Уже как неделю мне снится один плохой сон, хотя это, должно быть, осознанный сон, так как мне всегда удается прервать его, прежде чем он превращается в кошмар. Вот только в этот раз он, кажется, преследует меня, потому что мы с Эллен не одни. Что-то под нашей кроватью. Я слышу, как оно чавкает.

Вы же знаете каково оно, когда вы не на шутку напуганы, так ведь? Кажется, что сердце останавливается, язык припадает к нёбам, кожа холодеет и по всему телу прокатываются мурашки. И вместо того, чтобы цепляться друг за друга, шестеренки в голове просто напросто крутятся и весь двигатель нагревается. Я близок к тому, чтобы закричать — кроме шуток. Я думаю: «Это та штука, на которую я не хочу смотреть. Это та штука на сидении возле окна.»

А затем я вижу вентилятор над своей головой, его вращающиеся на самой низкой скорости лопасти. Вижу щель раннего утреннего света, пролегающую между затянутыми занавесками. Вижу седеющий пучок волос Эллен на другой стороне кровати. Я здесь, в Верхнем Ист-Сайде, на пятом этаже, и все в порядке. Это был всего лишь сон. А что до того, что под кроватью…

Я сбрасываю с себя одеяло и соскальзываю на колени, словно человек, который собирается помолиться. Но вместо этого я приподнимаю покрывало и заглядываю под кровать. Сперва я вижу только темное очертание. Затем голова этого очертания поворачивается и передо мной блестят два глаза. Это Леди. Она не должна быть там и я думаю, что она об этом знает (сложно сказать, что знает или не знает собака), но я, должно быть, оставил дверь открытой, когда ложился спать. Или, может быть, задвижка не закрылась как следует, и та открыла дверь своей мордой. Она, по всей видимости, принесла с собой одну из своих игрушек из корзины в прихожей. По крайней мере это не голубая кость или красная крыса. У этих игрушек пищалки внутри и они бы уж точно разбудили Эллен. А Эллен нужен покой. Последнее время она недомогает.

— Леди, — шепчу я. — Леди, а ну-ка выходи оттуда.

Она лишь смотрит на меня. Она стареет и уже не так твердо стоит на ногах, как когда-то, но она — как говорится — не глупая. Она под стороной Эллен, где я не могу ее достать. Если я повышу голос, то ей придется выйти, но она знает (я вполне уверен, что знает), что я не сделаю этого, поскольку если я повышу голос, то это уж точно разбудит Эллен.

Словно в доказательство этому, Леди отворачивается от меня и чавканье начинается вновь.

Что ж, с этим я справлюсь. Я живу с Леди уже одиннадцать лет, почти половину своей супружеской жизни. Существуют три вещи, которые заставляют ее подняться. Первая — позвякивание ее поводка и крик «Лифт!». Другая — стук ее миски об пол. Третья…

Я встаю и через короткий коридор иду на кухню. Из буфета я достаю упаковку «Снэкин слайсез», не забыв потрясти ею. Мне не приходится долго ждать, чтобы услышать приглушенный топот спаниелевых лап. Пять секунд — и она на месте. Она даже не удосуживается захватить свою игрушку.

Я показываю ей один из кусочков в виде морковки и кидаю его в гостиную. Может быть и немного подло, и я знаю, что она не хотела пугать меня до полусмерти, но ей это все же удалось. К тому же этой старой толстухе не помешает подвигаться. Она бежит за лакомством. Я задерживаюсь, чтобы включить кофеварку, и иду обратно в спальню. Я тщательно закрываю дверь до конца.

Эллен все еще спит, и у раннего подъема есть одно преимущество: не нужен будильник. Я отключаю его. Пусть еще немного поспит. У нее бронхиальная инфекция. Некоторое время я был напуган по этому поводу, но теперь уже она идет на поправку.

Я иду в ванную и официально начинаю день чисткой зубов (я читал, что по утрам ротовая полость человека абсолютно безжизненна в бактерицидном плане, но привычки, приобретенные в детстве, бросать нелегко). Я включаю душ, настраиваю его до нужной теплоты и становлюсь под него.

Душ — это то место, где мне лучше всего думается, и этим утром я думаю о своем сне. Он навещал меня пять ночей подряд. (Но кто считает.) Ничего поистине ужасного не происходит, но в каком-то смысле это то и хуже всего. Потому что во сне я знаю — знаю наверняка — что нечто ужасное таки произойдет. Если я это допущу.

