как ни в чем не бывало, разъезжая на шикарных тачках, веселясь, словно в последний раз, в ресторанах. Леха это знал точно — мать рассказывала.

А дальше логика двигалась только в одном направлении — их-то и надо потрошить, покуда деньгу не сбросили да из страны не срулили. А что? Вон, по новостям то и дело показывают, как в том или ином городе совершаются налеты на коттеджные поселки. Ни частная охрана, ни полиция не спасают. Да и в Красноярске уже появились такие банды. Земля слухами полнится. Так что пора и самому чего-то урвать, пока есть возможность.

Вот и решение всех проблем. Заодно и нервишки пощекотать можно. Ведь кайфово же ворваться в такой коттедж и распатронить его к такой-то матери. Конечно, кайфово. Пусть знают буржуины, как на народном горбу разъезжать.

Их собралась целая толпа — восемнадцать человек. Все студенты из одного универа, только с разных факультетов — знакомые по тусовкам в ночных клубах. Организовать всех сумел Илья Заброднев — пятикурсник с факультета журналистики: здоровый, наглый и уверенный в себе бугай.

В коттеджный поселок «Удачный» приезжали на маршрутках небольшими группами — по три-четыре человека. Собирались в назначенное время в условленном месте, без проблем миновав посты частной охраны. Непонятно: то ли охранники свои обязанности исполняли для «галочки», то ли не исполняли их вовсе. Что, собственно говоря, только на руку.

Этот четырехэтажный коттедж выбрали не случайно. Была наводка. Забродневу знакомые журналисты, побывавшие здесь с каким-то редакционным заданием, рассказывали, что это не дом, а полная чаша.

Говорили они об этом, не держа на сердце черных замыслов, просто делясь впечатлениями, тихо завидуя. А Заброднев мотал на ус.

Задавая ненавязчивые вопросы, вроде просто так, вскользь, выяснил, что хозяева собак не держат, системы видеонаблюдения нет, что само по себе просто невероятно. Илья даже не поверил, но переспрашивать не рискнул — зачем ему лишние подозрения?

Сами хозяева на хате появляются только поздним вечером — пропадают на работе. Обслугу Заброднев в расчет не брал: там только бабы да старый, трухлявый, как пень, садовник.

Кирпичная стена забора высотой в два с лишним метра преградой не стала. Сначала подсаживали друг друга, а потом забравшиеся наверх, распластавшись, подтягивали нижних. Спрыгнув во двор на ноздреватый посеревший снег, опасно устремленные, врассыпную побежали к дому, располагавшемуся метрах в десяти от забора. Прихваченными с собой, спрятанными под верхней одеждой короткими битами разбивали стеклопакеты, запрыгивали в окна первого этажа.

Леха залез одним из первых. Он хищно осматривался в поисках чего-нибудь ценного и ничего не находил, хоть и оказался в гостиной, красиво и дорого оформленной хорошим дизайнером.

Здесь был только большой стол с задвинутыми под него стульями с высокими спинками, пара приличных диванов, несколько объемных кресел, кресло-качалка у камина с прокопченным нутром, большая встроенная панель телевизора, матово отливающая черным цветом. Все это громоздко и не нужно.

Он поспешил за другими подельниками, разбежавшимися в разные стороны. Через одну из дверей Чечелев выскочил в просторный коридор, из него — на кухню, где уже находились двое его дружков.

Средних лет женщина что-то кашеварила у большой плиты. Увидев нежданных гостей, она не испугалась, а решительно пошла на них со словами:

— Это что такое?! А ну, пошли вон, мерзавцы!

Один из налетчиков дернул ее за одежду вниз, свалил на пол и опрокинул на женщину кастрюлю с кипятком. Истошный вопль, казалось, пронзил весь коттедж.

— Ходу! — крикнул налетчик.

Убегая, он схватил со стола пригоршню нарезанной капусты и сунул ее себе в рот.

Чечелев успел только заметить, как женщина катается по полу, закрыв ладонями ошпаренное до свекольного цвета лицо. Сердце тревожно ухнуло, но он вытолкал прочь эту тревогу, выбежал из кухни, стремясь на верхние этажи.

Там уже несколько минут орудовали его подельники, переворачивая все вверх дном, мечась из комнаты в комнату.

С третьего этажа донесся женский визг, кто-то из налетчиков, стуча каблуками, буквально слетел с лестницы, нервно хихикая:

— Леший с Забродей бабу раком там ставят! Айда, пацаны!

Чечелев и еще двое парней устремились наверх, на крики. Забежали в одну из спален.

Заброднев и его близкий приятель по кличке Леший действительно загнули на кровати девушку или молодую женщину — лица не видно, только худощавую фигурку с задранным платьем да голые ягодицы, к которым уже пристраивался Заброднев с приспущенными штанами.

— Валите отсюда! — рявкнул он.

Заброднев был авторитетом. Его не ослушались. Налетчики побежали дальше по комнатам.

Кто-то срывал со стен картины, вероятно в поисках встроенных в стену сейфов, кто-то выворачивал содержимое шкафов, хватая женские платья, мужские костюмы. Чечелев тоже что-то хватал, запихивал в объемную спортивную сумку.

Не прошло и пятнадцати минут, как все собрались на первом этаже, возбужденные, нервные, с горящими глазами. Почти у всех в руках набитые шмотьем пакеты и сумки. Денег, конечно же, никто не нашел.

Сам Чечелев успел урвать четыре разновеликие фигурки слонов, еще какие-то тряпки. Зачем слоники? А фиг знает. Может, ценные какие, загонит потом какому-нибудь лоху по сходной цене.

Появились Забродя и Леший. Без каких-либо награбленных вещей.

Заброднев осмотрел всех и зло произнес:

— Вы чо, уроды, спалиться хотите?! Сами влетите и нас за собой утянете! Выбрасывайте все лишнее, мешочники, бля! Щас выйдете на улицу — и до первых полицаев. Они вас сразу примут.

Парни насупились. Резон в словах Заброди, конечно, имелся, но расставаться с награбленным ой как жалко.

— Выбрасывайте лишнее, я сказал! — снова наехал на своих подельников главарь. — Брать только самое ценное, чтоб внимание не привлекало. Пара минут на все дела, и дергаем отсюда! Расходимся, как договаривались. Напоминаю, толпой никто не идет. Уезжаем на маршрутках. У кого есть бабло, на тачке все равно не едет, чтобы не засветиться перед бомбилами. «Метла» не развязывать. Узнаю, кто-то треплется — грохну по-настоящему. Я не шучу… Так, все лишнее сбросили? Уходим.

Чечелев присвоил только слоников да пару мужских галстуков, дорогих, скорее всего. Все это он оставил в заметно исхудавшей сумке. А что, Забродя прав, с такими баулами их всех точно примут.

Леха очень жалел: с деньгами вышел облом. Ведь согласился бомбить хату именно из-за бабок. Шмотки у него и так есть. Непонятно, зачем эти хватал? По инерции, наверное. Другие барахлом затаривались, ну и он за компанию. Сам точно не стал бы носить. А кто такое купит? Правильно сделал, что избавился от лишнего.

С отцовских северных зарплат Алексей мог себе кое-что позволить из хорошей одежды. А вот деньги нужны. На всякие приятные расходы. Ладно, может, слонов удастся загнать. Хрен знает, вдруг, в натуре, ценные? Не станут же в такой домине китайские безделушки держать! А может, в следующий раз повезет? где-то же буржуины бабки прячут? В нынешнее время деньги банкам доверять — что на улице оставить! Дома где-то хранят. Но где?!

Коттедж покидали через разбитое окно гостиной.

Во дворе вдруг увидели садовника — сухого, чуть сгорбленного морщинистого старикана лет шестидесяти. Он тоже увидел налетчиков, все понял и испугался, неуверенно застыв на месте.

— Сюда иди, пердун старый! — распорядился Заброднев.

Садовник опасливо приблизился, не смея смотреть в глаза бугаю. Руки старика заметно тряслись.

Забродя ткнул битой ему в грудь и с угрозой спросил:

— На буржуев трудимся, мушшина?

— Так… Я че… Я ниче… — промямлил садовник, не зная, куда деть трясущиеся руки. Его морщинистое лицо сковали тиски страха.

— Ниче он, — процедил Заброднев. — Чеши, калитку отпирай. Пролетариат выходить будет.

И не сильно приложился битой к худой заднице садовника. Этого оказалось больше чем достаточно, чтобы тот неловко и скованно засеменил, совсем ссутулившись, нелепо размахивая натруженными руками.

Заброднев следом за садовником подошел к кованой, в завитушках чугунной калитке, наглухо закрытой стальной пластиной. Дождался, когда старик, справившись с замком, отворит дверь, выглянул воровато на улицу.

— Все, пацаны, расходимся.

И выскользнул со двора.

Поселок Чечелев покинул точно так же без проблем, как и пришел сюда. С ним пошли еще двое подельников. Они успели запрыгнуть в отходящую маршрутку.

Ничего странного в том, что сюда часто ходили рейсовые маршрутки, не было. На них в поселок обычно приезжала прислуга и прочая челядь.

Слоников и галстуки Чечелев загнал на барахолке каким-то чурбанам, выручив с этого дела восемь штук. Стоило ли так рисковать?

Первое время он вообще не знал покоя. Потом постепенно отлегло. Никто из полиции к нему не пришел, никто не задержал. Будто ничего и не произошло.

А там — загрохотали первые выстрелы, заговорили пушки. В городе начался сущий бедлам: митинги, толпы безработных, громадные очереди в магазины… Благо, что мать приносила с собой жратвы из еще работающего, как это ни странно, ресторана. Тем и спасались.

Потом приехал отец — потерянный, поникший. С зарплатой за последний сезон его кинули, накоплений особых в семье сроду не делали, большую часть тратили, денег почти не осталось. Да и те дешевели не по дням, а по часам.

Попытался он потаксовать, да куда там! Таксистов стало больше, чем желающих ездить. Встал вопрос о продаже машины. Продать не успели: за отцом пришли из военкомата — офицер и два вооруженных бойца.

Сборы были недолгими. Заплаканная мать, молчащий отец, притихший Алексей.

Перед уходом глава семейства обнял заголосившую жену, проворчал:

— Что ты, как по убитому…

Потом обнял сына, сказал:

— Не дури теперь. За мужика остаешься.

И ушел в сопровождении военных, как под конвоем.

Леха ничуть не расстроился. Он уже привык без отца. Рассматривал его как ходячий кошелек, ставший вдруг бесполезным. Более того, с уходом бати решились главные Лехины проблемы: теперь ключи от гаража и машины оказались в его полном распоряжении.

И понеслась!..

Если денег не было у него, они находились у дружков. И на бензин, и на девочек. Пофиг на беспорядки, по фиг, что где-то уже идет реальная война. Все — по фиг.

Сессию Алексей завалил напрочь. Родной военкомат встретил его с распростертыми объятиями. Вернее, за ним пришли, как и за отцом. Мать билась в истерике: не пущу!!!

Да кто б ее слушал!

Чечелев угодил в мотострелковые войска. Да почти все туда и попадали. Как ему приходилось слышать, многих забирали в инженерные части, в железнодорожные, но туда в основном мужики в возрасте попадали. А молодежь — на передовую.

Пока Алексей не увидел все своими глазами, он и не мог представить неприглядность войны. Одной из ее особенностей была неорганизованность — глобальная, непреодолимая, безнадежная.

И вдобавок неспособность командиров почти всех рангов принимать ответственные решения, разрабатывать военные операции. Вообще руководить войсками!

Отсюда — огромные, бессмысленные жертвы, повальное дезертирство, мародерство, голод, инфекционные болезни, высокая смертность среди раненых.

Над всеми довлели уныние и страх от непонимания, зачем и кому все это нужно? Зачем их гонят на убой?! Зачем?! Почему они должны стрелять в своих?!

Вместе с отчаянием, унынием и страхом к наиболее приспособленным приходила злость, вытесняя все остальное. Они сумели выжить в первых боях, когда автомат еще не поднимался против своих, когда некоторые спрашивали: а что, правда, можно стрелять?

На них орали: нужно, блядь!!! Стреляй!!!

И тогда они стреляли.

Чечелев оказался из таких — озлобленных и приспособленных. Умел убивать и при этом знал, как остаться в живых. Почти идеальный солдат. Почти…

И только один минус — вздорный характер перечеркивал все остальное. Даже армия не смогла обломать его. Леха не подчинялся приказам, спорил с командирами до хрипоты, отстаивал свою независимость, открыто костерил их отборными матюгами.

Конец оказался закономерным: психанув, Леха прострелил своему взводному обе ноги.

Оказавшись в штрафной роте, Чечелев быстро обзавелся кличкой Студент.

Свой первый «трофей» — скальп Алексей заполучил, можно сказать, случайно, вовсе не стремясь к такому результату. Во время одного из боев заскочил он впопыхах в какое-то помещение, а там опозер прятался. Леха нажал на спусковой крючок, но автомат предательски молчал, опозер даже не пытался стрелять, видимо, патроны у него давно кончились.

Сошлись в рукопашке, орудуя «калашами», как дубинами. Случилось так, что автоматы выронили оба, бросились друг на друга, сцепились, упали на обломки мебели, что в избытке валялась по всей и без того захламленной комнате. Враг оказался посильнее Алексея и быстро одолел его, навалившись со спины, тяжело сопя — сам устал, — сдавливая горло Чечелева. Леха хрипел и остатками покидающего сознания с ужасом понимал, что это и есть конец. Он беспомощно дергался, пытаясь хоть что-то сделать. В глазах уже темнело, как вдруг хватка врага ослабла, тяжелое тело отвалилось в сторону.

Когда Студент немного пришел в себя, то увидел одного из штрафников. Тот примкнутым к своему автомату штык-ножом саданул в спину опозеру, тяжело ранив его.

Опозер лежал на спине на замусоренном полу среди поломанной, местами обгоревшей мебели, конвульсивно вздрагивал и болезненно стонал, из-под него медленно вытекала маслянистая красная лужа.

Полностью пришедший в себя Чечелев вдруг со всей ясностью осознал, что мог погибнуть именно сейчас. Вместе с новой волной страха пришла волна ярости. Он схватил свой автомат и несколько раз ударил штык-ножом раненого опозера в грудь. Тот перестал стонать и вздрагивать, затих, вытянулся во весь рост.

Но Студенту этого показалось мало. Он отомкнул штык-нож, ухватил врага за короткий чуб, двумя движениями холодного оружия прочертил на его голове неровный круг, рванул за чубчик.

Волосяной покров вместе с кожей отделился на удивление легко, обнажив испачканные выступившей кровью кости черепа…

Второй штрафник — мужик лет сорока пяти, отвесив давно небритую челюсть, смотрел за действиями Студента, как загипнотизированный. Немного справившись с шоком, он произнес, с трудом сглотнув:

— Ты… Ты… В рот конягу шмендеферить! Ты не Студент, ты индеец. Чингачгук, бля…

Потом появились и другие «трофеи». Некоторые штрафники Чечелева звали Чингачгуком. Однако кличка не прижилась. Леха так и остался Студентом.

Дымы повсеместных пожарищ черным саваном накрыли полуразрушенный город. Тяжелый гул канонады почти не прекращался, как и обстрел из восьмидесятимиллиметровых минометов. Вой мин выстужал душу, заставляя сжиматься в комок, когда ухало рядом. Злая трескотня автоматов и пулеметов беспорядочно металась, неожиданно вспыхивая и обрываясь среди обвалившихся коробок зданий с черными зевами дверных и оконных проемов, таящих смертельную опасность.

Безучастное июльское солнце нещадно палило сквозь пелену дыма, отчего трупы портились значительно быстрее, распухая, чернея, начиная нестерпимо вонять. Вонь проникала всюду. От нее нельзя спастись даже на испещренных провалами воронок улицах. А в полутемных и душных помещениях дышать просто невозможно. Если кто-то в суматохе боя совался торопливо в помещение, где трупы уже разъедали черви, то вылетал оттуда, очумело тараща слезящиеся глаза, хватая ртом чуть менее затхлый, прогретый солнцем воздух.

Мириады мух кружились над разлагающимися телами.

Рота штрафников вторые сутки штурмовала здание ЦУМа, где засели опозеры, вцепившиеся в эту груду обломков намертво.

Короткие пулеметные очереди вплетались в канонаду и в вой мин, рвущихся повсюду. Осколки с визгом разлетались во все стороны, дробно хлеща в преграды или рикошетя от них. Пули яростно впивались в стены, выбивая из них фонтанчики пыли.

Гусев, укрывшийся за куском кирпичной стены, посмотрел на лежащего рядом Студента.

— Давай.

Студент кивнул и пополз между куч обломков, напряженно всматриваясь в провал окна на втором этаже ЦУМа. Там расположилось пулеметное гнездо, из-за которого захлебывались одна за другой атаки штрафников.

Лютый, стиснув челюсти, смотрел ползущему вслед.

Двадцатитрехлетний Леха Чечелев по кличке Студент, бывший рядовой, тоже из мотострелков, в прошлом действительно учившийся в университете, зарекомендовал себя безбашенным, что совсем не вязалось с его субтильным телосложением. Однако вынырнувшая из неведомых глубин подсознания истинная сущность Чечелева поражала первобытной жестокостью даже видавших виды мужиков.

Студент коллекционировал скальпы врагов.

Демонстративно, наплевав на всякое начальство, носил их, ссохшиеся от времени, и недавние, свежие, на гитарной струне, прикрепленной к ремню. Кусочки сморщенной кожи с волосяным покровом терлись о штанину на левом бедре Студента, когда он двигался, или безвольно висли в момент его покоя.

Лехе не раз и не два говорили, что если он попадет к опозерам, те с него шкуру живьем снимут. На что Студент молча показывал «эфку» — гранату «Ф-1», мол, хрен возьмут живьем.

О том, что его могут ранить и он не сумеет воспользоваться гранатой, ему тоже пытались втолковать. В ответ парень лишь неопределенно хмыкал и довольно скалился щербатым ртом, когда кто-нибудь замечал пополнение в его страшной коллекции.

Штрафник по кличке Боксер, выбивший ему в драке два передних верхних и три нижних зуба, был убит в бою восемь дней назад, пуля размозжила голову. С чистой совестью списали на боевые. Зная своего подчиненного, Лютый вполне допускал, что это дело рук Чечелева.

В штрафную роту Студент угодил за то, что повздорил со своим командиром взвода и, психуя, прострелил тому обе ноги. Поговаривали, что одна из пуль раздробила взводному коленный сустав на левой ноге, что стало причиной для ампутации, а еще одна пуля угодила в пах со всеми вытекающими, как говорится, последствиями. Ходили слухи, что в госпитале он повесился.

Частично примиряло Гусева с выходками Студента то, что тот снимал скальпы только с тех, кого убил сам. Таков был его принцип. Еще Павлу импонировала отчаянная храбрость парня и готовность выполнить самый, казалось бы, невыполнимый приказ.

Вот и сейчас Лютый направил Студента, чтобы тот «успокоил» стрелка, засевшего на втором этаже.

Пулеметчик, понимая выгоды занятой позиции, никого не подпускал. Он сразу заметил ползущего к нему Студента, занервничал и открыл огонь. Пока что Леху спасало ловкое лавирование среди куч и воронок.

По приказу Гусева штрафники стали стрелять в ответ, прикрывая Чечелева.

Здание ЦУМа ожило вспыхивающими огоньками; чуть стихшая кутерьма боя закрутилась вновь.

Студенту действительно стоило поберечься, так как четверо, отправленные Лютым, так и остались лежать застывшими неживыми куклами. Скоро и они завоняют…

Перед этим в лихом наскоке потеряли человек пятнадцать, точных данных Лютый не имел — это дело ротного. А его взвод, не считая прошлых потерь, сегодня сократился пока на этих четверых. Пока…

Гусев практически не знал их, даже в лицо толком запомнить не успел. Пополнение прибыло только вчера под вечер. Пользуясь кратковременным затишьем, их торопливо пригнали розовощекие ухари из заградотряда и быстро ретировались в свои укрытия.

Ротный, покосившись вслед резво петляющим, согнувшимся заградотрядовцам, сказал:

— Эти четверо — твои, забирай.

А сегодня никого из них уже нет в живых…

Радист, лежавший рядом, похлопал Павла по плечу.

— Командир, — сказал он, протягивая гарнитуру.

— На связи, — произнес Гусев, стараясь услышать ротного сквозь треск автоматных и пулеметных очередей.

— Гусев!.. твою мать! — сразу сорвался на мат Никулишин. — Хули ты там жопу паришь?! Поднимай своих!!!

— Мне пулеметчик головы поднять не дает! Я четверых уже потерял!

— Меня это не е…!!! — гневно заорал ротный. — Хоть восьмерых!!! Ты понял приказ?!

— Да понял, понял, — ответил Павел и добавил, ни на что особо не рассчитывая: — Мне бы хоть один гранатомет или хотя бы подствольник!

— Где я тебе его возьму сейчас?!

— Пусть хоть минометчики огонь скорректируют! А то лупят, бля, в белый свет как в копеечку!

— Все, хорош базарить! Поднимайся… твою мать!!! Жопу в горсть — и побежал вприпрыжку!!! — неистовствовал ротный. — В ЦУМ по-любому зайти нужно на этот раз и закрепиться там. Вперед!!!

Гусев выругался сквозь зубы, сдернул гарнитуру. Остервенело примкнул к автомату штык-нож.

Радист зачарованно следил за его действиями.

— Что, тащ командир, в атаку под пулеметы?

— Точно. В атаку под пулеметы, — кивнул Павел и прокричал бойцам, находившимся поблизости:

— Слушай приказ! Примкнуть штык-ножи! К зданию ЦУМа, короткими перебежками, за мной!

Пересилив себя, оторвался от куска стены и метнулся вперед, низко пригибаясь, петляя, как заяц. Краем глаза уловил, как его взвод — все пропыленные, пропотевшие, кто в касках и брониках, а кто и просто так, без всякой защиты, как тараканы, поползли из щелей, открыв беглый огонь.

Гусев добежал до сгоревшей аж до черноты легковушки, опустился на левое колено, поправил сползшую на глаза каску и быстро осмотрелся. Сразу выяснилось, что не все штрафники выполнили его приказ. Урки в атаку не пошли. Во всяком случае, никого из них он не увидел. Еще глаз ухватил, как двое лежат, неестественно скрючившись — то ли раненые, то ли убитые. Вот и новые потери.

По легковушке хлестнула пулеметная очередь. Пули с лязгом вгрызлись в помятый обгоревший металл, застряли где-то в двигателе, силой удара тряхнув автомобиль.

Лютый сжался в комок, чувствуя, как бешено колотится сердце. Поднял над головой свой автомат, не глядя, дал короткую очередь. Быстро высунулся из-за багажника, высматривая новое укрытие, и сразу юркнул обратно.

И снова грохот пулеметной очереди, пропоровшей кузов автомобиля.

Павел часто задышал, настраиваясь на новый рывок. Отчаянно выдохнул: «Ы!», согнувшись, побежал к упавшему столбу, рухнул за него, замер, восстанавливая дыхание, затем осмотрелся.

Бойцы на месте не сидели. Медленно, но верно продвигались.

Зато урки по-прежнему заныкались за железобетонной плитой, вывалившейся из стены пятиэтажки, где надежно спрятались от шальных осколков и пуль.

«Суки, на чужом горбу в рай хотят въехать! — подумал он зло. — Ладно, разберемся после».

Со стороны третьего взвода стрельба зазвучала чаще, злее, донесся многоголосый отчаянный вопль: «А-а-а!!!»

Чуть приподняв голову из-за столба, Лютый увидел, как согнувшиеся фигурки солдат одна за другой забегают в здание ЦУМа, где заметалась злая перестрелка.

«Ворвались! Ворвались! — взволнованно подумал Гусев. — Господи, помоги!»

Он опять дал короткую очередь. Опустошив магазин, торопливо перезарядил автомат, сунул пустой рожок в разгрузку. Магазины были в дефиците, поэтому солдаты не бросали их где попало.

Заставил себя вскочить, петляя, пересек широкую улицу Карла Маркса, всю испещренную воронками от разрывов снарядов, усыпанную мусором. Под берцами хрустели осколки стекла, часто приходилось перепрыгивать через тела погибших, успевая при этом осматривать провалы окон, чтобы вовремя заметить любое шевеление и среагировать быстрее.

Взбежал по обломанным гранитным ступенькам, устремляясь к чернеющему входу в здание, на бегу поливая из автомата. Добравшись, прижался спиной к стене.

Другие штрафники уже подбегали к нему с тревожными прокопченными лицами, с лихорадочно блестящими глазами.

— Гранаты. У кого есть гранаты?

— У меня, — отозвался Андрей Чеснов.

В прошлом — нескладный толстяк, работавший менеджером среднего звена, а нынче порядком отощавший штрафник по кличке Чеснок, бросил «лимонку» внутрь.

Грохнул взрыв, вышвырнув наружу тучу пыли и какое-то тряпье.

Кто-то из штрафников заорал, настраиваясь на рукопашку:

— Мочи!!! А-а-а!!!

Остальные вразнобой подхватили:

— А-а-а!!!

— Беей!!!

— Ы-ы-ы!!

Дружно ворвались в эту пыль, стреляя в черноту. Рядом с Лютым кто-то упал, болезненно захлебнувшись собственным криком, видать, схватил пулю. Следом повалились еще несколько, нарвавшись на смертельный свинец. Бежавшие за ними запнулись, тяжело падая.

Лютый успел проскочить эту кучу-малу, лихорадочно осматриваясь. Навстречу поднялись оппозиционеры, не по-человечески заорав во весь голос:

— А-а-а!!!

Сшибка случилась яростной: бойцы стреляли в упор, засаживали штык-ножи так, что даже ствол автомата проникал в рану, разрывая ее. Прикладами разбивали кости. Руками ломали кадыки и шейные позвонки, со звериным рыком впивались в горло, выдавливали грязными пальцами глаза, разрывали ненавистные кричащие рты…

В другой половине здания тоже со звериной яростью дрались в рукопашную.

Здесь на несколько мгновений все стихло. Под ногами уцелевших лежали тела: своих и врагов. Чуть подальше, за мешками с песком валялись трое опозеров. Задрав ствол, на сошках стоял ручной пулемет Калашникова. Брошенная Чесноком граната перелетела мешки и рванула, уничтожив расчет.

Вдруг из-за выщербленной пулями колонны грохнула очередь, свалив двоих рядом с Павлом. Штрафники сразу попадали, открыв шквальный огонь. Когда грохот на секунду стих, прятавшийся за колонной опозер рванул прочь. Гусев дал короткую очередь. Пули толкнули опозера в спину, выбили пыль из форменной куртки и швырнули тело на засыпанный мусором пол.

Павел подал Чесноку знак проверить.

Спустя короткое время тот доложил:

— Чисто.

— Наверх, — приказал Гусев.

Начали осторожно подниматься по лестнице на второй этаж, где уже металась злая перестрелка. Другие штрафники, опередив первый взвод, по лестничным маршам успели проникнуть наверх и завязали ближний бой. Павел, понимая, что тем сейчас приходится несладко, торопил своих бойцов.

И сразу сюрприз — прямиком на поднимающихся штрафников Гусева выскочили ищущие спасения опозеры. После короткой яростной перестрелки завязалась новая рукопашная: с матами, хрипами, стонами, дикими выкриками.

Магазин Гусева опять опустел. Налетевшего опозера он встретил выпадом, ударив в грудь примкнутым штык-ножом.

Как показалось Гусеву, опозеру выбило правый глаз, поэтому и лицо у него было в крови, поэтому он так бестолково и налетел, опозер, болезненно охнув, тяжело свалился под ноги Павлу. А рукопашка уже закончилась. Кричали и стонали поверженные. Штрафники остервенело добивали раненых врагов. Мольбы о пощаде, хрипы, мелькание штык-ножей, искаженные мукой боли лица, вздрагивающие в агонии тела, злые глаза и выражения лиц самих штрафников… Все смешалось в сознании Гусева.

Второй этаж ЦУМа тоже взяли. Дальше штурмовать не имело смысла: верхние этажи почти полностью обвалились еще во время артобстрела.

Принялись осматривать закоулки захваченного здания. Изредка грохотали короткие автоматные очереди: добивали раненых или тех, кто пытался спрятаться.

К Гусеву подошел командир второго взвода.

— Здорово, Лютый.

— Здоровей видали.

— Закурить есть?

— Не смолю.

— Здоровье бережешь, — усмехнулся собеседник. — Зачем оно тебе здесь? Я тоже все бросить хочу, но не могу: если б не курево, совсем бы свихнулся.

Павел пожал плечами.

— Все мы сейчас психи. Только каждый по-своему.

— Что есть, то есть. У тебя большие потери?

— Еще не считал.

— А у меня полвзвода, как языком слизнуло. Ну, бывай: я к своим.

— Давай.

Лютый устало опустился, где стоял, привалился спиной к покореженной стойке торгового оборудования, вытянул ноги. Сменил магазин, передернул затвор, не ставя на предохранитель, положил оружие на ноги.

Заметив следы крови на штык-ноже, подтянул за еще теплый ствол ближе, рукавом вяло обтер лезвие.

На мгновение накатила усталость, захотелось послать все к такой-то матери и забыться сладким сном, но он прогнал прочь эту мысль, встрепенулся и поискал глазами своего заместителя, на армейском жаргоне — замкá, Михаила Лемешко.

Увидев того целым и невредимым, обрадовался.

До штрафбата Лемешко служил в ОМОНе, числился у начальства на хорошем счету. За его спиной была не одна поездка в горячие точки, так что опыта у парня — хоть отбавляй.

Кто знает, как бы сложилась его судьба, если бы не митинг, взрыв гранаты, давка в толпе… десятки убитых, затоптанных и покалеченных, мертвый командир. Лемешко словно сорвался с цепи, прилюдно избил одного из организаторов митинга. Запись выложили в Интернет, запустили по всем новостным каналам.

В итоге — абсурдный по суровости приговор, когда судья и прокурор соревновались, кто выдвинет наибольший срок.

Михаил не сломался. В штрафники попал в надежде скостить срок и… вернуться, чтобы отомстить: проплаченному судье, трусливому прокурору, продажным газетчикам.

В штрафбате за Лемешко закрепилось прозвище Клык. Двадцатисемилетний крепыш оказался по-настоящему кусачим — спуску обидчикам не давал. От того и был среди бойцов в авторитете. Гусев, назначив его своим заместителем, не прогадал. В парне удивительным образом сочетались взрывной характер, тяга к справедливости и в то же время обычная житейская мудрость тертого калача. Ну и физические кондиции, конечно, — омоновец все же.

— Клык, узнай и доложи о потерях, — устало произнес Гусев.

— Сделаю, — кивнул Лемешко. — Ты в порядке?

— Ноги что-то дрожат, не держат совсем.

Клык понимающе кивнул и отправился выполнять приказ. До Павла донесся его голос:

— Сколько в отделении людей осталось? Раненые есть? Убитые? Ясно…

Неподалеку от Лютого на полу устроился сорокадевятилетний Владимир Наумович Ильин — рассудительный, спокойный мужик с обвисшими пшеничными усами. Бледный цвет лица Наумыча, ввалившиеся дряблые щеки и черные круги под потухшими безразличными ко всему глазами свидетельствовали, что он совсем плох, здоровье никудышное, долго вряд ли протянет: если не убьют, то сам загнется.

До войны Наумыч токарил на заводе, после мобилизации угодил в саперы. В штрафники попал за отказ идти в атаку.

Инженерный батальон под ураганным огнем удерживал наведенную переправу, полегли почти все. Нервы у мужика не выдержали, он струсил. Однако у Гусева нареканий к Наумычу не было. Воевал тот не хуже других.

Рядом с Ильиным пристроился молодой парень Игорь Огрешков — Грешок, как его сразу окрестили жулики, едва он появился во взводе Лютого. Грешок был щупленьким, с фигурой подростка-юноши девятнадцати лет от роду. После окончания школы его призвали в армию, а там грянула война.

Он отслужил почти год, когда войсковую часть перебросили на фронт. Этот ад оказался непосилен не только для него. Многие ломались. Сломался и Игорь. Ежечасно видя трупы, кровищу, бесконечное число израненных, искалеченных солдат, находясь в стрессовом состоянии, подвергаясь обстрелам, отражая вражеские атаки, вынужденный сам ходить в атаки, Огрешков не выдержал. Собравшись с духом, выбрав момент, когда его никто не видел, он перевел автомат на одиночный огонь, приставил к ноге и нажал на спусковой крючок. От боли Игорь потерял сознание. Очнулся он, когда ногу бинтовала медсестра, нашедшая его в развалинах, где он спрятался.

В ее глазах Огрешков не увидел сострадания. Напротив, в них открыто читалось презрение. Она, молодая девчонка, лазает под обстрелами, от страха чуть в штаны не писает, но воюет наравне с мужиками, а он…

…В штрафной части, чтобы избежать придирок и хамства жуликов, Игорь прилепился к Наумычу, ища у того защиты и моральной поддержки: слишком уж тяжелой ношей оказалась для него эта война.

Постепенно Грешок освоился, стал не таким затравленным и пугливым, но все же стержня в нем не было. За Ильиным ходил, как привязанный. Тот, собственно, и не возражал: ну ходит и ходит, бог с ним!

Гусев прислушался к их разговору.

— Дядя Вова, я его колю, а он мягкий, я колю, а он мягкий… — жалился Грешок Наумычу.

— Первого штык-ножом приговорил? — без интереса спросил Ильин.

— Ну… это… да, первый… Я стрелял до этого, попадал вроде, а вот так, чтобы почти своими руками… Я колю, а он мягкий…

— Куда ты его? — все также равнодушно спросил Наумыч.

Он закурил папиросу, делая глубокую затяжку.

— В живот вроде…

Ильин понимающе кивнул:

— Это да, там мягко.

Вдруг Грешок согнулся в рвотном спазме, его тошнило.

Брезгливо поморщившись, Наумыч отстранился.

— В сторону трави, — проворчал он. — Брызги летят.

Огрешкова скрутил новый приступ.

С лестничного марша донесся насмешливо-вызывающий голос Циркача, державшего мазу среди остальных уголовников:

— Ария рыголетто из оперы блювантино! Грешок, корефан, это тебя от маминой манной каши так колбасит?

Чуть повернувшись на голос, Гусев увидел поднимающихся по лестничному пролету урок из его взвода, тех самых, что не пошли в атаку вместе со всеми.

Первым шел развязно-небрежный Циркач — сухопарый, среднего роста мужик, с серебром ранней седины на коротко стриженной шишковатой голове. На наглом лице лежит печать нездоровой худобы. Белки глаз характерно покраснели: где-то уже успел «воткнуться». «АКС-74» — на уровне живота. Ремень переброшен через голову. Безвольно расслабленные руки покоятся на автомате, из-под закатанных по локоть рукавов спортивной куртки видна синева наколок, идущих от пальцев — коротких и узловатых.

За ним шли остальные, все примерно одного возраста, коротко стриженные, жилистые, с бледной кожей. Все в новых кроссовках — надыбали где-то.

Держатся вызывающе и в то же время отстраненно, как бы «сами по себе». На лицах шаловливые улыбочки, за которыми явственно просматривается безмерная подлая сущность каждого.

Никто из них принципиально не носил военного обмундирования — это считалось западло. Каждый был одет кто во что горазд. Но все — франтоватые, «прикинутые».

Комбат называл их «партизанами» и не раз устраивал Гусеву выволочку, а вот ротного сугубо штатский прикид урок волновал мало. Половина роты ходила в рванье: и обмундирования не хватало, и не очень-то штрафники стремились его носить, потому как, если и досталась форма, так обязательно на размер, а то и на два больше. Ушивать нечем, некогда, да и негде.

И зрелище на общем построении батальона было еще то. Если не знать, что это штрафники, то вполне можно принять за только что мобилизованных гражданских.

Павел решительно поднялся.

— Сюда идем, не стесняемся, — произнес он с нажимом, жестко глядя на уголовников.

Те неторопливо подошли, встали абы как, полукругом, ничуть не смущаясь недоброго с прищуром взгляда командира. Смотрели, не отводя глаз, не с вызовом, а с каким-то едва прикрытым непокорством.

— Почему не выполнили приказ и не пошли вместе со всеми в атаку? — с угрозой спросил Павел.

— Как не пошли, начальник? — очень правдоподобно удивился Циркач. — Вот мы, туточки.

Его подозрительно покрасневшие, как и у остальных уголовников, глаза с показушной преданностью уставились на Гусева.

Лютый почувствовал, как в нем закипает ненависть к этим издевающимся рожам.

— Ты мне голову не засерай! — сквозь зубы произнес он.

— Мы тыл прикрывали, начальник, — вмешался блатной по кличке Фантик. — Лучше бы спасибо сказал, что тебя опозеры за жопу не взяли.

Своим нарядом он особо выделялся среди остальных. Пижонистый на свой манер: в новых кроссовках, спортивных черных штанах с лампасами в три красные полосочки. Поверх черной футболки натуральный малинового колера лапсердак [18], причем пыльный, что придавало Фантику дополнительный колорит — этакий бродяга из какого-нибудь водевиля.

Лапсердак он надыбал в костюмерной театра. В сочетании со спортивными штанами и футболкой раритет из театрального реквизита выглядел совсем уж по-идиотски.

Фантик это прекрасно понимал, но так уж он был устроен: хотелось ему выделиться среди других, и все тут.

— Слышь, Фантик, тебе никто не говорил, что ты в этом дурацком пиджаке похож на спившегося клоуна? — насмешливо спросил Павел.

Тот, ничуть не смущаясь, ответил:

— Начальник, имей понятие: я всю жизнь актером хотел стать, а стал вором.

— Какой ты вор, если в тылу засел вместе с попкарями? [19] — с вызовом хмыкнул Лютый.

Благодушно-ироничное настроение Фантика вмиг улетучилось, обнажив его истинную сущность — жестокого, бескомпромиссного урки.

— Ты с кем меня сравниваешь, фраер? [20] — холодно поинтересовался он.

Откуда-то нарисовались Студент и Клык, встали возле Гусева. Павел мысленно поблагодарил их за поддержку и слегка удивился, что Чечелев перенял его сторону. Очень уж непросто складывались их отношения.

Студент, осклабившись щербатым ртом, недвусмысленно рассматривал голову Фантика, словно прикидывая, как лучше снять его скальп. А Клык, вроде как невзначай, развернул свой автомат в живот уголовнику.

— Отыграй назад, начальник, — миролюбиво попросил Циркач. — Фантик всегда был честным вором. Негоже правильного человека с попкарями равнять.

Однако Павла не обманул его добродушный тон. Слово сказано, все услышали, как взводный усомнился в воровской чести Фантика. Теперь блатной, чтобы сохранить авторитет, должен ответить. И не просто словами. Иначе ему не простят, в первую очередь его же кореша.

Лютый решил идти до конца. Жуликов нужно прижать к ногтю, отсиживаться в тылу, когда другие лезут под пули, он им не даст. А пасовать перед ними — последнее дело. Какой он тогда мужик — это в первую очередь и офицер — это во вторую? Именно в такой последовательности, поскольку служба в регулярной армии в прошлом. Теперь он, как и остальные — осужденный, штрафник. И этим все сказано.

— Я сказал то, что сказал, — произнес Гусев. — На попятную не пойду.

Фантик поступил предсказуемо: отсоединив штык-нож, аккуратно опустил автомат на пол. Повел плечами, сбрасывая лапсердак, из-под коротких рукавов футболки показались жилистые руки, украшенные татуировками.

— Сам напросился, начальник, — покачал головой Циркач.

— Тебя не спросили. — Гусев также сноровисто отсоединил штык-нож, вынул из разгрузки магазины, передал вместе с автоматом Клыку. Тем самым открыл свою грудь, показывая, что теперь она ничем не защищена.

Вмиг образовался широкий круг любопытных, собравшихся из всех взводов, что оказались на втором этаже ЦУМа.

Не тратясь на ненужные уже слова, они сошлись вплотную без всяких ухищрений. Так, как это случалось в рукопашных, когда времени на всякие финты и хитрости нет совсем.

Схватка была скоротечной. Удар Гусева пришелся Фантику в живот, тогда как свой штык-нож вор вогнал Павлу под левую ключицу. Оба одновременно вскрикнули от боли и осели на пол.

Гусев, чувствуя острую боль, прижал к ране правую руку, сразу же щедро окрасившуюся кровью.

Фантик с открытым ртом завалился на бок, выронил свой штык-нож и схватился за рану. Кровь щедрыми струйками потекла сквозь покрытые татуировками пальцы. Ее становилось все больше, густая темно-красная лужица расползалась, впитывая в себя пыль, обтекая более крупные предметы.

Сипло вдохнув, урка закрыл глаза и затих.

Циркач присел перед ним, критически осмотрел рану, прикоснулся к шее, на которой виднелся фрагмент какой-то большой татуировки, спрятавшейся под футболкой.

Пульсирующая на шее Фантика жилка замерла. Он вздрогнул, тело его расслабилось, поджатые к животу ноги вытянулись.

— Отошел, — произнес Циркач, распрямляясь.

Уголовники зашумели, но предпринимать ничего не стали. Драка была честной; Фантику не повезло. Бывает.

Тем временем Клык накладывал плотную повязку на рану Лютого, стянув с него разгрузку и форменную куртку. Голый торс Гусева щедро заливала кровь, пока бывший омоновец не остановил ее, умело намотав набухший красным бинт.

Студент демонстративно смотрел на Циркача, намеренно придав лицу дебильное выражение. И блатного это невероятно раздражало. Куда сильнее, чем гибель кореша.

— Че вылупился? — сквозь зубы процедил Циркач.

— Гы… Башка мне твоя нравится, — ощерился беззубым ртом Леха.

— И че дальше? — распрямился жулик, недобро глядя на парня.

— А че бы ты хотел? — с вызовом спросил Чечелев, поигрывая струной с болтающимися страшными трофеями.

Презрительно плюнув под ноги, Циркач отвернулся.

Согнав с лица дебильное выражение, Студент долго смотрел в спину уходящему уголовнику.

Еще один урка по кличке Смешной поднял лапсердак, накрыл им тело Фантика, забрал автомат умершего, обтер штык-нож о малиновую ткань театрального реквизита и примкнул к осиротевшему «калашу».

Кличку Смешной получил благодаря шрамам в уголках рта. Рот ему когда-то порвали в драке. Раны срослись плохо, характерно скривив губы уголовника.

— Все, граждане штрафники, концерт окончен, — сказал Клык.

Все разошлись, урки заняли закуток на втором этаже, усевшись, пустили по кругу «косяк», абстрагировавшись от всего и всех.

Клык и Студент помогли Гусеву подняться, отвели в сторону, подальше от блатных. Перед тем как его усадить, собрали в кучу какое-то тряпье, аккуратно устроили раненого, уселись рядом сами.

— Ты как, взводный? — спросил Клык.

— Нормально. Голова кружится, — стиснув зубы, выдавил Гусев.

— Терпи, казак, атаманом будешь, — бодро сказал Лемешко.

— Я и так уже атаман шайки, — через силу улыбнулся Павел.

— Скажешь тоже, — возразил Чечелев.