Я в самолете, в бизнес-классе. Я сижу на месте у прохода, где и предпочитаю сидеть, чтобы мне не приходилось протискиваться через кого-то, если я хочу пойти в туалет. Мой откидной столик опущен. На нем лежит пачка орешков и какой-то оранжевый напиток, похожий на «водочный рассвет» — напиток, который я никогда не заказывал в реальной жизни. Полет проходит гладко. Если тучи и есть, то мы выше их. Салон заполнен солнечным светом. Кто-то сидит у окна, и я знаю, что если я посмотрю на него (или на нее, или, быть может, на это), то увижу что-то, что превратит мой плохой сон в кошмар. Если я загляну в лицо соседа, то, возможно, сойду с ума. Оно может расколоться, словно яйцо, и весь мрак, что находится в нем, может выплеснуться.

Я быстро споласкиваю свои мыльные волосы, выхожу из душа и вытираюсь. Моя одежда сложена на стуле в спальне. Я отношу ее и свои ботинки на кухню, которая уже наполняется запахом кофе. Замечательно. Леди свернулась около плиты, презрительно глядя на меня.

— Вот только не надо на меня так смотреть, — говорю я ей, и киваю в сторону закрытой двери в спальной. — Ты знаешь правила.

Она кладет морду на пол между своих лап.

Пока готовится кофе, я наливаю себе клюквенного сока. Есть и апельсиновый, который я обычно и пью по утрам, но я не хочу его. Слишком похож на напиток из сна, наверное. Я пью кофе в гостиной с включенным без звука CNN, просто читая бегущую строку внизу экрана, кроме которой, на самом деле, ничего и не нужно. Затем я выключаю его и завтракаю тарелкой пшеничных хлопьев. Без пятнадцати восемь. Я решаю, что если во время нашей с Леди прогулки погода будет хорошей, то я не стану вызывать такси и пойду на работу пешком.

Погода и вправду хорошая — весна, переходящая в лето, и ясный-ясный день. Карло, консьерж, стоит под козырьком и разговаривает по мобильному телефону. «Ага,» говорит он. «Ага, я наконец таки связался с ней. Она говорит „пожалуйста, без проблем, пока я здесь нахожусь“. Она никому не доверяет, и я ее не виню. У нее много чего ценного там. Ты когда придешь? В три? Раньше не можешь?». Он слегка машет мне одетой в белую перчатку рукой, пока я веду Леди за угол.

У нас с Леди все уже точно просчитано. Каждый день она делает свои дела, по сути, в одном и том же месте, и я быстро кладу все в пакетик. Когда я возвращаюсь, Карло наклоняется, чтобы погладить ее. Леди как можно очаровательнее виляет своим хвостом туда и обратно, но угощения от Карло не следует. Он знает, что она на диете. Ну, или должна быть на ней.

— Я наконец-то связался с миссис Варшавски, — говорит мне Карло. Миссис Варшавски живет в 5-C, но лишь формально. Ее нету уже пару месяцев. — Она была в Вене.

— В Вене, вот так да, — говорю я.

— Она дала добро на то, чтобы пригласить истребителей. Она пришла в ужас, когда я ей рассказал об этом. Вы — единственный на четвертом, пятом и шестом этажах, кто не жаловался. Остальные… — Он качает головой и охает.

— Я рос в фабричном городе в Коннектикуте. Это довольно-таки сгубило мое обоняние. Я чую запах кофе и духи Элли, если она сильно надушиться, но больше, в общем-то, ничего.

— В данном случае это, наверное, счастье. Как, кстати, миссис Нейтан? Все еще недомогает?

— Ей нужно еще несколько дней, чтобы опять вернуться к работе, но ей уже гораздо лучше. Одно время она пугала меня.

— Меня тоже. Она как-то выходила на улицу — под дождь, конечно…

— Это Эл, — говорю я. — Ее ничто не останавливает. Если она хочет куда-то пойти, то она идет.

— … и я еще подумал: «Это смертельный кашель». — Он поднимает одетую в перчатку руку в сдерживающем жесте. — Не то, чтобы я и впрямь думал, что…

— Во всяком случае, он становился больничным кашлем. Но, в конце концов, я заставил ее повидаться с врачом, и теперь… путь к выздоровлению.

— Отлично. Отлично. — Затем возвращаясь к тому, что у него на уме, — Миссис Варшавски была довольно шокирована, когда я ей все рассказал. Я сказал, что мы скорее всего просто найдем какую-нибудь испорченную еду в холодильнике, но я знаю, что дело обстоит хуже. Как и все остальные на этих этажах со здоровым носом. — С мрачным видом он слегка кивает. — Они найдут там мертвую крысу, попомните мои слова. Еда воняет, но не так. Так воняет только мертвечина. Это крыса, точно, может пара крыс. Она наверное разложила отраву и не хочет сознаваться. — Он наклоняется, чтобы вновь погладить Леди. — Но ты то чуешь запах, девочка, правда? Еще как чуешь.

Вокруг кофеварки разбросаны фиолетовые листки с записками. Я приношу на кухню фиолетовый блокнот, откуда они и берутся, и пишу еще одну записку.

Эллен: Леди выгуляна. Кофе готов. Если будешь чувствовать себя достаточно хорошо, чтобы пойти в парк, иди! Только не слишком далеко. Теперь, когда ты уже идешь на поправку, не хочу, чтобы ты переутомилась. Карло опять сказал мне, что «чует крысу». Наверное, все остальные в районе 5-С тоже ее чуют. К счастью для нас, у тебя забит нос, а я лишен обоняния. Хаха! Если услышишь, что кто-то в квартире миссис Ви, то это истребители. Карло будет с ними, так что не переживай. Я пойду на работу пешком. Надо еще чуть-чуть поразмыслить над этим новейшим мужским чудо-препаратом. Как жаль, что они не посоветовались с нами, прежде чем вешать на него это название. И помни: НЕ ПЕРЕУТОМЛЯЙСЯ. Люблю тебя — люблю тебя.

Я начерчиваю полдюжины иксов, чтобы подчеркнуть сказанное, и подписываюсь сердечком. Затем я ложу ее к остальным запискам возле кофеварки. Прежде чем уйти, я наливаю в блюдце Леди свежей воды.

До работы кварталов двадцать, и я не думаю о новейшем мужском чудо-препарате. Я думаю о истребителях, которые заявятся в три часа. Или, если получится, раньше.

Возможно, пешая прогулка была ошибкой. Наверное, сновидения прервали мой цикл сна, и я почти засыпаю на утреннем собрании в конференц-зале. Однако я быстро прихожу в себя, когда Пит Венделл показывает макет постера для новой рекламной кампании водки «Петров». Я уже видел его, на его офисном компьютере, когда он дурачился с ним на прошлой неделе, и глядя на него вновь, я понимаю откуда взялась как минимум одна деталь моего сна.

— Водка «Петров», — говорит Ора МакЛин. Ее роскошная грудь вздымается и опускается в сценическом вздохе. — Если это пример нового русского капитализма, то это дохлый номер. — Самый сердечный смех исходит от мужчины помоложе, который не отказался бы увидеть длинные светлые волосы Оры, раскинутыми возле себя на подушке. — Не хотела обидеть тебя, Пит, хороший слоган.

— Я не обижаюсь, — говорит Пит с показной улыбкой. — Мы делаем все, что в наших силах.

На постере изображена парочка на балконе с бокалами в руках, в то время как солнце опускается за заполненную дорогими яхтами гавань. Надпись внизу гласит: «закат. идеальное время для водочного рассвета».

Некоторое время они обсуждают где будет находится бутылка «Петров» — справа? слева? по центру? снизу? — и Фрэнк Бернстейн отмечает, что добавив рецепт можно увеличить место на странице, особенно в таких журналах, как «Плэйбой» и «Эсквайр». Я выключаюсь, думая о том коктейле на столике в моем сне про самолет, до тех пор, пока не осознаю, что Джордж Слэттери просит меня высказать свое мнение. Я в состоянии воспроизвести вопрос, и это хорошо. Уж лучше не просить Джорджа повторять что-либо дважды.

— Я, в принципе, солидарен с Питом, — говорю я. — Клиент выбрал имя, я делаю все, что в моих силах.

Раздается добродушный смех. Последнее время звучало множество шуток про новый фармацевтический продукт компании Воннел.

— К понедельнику у меня, возможно, будет что показать вам, — говорю я им. Я не смотрю на Джорджа, но он знает что я имею ввиду. — К середине следующей недели — наверняка. Я хочу дать Билли шанс, чтобы посмотреть что он может сделать. — Билли Эдерли — наш новый кадр, и свой испытательный срок он проходит в качестве моего помощника. Его пока не приглашают на утренние собрания, но мне он нравится. Он нравится всем в «Эндрюз-Слэттери». Он смышленый, полный желания, и бьюсь об заклад, что через пару лет он начнет бриться.

Джордж раздумывает над этим.

— Я надеялся увидеть идеи сегодня. Хотя бы наброски.

Тишина. Все разглядывают свои ногти. Джордж по сути делает мне привселюдный выговор, и наверное я заслуживаю его. Это была не лучшая моя неделя, и идея свалить все на парня не так уж и хорошо выглядит. Да и не так уж и хороша сама по себе.