— А что, разве нет? — спросил Павел, морщась от боли. — Друг с другом счеты, словно блатные, сводим. По зоновским законам живем. И сам тоже хорош, офицер недоделанный. Перо своему же бойцу засадил, а он мне…

— Знаешь, в чем твои проблемы, взводный? — спросил Клык.

— Просвети.

— Слишком много думаешь. Относись ко всему проще. Тогда и жить легче будет.

— Ага, и люди потянутся.

— Само собой.

— Разве это жизнь? — не согласился Гусев.

— Во, я ж говорю, — усмехнулся Клык. — Философ, одно слово. А блатные не простят тебе Фантика. Завалить вора — это не хухры-мухры.

— Да какие они воры! Шушера наблатыканная. Имеют, конечно, кое-какой авторитет, но никто из них не коронован, не их это уровень. Я тебе даже больше скажу. По их же закону они — суки. Потому что ссучились, предали воровскую идею, пошли на сговор с властью. Так-то.

— Все равно, надо быть начеку, — посоветовал Лемешко. — Воры не воры, суки не суки, а в спину пальнут запросто. Тем более на войне возможностей вагон и маленькая тележка.

Лютый кивнул.

Появился Чеснок с рацией. Присел, с любопытством глядя на окровавленную куртку Гусева.

— Чего засмотрелся, не театр, — рыкнул на него Клык.

Чеснок протянул Гусеву гарнитуру:

— Связист убит. Я рацию у него забрал. Ротный вызывает.

— На связи, — ответил Павел.

— Гусев, мать твою, что за поножовщина?! В рот тебя мама целовала! — рявкнул Никулишин.

— Доложили уже?

— А ты думал! Тут стукачей — каждый третий, … их мать. Все хотят зарекомендовать себя, чтобы побыстрее свалить из штрафников. Ну, так говори, что стряслось… Не тяни кота за яйца.

— Проводил воспитательную работу среди блатных. Решил, что лучше показательно подрезать одного, чем расстрелять всех.

— Напрасно. Лучше б ты всю кодлу положил.

— И с кем я тогда воевать буду? У меня теперь не взвод, а усиленное отделение. Ты ж мне пополнение не подгонишь.

— Кто б мне подогнал! — хмыкнул ротный. — Ладно, уркагана твоего на боевые потери спишем. Одним больше, одним меньше — бумага стерпит. Только ты в следующий раз по-другому попробуй.

— Нельзя было по-другому, сам знаешь. С блатными иначе не получится: или я их, или они меня.

— Ты смотри там, аккуратнее, чтоб в спину не шмальнули. Говорят, тебе тоже досталось. Серьезно?

— Терпимо. Под ключицу штык-нож загнали. Все б ничего, но рука не шевелится. Может, куда следует, сообщишь, типа искупил кровью, — вяло пошутил Гусев.

— Ведро наберется — сообщу. Медичку пришлю, как освободится — ей тут пока работы через край. И сам загляну скоро. О потерях доложи.

— Потери? — Гусев взглянул на своего заместителя.

Клык на пальцах показал, сопровождая шепотом.

Лютый повторил все в гарнитуру.

Никулишин смачно выругался и добавил:

— Почти весь взвод.

— Я ж говорил — усиленное отделение получилось.

— У других не лучше. Еще одна такая атака, и роты не будет. А атака намечается, нутром чую. У опозеров мы сейчас, как чирей на заднице. Ладно, будь на связи. Отбой.

— Отбой, — отозвался Павел, снимая гарнитуру.

Ротный, как и обещал, прислал в сопровождении двух загрядотрядовцев медика — девушку лет двадцати пяти, хрупкую, невысокую. Растрепанные светлые волосы выбивались из-под форменной кепки. Пыльный мешковатый камуфляж спереди и на рукавах заляпан пятнами чужой крови. Белую, «не родную», шнуровку на левой высокой берце залила чья-то кровь, отчего шнуровка побурела и потемнела от пыли.

Кисти рук с тонкими пальцами тоже измазаны уже подсохшей кровью, которую молодая медичка стерла не очень тщательно.

Бойцы глядели на нее с нескрываемым любопытством.

Девушка выглядела уставшей. Не обращала внимания на откровенные взгляды изголодавшихся мужиков, что даже в такой критической ситуации не прочь были побалагурить, ни на что, впрочем, не рассчитывая.

На вопрос, где прежний санитар, девушка, назвавшаяся Олесей, ответила односложно: убит.

Для всех это прозвучало настолько буднично, словно человек на время вышел в ларек за хлебом или сигаретами. Что поделаешь, война.

Говорят, к смерти привыкнуть нельзя. Это верно лишь отчасти. На войне люди перестают реагировать на чужую смерть слишком эмоционально. Насильственная смерть становится постоянным спутником живущих, щерясь страшной пастью, держа наготове отточенную косу. Стоит только зазеваться — р-раз! И все, покатилась буйная головушка, полетела похоронка родным, ждущим близкого им человека целым и невредимым, молящим бога об этом. Но, видимо, Господь занят другими делами, тогда как костлявая с литовкой свою работу выполняет с безукоризненной точностью, и только ей известен последний час каждого живущего. Она придет вовремя. Она никогда не опаздывает и не ошибается. И если кто-то говорит, что смерть прошла мимо, он не прав. Просто его час еще не настал…

Гусев сумел приподняться и подойти.

Девушка в этот момент была занята — осматривала раненых, ей помогал один из загрядотрядовцев, уставший, с посеревшим лицом. Павел знал, что заградотрядам тоже достается и потери у них ничуть не меньше, чем в штрафбате.

Санитарка время от времени говорила:

— Потерпи, миленький, потерпи. Тебе в медсанбат нужно. Там помогут, на ноги поставят.

Кто-то вздыхал:

— Какой медсанбат, сестричка? Кому до нас дело есть?

— Что ты, родной! Видишь, я тут. Значит, есть, кому о тебе позаботиться. Не говори больше так, пожалуйста.

Почувствовав за спиной чужое присутствие, она обернулась, спросила у Гусева:

— Что тебе, солдатик? Тоже ранен? Потерпи, я сейчас.

Лютый посмотрел на девушку, и сердце его тревожно и сладостно забилось.

С Олесей Анциферовой они когда-то учились в одном классе, даже были влюблены. Потом Павел поступил в военное училище, а Олеська — в медуху. Какое-то время они переписывались, перезванивались, но потом… все изменилось: после училища в жизнь Гусева вошла другая женщина, и он, как думал, совсем забыл старые чувства.

И вот — на тебе! Олеська! И ее судьба занесла сюда!

— Пашка?! Гусев?! Ты?! — Удивлению девушки не было предела.

— Я, Олесь. Вот уж не ожидал, так не ожидал!

— И я не ожидала! — радостно ответила девушка и тут же смутилась. — Но… как же ты… в штрафниках?

— Жизнь такая, Олеся. Всякое бывает.

— Ой, что это я? — спохватилась девушка. — Давай, осмотрю. Что там у тебя? Пулевое? Осколочное?

— Не, колото-резаное под ключицу. Меня уж перебинтовали.

— Снимай-снимай, — потребовала Олеся. — Я сама решу, что мне с тобой делать.

— Ты сначала бойцами моими займись, а я потерплю. Ты ж знаешь, на мне, как на собаке, все заживает.

— Твоими бойцами? Так ты все же не штрафник? — обрадованно произнесла она.

— Штрафник. Командовать некому, поставили меня.

— Вот и командуй своими, а я сама буду решать, что мне делать. Снимай куртку без разговоров.

— Не могу я, — поморщился Гусев.

— Ничего, я тебе помогу. А что глаза такие красные? Обкуренный, что ли?

Гусев промолчал, а девушка осуждающе покачала головой.

Откуда ей было знать, что он не спит уже которые сутки.

Бабах! На разрушенных верхних этажах один за другим, почти сливаясь, грохнули три взрыва. Вниз полетели куски размолоченного бетона, посыпалась лавина мусора, осела тяжелая туча пыли, повалил дым, а с улицы донеслась бешеная стрельба.

— Опозеры в атаку пошли! — крикнул Клык.

Он прильнул к углу оконного проема и, умело отсекая по два выстрела, открыл огонь из автомата. Двигающийся затвор выбрасывал в сторону вращающиеся гильзы. Они падали на пол, замирая в пыли и мусоре.

В ответ с улицы залетали редкие стремительные трассеры, впиваясь в потолок, стены, выбивая мелкую крошку и пыль, попадая в металлические каркасы колонн, высекая искры и рикошетя.

По первому этажу работал пулемет БТРа.

Лютый, стиснув зубы от боли, пополз на четвереньках к оконному проему.

Грохнул разрыв гранаты, выпущенной из подствольника, кто-то из штрафников, нашпигованный осколками, истошно заорал, катаясь по полу.

Олеся, пригнувшись, поспешила к нему, на ходу расстегивая медицинскую сумку.

Грешок надрывно заорал, непонятно кому и зачем:

— Пулемет стреляет!!! Пулемет стреляет!!!

Гусев дополз до разбитого оконного проема, встал на колени, чуть высунув голову, быстро сориентировался.

Опозеры, числом с роту, пошли на штурм ЦУМа.

Фигурки солдат, прячась за всевозможными укрытиями, упорно продвигались вперед, ведя интенсивный огонь.

Оборону держала изрядно поредевшая рота Никулишина, стянувшего основные силы на первый этаж. Все понимали: стоит только опозерам прорваться в здание — песенка штрафников спета. В плен никого не возьмут, особенно после недавнего боя и проведенной зачистки, опозерам есть, что припомнить.

Лютый, стараясь не тревожить ноющую левую часть грудной клетки и руку, перевел автомат на одиночный огонь, пристроил «калаш» таким образом, чтобы вести прицельный огонь.

В прорезь прицела попал какой-то опозер. Укрывшись в неглубокой воронке с торчащим из нее куском ржавой трубы, он в горячке боя вел злую стрельбу по первому этажу универмага.

Враг был как на ладони. Их разделяли какие-то сто метров.

В подобные моменты Гусев всегда испытывал странное ощущение, которое не мог внятно объяснить. С одной стороны, чувствовал себя вершителем судьбы попавшего на мушку, с другой — понимал, его мишень еще не догадывается о том, что костлявая замахнулась своей косой. Еще секунда — и жизнь оборвется. Грань, отделяющая жизнь от смерти, и вызывала то самое странное ощущение.

Привычно дернулся автомат, звук выстрела потонул в общем грохоте и трескотне. Голова опозера взорвалась красным, тело сползло на дно воронки.

«Мой», — со злым удовлетворением подумал Лютый.

Быстро поймал в прицел следующего. Тот, низко пригнувшись, бежал к укрытию.

Автомат дернулся, затвор выбросил гильзу. Словно с размаху наткнувшись на невидимую преграду, опозер нелепо взмахнул руками, роняя автомат, сел на задницу, медленно завалился на бок, скрючился, болезненно засучил ногами.

«Обратно мой», — подумал Лютый, зло стиснув челюсти.

Следующая цель.

Этот, стоя на коленях, менял магазин. Пуля попала ему в грудь, выбила неизменную тучку пыли из одежды. Удар опрокинул опозера на спину; он так и затих с поджатыми под себя ногами.

«Третий», — мысленно вел свой счет бывший старлей.

Поймав в прицел следующего, Павел нажал на спусковой крючок. Пуля, взметнув мусор под ногами опозера, ушла в землю. Боец торопливо откатился в сторону. Павел опять нажал на спуск. Снова мимо.

— Везет! — со злым удивлением пробормотал Лютый, ловя в прицел живучего врага.

Минометы продолжали обрабатывать этот участок улицы. Взрывы то и дело взметали вверх многострадальную землю.

Мина угодила прямиком в «везунчика». Исковерканное тело подбросило взрывом, на миг скрыв вставшей на дыбы почвой, вперемешку с кусками асфальта. То, что осталось от еще секунду назад живого человека, упало в дымящуюся воронку.

Гусев удовлетворенно сплюнул вязкую скупую слюну.

Бой продолжался.

В поле зрения попал Клык — сосредоточенный, спокойный, хладнокровно жмущий на спусковой крючок. Неподалеку от него пристроился Наумыч, в его глазах застыла отчаянная решимость. И рядом, живой тенью, вел огонь Грешок. На лице парня лежала печать страха, но пока Огрешков перебарывал свою боязнь.

Внезапно он почувствовал взгляд Гусева и обернулся.

Эта весна для Игоря Огрешкова была особенной — он оканчивал среднюю школу. Его буквально захлестнуло дотоле неведомое ощущение новизны и близких больших перемен, кружа голову, оставляя чувство безграничного, необъяснимого счастья.

Последний звонок, по традиции, отмечали всем классом. Днем на заказанном родителями вскладчину автобусе ездили по всяким памятным городским местам. Откровенная скука мероприятия скрашивалась безудержным весельем, смехом, непривычным видом девчонок. В школьной форме, с бантами они выглядели, как неожиданно повзрослевшие первоклассницы.

Вечером все собрались в снятом опять же родителями кафе, где ждали празднично накрытые столы, сдвинутые вместе.

Проголодавшиеся выпускники, галдя, набросились на еду. Огорчало одно: родители, пристроившиеся отдельно, сразу и безапелляционно заявили — никакого спиртного.

Но, ничего, еще вся ночь впереди.

Казалось, что этой ночью не спит полгорода. Повсюду шарахались пьяненькие выпускники из разных школ. Целая армия таксистов и частников ждала на обочинах или сновала по городу, желая подвезти, подзаработать. Разъезжали молодые парни, жадно высовываясь из салонов авто и предлагая выпускницам прокатиться.

Кто-то из девчонок проявлял разумную осторожность, а кто-то, наоборот, — лез бездумно в салон навстречу неизвестности.

Везде группками тусовалась молодежь, доносился разноголосый смех, отборный мат, вспыхивали бесчисленные огоньки сигарет, выстраивались батареи опустошенных жестяных банок, пивных и даже водочных бутылок; где-то бренчала гитара, из забитых под завязку уличных кафе наперебой гремела музыка.

Старшее поколение вспоминало свой выпускной. Те, кто помладше, жили ожиданием своего последнего звонка, а пока приобщались к чужому веселью.

Местами уже вспыхивали конфликты, порой перераставшие в потасовки. Хорошо, если рядом оказывалась полиция, успокаивая горячие головы. А если блюстителей порядка не было, потасовки либо затухали сами, либо под визг девчонок и матюги парней крутились вихрем, пока кто-нибудь не лез разнимать.

Одноклассники Игоря разбились на группки и разбрелись кто куда.

Огрешков оказался в одной из таких компаний, намеренно стараясь быть поближе к Насте Лукьяновой. В нее он был тайно и потому безответно влюблен.

Боясь насмешки или отказа, Игорь держал в себе свои чувства, мучился от неопределенности и в то же время пребывал в состоянии любовной эйфории. А она — яркая, смешливая и совсем не такая, какой была всего лишь год назад, иногда снисходила до Огрешкова с какими-нибудь просьбами или обычными разговорами, тем самым окрыляя несчастного «Ромео».

Заводилой в их классе выступал Антон Юрченко, мнивший себя красавцем и умницей. Чересчур высокое самомнение сказывалось на его отношении к другим. Мало кого из сверстников он полагал ровней себе, потому к большинству ребят относился, в лучшем случае, снисходительно, куда чаще — заносчиво и высокомерно.

Зато девчонки… те просто смотрели ему в рот. И Настя тоже.

И только из-за нее Игорь сегодня оказался в одной компании с Юрченко, хотя терпеть его не мог. Они даже как-то дрались в восьмом классе. Каждый считал, что победил он, хотя драчку разнял физрук, дав обоим драчунам непедагогичные подзатыльники.

Сколько потом разговоров было об этой драке!

Собирались продолжить, но никто так и не сделал первого решительного шага, только гоголем ходили вокруг друг друга, дескать, только полезь — получишь сразу.

И вот, на тебе… приходится терпеть его общество!

Юрченко вышагивал впереди всех. Остальные, понятия не имея, куда идут, послушно следовали за ним, переполненные ощущением особенности этой ночи. Ведь она — последняя перед взрослой жизнью. Впереди рассвет, за которым эта взрослая жизнь распахнет свои двери.

А пока они просто шли по центру города, делились воспоминаниями, смеялись над старыми шутками и приколами. Повсюду гуляли выпускники из других школ, встречались на пути редкие взрослые, компании парней, жадно высматривающих выпускниц поразвязнее и попьянее. Тут же в охоте за пустыми бутылками ходили скорбные тени бомжей и окончательно спившихся алкашей, пришедшие из совсем другого мира.

Какие-то хорошо подпившие выпускники залезли в фонтан, их одноклассницы, подогретые алкоголем, устроили чуть ли не стриптиз. Собралась большая толпа любопытных: они фотографировали, снимали на камеры и тут же отправляли снимки и видео на свои странички в Интернет.

О, как Игорь злился на этого павлина Юрченко! Что он возомнил о себе?! Куда он идет? Почему все идут за ним? Да плевать на всех! Почему Настя идет за ним?!

Как было бы здорово, если бы они остались с Настей вдвоем!

Игорь знал, что не опозорится перед нею. Он умеет целоваться. И не только. Когда ему исполнилось восемнадцать, это было зимой, отец сам купил ему девочку по вызову, вогнав этим сына в ступор. Отец! Сам!

Он сказал:

— Игорь, тебе восемнадцать. В твоем возрасте я уже в армии служил, но тебе делать там нечего. Можешь мне поверить.

Юноша, знавший об армии из рассказов знакомых, газетных заметок и телевизионных передач, кивнул.

Отец продолжил:

— Сначала поступишь в институт, а там что-нибудь придумаем. Но это не значит, что я позволю тебе остаться рохлей и маменькиным сынком. Пора становиться мужиком. У тебя уже была какая-нибудь девчонка?

Красный как рак сын покрутил опущенной головой, стесняясь смотреть на отца.

— Ничего. Не дрейфь. Вон, фамилия у нас какая греховная. Матери только не проболтайся. Усек?

— Да.

— То-то. Это мой неофициальный подарок тебе на день рождения, чисто мужской. Ладно, поехали, квартиру снимем часа на четыре. Я вас оставлю вдвоем. Четыре часа хватит?

Огрешков-младший молчал. В этот момент он почему-то думал, что отец может вот так и своей жене изменять, а может, у него вообще любовница есть. Ему стало жалко мать, Игорь очень любил ее, но и на отца обиды не было. Отца он тоже любил и уважал.

Грешок, не выдержав взгляда Гусева, потупился.

«Хлебну я с ним лиха», — решил Павел.

А потом подумал, коли держится парень, значит, есть еще шанс, что выйдет из него толк, получится не дите-переросток, а нормальный мужик. Солдат.

Меняя позицию, пробежал Студент. Случайно зацепился струной с «трофеями» за торчащую арматурину. Второпях освободившись, побежал дальше, присел перед заранее намеченным оконным проемом и дал короткую очередь.

Чеснок притащил рацию, протянул Гусеву гарнитуру:

— Ротный на связи.

Павел надел наушники.

— Гусев! Держишься?

— Держусь!

— Молодец! Потери большие?

Он быстро осмотрелся.

Застыв в неестественных позах, лежали трое убитых. Возле очередного раненого склонилась Олеся, накладывая на правое плечо повязку. Бинт сразу становился красным, раненый конвульсивно вздрагивал, девушка что-то говорила ему, а тот судорожно скреб руками замусоренный пыльный пол и дергал ногами.

— Вижу трех «двухсотых», одного «трехсотого».

— Санитарка жива?

— Так точно, жива.

— Пусть у тебя побудет. Мне она пока без надобности. У меня одни убитые. Гребаный «бэтээр» натворил дел! Сожгли гада!

— Я вижу! Чадит, аж солнце закрыло! У меня патроны кончаются!

— Понял! Отправлю четверых с цинками. Нагружу по полной, сколько смогут унести. У меня тут этого добра от опозеров много осталось! Пулемет дам. Всех четверых оставишь у себя. Конец связи.

Гусев сдернул гарнитуру.

— Чеснок! Давай сюда Наумыча и Грешка!

Тот кивнул и привел обоих.

— Наумыч, — сказал Лютый, указав рукой направление, — давай к тому лестничному маршу, а ты, Грешок, — к тому. Сейчас по какому-то из них поднимутся четверо с пулеметом и цинками. Встретить и привести ко мне. Помогите цинки донести. Ясно?

— Так точно, — ответил Наумыч.

— Исполняйте.

Гусев повернулся к Чесноку.

— А ты будь рядом. Где тебя носит постоянно? Радист, твою мать!

— Я не радист! — возразил Чеснок. — Я ее у убитого радиста взял, чтобы не пропала без толку! Мне эта рация на фиг не нужна!

— А мне нужна! — зло оборвал его Павел. — Так что заткнись. Я тебе не твой бывший ротный. Еще раз вякнешь, останешься без зубов, как Студент. Понял?

Чеснок насупленно кивнул.

Пополнение встретил Грешок. Он проводил их к Гусеву.

— Молодец, — похвалил его Павел. — Иди, набивай магазины. Ты! — Гусев ткнул пальцем в пулеметчика. — Займешь позицию у того окна. За тобой — сектор от той пятиэтажки и вон до той! И чтоб ни одна сволота не прошла. Понял?

Лютый глянул на остальных.

— Второй взвод?

— Он самый.

— Как взводный?

— Убит, — буднично ответил солдат.

— Ладно, пристраивайтесь поудобнее, представление продолжается! — распорядился Гусев.

Новенькие разбежались, быстро включившись в бой уже на втором этаже.

Штрафники по одному подбегали к разложенным цинкам, торопливо набивали магазины и сразу же возвращались.

Подошел черед Циркача. Лютый искоса смотрел, как тот по очереди наполняет несколько автоматных рожков. По кисти правой руки, синей от наколок, текла струйка крови — сбил где-то второпях, капая в цинк с патронами. Блатной доставал их, помеченные своей кровью, вытирал о рукав спортивной куртки и защелкивал в магазин.