— Ладно, — наконец говорит Джордж, и в зале чувствуется облегчение. Словно легкий прохладный ветерок, пронесшийся на мгновение. Никто не хочет лицезреть в конференц-зале порку в солнечное пятничное утро, и я уж точно не хочу ее получать. Тем более когда моя голова забита другим.

Я думаю, что Джордж чует крысу.

— Как Эллен? — спрашивает он.

— Лучше, — говорю я ему. — Спасибо, что поинтересовались.

Проходят еще несколько презентаций. Затем все заканчивается. Слава Богу.

Двадцать минут спустя, когда Билли Эдерли заходит в мой офис, я почти что дремлю. Хотя нет — я таки дремлю. Я быстро выпрямляюсь, надеясь, что парень думает, что просто застал меня погруженного в свои мысли. В любом случае, наверное, он слишком взбудоражен, чтобы заметить это. В одной руке он держит кусок плакатного щита. Я думаю, что он бы отлично смотрелся в какой-нибудь захолустной школе, вешая большое объявление о пятничном вечере танцев.

— Как прошло собрание? — спрашивает он.

— Нормально.

— Обсуждали нас?

— Сам знаешь, что обсуждали. Что у тебя имеется для меня, Билли?

Он делает глубокий вдох и разворачивает для меня свой плакатный щит. Слева изображена банка Виагры, то ли в натуральную величину, то ли достаточно близко к ней, чтобы это имело какое-либо значение. Справа — ударная сторона рекламы, как говорится в рекламном бизнесе — изображена банка нашего препарата, но значительно больше. Снизу — надпись: «По_ТЕН_ция (игра слов: потенция, «тен» (англ. — «десять») - прим. переводчика) — в 10 раз эффективнее Виагры!».

В то время, как Билли наблюдает за моей реакцией, его полная надежд улыбка начинает угасать.

— Вам не нравится.

— Дело не в нравится или не нравится. В этом бизнесе все иначе. Дело в том, что работает, а что нет. Это вот не работает.

Теперь он выглядит угрюмо. Если бы Джордж Слэттери увидел этот взгляд, то задал бы парню встряску. Я не собираюсь делать этого, хотя ему, возможно, кажется иначе, поскольку учить его — моя работа. И несмотря на все то, чем занята моя голова, я постараюсь сделать это. Потому что я люблю этот бизнес. Он малоуважаем, но я все равно люблю его. К тому же, я слышу, как говорит Эллен: «Нельзя отступаться. Как только ты вцепился за что-то зубами, держись». Такая решительность может быть немного пугающей.

— Присядь, Билли.

Он присаживается.

— И сделай лицо попроще, ладно? Ты выглядишь, словно ребенок, который только что уронил в унитаз свою соску.

Он старается как может. Что мне и нравится в нем. Парень старательный, и если он собирается работать в офисе Эндрюз-Слэттери, лучше бы ему таковым и оставаться.

— Хорошая новость в том, что я не буду забирать это у тебя, поскольку не твоя вина, что фармацевтическая компания Воннелл обременила нас названием, которое звучит словно мультивитамин. Но мы сделаем конфету из дерьма. В рекламном бизнесе, в семи случаях из десяти, это самая основная работа. Может быть, даже в восьми. Так что будь внимателен.

На его лице появляется легкая ухмылка.

— Мне делать заметки?

— Не умничай. Во-первых, когда ты рекламируешь лекарство, никогда не показывай его упаковку. Логотип — само собой. Саму таблетку — иногда. По ситуации. Знаешь, почему Пфайзер показывают таблетку Виагры? Потому что она синяя. Да и форма способствует. Потребители очень положительно реагируют на таблетку Виагры. Но люди никогда не любят смотреть на упаковку, в которой выпускается их препарат. Упаковки навязывают им мысли о болезни. Ясно?

— Тогда, может быть, маленькую таблетку Виагры и большую таблетку «Потенции»? Вместо баночек? — Он поднимает руки, обрамляя невидимую надпись. — «Потенция — в десять раз больше, в десять раз лучше.» Поняли?

— Да, Билли, я понял. И Управление по контролю качества лекарственных препаратов тоже поймет это, и им это не понравится. В сущности, они могут заставить нас отозвать рекламы с такой надписью из обращения, что обойдется в копеечку. Не говоря уже об очень хорошем клиенте.

— Почему? — он почти что скулит.

— Потому что она не больше в десять раз и не лучше в десять раз. Виагра, Сиалис, Левитра, Потенция — у всех у них почти что одна и та же формула поднятия пениса. Можешь разузнать сам, молодежь. И тебе бы не мешало немного повторить рекламное законодательство. Хочешь сказать, что кексы из отрубей «Блоухард» в десять раз вкуснее кексов из отрубей «Бигмауз»? Да пожалуйста, вкус — это субъективное суждение. А вот то, что делает твой конец твердым, и насколько…

— Ладно, — говорит он тихим голосом.

— А вот вторая половина: «В десять раз больше» чего-то — говоря терминами эректальной дисфункции — это уже дряблый номер. Это вышло из моды примерно в то же время, что и «две П на К».

Он озадаченно смотрит на меня.

— Две пизды на кухне. Так рекламщики когда-то называли свою телевизионную рекламу моющих средств в пятидесятых.

— Вы шутите!

— Боюсь, что нет. Я тут забавлялся кое с чем. — Я делаю в блокноте наброски, и на мгновения я задумываюсь о всех тех записках, разбросанных возле кофеварки, дома, в старом добром 5-В — почему они все еще там?

— А вы не можете просто сказать? — спрашивает парень за тысячу миль от меня.

— Нет, потому что реклама не устное средство. — говорю я. — Никогда не доверяй рекламе, сказанной вслух. Запиши ее и покажи кому-нибудь. Покажи своему лучшему другу. Или, там, своей… своей жене.

— Все в порядке, Брэд?

— Да. А что?

— Не знаю, вы просто на мгновение стали чудно выглядеть.

— Главное, чтобы я не выглядел чудно на презентации в понедельник. Смотри — о чем это говорит тебе? — Я разворачиваю блокнот и показываю ему то, что я написал в нем: Потенция… для мужчин, которые хотят делать это жестко.

— Похоже на пошлую шутку! — возражает он.

— В чем-то ты прав, но я написал это печатными буквами. Представь себе это в мягком курсиве, почти что женском. Быть может, даже в круглых скобках. — Я добавляю скобки, правда с печатными буквами они не работают. Но будут. Это просто то, что я знаю, потому что я это вижу. — Теперь, представляя это, задумайся о фотографии, на которой изображен большой, крепкий парень. В приспущенных джинсах, обнажающих верх его нижнего белья. И, допустим, в свитере с обрезанными рукавами. Представь его с измазанными и испачканными банками.

— Банками?

— Бицепсами. И он стоит возле масл-кара с поднятым капотом. Ну что, это все еще пошлая шутка?

— Я… я не знаю.

— Я тоже не знаю, так, чтобы точно, но моя интуиция подсказывает мне, что это прокатит. Правда, не совсем так, как оно есть. Надпись по-прежнему не работает, тут ты прав, а работать она должна, потому что это основа телевизионных и интернет-реклам. Поэтому поиграйся с ней. Заставь ее работать. Только помни ключевое слово…

Ни с того ни с сего, без всякой на то причины, я понимаю, откуда взялась остальная часть этого чертового сна.

— Брэд?

— Ключевое слово — жестко, — говорю я. — Потому что мужчина… когда что-то не работает — его конец, его план, его жизнь — он жестко воспринимает это. Он не хочет отступаться. Он помнит, как все когда-то было, и он хочет пережить это вновь.

«Да», думаю я. «Да, хочет».

Билли ухмыляется.

— Я бы и не подумал.

Я выдавливаю из себя улыбку. Меня одолевает чувство жуткой тяжести, как будто к уголкам моих губ привязаны грузики. Внезапно, я чувствую себя словно опять в плохом сне. Потому что возле меня есть что-то, на что я не хочу смотреть. Вот только это не осознанный сон, который я могу прервать. Это осознанная реальность.

После того, как Билли уходит, я спускаюсь в туалет. Времени десять часов, и большинство ребят в офисе уже «выгрузили» свой утренний кофе и «загружают» его еще в нашей небольшой кафешке, поэтому туалет целиком в моем распоряжении. Я спускаю штаны, чтобы, если кто-то заскочит и случаем заглянет под дверь, не подумали, что я причудливый, однако единственное за чем я пришел сюда — это подумать. Или вспомнить.

Спустя четыре года после того, как я устроился в «Эндрюз-Слэттери», на моем столе оказался заказ на рекламу обезболивающего средства «Фасприн». За эти годы у меня было несколько особенных реклам, несколько прорывов, и этот был первым. Все произошло быстро. Я открыл коробку с образцом, вынул баночку, и основа всей кампании — то, что рекламщики иногда называют сердцевиной — мгновенно пришла мне в голову. Разумеется, я немного подурачился с ней — лучше не показывать, что все было слишком уж легко — и затем составил рекламу. Эллен помогала. Это было как раз после того, как мы узнали, что она бесплодна. На это как-то повлиял медикамент, который ей давали, когда у нее в детстве была ревматическая лихорадка. Она была достаточно подавлена. Помощь с рекламой «Фасприна» отвлекла ее от этих мыслей, и она действительно посвятила себя этому целиком.