Между делом бросил на Гусева только один взгляд. Ничего особого в его глазах не было, но Павел оставался настороже.

— Че косишься, начальник? — не выдержал уголовник.

— Страшно, Циркач? — спросил Гусев, испытующе глядя на урку.

— Ты меня на понт не бери, начальник! — с вызовом ответил тот. — Я в таких передрягах бывал, что тебе и не приснится никогда.

— Жалко тебе Фантика?

— А ведь ты ссышь, а, начальник? — спросил Циркач, в свою очередь испытующе глянув на взводного. — Не очкуй! Ты его по-честному заделал. Предъявы нет.

Гусев ему не поверил.

Циркач, напевая веселый мотивчик, занял свою позицию.

Подкатил Клык.

— Чего он? — спросил, косясь на уголовника.

— Говорит, предъявы за Фантика нет.

— Не верь, — посоветовал Клык.

— А я и не верю.

Последним за патронами прибыл Студент.

— Во, закрутилось, а! — азартно крикнул Леха, бухаясь на колени, вываливая из разгрузки свои магазины.

— Ты чего довольный такой? — удивился Гусев.

— А че? — осклабился беззубо Студент.

Его глаза на закопченном лице весело блеснули.

«Вот псих», — с невольным восхищением подумал Павел.

— Чему радуешься, спрашиваю?

— А че мне, плакать, что ли? У нас Грешок для этого есть!

— Вроде держится он! — не согласился Гусев.

— Это я ему пинка дал, — довольно улыбнулся деснами Студент. — Сказал, завалю, если опять забьется в какую-нибудь щель. Я еще капитана ихнего грохнул! — похвастался Леха. — Прямо в морду ему попал! Он — брык, каска в сторону! Лепота!

— Ну, ты и зверюга! — улыбнулся Лютый.

— Не, я седня добрый, еще ни одного скальпа не снял!

— Уйди с глаз моих долой! — с нарочитой сердитостью приказал Павел. И добавил: — Смотри, не высовывайся без надобности!

Пригибаясь, прибежала Олеся, пристроилась рядом, похлопав Гусева по спине.

Тот, занятый стрельбой, обернулся не сразу — лишь когда в магазине закончились патроны.

— Что тебе, Олеся?

— Раненых в медсанбат надо! — крикнула девушка.

— Ты в своем уме? Какой медсанбат сейчас?!

— Ты командир, ты и думай, какой! Только раненых надо срочно туда доставить, иначе не доживут, — отрезала Олеся.

— Ты что, не понимаешь, что нас практически отрезали? И бой сейчас, опозеры раненых, как куропаток, перещелкают.

— Ну а мне что делать?

— Значит, так! Сидишь тихо, не высовываешься! — распорядился Гусев. — Если будут новые раненые, оказывай помощь. А пока помогай забивать патроны тем, кто подойдет. Умеешь?

— Приходилось.

— Олеська, ты давно на войне?

— Давно! Полгода почти! Когда началось, меня как военнообязанного медика мобилизовали — и сюда. Даже не думала встретить тебя тут.

Она стала наполнять опустевший автоматный рожок.

Гусев дал короткую очередь. Горячая гильза попала сидящей на полу девушке за ворот. Олеся пронзительно завизжала, заставляя предполагать самое худшее.

Гусев грохнулся на колени рядом.

— Ранена??? Куда???

— Нет! Гильза за шиворот попала! Горячая! Жжет!

— Дура ты, Олеська! Напугала! — сказал Павел, снова поднимаясь на ноги.

— Сам ты дурак, Гусев! — парировала девушка. — На! — Протянула заполненный магазин.

— Куда высовываешься?! — рявкнул Лютый, прижимая ее рукой к полу.

Олеся недовольно отстранилась, поправила сползшее на лицо кепи, заправила под нее торчащие светлые волосы.

— У тебя кровь из раны пошла! — заметила девушка. — Садись, новую повязку наложу.

Гусев покорно опустился на колени. Олеся помогла ему стянуть куртку, осторожно размотала набухший кровью бинт, отбросила в сторону. Достала из сумки новый рулончик, разорвала зубами упаковку, извлекла пузырек с йодом, щедро полила на кровоточащее плечо Гусева. Тот зашипел, стиснув зубы. А девушка умело начала бинтовать рану.

— Бинты у меня кончаются.

— Сколько осталось? — спросил Гусев.

Олеся заглянула в сумку.

— Пять штук.

— Внизу есть запас?

— Я там специально одну сумку оставила. Если не разобрали, то есть.

— Чеснок! — позвал Лютый. — Давай Грешка сюда!

Когда Огрешков прибежал, Гусев скомандовал:

— Дуй вниз, найдешь сумку вот такую. — Он указал на сумку Олеси. — Тащи сюда. Если кто спросит, скажешь, я приказал! Выполняй! Только — пулей!

— Есть! — ответил Грешок и убежал, припадая на простреленную ногу.

Страх в его глазах никуда не делся, лишь затаился где-то в глубине.

«Ничего, — подумал Павел. — Не убьют, так нормальный солдат получится, не хуже других. А самострел… Мало ли, как в жизни может повернуться? Пацан ведь еще совсем, от мамкиной сиськи, можно сказать».

По оконному проему хлестнула пулеметная очередь.

«Откуда?!» — тревожно подумал Павел, невольно отпрянув в сторону, хоть и не маячил в окне. Посмотрел на Чеснока, тоже отпрыгнувшего подальше.

— Откуда? Заметил? — крикнул Гусев.

— Кажись, с пятиэтажки напротив! — крикнул в ответ Чеснок.

— Меняем позицию! — приказал Гусев и махнул рукой в сторону свободного окна в углу зала. — Хватай оставшиеся цинки! Олеська! За мной! Пригнись ниже, я тебя умоляю!

Он поволок здоровой рукой цинк с патронами. Анциферова и Чеснок последовали его примеру.

Лютый задержался возле пулеметчика.

— Видел, откуда лупануло?

— Да! Вон с того окна! — сообщил разгоряченный солдат.

— Так какого… он еще жив?! — зарычал Гусев. — Займись им! И не надо мне тут дуэлей! Вали его сразу, наверняка!

Пулемет заработал снова. Гусев увидел, как оконный проем противоположной пятиэтажки заволокло пылью.

Вдруг тело бойца откинуло назад. Вражеский пулеметчик успел сменить позицию и расстрелял своего противника. Мощные пули разворотили грудную клетку, пробили навылет.

Солдат, опрокинувшись на спину, мелко и часто вздрагивал. Под ним с пугающей быстротой разливалась большая темно-красная лужа.

Лютый зло выругался. Глянул на Олесю.

Та отрицательно покрутила головой, давая понять, что этот штрафник — не жилец.

Его рот исказила предсмертная гримаса, обнажив потемневшие неровные зубы.

Гусев увидел бегущего Студента.

— Куда ломишься?

— Позицию меняю!

— Пулемет возьми. Займись стрелком с пятиэтажки напротив. Смотри, осторожнее. Опытный, гад!

— Ой, боюсь-боюсь! — запричитал Леха, поднимая пулемет. — Грешок! Хватай цинк и за мной. Щас я этого стрелка ворошиловского поимею.

— Осторожнее, говорю! — еще раз напомнил Гусев.

Оба штрафника двинулись по лестничному маршу на почти разрушенный третий этаж универмага.

— Мне сверху видно все, ты так и знай! — напевал Леха, ужасно фальшивя.

Лютый добрался до намеченной позиции и открыл огонь. Ему на плечо легла рука девушки. Отстреляв магазин, он обернулся.

— Что стряслось, Олеся?

— Пойдем! — мотнула она головой в сторону.

— Куда? — не понял Лютый.

— Пойдем, говорю, — повторила Олеся, продолжая тянуть Гусева за собой.

Он послушно пошел за девушкой. Та завела его в полутемную, пахнущую пылью комнатку.

Приглядевшись, Павел увидел старый продавленный диван, перевернутый стол, много бумаг под ногами, разбитый системный блок компьютера и щедрую россыпь CD-дисков.

Гусев поднял один, повертел в руках.

Олеся прильнула к нему и буквально потребовала:

— Люби меня!

— Ты что, Олеся?…

— Люби меня, Паша. Как раньше. Помнишь?

— Нашла время… Психическая, что ли? — проворчал неуверенно Павел.

— Сам ты психический, Гусев. Мы тут все психические. Господи! — начала заводиться девушка, в ее глазах выступили слезы. — Неужели ты не понимаешь, что нас могут убить прямо сейчас, в эту секунду? Неужели не понимаешь?! А я не хочу! Слышишь?! Мне страшно! Я жизни еще не видела!

Она, забывшись, в отчаянии стукнула Павла в раненое плечо.

Едва сдерживаясь от боли, он опустился на диван, сжал зубы, чтобы не застонать.

— Пашенька! Пашенька! Господи! Я же забыла, прости меня! Сейчас, у меня где-то промедол был… Сейчас!

Олеся вывалила содержимое сумки на пол, в полутьме торопливо нашла шприц-тюбик, сделала инъекцию Павлу. Тот затих, расслабился.

Девушка села рядом. Закрыв лицо ладонями, она вдруг заплакала навзрыд, повторяя сквозь всхлипывания:

— Господи! Какая же я дура! Какая дура!

— Олесь, не плачь. Не надо, — пробормотал одуревший Лютый.

Он обнял девушку, прижал покрепче.

Автомат с громким стуком упал на пол, сразу вернув обоих к грохочущей, стреляющей действительности.

Развернув девушку, Павел поцеловал ее в мокрую соленую от слез щеку, затем — в другую, такую же влажную и соленую.

Олеся замерла покорно, ее руки легли Гусеву на затылок.

— Паша…

Павел закрыл поцелуем ее горькие губы.

— Паша… Что же мы делаем…

— Молчи, молчи… — исступленно шептал Павел, покрывая ее лицо поцелуями.

Олеся, задыхаясь, шептала в ответ:

— А помнишь, как мы у моей тетки в деревне нашли брошенный пчелами улей?… Там мед был… Я такого меда никогда не ела раньше, и после — тоже.

— И я не ел, — шептал Лютый. — Я люблю тебя, Олеся… Знаешь, как мне было больно, когда мы расстались? Я даже училище хотел бросить, чтобы вернуться, разобраться во всем… Мать отговорила. Лучше бы бросил, сейчас бы в штрафниках не ходил…

— И мне было больно. Только не сразу, потом… А тогда я в другого влюбилась без памяти. Ты простишь меня, Паша?

— Тебе не в чем извиняться… Это жизнь, Олеся. Она нами крутит.

— Паша, я забеременеть хочу, чтобы меня в тыл отправили. Мне очень страшно, Паша, я жить хочу…

Павел отогнал назойливую мысль, что Олеська могла и раньше забеременеть. Разве не было у нее возможности? Красивая, страстная…

Он не хотел об этом думать. Думал о том, что если Олеся забеременеет, то это будет их ребенок, его ребенок.

Они любили друг друга на скрипящем пыльном диване под грохот разрывов, трескотню автоматных и пулеметных очередей.

Горька и сладка была эта любовь. Как тот дикий мед в брошенном пчелами улье.

Бои стихли повсюду. Наступил хрупкий покой. Прекратился гул канонады над разрушенным, дымящимся городом, перестали ухать минометы. Лишь изредка слышался треск очередей. Это вели войну разведчики, что с обеих противоборствующих сторон занялись сбором информации, поимкой «языков».

Еще стрельбой развлекались солдаты, гоняя вездесущих обнаглевших крыс, разжиревших на трупах, коих под завалами было не считано.

Обе стороны занялись поиском и захоронением тел, благо воронок под это имелось предостаточно.

Безымянные братские могилы усеяли разрушенные городские кварталы. Писари отложили на время автоматы и взялись за авторучки.

Составлялись списки погибших, пропавших без вести. Если была возможность, то похоронки с сообщением «погиб при выполнении боевого долга», «пропал без вести» отправляли родственникам.

Откуда-то появились редкие гражданские. Вероятно, во время боев прятались где-то в подвалах.

На позициях штрафников обосновался, можно сказать, странный человек, назвавшийся Леонидом. Вначале его за лазутчика приняли, в оборот взяли, потом сообразили — умалишенный почти. Видать, нервы не выдержали, вот разум и помутился. Порой, когда у Леонида наступали периоды просветления, он рассказывал жуткие истории, вызывавшие содрогание даже у видавших виды штрафников.

Еще когда только начиналось, когда уличных боев в городе не вели, при обстреле в его дом попала ракета, кто-то из жителей прятался в подвале, опасаясь частых обстрелов, кому-то, наоборот, надоело бегать постоянно туда-сюда: они остались в квартирах.

После обвала дома подвал основательно завалило, из лопнувших труб хлынул кипяток. Несчастные, зажатые обвалом, кричали страшно, варясь заживо в наполняемом кипятком каменном мешке…

Леониду повезло. Он остался в своей квартире, его самого зажало, но не покалечило, и он, не в состоянии выбраться самостоятельно, был вынужден смотреть, как гибнет семья из соседней квартиры. Плиты хаотично сложились так, что мужа и жену прижало в одном месте, а их семнадцатилетнюю дочь — в другом. Сначала они перекрикивались, потом мужу невероятным образом удалось выбраться. Он кое-как, напрягая все силы, побагровевший, с вздувшимися венами приподнял кусок плиты, помогая выбраться жене. Она могла выползать только ногами вперед. В этот момент грохнул еще один взрыв. Мужчину убило сразу, он уронил кусок плиты жене на ноги, сломав их. Женщина кричала долго и страшно. Девушка из своего склепа тоже звала на помощь. Но подмоги не было. Через сутки женщина замолчала. Ее, еще живую, объедали крысы…

Еще через сутки замолчала и девушка…

Самого Леонида в полубессознательном от обезвоживания состоянии вытащили наконец-то появившиеся спасатели.

В дальнейшем он работал на подобных завалах, пока не стал свидетелем, как в детский сад угодила ракета. Зрелище от дымящейся воронки с разбросанными по округе телами детей, игрушек, детской мебели оказалось выше сил Леонида. Остальное он помнил плохо, объяснял путано, нелогично, замолкая вдруг, погружаясь в себя, а то начинал хихикать или странно что-то выкрикивать громко, неразборчиво.

Потом Леонид куда-то пропал. То ли убили, то ли ушел куда. Никто не знал.

Никулишин, прихватив с собой Гусева, отправился к комбату.

Тот, узнав суть претензий, ожесточенно бросил:

— Разберетесь со снайпером, будет у вас все: и жратва, и вода, и курево, вот только водки и баб обещать не могу.

— С каким снайпером, гражданин майор? — не понял Гусев.

— С вражеским, взводный. Он где-то возле ваших позиций работает. Только за неделю, зараза, целое отделение в хозвзводе перещелкал. И, главное, гад, бьет не насмерть, в ногу целит. Так к вам теперь ходить боятся. Потому и сидите вы без еды и без воды. И сидеть будете, пока с ним не разберетесь.

— Своими силами, гражданин майор?

— А какими ж еще? Наши проблемы там, — комбат поднял указательный палец, целясь им вверх, — никому не интересны. Так что думайте, господа офицеры.

Снайпер был опытным воякой, это чувствовалось по его работе: огонь на поражение способен вести с дистанции не менее четырехсот метров, но мог и с более близкого расстояния, если требовала необходимость. При этом никогда не возвращался на одну и ту же лежку.

Штрафники понимали, что со своей территории «работать» ему и далеко, и неудобно. Ходить совсем уж большими кругами тоже непросто, значит, где-то рядом у него проход, скорее всего, под землей — канализациями, водоотводами и подвалами. Это позволяет ему приходить и днем, не опасаясь быть обнаруженным.

Вся сложность заключалась в том, что никто не знал, где снайпер выберет следующую позицию. Наверняка знали лишь одно: этот гад не дает прохода подносчикам воды и пищи. Чего уж ему втемяшилось держать на подсосе штрафников, непонятно. Наверное, обидели его чем-то по незнанию.

Разок воду принесли ночью. Но ее было мало, а людям пить нужно постоянно: не могут они бесконечно терпеть, обезвоживая организм. Да и жрать надо что-то, и курить. С каждым часом обстановка только ухудшалась.

Никулишин вызвал к себе Гусева.

— Хочешь не хочешь, но снайпера надо уработать. Поручаю это тебе.

— За что такая честь, ротный? — хмыкнул Гусев.

— А больше оказать доверие некому. Из взводных ты один остался, тебе снайпером и заниматься.

— Ну, спасибо, капитан, удружил.

— Думай что хочешь, Гусев. Но снайпера мне прижучь к завтрему.

— Ясно. Только снайпера с кондачка не поймаешь. Вычислить бы его надо, на живца поймать…

— Будет тебе «живец», Гусев. Я договорился — завтра к вам с утра пораньше подносчика вышлют.

На охоту, кроме Павла, вызвались еще трое: Клык, Студент и Чеснок. Им уже надоело голодать и мучиться от жажды. Так что зуб на снайпера имел каждый.

Готовились рано, в предутренней серости и промозглой сырости от уже начавшего надоедать дождя.

Лютый вооружился «СВД» [21]. Клык прихватил гранатомет «Муха». Студент и Чеснок довольствовались штатными «калашами».

По предварительной договоренности рассредоточились так, чтобы держать под наблюдением весь путь подносчиков — от позиций заградотряда до расположения роты. По прямой это без малого метров двести. На самом деле путь увеличивался раза в два: приходилось петлять между завалами, воронками, путаницей проводов на упавших столбах, прижиматься к прокопченным пожарами стенам домов с черными глазницами оконных проемов, преодолевать наиболее опасные места по вовсе уж замысловатой кривой через лабиринт коридоров и комнат разрушенных строений.

Рассвет медленно вступал в свои права. Стрелки на круглом, слегка запотевшем от сырости циферблате наручных часов Лютого показывали три часа тридцать две минуты.

Мелкий занудливый дождь, немного успокоившийся ночью, зарядил вновь.

Дымы от продолжающих кое-где чадить пожарищ стелились над землей.

Видимость ухудшилась, но подносчикам это как раз на руку.

Впрочем, как и снайперу. Его опыт наверняка подсказывал ему, что подносчики воспользуются образовавшейся дымкой, чтобы проскочить туда и обратно.

Штрафники расположились так, чтобы со своей позиции видеть друг друга и обмениваться условными знаками без перекрикивания, чтобы не спугнуть дичь.

Но где она появится? А может, снайпер уже давно здесь, и дичь вовсе не он, а они?

Минуты летели одна за другой, и при этом казалось, что время замерло, растянувшись на мучительно долгие секунды, как кадры замедленной съемки.

Гусев взмок от напряжения при мысли, что его могут держать на мушке, и только по прихоти неведомого стрелка он еще жив.

Из него самого снайпер никудышный, стрелял всего несколько раз из «СВД». Для поединка с опытным врагом столь мизерный опыт не годится. Оставалось только надеяться, что противник обнаружится первым. Это хоть чуточку уравновесит шансы.

Павел осматривал черные оконные провалы стоявшего напротив дома, разрушенного вплоть до третьего этажа, закопченного дымами пожаров. Во рту перекатывался и таял кусочек колотого сахара.

Вдруг он увидел, как на втором этаже в проеме окна прошло едва уловимое движение. Торопливо навел перекрестие прицела.

Показалось?!

Нет.

В следующем проеме Павел разглядел фигуру в «песчанке». Снайпер! Как раз занимал позицию для стрельбы. Расстояние всего сотня метров.

Умерив ритм бешено застучавшего сердца, Лютый плавно надавил на спуск. Приклад двинул в плечо. Толчок отозвался тупой продолжительной болью в раненом левом плече. В утренней промозглой тишине грохнул выстрел, прокатившись коротким эхом по разрушенной улице. Одновременно с выстрелом кто-то невидимый толкнул фигуру в грудь, опрокидывая на пол.

Есть!

Наверное, вот так все просто у снайперов и бывает, если не брать в расчет огромный труд по подготовке к одному-единственному выстрелу.

Неужели удалось сделать профессионала?

Ошибки быть не могло, он попал.

Глянул на часы. Всего семнадцать минут прошло, как заняли позицию, а кажется, целая вечность. Успели чуть раньше снайпера. Иначе… Иначе было бы иначе.

Посмотрев по сторонам, Гусев увидел вопросительные взгляды парней. Он кивнул, мол, порядок.

Клык пошевелил гранатометом, давая понять, что не прочь садануть, чтобы уж наверняка. Только куда?

Павел, сжимая и разжимая кулак правой руки, показал пальцами: второй этаж, четвертое окно справа.

Клык повторил знаки, переспрашивая, правильно ли понял. Гусев кивнул.

Через несколько мгновений бухнул выстрел, и окно взорвалось пламенем, вытолкнув наружу клубы пыли и дыма.

К месту снайперской засады подходили по дуге, осторожно всматриваясь, ожидая всякого подвоха. Как в воду глядели: очередь выбила крошку у стены, к которой они прижимались.

— Второй номер! — догадался Павел.

Штрафники моментально распластались на асфальте. Еще одна очередь, но уже над головами.

— Подлюка, — злобно прошипел Клык.

Он ползком попятился назад. И сразу прижался лицом к отсыревшему от дождей асфальтовому покрытию. Стрелок заметил его движение.

Гусев сумел перекатиться так, чтобы оказаться в мертвой зоне для вражеского автоматчика. Трем бойцам повезло меньше, опозер не давал им подняться и поменять позицию, чутко реагировал на малейшее движение.

— Взводный, на тебе все карты сошлись, — не поднимая головы, прошептал Клык. — Иначе он нас тут и оставит… навсегда.

Павел осторожно сместился, уполз чуть подальше. Наверняка стрелок знает, что их четверо. Трех держит под прицелом и, поскольку четвертая мишень осталась вне досягаемости, будет осторожничать. Вряд ли позволит подойти без проблем.

При любом раскладе получалось, что дорога к нему одна — через простреливаемый участок улицы. Там-то он своего не упустит. Единственная возможность уцелеть — резкий рывок и слабая надежда, что враг промахнется.

Павел сгруппировался, приготовился к броску, и тут же неподалеку прошла предупредительная очередь. Противник демонстрировал, что намерения Гусева читает, будто открытую книгу.

— Вот же скотина такая! — выругался Гусев.

Он долго набирался духу, понимая, что надо действовать, пробежать какие-то несчастные метры.

И в это время появился обещанный Никулишиным «живец» — подносчик. Однако вместо термоса в его руках был автомат. Услышав грохот выстрелов, боец, не мешкая, плюхнулся на живот и открыл огонь, шестым чувством угадывая, где находится противник.

Вражеский стрелок на мгновение отвлекся, выцеливая нежданно-негаданно взявшуюся мишень, и в ту самую секунду, когда очередь прошила подносчика навылет, Гусев ринулся вперед. Он влетел в парадное подъезда, пробежал по ступенькам и, безошибочно угадав квартиру, ворвался внутрь.

Опозер, спиной почуявший чужое присутствие, развернулся, попытался перевести автомат на Гусева, но Павел не дал ему это сделать, хладнокровно разнеся его череп на мелкие части.

А потом устало опустился на корточки и вытер выступивший пот.

— Взводный, ты как? — закричали снизу.

— Нормально, — скорее для себя, чем для них, ответил Гусев и, высунувшись из оконного проема, помахал рукой: — Порядок, аники-воины, поднимайтесь!

У второго номера ничего ценного не нашли: так, обычная солдатская мелочовка. Зато у самого снайпера оказалось кое-что поинтересней: карта местности с подробным описанием минных полей.

А еще — оставшаяся без хозяина «СВД», почти не пострадавшая, если не обращать внимания на покрывшую ее копоть. На прикладе насчитали двадцать восемь зарубок.

— Надо же, — сплюнул Чеснок. — Столько душ на тот свет спровадил!

Перед тем как уходить, не спеша покурили, уже не экономя сигареты, как недавно — одну на двоих-троих. Сейчас, когда снайпера нет, подносчики станут посмелее, появятся и сигареты, и вода, и жрачка.

Не сделавшие ни одного выстрела Студент и Чеснок разочарованными не выглядели. Настрелялись уже вдоволь. Каждый понимал, что на его век войны еще хватит, лишь бы век этот не оказался коротким.

Павел вскинул свою «эсвэдэшку», посмотрел через оптику на открывшийся перед ним раскуроченный войной кусок города, признавая, что позицию вражеский стрелок выбрал хорошую. Как же он так опростоволосился, подставившись неопытному стрелку? Хотя на войне всякое бывает. И на старуху проруха случается.

И тут увидел, как метрах в ста от них из неприметной трещины в земле появилась чья-то голова. Она повертела по сторонам, и Гусев узнал Циркача.

Тот вылез наружу и, пригибаясь, скользнул за ближайшую кучу битого кирпича. Следом показался Смешной, а потом и остальные уголовники.

— Вот так номер, парни, — произнес Лютый, не отрываясь от прицела.

Штрафники мгновенно насторожились, клацнув предохранителями на автоматах.

— Куда-то наши блатные настропалились, — успокоил товарищей Павел. — Вылезли из какой-то дырки. У Смешного в руках, кроме оружия, — РД [22].

— Дезертируют? — предположил Чеснок.

— Не похоже, — задумчиво ответил Павел.

Студент подхватил винтовку убитого снайпера, тоже уставился в окуляр.

— Что там? — нетерпеливо спросил Клык.

— Баба голая, — подначил Студент.

— Да иди ты!

— К ней? — невинным тоном поинтересовался Леха.

— Что, в натуре, баба? — вскинулся Клык.

— Успокойся, нет никакой бабы, — хмыкнул Гусев.

— Дай, гляну. — Клык потянулся к винтовке Чечелева.

— Обойдешься. Я сам на бабу смотреть буду.

— Сволочь!

А Студент приговаривал:

— Сиськи какие! Четвертый или даже пятый размер… Жопа… Ништяк!

— Уймись, страдалец, — урезонил его Гусев. — Интересно, куда блатные ходили? И ведь как они ловко! Втихаря от всех. Я даже не заметил, как смылись. Где же они были?

— Так пойдем, спросим! — бодро предложил Чеснок.

Он хоть и побаивался уголовников, но чувствовал, что парни в обиду его не дадут.

— Пошли, — легко согласился Лютый.

Он и сам собирался так поступить. Ведь эта братва из его взвода. Командир, твою мать…

Урки тем временем короткими перебежками, прячась за всевозможные укрытия, устремились на позиции штрафной роты.

Гусев с бойцами аккуратно прокрался за ними.

Первым делом он доложился Никулишину, показав трофейную винтовку.

— Отстрелялся, падла, — коротко сообщил Лютый и добавил: — Пусть подносчиков отправляют. Моим жрать нечего.

— Доложу, — кивнул ротный. — Ты молодцом, Гусев. Матерого волчищу уработал.

— С ним вот еще что было. — Павел передал ему план минных заграждений.

— А вот это ценно вдвойне. Комбат тебе…

— Знаю-знаю, — перебил его Гусев. — Скостит еще месяц, но у себя оставит.

Вернувшись, Гусев подозвал Лемешко, Чечелева и Чеснока:

— Вы со мной или как?

— Само собой, — ответил Студент.

Чеснока Павел все же не взял, оставил дежурить у рации.

Они пошли к закутку, облюбованному урками.

Без Фантика блатных осталось шестеро. Они устроились на пластмассовых ящиках вокруг точно такого же, накрытого газеткой. На ней лежали деликатесы по нынешним временам, особенно для штрафников, не балуемых разносолами: круглая полупрозрачная банка с кусочками какой-то рыбы в масле, нарезанные желтые ломтики сыра и розовой вареной колбасы; посредине ящика возвышалась двухлитровая пластиковая бутылка газировки.

Увидев такое изобилие, Гусев и его бойцы замерли, с непониманием осматривая «пиршественный стол».

— Приятного аппетита, — произнес Павел.

Продолжить разговор он собирался более жестко.

— Не жалуемся, начальник, — ответил Смешной.

Другие уголовники даже не повернули голов в их сторону. Они не спеша накалывали штык-ножами колбасу, сыр, ломтики рыбы, отправляли их в рот, медленно прожевывали. Жевательные мускулы выделялись на их худых осунувшихся лицах с бледной, нездорового цвета кожей.

Смешной с характерным треском скрутил крышечку у бутылки. Из горлышка с шипением пошла пена. Блатной принялся разливать газировку в пластиковые одноразовые стаканчики. И их где-то нашли!

— Откуда столько шамовки, Циркач? — спросил Павел.

— В магазине купили, начальник, — нехотя, будто делая одолжение, ответил Селиверстов, меланхолично пережевывая.

— Адресок не подскажешь? — начал заводиться Гусев.

Ответ уголовника он расценил, как открытую насмешку и даже вызов: какие могут быть магазины в разрушенном городе?

Циркач многозначительно молчал, продолжая набивать рот.

— Ты что сидишь перед командиром?! А ну встать! И прекрати жевать, будто корова какая!

Уголовник медленно приподнялся.

— Ну, встал. Чего еще? Сплясать?

Поиграв желваками, Павел произнес:

— Я видел, как вы из какой-то дырки вылезли. Где были?

— Так родились только что, начальник! — осклабился Селиверстов.

Остальные нагло загыкали, изобразив веселье.

— А! Ну, с днем рождения! — усмехнулся Гусев, с раздражением думая, что блатные положили с прибором на него и вообще на все.

И добавил:

— Я жду ответа, Циркач.

— «Не плачь девчонка, пройдут дожди, солдат вернется, ты только жди!» — под общий глумливый смешок урок прогнусавил Митяй.

— В зубы хочешь? — спросил у него Клык звенящим от напряжения голосом.

— Неа, не хочу! — энергично ответил Митяй, сделав показушно-испуганное лицо. Нагло уставился на Лемешко. — Что, уже и петь нельзя?

— Не кипятись, Миха, — сказал Гусев, глянув на товарища, и предложил Циркачу: — Отойдем.

— Зачем? — делано удивился Селиверстов. — У меня от семейников [23] тайн нету, а у тебя, Лютый?

— Отойдем, говорю.

— А если не отойду — застрелишь?

— Застрелю, — кивнул Павел. — Как собаку. И ничего мне за это не будет. Так что пойдем по-хорошему.

— Как скажешь, начальник, — с неохотой процедил Циркач.

Они отошли.

— Где были, Циркач?

— К опозерам ходили, начальник, — нехотя ответил жулик, глядя в сторону.

— К опозерам?! — обалдел от такого заявления Гусев.

— Да ты не гоношись, начальник, — усмехнулся уголовник.

Рандолевые фиксы на миг показались под тонкими бледными губами, в глазах зажглась и тут же потухла насмешка.

— Мы воры. Есть такая профессия — у Родины воровать, — добавил он вполне серьезно.

Но не было понятно: то ли глумится, то ли говорит серьезно.

— А поконкретнее про опозеров? — настаивал Гусев.

— Ты прям, как «кум» на моей последней зоне, — хмыкнул Селиверстов. — Кстати, я здесь чалился, на «шестерке».

— Я в курсе, — кивнул Павел. — Я тоже из местных.

— Слыхал, — в свою очередь кивнул Циркач. — Клык и Студент — земляки твои?

— Не только. Наумыч, Грешок и Чеснок — тоже. Ты не темни, Циркач. Отвечай.

— От как судьба-то распорядилась, а! — делано удивился Селиверстов. — Воевать в родном городе!

— Не темни, говорю.

— Ладно, слушай. Нашли мы случайно провал один. Вернее, нашел его Митяй, когда во время боя прятался от обстрела. Сказал, что это не просто яма, а лаз какой-то глубокий. Ну, мы после проверили, что да как. Оказалось, что этот пролом ведет аж в шахту заброшенного метро.

— Ну, знаю про метро. Его так и не построили. Велись какие-то работы. Потом, из-за постоянной нехватки с финансированием, в конце концов, засыпали временно. Как объясняли — чтобы грунтовые воды не затопили или еще зачем, не ясно. Давно это было, лет двадцать назад, — сказал Гусев.

Жулик кивнул:

— Нет ничего более постоянного, чем что-либо временное. За двадцать лет и не почесались. Вот эту шахту мы и нашли. Засыпана она не полностью. Даже такое эта гребаная власть сделать не в состоянии. Недаром война началась.

— Ты за эту власть воюешь, Циркач, — напомнил Павел.

Селиверстов лишь усмехнулся и сказал проникновенно:

— Я за себя воюю, начальник. Только за себя. Ладно, слушай дальше. Пройти по этой шахте можно большой толпой. Дальше через штольню есть выход на поверхность, там лестница, подняться и спуститься можно. Штольня ведет в расположение опозеров на площади Революции, что перед зданием краевой администрации. Там караулы, все как положено, но штольня, что характерно, не охраняется и не заминирована, как видишь, раз мы целехонькие. Может, для каких-то целей держат, не знаю. А может, по великому российскому бардаку оставили без присмотра. В общем, если умеючи, то проскользнуть можно.

— А фонари где взяли? — поинтересовался Павел. — Как по шахте шли?

— Есть один фонарь, — опять кивнул Циркач. — Не очень мощный, правда, но все не вслепую идти.

— Ну и? — нетерпеливо спросил Лютый, в душе удивляясь бесшабашности и авантюризму уголовников.

— Ну и шаримся там у них, берем, что плохо лежит.

— Так вы воруете у них еду, когда они спят?! — поразился Павел.

— Я — вор, начальник, — на этот раз вполне серьезно ответил Селиверстов.

Лютый испытал невольное уважение к блатным, чье присутствие до сего момента он воспринимал не иначе, как с раздражением, как неизбежное зло, от которого никуда не деться. А вот, поди ж ты! Отчаянные, ничего не скажешь! И ведь не голод их туда гонит, а тот самый дух авантюризма, незнакомый большинству «нормальных» граждан, неспособных на такие поступки на деле. Максимум, что для них доступно — это книги и фильмы, что можно почитать и посмотреть в уютной обстановке. Но чтобы рисковать жизнью, как герои книг и фильмов, — тут вряд ли.

А такие, как эти уголовники, раньше становились первопроходцами. Да хотя бы та же Сибирь лихими людишками завоевывалась, что до этого на большую дорогу с кистенями выходили.

Даже баб им в крепости присылали соответствующих. Кидался клич среди баб: кто желает пойти жинкой в Сибирь, та получит пять рублей серебром. Деньги по тем временам очень хорошие. Можно было крепкое хозяйство на них поднять.

И находились желающие. Шли. Становились женами тех первопроходцев. Нередко в пьяной горячке убивали мужиков своих. За это жинок били плетьми на центральной площади и опять выдавали замуж.

Все это Павел еще до войны читал про Красноярский острог семнадцатого века.

Он покачал головой.

— Ладно. Понял я. Надо будет сходить, глянуть. Может, пригодится. Дашь фонарь?

— Дам, — согласился Циркач и добавил: — Ты Клыка усмири, начальник, чтобы людям не грубил, и сам аккуратнее со словами будь.

— А то что? — не удержавшись, с вызовом спросил Гусев.

— Пойду я, начальник, — будто бы покорно произнес Селиверстов, проигнорировав вопрос.

Он ушел, а Павел махнул рукой Клыку и Студенту, подзывая.

— Ну что? — спросил Лемешко.

Павел пересказал им все, что услышал от Циркача.

— Надо бы сходить, проверить. Может, сгодится, чую, наступление скоро.

— Сходим, — поддержал Студент. — Только как впотьмах-то идти?

— Циркач обещал фонарь дать.

— Запасливые, — проворчал Клык.

— Жалуется он на тебя, говорит, людям грубишь, — усмехнулся Павел.

— Настучал, что ли? — беззубо улыбнулся Студент.

— Предупредил, — поправил Гусев. — Так что ты, Миха, лишний раз на рожон не лезь. Блатные и без того тебя, как омоновца бывшего, не любят, а ты им масло на огонек льешь. Голову ночью отрежут — скажут, так и было.

— Спасибо за заботу, командир, — кивнул Клык. — Только и ты меня послушай. Я тебе дурного не посоветую. Ты свое дело сделал: снайпера грохнул, материалы ценные при нем нашел, начальству передал. К чему инициативу с этим ходом подземным проявлять? Все равно был штрафником, им и останешься. Никто статью с тебя не снимет. Даже с раненых не снимают — слышал?

— Слышал, — вздохнул Гусев. — Только и ты не забывай: все идет к наступлению. Даже если переберемся через минное заграждение, все равно в лоб на пулеметы выйдем. А мне этого не хочется, совершенно не хочется.

— И мне не хочется, командир. Просто много желающих нашими ручками из огня каштаны таскать — и мне это не по душе.

— И, тем не менее, надо сходить, — решил Лютый. — Но не для того, чтобы пошариться. Наверх подниматься не будем. Разведаем только, что да как. Вот те крест, пригодится скоро.

— Тебе решать, взводный, — угрюмо протянул Клык.

В расположение роты в сопровождении особиста и четверых заградотрядовцев прибыл никому не известный человек, экипированный, как и все прибывшие, в обычный мешковатый камуфляж без знаков различия. Однако среди штрафников быстро пронесся слушок — видать, кто-то из заградотрядовцев шепнул, — мол, этот неизвестный аж из самого штаба дивизии и имеет звание майора.

Не бог весть какой чин, но все понимали: штаб дивизии — это серьезно. Знать, скоро наступление.

Никулишин собрал взводных на втором этаже развороченной обстрелами пятиэтажки. Место выбрал прибывший из дивизии майор: из окна просматривался нужный сектор разрушенного города. Выбор штабного пал на полуразгромленную кухню типовой постройки.

Выглядела она соответственно. Побитые пулями и осколками голубенькие квадратики кафеля покрылись копотью от сгоревшего кухонного гарнитура. Под ногами трещали осколки битой посуды и стекол. Странным образом уцелел плафон под почерневшим потолком. А холодильник в черных от копоти разводах, с оторванной дверцей, изнутри пожелтевший от времени, с пробитой большим осколком боковой стенкой — словно рубанули топором, смотрелся вовсе уж сиротливо.

Затяжной дождь никак не желал успокаиваться. В оконный проем задувал сырой ветер. Белая пластиковая рама разбитого окна, вырванная взрывной волной, держалась на одном честном слове. Казалось, чуть дерни ее, и она вывалится из проема. Осколки стекол перемешались с битой посудой и обгоревшими головешками гарнитура.

Перед тем как сюда войти, Гусев перекинулся парой слов с Никулишиным, спросил, где комбат.

— Ранило «батяню» нашего, — усмехнулся ротный. — А замены не нашлось. Так что пока каждый сам за себя.

— Тебе не предлагали?

— Я ж штрафник. Больше роты не доверяют.

Ротный и взводные разместились вдоль стенки. Одни, наплевав на субординацию, сидели на касках, откинувшись на прохладный кафель, другие просто подпирали стену, вовсе не думая стоять навытяжку перед штабным майором и особистом.

Следом за командирами к кухоньке потянулся рой любопытных штрафников, но они натыкались на заградотрядовцев, занимавших подступы к квартире.

— Все собрались, Никулишин? — спросил особист.

— Так точно.

— Ну и дисциплинка у тебя! — скривил губы особист. — Какого рожна осужденные поперлись за нами?

— А вы у них спросите, гражданин майор, — ответил ротный. — Что касается дисциплины — так ведь контингент соответствующий.

— Спрашивать я с тебя буду, Никулишин, — с нажимом проговорил особист.

— Спроси, спроси, — проворчал ротный, тоже перейдя на «ты».

Особист взвился, но его остановил штабной.

— Товарищ майор, с вашего позволения я начну, — сказал он, прервав назревающий конфликт.

Все знали, что Никулишин неудобный офицер, в рот никому не заглядывает. Потому, несмотря на возраст, никак не мог прыгнуть выше капитана. В штрафники угодил, послав на три буквы какого-то генерал-майора, прибывшего с проверкой. Очевидцы рассказывали, что генерал-майор матерился, как сапожник, разнося всех подряд, так ему все не нравилось. Тут на свою беду и подвернулся Никулишин. Как только генерал в очередной раз сорвался на мат, брызгая слюной на капитана, тот отчетливо послал высокого чина по известному адресу и, повернувшись спиной, удалился, не спросив разрешения. Это и решило судьбу норовистого офицера.

— Завтра в четыре ноль-ноль начало наступления, — сказал штабник. — Ваш батальон должен прорваться к зданию краевой библиотеки. За ним пойдет двести одиннадцатый мотострелковый полк. Однако у вашей роты, Никулишин, особая задача. Вы должны занять здание кинотеатра «Луч» и обеспечить огневое прикрытие атаки.

— Артподготовка будет? — хмуро спросил Никулишин.

— На вашем участке — нет.

Штрафники зароптали, а Никулишин, пытаясь справиться с дергающейся от нервного тика левой щекой, зло спросил:

— Вы что, совсем охренели?!

— Никулишин!!! — повысил голос особист.

Но тот, не обращая внимания, уставился на штабного.

— На убой людей гоните! Снарядов вам жалко?!

Майор спокойно сказал:

— Во-первых, никто на убой вас не гонит. Благодаря разведке, мы имеем схему проходов через минные заграждения опозеров. А это уже немало. Разведчики рисковали жизнями, добывая эти сведения. Для вас, между прочим. Со схемой ознакомитесь перед началом наступления, о наших проходах узнаете тогда же. Во-вторых, какая артподготовка? Вы находитесь в непосредственном соприкосновении с противником, то есть в зоне поражения! Вам ли, кадровому офицеру, не знать такой прописной истины? О чем вы говорите, Никулишин? В-третьих, мы все на войне. А на войне, знаете ли, принято в атаки ходить. И вот еще что, Никулишин. После того как ваши люди ликвидировали снайпера, в штабе решили рассмотреть вопрос о вашем досрочном освобождении и отправке в обычную войсковую часть, но теперь вижу, что этот вопрос следует отложить на неопределенное время. Глядите, Никулишин, как бы за ваш гонор вам опять не добавили срок.

Никулишин вызверился:

— Гражданин майор, может, вы не знаете, но схемы вражеских минзаграждений добыли мои бойцы, конкретно — командир первого взвода Гусев. Кабы не он — не удивлюсь, если б вы нас прямиком на мины и погнали.

— Никулишин, не забывайся! — рявкнул особист. — Забыл, что тебе второй срок светит? Так мы его хоть щас оформим!

— Напугал ежа голой жопой! — в ответ рявкнул бывший капитан. — После завтрашней атаки новый срок уже никому не понадобится, все здесь ляжем.

— Мне не нравится ваше заупокойное настроение, Никулишин, — ответил штабной.

Он помолчал и добавил:

— Вы — штрафники. Направлены сюда приговорами военных судов. Естественно, и отношение к вам особое.

— Так что мы теперь, не люди, что ли?! — горько усмехнулся ротный.

— Гражданин майор, есть предложение, — обратился Гусев к штабному.

— Слушаю, — откликнулся тот.

— Командир дело говорит, ляжем тут все.

— Вы это хотели сказать? — прервал штабной.

— Не совсем. Мои бойцы обнаружили проход в заброшенной шахте недостроенного метро. С их слов, на площади Революции есть выход на поверхность, да я и сам это знаю, местный все-таки. Отец рассказывал, что когда-то там хотели станцию построить. Это как раз за краевой библиотекой. Предлагаю силами взвода пройти по шахте, выйти на поверхность и ударить опозерам в тыл.