Тогда еще всем заправлял Эл Эндрюз, и именно ему я относил рекламы. Помню, как сидел напротив его стола в «кресле-потелке», с сердцем в пятках, в то время как он медленно листал подготовленные нами рекламные объявления. Когда он наконец положил их и поднял свою лохматую старую голову, чтобы взглянуть на меня, пауза, казалось, тянулась по меньшей мере час. Затем он сказал:

— Хорошие объявления, Брэдли. Даже лучше, чем просто хорошие — прекрасные. Встречаемся с клиентом завтра днем. Презентацию проводишь ты.

Я провел презентацию, и когда вице-президент «Дуган Драг» увидел фотографию молодой работницы с выглядывающей из-под закатанного рукава баночкой «Фасприн», ему безумно понравилось. Кампания подняла «Фасприн» до уровня больших шишек — Байер, Анацин, Бафферин — и к концу года мы занимались уже всеми заказами «Дуган». Счета? Семь цифр. К тому же, не самые низкие семь цифр. Свой бонус я потратил на то, чтобы полететь с Эллен в Нассау на десять дней. Мы вылетели из аэропорта Кеннеди льющим дождь утром, и я все еще помню, как она рассмеялась и сказала «поцелуй меня, красавчик», когда самолет пробился сквозь тучи и салон залило солнечным светом. И я поцеловал ее, и парочка в другом конце ряда — мы летели бизнес-классом — зааплодировала.

Это было лучшее. Худшее произошло спустя пол часа, когда я повернулся к ней и на мгновение подумал, что она мертва. Все потому что она так спала, с закинутой на плечо головой, открытым ртом и почти что липнущими к окну волосами. Она была молода, мы оба были молоды, однако мысль о внезапной смерти, в случае Эллен, имела жуткую вероятность.

— Как правило, ваше положение называют «бесплодием», миссис Франклин, — сказал доктор, сообщая нам плохие новости, — но в вашем случае, это положение было бы точнее назвать подарком судьбы. Беременность подвергает сердце нагрузкам, а благодаря болезни, которую в детстве вам лечили неправильно, у вас не сильное сердце. Даже если бы у вас получилось забеременеть, вы провели бы в кровати последние четыре месяца своей беременности, и даже тогда последствия были бы непредсказуемы.

Она не была беременной, когда мы летели на отдых, но за две недели до него она была захвачена этой идеей. Подъем на высоту полета был достаточно бурный… и, казалось, что она не дышит.

И тут она открыла глаза. Я откинулся на спинку своего кресла, испуская долгий и дрожащий выдох.

Она озадаченно посмотрела на меня.

— Что случилось?

— Ничего. То, как ты спала, только и всего.

Она вытерла подбородок.

— О боже, у меня текли слюни?

— Нет. — рассмеялся я. — Но одно время ты казалась… мертвой.

Она тоже рассмеялась.

— И если бы я была мертвой, то, я так полагаю, ты бы отправил тело обратно в Нью-Йорк, а сам бы закрутил с какой-нибудь багамской дамочкой.

— Нет, — сказал я. — Я бы все равно взял тебя с собой.

— Что?

— Потому что я бы не смирился с этим. Ни в коем случае.

— После нескольких дней пришлось бы. Я бы начала дурно пахнуть.

Она улыбалась. Она думала, что это все еще была игра, потому что не совсем поняла то, что сказал ей в тот день доктор. Она еще, как говорят, не приняла это близко к сердцу. И она не знала, как она выглядела, с освещенными солнцем по-зимнему бледными щеками, пятнистыми веками и отвисшим ртом. Но я видел, и я принял это близко к сердцу. Она и была моим сердцем, и я стерегу то, что находится в моем сердце. Никто не забирает этого у меня.

— Не начала бы, — говорю я. — Я бы поддерживал в тебе жизнь.

— Правда? Как же? Некромантией?

— Отказываясь отступаться. И используя самое основное средство рекламщика.

— И какое же, мистер Фасприн?

— Воображение. Ну, может мы поговорим о чем-то более приятном?

Ожидаемый мною звонок раздается около 3:30. Это не Карло. Это Берк Остроу, управдом. Он хочет знать в котором часу я буду дома, поскольку чуемая всеми крыса находится не в 5-С, а через дверь в нашей квартире. Остроу говорит, что истребителям придется уехать к четырем на другую работу, но это не самое важное. Самое важное в том, что там случилось, и, между прочим, Карло говорит, что никто не видел твоей жены уже как неделю. Только тебя и собаку.