— Фамилия? — спросил штабной.

— Осужденный Гусев.

— А, так вы и есть тот самый взводный, раздобывший схему минных заграждений? — майор с интересом посмотрел на Лютого. — Звание и должность до суда?

— Старший лейтенант, командир мотострелкового взвода.

— За что направлены в штрафной батальон?

— За драку, гражданин майор, — усмехнулся Павел.

— Что ж, Гусев, я доложу о ваших соображениях в штабе. На этом совещание окончено, — сказал штабной и обратился к особисту: — Товарищ майор, мне нужно побывать и в других ротах батальона, довести до них задачу. Проводите меня?

— Разумеется, — без энтузиазма согласился тот.

Когда они уходили, штрафники и не подумали встать по стойке «смирно». Оставшись на разрушенной кухне, некоторое время молчали. А потом заговорил Никулишин, вначале выдав сочную матерную тираду.

— Значит так, — сказал он успокоившись. — Боезапасом затариться под завязку. Воды взять по две фляжки на рыло. Что касается этого штабного — не такая уж и важная птица он, раз из штаба погнали на передовую. То, что он тут наплел — херня. Никаких карт, никаких приказов в письменном виде не предоставил. Все на словах. Сдается мне, они там и сами толком не знают, что надо делать. Стратеги, в рот их мама целовала! Привыкли на чужом горбу в рай въезжать. Сделаем, как они говорят, — ляжем все до единого.

— Так что делать-то, командир?

— Что делать? Атаковать. Но не со всей дури, а с умом. Гусев дело говорит. Этот штабной ничего никому докладывать не станет, а хоть и доложит, чует мое сердце, спустят это на тормозах, плевать им на нас. Мы не люди, мы — штрафники. Сами слышали.

Взводные закивали.

— Ладно, теперь по существу. Второй и третий взводы пойдут по этой стороне улицы Маркса под прикрытием домов. Я схему минзагов себе заранее скопировал, так что будем живы — не помрем. Ты, Гусев, со своими заходишь через шахту опозерам в тыл. Твоя задача — навести там шороху. Наша задача — дойти до кинотеатра. Если получится, займем с ходу, если нет, соединяемся с Гусевым, закрепляемся на подступах и ждем подхода основных сил. Всем понятно?

— Так точно, — нестройным хором ответили штрафники.

— Разойтись по позициям. Быть постоянно на связи, ждать сигнал к началу атаки, — приказал Никулишин.

Остаток дня прошел в томительном ожидании под шелест мелкого затяжного дождя.

Штрафники большей частью разбрелись по своим «домам», дабы побыть в одиночестве, настроиться на предстоящий бой. Помолиться, как умеют, попросить Бога оставить их в живых или хотя бы отделаться небольшим ранением, чтобы попасть в госпиталь, отлежаться, отоспаться там, а потом вернуться уже в обычную часть, а еще лучше — оказаться комиссованным по утрате здоровья. Но такое возможно только при серьезном ранении. А кому охота остаток жизни инвалидом прожить?

Писем почти никто не писал: кто-то потерял всех родных, другие попросту ничего не знали о судьбе своих родственников. Все перемешалось в единой когда-то стране, разрушенной теперь, прозябающей, раздираемой противоборствующими силами.

День медленно клонился к вечеру. Уже давно почищено оружие, проверен боезапас, водой заполнены фляжки. Каждая минута, каждый час приближали штрафников к смерти, коей все мечтают избежать, но философски принимают неизбежное: коли суждено, так смерть придет от старости, ну а нет… На нет и суда нет. Никто не хотел думать об этом. Гораздо приятнее вспомнить что-то из довоенной поры, ведь у любого были свои светлые минуты, навсегда сохранившиеся в памяти кусочками счастья такого желанного всеми и отчего-то почти недостижимого.

Чтобы хоть как-то скоротать время, солдаты курили, привычно прикрывая огоньки ладонями, выпуская струйки горького дыма. На их лицах — разных: молодых, не очень, заросших щетиной и еще не знающих ее, — лежит печать отрешенности, лишь глаза выдают величайшее душевное напряжение, овладевающее солдатами в такие часы.

Четверо штрафников во главе со Студентом быстрыми перебежками пересекли улицу Карла Маркса, перелезли через пролом в ограде на территорию парка. Рассредоточившись, они решительно побежали к бэтээру, заходя сбоку.

БТР-90 «Росток» прятался за грудой металлических каркасов всевозможных аттракционов — каруселей, вагончиков детской железной дороги и прочих штуковин, когда-то радовавших детвору, с нелепо выглядящими в этих условиях рисованными фигурками мультяшных персонажей — всегда жизнерадостных, смешных и беззаботных. Теперь их бульдозером сгребли в одну монументальную возвышенность.

На пути попался окопчик с пятью опозерами. Вероятно, это был десант боевой машины, что по штату должен составлять шесть человек.

Бойцы оппозиции штрафников откровенно проморгали. Ну никак не ожидали появления врага — вот так сразу, неожиданно, почти из ниоткуда. Это стоило им жизни. Студент застрелил их с ходу, не дав поднять оружие.

Штрафники добежали до бэтээра. Чечелев с разбегу прыгнул на подножку, ухватился за скобу, вскочил на машину и постучал по башне прикладом.

Когда приподнялась крышка, он сунул ствол в приоткрытый проем люка и дал хорошую очередь. С командиром машины и наводчиком-оператором было покончено.

Леха забарабанил прикладом по правой крышке люка, где располагалось место старшего стрелка.

— Вылазь, падлы! — крикнул он. — Вылазь, или сожгу заживо!

— Мужики! Не надо! Мы сдаемся! — донесся из нутра стальной машины приглушенный крик.

— Вылазь!

— Мы сдаемся! Только не стреляйте!

— Вылазь, не ссы! — ухмыльнулся Чечелев, расставив ноги над люком.

Крышка приподнялась. Показалось испуганное чумазое лицо молодого парня.

— Здорово, земеля. Чего грязный такой? — насмешливо поинтересовался Студент.

— Не стреляй, — промямлил парень.

— Из машины, — приказал Леха, мотнув головой. — Второй — тоже! — повысил он голос.

Водитель и старший стрелок ужами соскользнули с брони.

Студент стоял на бронемашине, не обращая внимания на мечущуюся повсюду перестрелку и грохот. Выражение его заострившегося лица не предвещало ничего хорошего. Немного погодя он спрыгнул вниз.

Пленные испуганно жались к БТРу. Даже сквозь блестящую копоть было видно, как бледны их лица.

— Леха, не надо, — попросил один из штрафников, предчувствуя недоброе.

— Вытаскивайте тех из башни, — процедил Чечелев своим, не поворачиваясь на голос, сверля прищуренным взглядом пленных.

— Леха, они же сдались.

Пленные поняли, что их жизнь всецело зависит от этого щупленького, коротко стриженного парня, направившего автомат в их сторону.

Из глаз пленного, что помоложе, потекли слезы, грязное лицо исказила гримаса отчаяния.

— Не надо… — попросил он, едва не срываясь на плач.

— Не надо?! — взбеленился Студент. — Не надо?! А ты, блядина, когда с пулемета лупил по мне и другим пацанам, о чем думал?! А?!

Леха снизу вверх ударил пленного прикладом в челюсть.

Тот, коротко вскрикнув, упал, ударился спиной о траки бронемашины и скрючился калачиком. Из носа и рта обильно потекла кровь.

Второй сделал попытку бежать, но его сбили с ног. Находившийся рядом боец вскинул приклад, норовя ударить по лицу. Пленный извивался ужом, отползал, отбрыкивался, пока еще один штрафник не присоединился к избиению. Вдвоем они быстро справились. Пленник уже не защищался, а только утробно охал на каждый тяжелый удар.

Третий штрафник тем временем деловито шмонал мертвецов, лежащих вповалку в окопчике.

Чечелев по очереди оттащил обоих экзекуторов от вздрагивающего тела.

— Все, хорош! — распорядился он и вытащил штык-нож.

— …твою мать, — вполголоса выругались штрафники, понимая, что сейчас будет. — На хрена тебе это, Леха?

Но Студент с ледяным спокойствием проделал свою страшную работу, насадив на струну окровавленный кусочек кожи с коротким волосяным покровом. Потом столь же неспешно и спокойно подошел к другому пленному и оскальпировал его, не обращая внимания на болезненные стоны и судороги несчастного.

— Леха, ты, в натуре, зверюга, — недовольно сказал штрафник. — Чего добиваешься этим?

— А че? — с вызовом спросил Чечелев, вытирая штык-нож и руки о комбинезон оскальпированного пленника.

— Мало тебе скальпов?

— Может, я себе дубленку хочу на зиму, собираю потихоньку, — хмыкнул Студент.

— Вот псих, а!

— Мы тут все психи. Одни больше, другие меньше, — возразил Леха. — Все, хорош нравоучениями заниматься. Думаешь, с тобой опозеры поступили бы иначе?

— Скальп точно снимать бы не стали.

— Да кому нужен скальп твой плешивый? — беззубо улыбнулся Студент, почти с любовью разглядывая голову товарища — с большой, как у Ленина, залысиной и редкими от природы волосами.

— Чего пялишься? — проворчал тот.

— Да так, не нравится мне твой скальп, на дубленку не подходит, — ответил Леха тоном солидного негоцианта, отбраковавшего негодный товар.

Штрафник с досадой сплюнул. А Студент изловчился и совершил почти невероятное — чмокнул его в лысую голову.

Тот брезгливо отер ее ладонью.

— Совсем дурак?

— Поцелуй падшего ангела, — пояснил Леха. — Отметил я тебя. Теперь ты заговоренный.

— В натуре, псих! С каких это пор ты ангелом заделался?

— Ладно, поприкалывались, и бýдя, — серьезно сказал Чечелев. — Вытаскивайте тех из башни. Кто из вас говорил, что умеет водить эту дуру? Поехали наших выручать.

Машина зарокотала двигателем, тронулась назад, выбираясь из плена покореженных аттракционов.

Вырвавшись из парка, БТР заложил лихой вираж на улице Карла Маркса и ненадолго замер. Чечелев на мгновение высунулся из башни и стал орать, сложив ладони рупором:

— Лютый!!! Лютый!!! Это мы!!! Чешите сюда, под прикрытие!!!

Убедившись, что его правильно поняли, он спрятался в башне.

Остатки взвода — не более пятнадцати человек, пригибаясь, врассыпную побежали к БТРу. А тот открыл пальбу из пушки, поливая по окнам, откуда по штрафникам вели беглый огонь. Это внесло растерянность в ряды оппозиционеров, не понимавших, почему БТР с их опознавательным знаком на башне — намалеванной белой краской косой полосой — ведет по ним стрельбу. Но на войне всякое случается, поэтому растерянность была недолгой, автоматы и пулеметы загрохотали снова.

До машины добежали только двенадцать человек. Остальные в нелепых позах застыли на исковерканной войной земле.

БТР, продолжая вести огонь, тронулся к кинотеатру. Штрафники бежали рядом, укрываясь за стальной махиной. Путь перегородил сгоревший троллейбус — без стекол, на дисках, так как покрышки тоже сгорели. И как в насмешку — на не полностью закопченном боку осталась часть рекламы, приглашающей отдохнуть на экзотических островах…

Взяв троллейбус на таран, бронетранспортер с громким скрежетом толкал его перед собой. Пушка продолжала изрыгать выстрелы.

Со стороны кинотеатра кто-то бахнул из «Мухи», корпус троллейбуса защитил БТР от попадания, и все же осколками убило еще троих.

«Рогатый» объяло пламенем, хотя, казалось, гореть там уже нечему.

Разогнавшись, бронемашина взлетела по пандусу и впечатала пылающий троллейбус в пролом в стене, затолкав почти полностью.

Добежавшие до здания штрафники прижались к стене. Они добрались до кинотеатра. А вот основные силы пробиться не смогли.

Пушка и спаренный с ней пулемет заработали в сторону краевой библиотеки, выкашивая редкую цепочку опозеров. Их заволокло пылью от разрывов.

С верхнего этажа кинотеатра полетела граната; она рванула на бронетранспортере, не причинив ему вреда, но от взрыва двое штрафников получили контузию. Они, выронив оружие, скрючились у колес.

— Чеснок!!! Связь мне!!! — заорал Лютый.

Тот, подбежав, присел на колено и сунул Гусеву гарнитуру.

— Командир!!! — крикнул Павел. — Видишь бэтээр возле «Луча»?! Мы за ним! Взвода нет почти! Когда подойдете?!

— Гусев! Не можем мы подойти! Слишком плотный огонь! Потери большие! Прорывайся к нам!

— Вы что там, охренели совсем?! — взбеленился Павел. — Я взвод положил, до кинотеатра дошел! И все зря???

Гарнитура потрескивала помехами связи.

Понимая, что сам себя загнал в ловушку, Лютый в отчаянии заскрипел зубами. Он ненавидел все и всех вместе с этой гребаной войной.

Засевшие в здании кинотеатра опозеры притаились. Дым от горящего троллейбуса заволок весь первый этаж, поднимаясь выше, вызывая у людей надрывный кашель, выбивая из покрасневших глаз слезы.

Штрафники с надеждой и волнением смотрели на взводного, ожидая от него чуда.

Лютый постучал по броне прикладом. Из люка показалась голова водителя.

— К своим будем прорываться! — крикнул Гусев. — Не придут они сюда!

— Как не придут?!

— Каком кверху.

— А мы-то зачем сюда ломились?! Чтобы подохнуть?! — истерично крикнул водитель.

— Не ори так, всех опозеров распугаешь! — осадил его Гусев.

— Что, не ори?! Что, не ори?! — не успокаивался водитель. — Подставили нас!!!

— Сам заткнешься или помочь?! — вскипел Лютый.

— Сам.

— Вот и чудненько.

— Не доедем! Сожгут! — обреченно сказал парень.

— Здесь ты тоже не уцелеешь! Так хоть шанс есть!

Гусев взял бинокль, всмотрелся. Увиденное его не обрадовало, опозеры пошли в контратаку; штрафники сначала попятились, огрызаясь огнем, а потом в панике побежали.

Заговорили пулеметы заградотрядовцев, останавливавших панический бег. К ним присоединилась БМП-3, приданная в усиление.

Ротный пытался удержать бегущих, но когда свои открыли огонь на поражение, поднялся во весь рост и, яростно матерясь, стал стрелять от пояса по заградотрядовцам.

— Ненавижу, твари!!! Ненавижу!!! Ненавижу!!! — исступленно кричал он.

Мощная очередь из ПКТ [25] сбила ротного с ног. Стрелку этого показалось недостаточно: очень уж ему была не по душе стрельба командира штрафников по заградотряду. Еще одной длинной очередью он совсем измочалил окровавленное тело, перевернув его с живота на спину.

Опозеры ворвались на чужие позиции, где завязалась короткая неравная рукопашная с теми, кто все же не потерял самообладания, не поддался панике. Их перебили быстро. Развивая контратаку, опозеры двинулись дальше, вступили в бой уже с заградотрядом, отшвырнули и его. Впрочем, заградотрядовцы не стремились стоять насмерть — у них были совсем иные задачи.

Из башни вынырнул Студент, змейкой соскользнул с брони к колесам. К нему присоединились остальные, сидевшие в боевой машине.

— Все, мужики, хана нашей роте, — произнес Чечелев хмуро и добавил: — И нам — тоже. Отвоевались…

— Не бзди, Леха, подворотнями уйдем. Али мы не местные? — преувеличенно бодро ответил Лютый.

Он оглядел оставшихся. Кроме Чечелева, здесь были Чеснов, Огрешков, Ильин, горстка молодых парней и мужиков постарше.

Сейчас они с надеждой смотрели на командира.

Двое контуженых подавали вялые признаки жизни, шевелясь, словно сомнамбулы. Все знали, что пострадавших на себе никто не потащит — это верная смерть. Смогут, пусть идут сами, ну а нет…

Лютый понимал, что надо принимать решение, тянуть дальше нельзя, вот-вот очухаются опозеры в кинотеатре.

— Значит, так, мужики, — сказал Павел. — Весь мой план, как и атака наших, накрылся медным тазом. Единственное, что успокаивает мою совесть, — мы-то свою задачу выполнили, пусть и такой ценой. Но хотя бы вы живы. А останься на позициях — все полегли бы. Не от опозеров, так от заградотряда. На бэтээре прорываться смысла нет. Далеко не уедем, сожгут на хер: вся улица уже в курсе, что мы эту дуру захватили. Поэтому уходим, что называется, дворами.

— Куда уходим, командир?

— К своим, конечно. Или думаешь, опозеры при встрече нальют?

Штрафники улыбнулись пусть не очень веселой, но все же шутке.

— Одна надежда — не должны они в каждом доме да в подворотнях толпами сидеть. И это наш шанс. Главное, не прощелкать хлебалом. Кто отстанет, не взыщите, ждать никого не будем. Пошли! С Богом!

Штрафники рванулись из-за БТРа, поливая из автоматов во все стороны, стремясь перебежать неширокую улицу и укрыться в развороченной пятиэтажке, а дальше — ситуация покажет.

Вслед тут же загрохотала стрельба, срезав сначала двоих наповал, а потом зацепив Чеснова.

Андрею «прилетело» в копчик, он болезненно закричал. Ноги разом перестали слушаться, онемели, стали чужими. Он осел. Пуля, ударившая в рацию на спине, толкнула его лицом вниз.

Чеснок с воем скреб выщербленный асфальт, пытался ползти, испытывая ужасную боль.

Штрафники слышали его вопли, не заглушаемые даже стрельбой. Но никто не оборачивался, предоставив раненого самому себе.

— Не могу, — остановился Гусев. — Простите, мужики.

Он развернулся, пригибаясь, добежал до Чеснова, взвалил его на спину и потащил, чувствуя, что обливается потом, а куртка тяжелеет, пропитываясь кровью Андрея.

Что-то ухнуло рядом, взрывной волной бросило на мостовую.

— Брось его! — закричал подскочивший Студент. — Убило Чеснока. Он на себя все осколки принял.

И, действительно, Андрей больше не дышал.

Гусев встал, его шатало не то от усталости, не то после удара взрывной волны.

— Давай, шевели булками! — подбадривал Студент. — Сейчас эти суки пристреляются, и нам кранты настанут! Бежим!

Заскочив в пятиэтажку, беглецы почувствовали вонь давно разлагающихся трупов. Смрад был столь силен, что перехватывал дыхание.

Они вылетели с противоположной стороны дома очумевшие, не разбирая дороги. И снова потери: шальная пуля угодила в штрафника, мчавшегося последним.

Остальные, петляя зайцами, добежали до следующего дома, запрыгнули в оконные проемы.

Здесь воздух был вполне сносным, поэтому остановились, тяжело переводя дыхание.

— Вот уроды, — выругался на опозеров Ильин. — Не могли тела прибрать. Столько дней затишье длилось!

— Не до того им было, Наумыч, — ответил Лютый. — Они к атаке нашей готовились. Разве не понял — сдал нас кто-то. Может, тот штабной и сдал.

— Этот вряд ли, — помотал головой Ильин. — Иначе нас бы еще в шахте приголубили.

— Значит, другой, повыше, — продолжал гнуть свое Гусев.

В тот момент предательство казалось ему единственно верным объяснением провала наступления.

— К нам гости, — подал голос Студент, ведущий наблюдение. — Встретим объятиями и поцелуями?

И действительно, по их следам шло не меньше отделения опозеров, рассыпавшихся в жиденькую цепочку.

— А то! — усмехнулся Павел. — К бою.

— Этих положим, другие придут, — резонно заметил Наумыч. — Оцепят дом — и все, амба.

— И что предлагаешь? — внимательно посмотрел на него Гусев.

— Я останусь, задержу их, а вы уходите, мне за вами все равно не угнаться — возраст не тот, чтобы зайцем по развалинам скакать… Да и пожил я уже свое, — Наумыч невесело усмехнулся и сразу посерьезнел. — Ладно, все. Уходите, быстрее, пока возможность есть.

Павел подошел к Ильину, приобнял его:

— Отговаривать не стану. Прощай, Наумыч. Хороший ты мужик.

Ильин признательно кивнул в ответ, произнес:

— Леха, Студент…

Чечелев приблизился.

— Что, дядя Вова?

— Выбрось ты свои скальпы. В плен попадешь…

— Не попаду, — перебил его Студент.

— Ну, как знаешь… Давайте, мужики, валите отсюда. Каждая секунда на счету.

Штрафники, быстро попрощавшись с Ильиным, устремились через лабиринт комнат, преодолевая груды кирпичей, протискиваясь в проломы.

К неполным сорока девяти годам Владимир Наумович Ильин имел за плечами двадцать восемь лет брака. Жену Антонину он уже давно не любил. Уважал, привык, а вот любви не было. Пропала куда-то со временем, сменившись прозой супружеских отношений.

А ведь была, да какая!

Женился он на Тосе сразу после армии, даже погулять толком не успел. А чего гулять, когда любовь захлестнула его, завертела водоворотом страстей, пленила бессонными ночами, поцелуями до полного изумления, от которых губы распухают и болят, но кажется, что нет в мире слаще той боли.

Ох, и давно это было! И в то же время, как вчера. Только после этого «вчера» дети — Валерка да Наташка — успели вырасти, своими семьями обзавелись, осчастливили родителей внуками.

Сначала Наташка сподобилась, хоть и младшенькая, а потом и старшой подтянулся. И есть теперь у Наумыча внучка Светуля, прямо солнечный лучик, так светится вся, и внучок Никита, серьезный, обстоятельный, хоть от горшка два вершка.

Владимиру сорок четыре уже стукнуло, когда внучка появилась. Вроде и не старый еще, а уже дед. Странно даже. Только вроде молодым был, а все уже прошло. Жизнь — как вода сквозь пальцы. Куда что делось?