Я рассказываю ему о своем дефектном чувстве обоняния и о бронхите Эллен. В ее нынешнем состоянии, говорю я, она бы не узнала даже то, что горят занавески, пока бы не сработала пожарная сигнализация. Я уверен, что Леди чувствует этот запах, говорю я ему, но для собаки вонь разлагающейся крысы, вероятно, пахнет, как Шанель № 5.

— Я все понял, мистер Франклин, но мне по-прежнему нужно туда войти, чтобы посмотреть что к чему. И придется повторно вызывать истребителей. Думаю, вы, скорее всего, будете должны оплатить их счет, который может оказаться довольно большим. Я мог бы попасть туда с помощью общего ключа, но мне и вправду было бы намного удобнее, если бы вы…

— Да, мне было бы тоже намного удобнее. Не говоря уже о моей жене.

— Я пытался дозвониться ей, но она не брала трубку. — Я слышу, как подозрения вновь закрадываются в его голос. Я объяснил ему все, рекламисты прекрасно умеют это делать, но эффект убеждения длится всего лишь около шестидесяти секунд.

— Скорее всего, она поставила его на беззвучный режим. Плюс, благодаря лекарству, которое ей выписал врач, она достаточно крепко спит.

— В котором часу вы будете дома, мистер Франклин? Я могу побыть здесь до семи; потом здесь будет только Альфредо. — Уничижительная нотка в его голосе говорит о том, что лучше бы мне иметь дело с не знающим английского языка мексиканцем.

Никогда, думаю я. Я никогда не буду дома. В сущности, меня там никогда и не было. Мне с Эллен так понравились Багамы, что мы переехали на Кейбл Бич и я устроился на работу в небольшой фирме в Нассау. Я рекламирую сделанные на заказ круизные судна, распродажи стереосистем и открытия супермаркетов. Вся эта история с Нью-Йорком была просто осознанным сном, сном, который я могу прервать в любое время.

— Мистер Франклин? Вы еще здесь?

— Да, конечно. Я просто думал. — О чем я думал, так это о том, что, если я поеду прямо сейчас и возьму такси, то буду там через двадцать минут. — У меня есть одна встреча, которую я никак не могу пропустить, но почему бы нам не встретиться в моей квартире в шесть?

— Как насчет вестибюля, мистер Франклин? Можем подняться вместе.

Я думаю о том, чтобы спросить его, как, он считает, я избавлюсь от тела своей убитой жены в час пик — потому что это — именно то, о чем он думает. Быть может, эта мысль лежит и не на поверхности, но точно не в глубине. Он думает, что я воспользуюсь грузовым лифтом? Или спущу ее в мусоросжигательную печь?

— В вестибюле, так в вестибюле. — говорю я. — В шесть. Если получится, то даже без пятнадцати.

Я ложу трубку и направляюсь к лифтам. Чтобы попасть к ним мне приходится миновать кафе. Билли Эдерли прислонился к дверному проему и пьет «Ноззи». Это невероятно паршивая газировка, но ничего другого у нас не продается. Эта компания — наш клиент.

— Куда вы собрались?

— Домой. Звонила Эллен. Она себя нехорошо чувствует.

— Вы не забираете свой чемодан?

— Нет. Полагаю, что он мне будет не нужен некоторое время. По правде говоря, возможно, он мне никогда больше не понадобится.

— Я работаю над новым направлением рекламы «Потенции». Думаю, что его ждет успех.

— Я в этом не сомневаюсь, — говорю я, и так оно и есть. В скором времени Билли Эдерли ждет продвижение, и я за него рад. — Мне нужно поторапливаться.

— Конечно, я понимаю. — Ему двадцать четыре и он не понимает ничего. — Передавайте мои лучшие пожелания.

В «Эндрюз-Слэттери» мы набираем с полдюжины стажеров в год; именно так и начал Билли Эдерли. Большинство из них превосходны, и поначалу Фред Уиллитс тоже казался превосходным. Я взял его под свое крыло и поэтому моей ответственностью стало уволить его — думаю, что так можно выразиться, несмотря на то что стажеров не нанимают изначально — когда оказалось, что он клептоман, решивший, что наш склад материалов — его личный охотничий заповедник. Бог знает, сколько добра он своровал, прежде чем как-то днем Мария Эллингтон застала его за тем, как он загружал стопки бумаг в свой портфель размером с чемодан. Оказалось, что он был еще и немного психом. Он вышел из себя, когда я сообщил ему, что мы с ним расстаемся. Пит Венделл вызвал охрану, пока паренек вопил на меня в вестибюле, и его вывели силой.