Владимир часто задавал себе этот риторический вопрос. Возраст вроде и не ощущается, а мысли-то постоянно вокруг этого вертятся: что все уже, жизнь, считай, прожита. Что там этой жизни осталось? Лет пятнадцать, а то и меньше. Вон, мужики после пятидесяти мрут, как мухи осенью.

И с годами здоровье лучше не становится, вон, сколько болячек уже нажито. Таким макаром скоро ползарплаты на таблетки отдавать придется. А что поделать — производство горячее, первая сетка, то есть совсем не курорт. В легких уже вся таблица Менделеева, наверное, собралась.

И вместе с тем была у Ильина радость сердечная — Юлия, моложавая разведенка, нормировщица из его цеха.

До поры до времени дальше флирта у них не шло: так, шуточки-прибауточки, подкольчики, якобы случайные встречи за проходной. Пару раз в одной компании у ларька пиво пили после особо тяжелой смены. Он тогда ее до дома проводил. В первый раз в гости напроситься постеснялся, неудобно как-то стало, будто кобель какой при живой-то благоверной. А во второй Юля сама к себе позвала. Подумал-подумал и… согласился.

Почти четыре года так и встречались. Наумыч тайком от жены отгулы брал, однажды в санаторий с Юлей съездил по профсоюзной путевке. Тося думала, что один поехал, лечиться. Как же! После Юльки никаких процедур не надо. Чувствуешь себя молодым не по годам.

Но совесть, она — зараза такая. Начнет грызть — не остановишь. Будь Ильин душой почерствее, как-нибудь справился бы. А так… не перегорело еще в нем старое.

Спустя четыре года стало ясно — надо выбирать. И от того совсем Наумыч с лица спал. Не может он Тосю бросить, хоть и не любит. Предательство это. А Юля ему ультиматумы ставит: или я, или жена. Определяйся.

Правду мужики говорят: с бабами не соскучишься. Горазды они ультиматумы ставить, умеют жизнь превратить в каторгу.

Поговорил он с Юлией по душам. Спросил, за что полюбила его? Мало что ли молодых мужиков в том же их цехе?

Ответила она просто: сердцу не прикажешь. Да и какому молодому разведенка с ребенком на руках нужна? Так только — на раз, на два. Сколько их таких через ее жизнь тенью прошли, не оставив следа. Все стрекача дали. А он, Владимир, надежный, с ним она чувствует себя, как за каменной стеной.

И давай дальше сердце бередить: мол, чего ты все мучаешься, чего живешь с нелюбимой женой? Ведь все у нее, у Юли, есть: и квартира, и машина. Ведь давно ты машину хотел, да все накопить не мог, сначала дети деньги тянули, теперь внукам хочется радость доставить.

Ведь любим мы друг друга, что еще надо? Приходи, живи. На Черное море летом поедем. Ты когда на море в последний раз был? вот-вот. В другой жизни. А жизнь-то, она не бесконечная, надо же и порадоваться ей когда-то.

А вот тут в точку! Прямо в яблочко.

С такими мыслями Владимир Наумович и жил последние четыре года. Разругаются с Юлей, вернее она с ним из-за его нерешительности, помирятся через месяцок. Опять все хорошо, пока домой с работы не придет, где Антонина молчит напряженно. Чувствует что-то, а может, даже знает, но молчит. А он злится. И разговора не получается. Так и молчат.

Он у телевизора в зале, она на кухне. Потом и в спальню пускать перестала: в зал иди, ночуй там с телевизором своим в обнимку.

И дети все видят и понимают, взрослые уже давно. Придут иногда со своими «вторыми половинками» да с ребятишками, порадуют. Шум, гам! Вроде двое всего, а криков!

То играют вместе, то раздерутся до слез и бегут к родителям жаловаться. Тут ведь как? Кто первым пожаловался, тот и прав. Давно ли свои такими же карапузами бегали?

А свои тем временем начинают нравоучениями заниматься. Ну а как же! Выросли, поумнели, можно теперь родителей учить жизни да уму-разуму. Дескать, что вы на старости лет, как кошка с собакой, жизнь прожили вместе, чего уж теперь-то?

Невдомек им, что жизнь еще не закончена, что и в сорок с лишним влюбиться можно. Пусть и другая она, любовь. Не такая, как в молодости, но не менее настоящая.

Хотя порой слушаешь детей и понимаешь: да, правы они, чего уж на старости лет? Жизнь действительно прожита. Все в ней было: и радости, и печали, сколько всего вместе перенесли. И все б ничего, но стена отчуждения только крепче и крепче.

Так и мыкался Ильин, окончательно запутавшись и не зная, как разрубить клубок накопившихся проблем, чтобы никого не обидеть.

Однажды он все же решился. Решился после долгих бессонных ночей, когда курил в форточку на кухне, глядя на темную улицу, где уже давно не горели фонари, где стало опасно появляться из-за начавшихся в стране беспорядков.

Он подумал, что точно уйдет к Юле. Прямо сейчас, ночью. Иначе утром передумает и будет злиться на себя.

Докурив, начал собираться.

Из спальни в халате с виднеющейся из-под него «ночнушкой» вышла Антонина. Прислонилась к косяку, сложила на груди руки, молча наблюдая.

Ее крашенные в черный цвет из-за проступающей седины волосы были накручены на большие бигуди. Это всегда раздражало Ильина. Бигуди на голове. Большие бигуди.

— Что ж ты молчишь? Не спросишь, куда я на ночь глядя? — в сердцах бросил Ильин.

— Хорошо, что ты решился, Вова, — спокойно ответила Антонина. — Ведь вижу я, как ты мучаешься.

— Так ты знала? — растерянно спросил он, останавливаясь посреди комнаты.

Губы жены тронула грустная улыбка.

— Неужели не понимал? — спросила она. — Бабье сердце не обманешь.

Ильин неуверенно пожал плечом.

— Я предполагал, но… В общем, да — я ухожу.

— Носки чистые, рубашки — в шифоньере, — заботливо сказала Антонина, словно не к сопернице провожала супруга.

— Спасибо, я знаю, — виновато ответил Владимир.

Стараясь не смотреть на жену, он ходил, бросал в спортивную сумку какие-то вещи, надеясь, что Антонина скажет что-нибудь еще.

Но она молчала.

Молчал и Ильин.

Перед тем как захлопнуть дверь, он произнес:

— Прости. Но не могу я больше.

Бросил косой взгляд на жену.

Она молчала, упрямо сжав губы.

Переполненный злостью Ильин вышел из квартиры, едва найдя в себе силы не хлопнуть дверью.

Он не знал, что Антонина после его ухода закусила кулак в отчаянии, прислонившись к проклятому дверному косяку. Потом ушла в спальню, рухнула на кровать, уткнувшись в подушку, заплакала горько-горько, жалея себя несчастную, свою жизнь испорченную, тоскуя об ушедшей навсегда молодости…

Ильин шагал по пустынной темной улице. Он чувствовал вину перед женой, жалел ее, но понимал, что рано или поздно все равно пришлось бы выбирать. А так — Рубикон пройден. Обратного пути нет.

В конце-то концов! Он тоже имеет право на счастье, хватит раздумывать, жизнь на исходе. Чего мучить и себя, и Тосю? Правильно он поступил. Правильно.

Зайдя в полутемный подъезд дома, в котором жила Юля, Ильин постоял, размышляя, что скажет сейчас. Ведь он даже не позвонил, не предупредил.

Поднявшись на площадку второго этажа, он увидел ее дочь — шестнадцатилетнюю Варвару. Девушка, по сути еще подросток, нескладная, высокая, худенькая, сидела на ступеньках лестницы. Рядом примостился какой-то оболтус постарше.

Они курили одну сигарету на двоих, по очереди прикладываясь к пивной бутылке. Еще две пустые стояли на ступеньке.

— О, донжуан нарисовался, — ничуть не пытаясь скрыть неприязнь, произнесла девушка. — Здрасьте-пожалуйста.

— Здравствуй, Варвара, — ответил Владимир Наумович спокойно. — А ты что ночью-то не спишь?

— Не ваше дело! — отрезала девушка с вызовом.

Ее ухажер с наглой миной рассматривал Ильина.

— Мать дома? — неожиданно для себя спросил Владимир Наумович, понимая, что сказал глупость.

— Нет, погулять ушла, — с прежним вызовом ответила Варвара.

Ухажер загыкал, изображая веселье.

Ильин надавил на кнопку звонка.

— Между прочим, ходить по ночам в гости — неприлично, — дерзко произнесла девушка, никак не желая успокаиваться.

Ильин стоял молча, катая желваки.

За дверью в коридоре послышались легкие шаги. Щелкнул замок.

Владимир только успел подумать: «Вот доверчивая, даже не спросила, кто».

Дверь квартиры толком еще не открылась, как послышался голос Юлии, решившей, что звонила дочь:

— Ключи же есть, что звонишь? Мне с утра… Ой, Вова… А ты что? Ой, заходи, заходи…

Ильин переступил порог, вздохнул глубоко:

— Вот, Юля, примешь на пээмжэ? [26] Ушел я совсем.

— Ну и слава богу. А ты мою не видел случайно? Третий час ночи, шляется где-то. Совсем от рук отбилась девка. Что с нее вырастет? Может, хоть ты на нее повлияешь, меня вообще не слушается.

Ильин едва усмехнулся, вспоминая отношение девушки, и сказал:

— Там она, в подъезде сидит с парнем каким-то.

— Опять она с этим лоботрясом! — Юлия выскользнула за дверь. Донесся ее голос на повышенных тонах. — Варька! Домой, живо!

Точно так же нервно ответила Варвара:

— Ага! Разбег щас тока возьму!

— Я кому сказала?!

— Не пойду я! — решительно ответила девушка. — Иди сама, со своим хахалем любись!

— Да как ты с матерью разговариваешь, сопля зеленая?!

— Как хочу, так и разговариваю! Сама ты такая!

Юлия зашла, закрыла дверь, прислонилась беспомощно.

— Не могу я больше с ней… Что делать? Пропадет ведь… Да ты проходи, Вова, проходи. Наконец-то хоть с тобой все определилось.

И началась его новая жизнь. В заботе и ласке.

В цеху на тему их отношений и раньше судачили, а теперь и вовсе — шагу не ступить, чтоб за спиной смешок не услышать или косой взгляд не уловить!

Впрочем, мужики ему открыто завидовали — как же, молодую себе отхватил. Да и бабы, многие из которых тоже прошли через разводы и одиночество, порой вздыхали — устроила-таки себе личную жизнь Юлька, не одной теперь век коротать.

Одному начальству все равно было. Работают люди, план делают — вот и славненько.

И все бы Ильину радоваться, но не проходило чувство вины перед брошенной женой. Как-то случайно встретил ее в очереди у магазина. Как раз выходной выдался.

Встретились, поздоровались. Антонина стояла, не поднимая глаз.

Неловко потоптавшись, Владимир Наумович изрек:

— Ладно, пойду я.

Антонина мелко покивала, так и не посмотрев на него. Будто чужой какой.

Ильин ушел, не стал стоять в длиннющей нервной очереди.

Проживут с Юлей как-нибудь. Продуктовые пайки на работе под зарплату давать стали, так что — нормально, с голодухи не помрут.

Он по-прежнему чувствовал себя виноватым. Когда проходил мимо дома, где они с Антониной прожили многие годы, чувствовал, что ноги сами несут его к подъезду. Их подъезду. Порой встречал соседей, все порывался спросить, как там Тося, но не решался.

Отношения с Варварой не наладились. Девушка воспринимала Ильина в штыки, не желала идти на контакт. К тому же скандалы между ней и матерью случались по несколько раз на дню. А Ильин оставался лишь сторонним наблюдателем, не вмешивался.

Однажды Варя ему посоветовала в своей жесткой манере, мол, не ваше это дело, мы сами разберемся, а вы не лезьте.

Так и не наступил в душе Владимира Наумовича покой.

Когда начались первые бои где-то там, далеко, Ильин сам пришел в военкомат. Мобилизуйте, мол.

Энергичный молодой майор, постукивая пальцем по старенькому потрепанному военному билету Ильина, произнес:

— Идите домой, Владимир Наумович. Там без вас разберутся.

Ильин ушел ни с чем, а на следующий день вернулся.

— Что еще? — спросил майор.

— Товарищ майор, уделите мне всего пятнадцать минут своего времени, — попросил Ильин.

Майор кивнул, указав рукой на стул.

Ильин сел и, глубоко вздохнув, начал рассказывать…

Времени у майора он отнял больше, чем просил.

В конце концов, тот сказал:

— Ладно, Владимир Наумович, я все понял. Мобилизуем вас в инженерные войска. Будете понтонные мосты наводить, еще что-нибудь делать.

Провожали его и Тося, и дети с внуками. Конечно, пришла и Юля. Она стояла одиноко в сторонке, ждала, пока Владимир Наумович попрощается со своими. Немного погодя он подошел к ней.

— Прости меня, Юля. Такой вот я бестолковый. Нет мне покоя ни с тобой, ни с Антониной. Не держи на меня зла.

— О чем ты, Вова? Какое зло, господи! — всхлипнула женщина. — Куда ж тебя несет, какая война в твои-то годы?!

— Не могу я, прости…

Они обнялись и стояли молча. В сторонке, как чужие, переминались с ноги на ногу Антонина и Валерка со своим ребенком на руках. Рядом стояла Наташка и держала дочь за руку. А та все норовила вырваться, чтобы побегать по перрону.

Прозвучала команда:

— По вагонам!!!

Народ на перроне засуетился, все пришло в движение. Неуместно торжественно и даже бравурно зазвучал из динамиков марш «Прощание славянки», послышались запоздалые всхлипывания, выкрики о чем-то чрезвычайно важном, что вспомнилось только что.

Ильин пошел к вагону.

Юлия, цепляясь за его руку, шагала рядом, закусив добела губы, роняя редкие слезы.

Место ему досталось с противоположной стороны от перрона, но он стоял в проходе рядом с другими, глядя в немытое мутное окно, пытаясь разглядеть за ним тех, кто был дорог его сердцу, кого он оставил, не в силах больше мучить ни себя, ни их.

Поезд плавно тронулся, набирая скорость, перрон поплыл назад.

Они бежали, хрипло дыша, не останавливаясь. Все понимали — погоня возобновится. Наумыч, сколько смог, столько и продержался. Спасибо ему, и земля пухом!

Беглецы уже достигли недавней линии фронта. Повсюду лежали тела погибших, валялось оружие, едко чадили дымы пожарищ, вилась рядами колючая проволока, увешанная связками пустых консервных банок.

На дне воронок скопилась мутная вода. В некоторых плавали распухшие смердящие трупы…

Метрах в ста, а то и ближе от заградительной линии опозеров виднелись заграждения из колючки, укрывавшей позиции штрафбата. Очертания разрушенного ЦУМа выплывали из пелены стелящегося дыма. Оттуда штрафники этим ранним утром пошли в атаку.

Если б знать, что она так быстро захлебнется!

Теперь эти позиции находились в тылу опозеров.

Штрафники присели на корточки, всматриваясь до рези в глазах в хаос разрушений, готовые к любой неожиданности, сторожко водящие автоматами по сторонам…

Над городом плыла тяжелая канонада. Больше всего громыхало где-то в районе Коммунального моста, увековеченного на бумажной десятирублевке, вышедшей из употребления лет пятнадцать назад. Внушительную железобетонную арочную махину через разделенное островами почти двухкилометровое русло Енисея возвели еще в шестидесятые годы двадцатого века, когда строили основательно, для потомков.

Лютый махнул, указывая направление. Как только штрафники поднялись с корточек, послышались голоса, доносящиеся со стороны рухнувшей блочной девятиэтажки. Бахнул выстрел — добивали кого-то из раненых. Весело, со смешком комментируя обстоятельства.

Пришлось внести коррективы, обходя это место.

И тут произошло то, чего Гусев боялся: они налетели на минное заграждение. Ухнул взрыв, одного из штрафников подбросило вверх, остальные упали, где стояли.

Эхо взрыва еще не утихло в развалинах, как заметалось новое от воплей несчастного. Ему оторвало левую стопу, он истекал кровью.

Бедняга корчился от боли и кричал болезненно, невыносимо…

Оставаться на месте означало только одно — смерть. Понимал это и раненый. Еще он знал, что опозеры в плен его не возьмут. И хотя страшная боль застила его глаза и туманила мозг, он все же сумел обратиться к своим с последней просьбой:

— Мужики, не оставляйте меня этим! Лучше уж вы, чем они…

Студент молча кивнул и послал одиночный выстрел в голову несчастного.

Тот дернулся в последний раз и затих.

На свой страх и риск беглецы поспешили прочь. Каждый молил Бога о том, чтобы не нарваться на мину.

Время пока работало на них. Штрафники торопливо шагали вдоль длинной панельной девятиэтажки, сложившейся, словно карточный домик. Приходилось лавировать между осыпей, хаосом плит, лихорадочно вертеть головами.

И все же они прозевали автоматную очередь, свалившую двоих. Остальные, не видя цели, стреляя куда ни попадя, метнулись по сторонам.

Лютый прыгнул в черное зево подъезда той самой бесконечной девятиэтажки. За ним ринулся еще один штрафник, но короткая очередь вспорола ему спину. Боец вывалился обратно, выгнулся дугой, несколько раз конвульсивно вздрогнул и обмяк.

«Калаш» Гусева огрызнулся по преследователям и, лязгнув затвором, замолчал. Все, магазин пуст.

Павел кинулся в глубь дома, на ходу перезаряжая автомат, думая, как бы не угодить в тупик. Самое лучшее — выбраться на другую сторону. А там, глядишь, никого из врагов не окажется.

Впереди замаячил светлый проем окна. Лютый подбежал к нему, замер, прислушиваясь: нет ли погони. Кажется, тихо.

Вдруг неподалеку грохнула короткая очередь, в ответ затрещали несколько автоматов, ухнул приглушенный помещением взрыв.

«Кто-то из моих отбивается, — подумал Павел, — влипли, похоже. Жаль…»

Опять наступила тишина, если ее можно было назвать таковой из-за общего гула канонады и беспорядочного отдаленного треска выстрелов. У разрушенного Коммунального моста бой завязался не на шутку. Надо пробираться туда. В суматохе уличного боя проскочить к своим вполне возможно, также, как и с равной вероятностью погибнуть от своих же. Но тут уж выбирать не приходится, выходить все равно нужно.

Гусев осмотрел из окна лежащую перед ним часть улицы Урицкого. Кругом разрушенные дома, почерневшие от пожаров стены, черные проемы окон, таящие опасность. Повсюду кучи мусора от обвалившихся зданий, кое-где на них уже угнездилась хилая травка. Вот пробежала крыса, скрылась в какой-то дырке. Несмотря на войну, жизнь продолжалась. Пусть такая — ущербная, унылая, наполненная страхом, но продолжалась.

Мысленно перекрестившись, Лютый полез из своего ненадежного укрытия в окно, спрыгнул вниз, сразу присел на одно колено, поводя по сторонам автоматом.

Никого.

Не успел он пройти и десятка метров, как чей-то властный голос за спиной приказал:

— Автомат положил!

Вздрогнув, как от выстрела, Павел замер.

«Откуда?! Как я мог пропустить его?! Почему не стреляет?!» — отчаянно метались мысли.

Звенящий от напряжения голос повторил:

— Автомат положил! Дернешься — грохну!

«Вот так номер! Я им живой нужен? На хрена?!» — ошарашенно думал Гусев, пытаясь унять крупную дрожь, вдруг ознобом охватившую все тело.

Он медленно перехватил автомат за ремень, чуть наклонившись, опустил оружие на битый кирпич. Замер напряженной спиной. Все еще ожидая выстрела.

— Ручки-то подними, — насмешливо проговорил неизвестный. — Давай-давай!

«Что делать?! Что делать?!» — панически думал Павел.

Руки сами собой потянулись вверх.

— Вот так! — издевательски продолжал неизвестный. — Повернись медленно.

Гусев повернулся. Быстро, переводя взгляд, осмотрелся, пытаясь понять, где засел опозер, чертыхаясь мысленно — как он мог пропустить врага?!

— Ну, здравствуй, птица перелетная.

«Знакомый?!» — поразился Лютый.

Он стрельнул глазами на голос, идущий из черного зева подъезда разрушенного дома. Его и неведомого противника разделяли какие-то десять метров, не больше. Прежде чем пройти этот подъезд, Павел заглянул в него быстро, убедившись, что никого нет, и вот на тебе!

— Кто ты? — спросил он неожиданно охрипшим голосом. С трудом сглотнул.

— Ай-яй-яй! Нехорошо бывших сослуживцев забывать! — все также насмешливо произнес неизвестный.

В темноте входа показался силуэт в мешковатом комбезе песочного цвета. Штатный армейский бронежилет и каска делали силуэт еще более безликим. Лишь белая повязка на левом рукаве куртки свидетельствовала: этот безликий — враг.

Опозер вышел на свет, встав так, чтобы при необходимости вновь укрыться в подъезде.

Гусев не сразу узнал Мирона Давыдова — командира первого взвода мотострелковой роты, в которой они служили вместе еще до войны. Причиной «неузнаваемости» стала низко надвинутая на глаза каска, дающая на лицо бывшего сослуживца тень от поднявшегося над разрушенным городом солнца. Сегодня впервые за долгое время день обещал быть ясным.

Мирон — тот самый дамский угодник и их любимчик, здорово изменился за время с их последней встречи. Лицо стало грубее, а серые глаза жестче. Не было уже в них той юношеской наивности, что светилась в глазах молодого офицера, с которой он безуспешно боролся, стараясь выглядеть старше и серьезнее, дабы произвести желаемое впечатление на женщин. Война сделала свое дело, Давыдов стал таким, каким всегда хотел казаться.