Очевидно, старине Фредди было еще что сказать мне, потому что он начал шататься возле моего дома и выдавать в мою сторону пылкие речи, когда я приходил. Правда, он держался на расстоянии, и копы заявляли, что он просто использует свое право на свободу слова. Но я боялся не его рта. Я не переставал думать о том, что вместе с картриджами для принтера и примерно пятидесятью стопками печатной бумаги он мог стащить канцелярский или инструментальный нож. Именно тогда я попросил Альфредо дать мне ключ к служебному входу, и я начал ходить через него. Все это происходило осенью того года — в сентябре или октябре. Юный мистер Уиллитс отступился и высказывал свои претензии где-то в другом месте, когда погода стала холодной, но Альфредо не просил возвращать ему ключ, и я не отдавал его. Думаю, что мы оба забыли.

И именно поэтому вместо того, чтобы дать водителю такси свой адрес, я прошу его высадить меня через квартал. Я расплачиваюсь с ним, прибавляя щедрые чаевые — это ведь всего лишь деньги — и иду через служебный проход. Я попадаю в неприятное положение, когда ключ не срабатывает, но когда я немного дергаю им, он проворачивается. На стенках грузового лифта висят коричневые стеганые прокладки для перевозки мебели. Образ комнаты с мягкими стенами, в которую меня запрут, думаю я, но это всего лишь мелодрама. Скорее всего, мне придется взять отпуск в офисе, и то, что я сделал бесспорно является нарушением рабочего договора, но…

А что я, собственно, сделал?

И если уже на то пошло, то что я делал последнюю неделю?

— Поддерживал в ней жизнь, — говорю я, в то время как лифт останавливается на пятом этаже. — Потому что я не мог перенести ее смерти.

Она и не мертва, говорю я себе, просто недомогает.

Никудышний слоган, но последнюю неделю он очень хорошо служил мне, а в рекламном бизнесе краткие сроки — это все.

Я захожу в квартиру. Воздух спокойный и теплый, но я не чувствую ничего. Так я себе говорю, и в рекламном бизнесе воображение — это тоже все.

— Дорогая, я дома, — зову ее я. — Ты проснулась? Чувствуешь себя лучше?

Наверное, когда я уходил этим утром, я забыл закрыть спальню дверь, потому что Леди крадучись выходит из нее. Она облизывается. Она одаряет меня виноватым взглядом и, с низко поджатым хвостом, вразвалку направляется в гостиную. Она не оглядывается.

— Дорогая? Эл?

Я иду в спальню. По-прежнему виднеется лишь седеющий пучок ее волос и очертание тела под одеялом. Одеяло слегка скомкано, поэтому я знаю, что она вставала — пусть даже просто сделать себе кофе — и затем снова легла в кровать. Прошлой пятницей я пришел домой, и она не дышала, и с тех пор она много спит.

Я обхожу к ее стороне кровати и вижу, что ее рука свисает с нее. От нее практически ничего не осталось, кроме костей и обвисших кусков плоти. Я пристально смотрю на нее и думаю, что здесь существует два видения. Глядя на это с одной стороны, мне, скорее всего, придется усыпить свою собаку — в действительности, собаку Эллен, Леди всегда любила Эллен больше. Глядя на это с другой стороны, можно сказать, что Леди распереживалась и пыталась разбудить ее. Ну же, Элли, я хочу пойти в парк. Ну же, Элли, давай поиграемся с моими игрушками.

Я засовываю ее пострадавшую руку под простыни. Так она не замерзнет. Затем я смахиваю мух. Не могу припомнить, чтобы когда-либо видел мух в нашей квартире. Вероятно, они учуяли ту дохлую крысу, о которой говорил Карло.

— Знаешь Билли Эдерли? — говорю я. — Я дал ему советы по тому чертовому заказу с «Потенцией» и думаю, что он разовьет идею.

От Эллен тишина.

— Ты не могла умереть, — говорю я. — Это недопустимо.

От Эллен тишина.

— Хочешь кофе? — я гляжу на свои часы. — Чего-нибудь перекусить? У нас есть куриный суп. Только в пакетиках, но когда он горячий, то неплохой. Что скажешь, Эл?

Она не говорит ничего.

— Ладно, — говорю я. — Ничего. Помнишь нашу поездку на Багамы, дорогая? Когда мы отправились плавать с аквалангом и тебе пришлось прекратить плавание, потому что ты плакала? И когда я спросил почему, ты ответила «Потому что это так прекрасно».

Теперь плачу я.

— Ты точно не хочешь встать и немного походить? Я открою окна и немного проветрю комнату.

От Эллен тишина.

Я вздыхаю и поглаживаю пучок ее волос.

— Ладно, — говорю я. — Почему бы тебе не поспать еще немного? Я посижу рядом.