Автомат бывшего сослуживца бездонным вороненым провалом смотрел на Павла.

Гусев против воли перевел на него взгляд и загипнотизированно уставился в этот провал, не в силах отвести глаз, каждой клеточкой сжавшегося в страхе тела ожидая, что вот сейчас бездонный зрачок расцветет короткой вспышкой — и все…

— Вижу, не ожидал, — скривился в улыбке Давыдов. — Ну, тем приятнее встреча. Не так ли?

— Как же ты у опозеров оказался? — все также хрипло спросил Лютый.

— Обычное дело, — спокойно ответил бывший сослуживец. — Не я один, как ты сам понимаешь. Вся страна теперь за ту или иную сторону… А ты, я смотрю, спешил куда-то? Давай, побеседуем немного, все ж таки не виделись с тех пор, как конвой тебя из общаги нашей увел. Сколько тебе за драку впаяли? Я думал, ты где-нибудь на зоне чалишься, а ты — вот он. Уж не в штрафниках ли ты, часом? Что-то выглядишь больно потрепанным.

— В них, — подтвердил Гусев. — Лишение свободы заменили на штрафной батальон. Давай, потолкуем, коли предлагаешь. Я как раз таки не спешил, могу и задержаться.

Он совсем не собирался рассказывать Давыдову о своей судьбе, но необходимо тянуть время. Авось что-то да изменится.

— Как тебе у опозеров служится? — спросил Павел.

Давыдов опять скривился в улыбке:

— Ты спрашиваешь об этом так, будто я совершил предательство, оказавшись на их стороне.

— А разве нет? — Лютый остро взглянул на собеседника.

— Нет, Гусев, — спокойно и серьезно ответил Давыдов. — Если следовать твоей логике, то полстраны должны быть предателями. Так не бывает.

— Но ты Присягу принимал.

— Я не изменяю Присяге. Я все также служу Родине и народу и хочу, чтобы простые люди жили лучше, чтобы у них появилось будущее, которого их лишила кучка олигархов, хапнувших себе все, что раньше принадлежало государству. Не будем далеко за примером ходить. Скажи, был ли у тебя шанс получить квартиру от родного Минобороны? Я знаю, что ты скажешь, — сертификаты и все такое. А где жить, пока не заслужишь этот сертификат? В засраной гнилой общаге ютиться с женой и детьми? Так это, почитай, всю жизнь. И что, всю жизнь чувствовать себя униженным оттого, что не можешь обеспечить им и себе нормальную жизнь? Ты сам со своей Оксаной не мог отношения наладить, и не в последнюю очередь из-за отсутствия своего жилья. Разве нет?

Не желая ворошить застарелую рану, Гусев не стал отвечать, а спросил:

— Оппозиция твоя что-то изменит, если победит?

Бывший сослуживец опять криво ухмыльнулся:

— А я вижу, ты сомневаешься в правоте федералов! Это ли не показатель? Разве я сейчас ошибаюсь?

Лютый, уверенный, что Давыдов его не отпустит, — ведь враги же! — мучительно соображал, как выбраться из этой ситуации.

А Давыдов, согнав с лица ухмылку, серьезно сказал:

— Изменит ли что-то Объединенная Оппозиция? Ответить честно? Хорошо, отвечу: я не знаю. Но ведь надо что-то делать, Гусев. Надо! Ведь угробили, разворовали страну, унизили народ, довели практически до нищеты и продолжали воровать, почти не таясь. Не так? Так. И ты это знаешь не хуже меня. Что молчишь?

— Тебе так важно знать мое мнение? — спросил Павел и добавил: — Да, ты прав. Но зачем начали войну?!

— Не ты и не я ее начали, но нам с тобой на ней воевать. Вернее, ты уже отвоевался.

Бывший сослуживец посуровел лицом и все же добавил:

— Ну, вот и все. Поговорили, и хватит.

Давыдов замолчал.

Выражение его глаз имело только одно толкование: сейчас он выстрелит.

Павел в страхе сильно зажмурился.

Вдруг почти над самыми их головами с низким тяжелым рокотом пронесся вертолет, поднял завихрения пыли, прочертил развалины стремительной невесомой тенью.

Бывшие сослуживцы непроизвольно пригнулись. Лютый отчаянно выдохнул и метнулся за кучу, образованную обвалившейся стеной. Автоматная очередь грохнула следом, взметнула высокие фонтанчики из мелкого кирпичного крошева и пыли.

Павел совершил еще несколько хаотичных рывков и зигзагов, не веря, что удалось спастись из почти безвыходного положения. Вот только автомат остался там, и сейчас он безоружен. Ощущение — будто голый в толпе. Оставалась единственная надежда, что Давыдов не бросится следом в погоню. Ведь не идиот же он.

Погони и в самом деле не случилось.

Лютый укрылся в каком-то здании, тяжело дыша, привалился к прохладной стене, вслушиваясь в гул канонады и грохот перестрелки у моста.

Чуть успокоившись, Павел почувствовал боль в области левого плеча: рана опять начала кровоточить, пропитала бинт и форменную куртку песочного цвета, давно потемневшую, заскорузлую от пота, пыли и крови. Ноющая рана пульсировала, заставляя стиснуть челюсти. Отчасти это помогало превозмогать боль.

Из головы Гусева никак не выходил разговор с Давыдовым. Кстати, почему он оказался тут, а не у Коммунального моста, где продолжался ожесточенный бой? Вряд ли прячется. Скорее всего, его подразделение приказом оставлено на месте, а он каким-то образом очутился в этих развалинах, отбившись от своих. В ситуации уличного боя, когда хаос — есть некая закономерность ведения боевых действий, и не такое может случиться.

Ведь прав он, черт возьми. Прав! Неудавшееся поколение потомков — лузеров, презрело ценности и идеалы дедов и прадедов, защитивших Родину от фашизма, возродивших ее от послевоенной разрухи, заставивших весь мир считаться со своим мнением. Лузеры забыли, какого они рода-племени и кому обязаны своей жизнью и свободой. «Поколение пепси» вожделенно смотрело в сторону Запада, подбирало объедки с его стола, платя за это своей свободой и самостью. За колу, гамбургеры и жвачку поколение неудачников просрало империю, высосало из нее последние соки, ничего не построило, не добилось. Лузеры все это время жили за счет остатков былой мощи СССР, а потом еще и швырнули истерзанную страну в ненасытную пасть гражданской бойни.

Что за проклятие довлеет над тобой, Россия?!

Кто наложил его?! Какие силы?!

Почему тебе достаются никчемные, ни на что не способные правители, почему сыны твои почти спились, вымерли, измельчали, деградировали всего за одно поколение?!

Почему гамбургеры из просроченных продуктов, кола из ядохимикатов, приводящая к язве желудка, и прочие «прелести» западной демократии стали важнее памяти предков? Что случилось с людьми, если они молча позволили облеченным властью ублюдкам развалить огромную державу, каждую пядь которой предки защищали ценой своей жизни? Они, состарившиеся, но еще жившие тогда, цеплялись за прежние устои и были гонимы своими детьми за замшелость советских идеологических догм.

Герои, спасшие весь мир от фашизма, раздражали своих детей!

Поистине проклятие наложено на эту страну!

Уже позже, дети и внуки этих героев, прожившие двадцать лет в условиях разнузданной российской демократии, спохватились, заговорили о том, что их обманули. Да только время было безвозвратно упущено.

Играя на их чувствах, кучка наделенных властью приспособленцев вторила то же самое, а на деле — сменяя друг друга, наплевав на все и на всех, беззастенчиво воровала на протяжении последних тридцати пяти лет, с момента развала СССР, преумножая собственные капиталы на заграничных счетах.

Они лишили людей уверенности в завтрашнем дне, украли его, подсунули взамен дешевую поделку с названием: «свобода и демократия».

Они ни с того ни с сего вдруг стали элитой и мгновенно разбогатели на воровской приватизации, оставив в дураках весь народ, строивший страну своими руками.

Они присвоили всю государственную собственность, но и этого им показалось мало.

Они начали скупать недвижимость за границей, готовя пути бегства на тот случай, если вдруг народ на дыбы подымется, как медведь, и сомнет их всех, раздавит. В итоге так и получилось: когда тут запахло жареным, власть имущие и прочие нувориши в панике бросились вон из страны.

Они отправляли туда своих отпрысков для получения ими элитного образования, разваливая при этом старую советскую школу. Образованными управлять сложнее. Не нужны им грамотные, а нужна тупая рабочая масса, которая будет обогащать их самих и наследников уворованных капиталов.

Они думали только о себе и своих близких, что, в общем-то, не предосудительно, но методы, избранные ими для достижения желаемого, без всякой натяжки можно квалифицировать по статьям Уголовного кодекса Российской Федерации. Другое дело, что кодекс этот и вообще законы писаны ими для простых людей — быдла, но никак не для них самих, избранных этим самым быдлом.

Они превратили передовую некогда державу в сырьевой придаток не только Запада, но и Китая. Плевать на государственный престиж и национальную гордость. Главное — деньги!

Они развалили все. Вообще все. Потому что неспособны к управлению государством, у руля которого оказались по странному стечению обстоятельств, а может, по воле некой высшей темной силы, целенаправленно уничтожающей Россию.

Во всем виноваты они. Этакий конклав, изолированный от народа.

А что же сам народ? А он, как всегда, — ни при чем. Люди не виноваты, конечно же. Гораздо проще в своих бедах обвинить кого-то другого, а еще лучше — неопределенный круг лиц — их. Тогда и отвечать ни за что не нужно. Тогда и совесть вроде как чиста: а мы при чем? Что мы могли? Нас и не спрашивали.

Конечно, не спрашивали. Потому что молчали. А почему безмолвствовали? Боялись расправы? Но если б поднялись все, кто посмел бы всех тронуть? Быстрее власть отдаст на съедение кого-то из своих, дабы успокоить бунтующих, утолить в них жажду крови, а затем продолжить вакханалию воровства и разрушения государственных основ. Так не раз бывало в истории государства Российского, когда на копья тех же стрельцов сбрасывали кого-нибудь из власть имущих. Но ведь и это не решение проблемы! Одних насадили на копья, другие остались. Сама система осталась.

Значит, война — единственный выход из этого порочного круга?!

Как бы цинично это ни звучало — да! Потому что мирным путем изменить уже ничего невозможно. Только распоследний дурак еще верит, что очередные выборы во все ветви власти могут что-то исправить в системе устоявшихся взяток, откатов и распилов…

Павел вздохнул тяжело.

Так что же выходит? Если Давыдов прав, то он, Павел, воюет против того, чтобы народ жил лучше? По всему так, раз он на стороне федералов. Ведь Объединенная Оппозиция подает себя как сила, выступающая на стороне простых россиян.

Так за что он сам воюет, в таком случае? И вообще, зачем воюет? Потому что привык выполнять приказы? Отчасти и даже в большей степени — да. Выполнять приказы и ни о чем не думать — проще.

Значит, он, русский офицер, хоть и разжалованный, воюет на стороне зла? А Давыдов защищает добро?

Чудны дела твои, Господи!

Гусев хмыкнул невесело.

Впрочем, федералы тоже за народ. А как иначе? Властная верхушка всегда обманывала людей. А кого еще обманывать, друг друга, что ли? И этих же людей теперь защищает их же руками.

Чем верхушка Объединенной Оппозиции отличается от верхушки федеральной власти?

Ничем.

Те же чиновники, не имевшие возможности воровать больше других, обиделись на тех, кто такой возможностью располагал, и бросились к народу: мол, защитим тебя, народ, от хапуг. А мы не такие, мы честные. Ты, народ, прогони этих воров, поставь нас у власти, а уж мы тебе…

Старая, как мир, песня…

И ведь верят люди! Вот что интересно. Жертвуют своими жизнями во имя великой идеи справедливости, каковой простые граждане никогда не видели.

Где правда? Кто прав?

Или в гражданской войне правых и виноватых нет по определению?

Как же разобраться во всем этом?

Лютый опять вздохнул:

«Вот накрутил, а! Сам черт не разберет! Прав был Клык, когда говорил, что все мои проблемы оттого, что много думаю».

Павел приложился к фляжке с уже теплой водой. Глянул на наручные часы. С начала провалившегося наступления прошло не так много времени — чуть больше трех часов. А впечатление — будто целая жизнь.

Знакомое ощущение.

Надо что-то решать с оружием. Самый доступный вариант — взять у убитого. Для этого необходимо продвигаться дальше.

Он покинул свое временное убежище и двинулся дальше, стараясь обходить кирпичные осыпи, чтобы не тревожить их, чтобы осколки не скрипели под берцами.

Солнце уже припекало. День обещал быть душным. После затяжного дождя все начало парить, усилилась и без того почти не проходящая вонь от разлагающихся тел.

Теперь Гусев стал осторожен, как никогда. Второго шанса Судьба ему точно не даст. Тем более что сейчас он практически безоружен, если не считать набитую автоматными магазинами разгрузку, пока бесполезными, да штык-нож, укрепленный на той же разгрузке на груди справа ближе к руке.

Павел извлек его из ножен — мало ли что. Конечно, против вооруженного автоматом или хотя бы пистолетом опозера нож мало чем поможет, но хоть что-то, чем совсем ничего. Не брать же в руки кирпичи. Так и вовсе в неандертальца превратиться можно. Нужно найти оружие. Нужно найти оружие.

Более чем через час неспешной ходьбы — парни особо-то и не спешили, знали, что их ждет, — добрались до здания, где расположился особый отдел того самого батальона, куда обращался раненый капитан. Пока добирались, группу трижды останавливали, проверяли документы у конвойного, спрашивали, куда он ведет задержанных, кто они такие. После чего отпускали.

И Гусев, и Чечелев очень надеялись встретить кого-нибудь из своих. Но все их чаяния остались тщетны.

Последний раз группу остановили уже у самого здания. После стандартной проверки появился офицер в звании лейтенанта с опознавательными эмблемами внутренних войск. Совсем молодой парень, не больше двадцати трех лет. Он записал в свой потрепанный распухший блокнот данные конвойного, штрафников, выдал сопровождающему расписку и отпустил солдата.

После этой короткой процедуры лейтенант сопроводил парней в подвальное помещение здания. В подвале их встретил прапорщик — невысокий коренастый мужик лет тридцати пяти. Здесь, внизу, ничего не пострадало от бесконечных обстрелов. Помещение уже давным-давно было приспособлено как раз для содержания задержанных, их допросов и прочего, неразрывно связанного со следствием и дознанием.

Когда парней подвели к дверям камеры, с противоположной стороны коридора к ней подошел еще один лейтенант, примерно того же возраста, что и первый, и тоже перепоясанный портупеей с кобурой. Его сопровождали вооруженные карабинами двое солдат внутренних войск.

Подошедший лейтенант прошуршал бумагами, извлеченными из картонного скоросшивателя.

— Прапорщик, открывайте, — распорядился офицер. — Забираю Никитина и Семаго. Вот здесь распишитесь.

Лейтенант поднес раскрытый скоросшиватель с бумагами к прапорщику.

Тот, почти не глядя, поставил роспись, закрыл прозрачную авторучку синим колпачком, убрал в нагрудный карман. Привычная процедура. Он уже не в первый раз подписывал такие бумаги. Звякнул небольшой связкой ключей на металлическом кольце. Вставил ключ в висящий на двери камеры замок, открыл его, с лязгом вытащил из проушин, с еще большим лязгом поднял специальный дверной запор, потянул тяжелую дверь на себя.

На парней пахнуло застоявшейся вонью камеры.

— Никитин, Семаго! На выход! — распорядился лейтенант.

Никто не выходил.

— Непонятно сказал?! — повысил голос офицер.

Спустя некоторое время вышел человек в засаленной, прокопченной, местами прогоревшей полевой форме, без ремня и шнурков в берцах. Он неуверенно остановился на выходе.

— Фамилия? — спросил лейтенант.

— Рядовой Семаго, — ответил человек, низко опустив голову.

— Осужденный Семаго, — поправил его офицер.

Рядовой ничего не ответил.

— К стене его, — распорядился лейтенант.

Солдаты поставили человека лицом к стене, завели руки за спину, сковали наручниками.

— Долго мне ждать?! — недовольно крикнул молодой офицер в распахнутую дверь.

Никакой реакции не последовало.

— Давай, — кивнул он солдатам.

Те исчезли в темноте камеры. Оттуда послышались сдавленные выкрики:

— Не трогайте меня! Не пойду! Нет!

Донеслись глухие удары и болезненные стоны.

В коридор вытащили еще одного.

Офицер, приведший парней, развязал им руки. Забрал ремни и шнурки.

— В камеру, — распорядился он.

Штрафники зашли, ничего не видя в непривычной темноте, освещаемой слабой лампочкой, притулившейся под самым потолком, закрытой железным «намордником» — чтобы не разбили.

Дверь за ними с лязгом захлопнулась. Пришлось постоять какое-то время на входе, пока глаза привыкли к полумраку. Узкий проем зарешеченного окна с противоположной стороны камеры почти не пропускал дневной свет. Да и само окно с внешней стороны здания находилось в бетонном углублении, закрытом сверху решеткой, чтобы никто не свалился ненароком.

Постепенно проступили очертания воняющей параши, четче стали видны длинный стол с двумя скамьями, железные кровати в три яруса по обеим сторонам камеры, хилые матрасы на них, лежащие на шконках люди, хмуро глядящие на новичков.

Один из лежащих проворчал устало:

— Гребаный конвейер…

Он отвернулся лицом к стене.

Парни прошли к нарам. Свободными оказались нижний, средний и верхний ярусы, расположенные друг над другом. Оба штрафника сели на шконку.

— Все, Леха, приплыли, — промолвил Павел, вздохнув тяжело.

— Мы все здесь приплыли, — ответил вдруг какой-то сиделец. — За что попали? Дезертиры?

— Нет. Штрафники, — ответил Чечелев.

— У-у… Тогда, ребята, вам рассчитывать не на что. Дезертиров чаще всего отправляют в штрафбат, редко кого к стенке ставят, только за особые заслуги, так сказать. А уж вашего брата назад почти не возвращают. Не подлежите перевоспитанию.

— Расстреливают, что ли, сразу? — хмуро спросил Гусев.

— Сначала следствие проведут, — ответил сиделец. — Потом суд. Если повезет, то, глядишь, и попадешь опять в штрафную роту, но это вряд ли, ты уж был там.

— А ты откуда все знаешь?

— Я-то? — усмехнулся мужик. — Я-то таких, как ты, конвоировал в камеры и на расстрел уводил. А теперь вот судьбинушка повернулась ко мне жопой, сам попал на место тех, где совсем не рассчитывал оказаться.

Лейтенант проводил их взглядом, привычно вслушиваясь в непрекращающуюся канонаду и далекий треск автоматных и пулеметных очередей. Лично он очень много отдал бы, чтобы эта война закончилась прямо сейчас, чтобы наконец-то наступил мир, чтобы по улицам ходить, не опасаясь, не вглядываясь тревожно в черные проемы окон, в любом из которых может притаиться смерть.

У него, у лейтенанта, слишком мало полномочий, чтобы прекратить войну. До обидного мало. Он лично застрелил бы каждого из руководящей верхушки Объединенной Оппозиции и федеральной власти.

Лично.

Каждого.

А потом пусть судят.

Лишь бы не было войны. Лишь бы не было войны…

СОГ — следственно-оперативная группа.

Штафирка — пренебрежительное обращение военных к штатским.

Заготовки — здесь, сиречь руки.

Вагон для перевозки заключенных.

Жаргонное название внутренних войск.

Жаргонное название «дисбата» — дисциплинарного батальона.

Краслаг — устаревшее обобщенное название системы лагерей (зон) в Красноярском крае.

Общак — воровская касса.

Отрицаловка — зеки, не вступающие ни в какие контакты с администрацией.

Запретка — запретная полоса вскопанной и разровненной граблями земли. Расположена между заборами, окружающими все исправительное учреждение.

Локалка — ограда вокруг каждого барака. Предназначена для пресечения несанкционированного перемещения заключенных по территории исправительного учреждения.

Промка — промышленная часть исправительного учреждения, где находится какое-либо производство, на котором работают заключенные.

Рандолевые фиксы на зубах — это сочетание из тюремной стоматологии, практически не встречаемое в гражданской, так сказать вольной жизни. Рандоль — металл, по цвету и блеску напоминающий золото.

«Дать по ушам» — в воровской среде обозначает потерю статуса вора в законе.

Маруха — молодая любовница из преступной среды (воровской жаргон).

Командир отделения.

«Фазанка» — (с ударением на второй слог) производно-шутливое от ФЗУ — школа фабрично-заводского ученичества. Школы ФЗУ были основным типом советской профессионально-технической школы в 1920-40 гг.

В 1959-63 гг. преобразованы в профессионально-технические училища (ПТУ) с различными сроками обучения.

Лапсердак — старинный длиннополый сюртук.

Попкарь — часовой на вышке (воровской жаргон).

Фраер — основное значение — человек, не имеющий никакого отношения к блатному миру, «чужой» в уголовной среде (воровской жаргон).

Снайперская винтовка Драгунова.

РД — рюкзак десантника.

В местах лишения свободы уголовники живут «семьями», когда несколько человек добровольно объединяются для взаимной поддержки во всем. Чем крепче, драчливее «семья», тем легче живется ее членам — семейникам.

«Бурэ» — карточная игра.

Пулемета Калашникова танковый.

ПМЖ — постоянное место жительства.

Статья 51 Конституции РФ устанавливает:

1. Никто не обязан свидетельствовать против себя самого, своего супруга и близких родственников, круг которых определяется федеральным законом.

2. Федеральным законом могут устанавливаться иные случаи освобождения от обязанности давать свидетельские показания.

Статьи 46 и 47 УПК РФ устанавливают, кто признается подозреваемым и обвиняемым.