Пятнадцатого июля 2002 года я собрала две сумки, положила в карман семьсот долларов, паспорт и уехала жить на Аландские острова.

Как это всё было? Сейчас уже сложно вспомнить. С тех пор прошло восемь лет, и вряд ли возможно в точности восстановить картину тех дней: что и впрямь было тогда, а что я домыслила потом. Но всё-таки попытаюсь рассказать, как это произошло.

Я везла с собой тяжеленную книгу Сименона «Повесившийся на вратах Сен-Фольена», много яркой дискотечной одежды (мне почему-то казалось, что в Мариехамне я буду всё время ходить на дискотеки), ложку, вилку и нож, несколько дисков группы «НIМ» и косметичку. Почти всё, кроме книги, уже давно потеряно. На дискотеке я была от силы три раза.

Мой отъезд произошёл скомканно, сумбурно, несерьёзно и совсем не так, как я его себе представляла. В тот год, если вы помните, стояло очень жаркое лето. Я тогда работала юристом в одной юрфирме. Нам полагалось носить деловые костюмы и туфли на каблуках. Но вдруг налетела тропическая жара, погребла под собой город, и мы работали с полотенцем на плече, коротали время между душем и пляжем Петропавловской крепости. Мокрые волосы высыхали за считанные минуты, и вот я снова мчалась на встречу с очередным клиентом. А он и не подозревал, что его юрист только что плескалась в волнах Невы, холодной даже в такой жаркий день.

До самого последнего момента я не знала точно, еду я или нет. Туристическую визу получила буквально за три дня до отъезда. На работе я взяла отпуск: сказала, что съезжу в Финляндию на недельку — и вернусь. Хотя я тогда уже прекрасно знала, что не вернусь никогда, что бы ни произошло. Всё было решено. В таких делах главное — это принять решение, потом уже всё идёт как по маслу.

Собиралась в последний вечер. В тот день я бегала по магазинам, спешно покупала недостающие вещи, которые могли мне понадобиться в новой жизни. Я знала: там, за границей, всё дорого. Поэтому надо использовать момент и закупить впрок колготки, тарелки и вилки. Знала бы я, что ничего из этого не пригодится. Совсем ничего! Дорогие читатели, если надумаете последовать моему примеру, езжайте налегке! Всё равно всё окажется не так, как вы думали!

Я бегала по рынку, покупая вещи, которые мне совсем не нравились, просто потому что так было нужно, а хотелось вместо этого погулять по городу, запечатлеть в памяти дорогие места, где мы когда-то с кем-то… Но времени не было. В середине дня мы ненадолго встретились с моим другом Лукасом: он прибежал с работы, почему-то в светлом коротком парике, так что я его едва узнала. Мы пошли в кафе «Лайма», там было полно народу, а мы-то рассчитывали на тихий уголок!

Лукас сказал, что тоже с удовольствием бы куда-нибудь уехал, например в Америку. Но это он просто так сказал. Ясно же, что ни в какой Америке он никому не нужен. Что он там будет делать, с его незаконченным высшим образованием?

Сидели и ели суп, разговор не очень-то клеился, потому что ещё накануне мы всё обсудили и попрощались, а теперь я уже была как бы немножко не здесь. Было грустно и негрустно одновременно.

Мне хотелось просидеть так с Лукасом до ночи, потом поехать к нему, вволю покуролесить, а завтра пригласить друзей и продолжить веселье. Но это было уже невозможно. И никогда больше не будет возможно, потому что всё изменилось. Я вдруг очень чётко увидела, что моя жизнь разделилась на две части: до и после. И поняла, что я УЖЕ за чертой, я уже уехала, хоть физически пока ещё здесь. Меня уже вычеркнули из списка живых и мысленно перевели в разряд «тех, кто нас покинул». Нас? Для меня не было больше «нас», я отделилась, сделала свой выбор и теперь стремительно неслась в неизвестном направлении.

Мой отъезд был запланирован на завтра, но в голове у меня он уже состоялся. Я не поняла, когда это всё успело случиться. Ещё утром это было так призрачно, как будто я всё выдумала и на самом деле ничего не произойдёт, а к концу дня химера вдруг превратилась в свершившийся факт. Наверное, пока я ходила по магазинам, в моем сознании произошёл переворот.

Мне нужно было торопиться домой: уже вечер, а у меня ещё сумки не собраны. Мы с Лукасом быстро обнялись и помахали друг другу на прощанье, словно и не собирались расставаться насовсем. Несерьёзное у нас получилось прощание.

Я поймала машину и поехала вдоль Невы, на закате летнего дня, по убийственно прекрасному Петербургу. И тут мне позвонил на мобильник мой бывший молодой человек и сказал, что сейчас ко мне приедет и уже выехал. Я всячески отнекивалась: мол, не надо, я очень занята, а завтра я навсегда уезжаю отсюда, и мы больше не увидимся. Но он хотел встретиться именно сейчас. А я тогда была в таком сумасшедшем состоянии, ничего вокруг не видела и не понимала!

Я собирала вещи, то есть бездумно кидала в сумку то, что видела, а он сидел на диване. Я и сама не знала, что именно оказалось в сумке. Мне постоянно звонили; мама на кухне готовила ужин и делала вид, что ничего не происходит. Папа был в командировке. Мама отнеслась к моему отъезду несерьёзно, а может, обиделась на что-то и притворялась, что мой отъезд её не интересует.

Время было уже позднее: пора ложиться спать, завтра вставать в пять утра. Но молодой человек непременно хотел секса, иначе зачем же он приезжал?! Я была совершенно невменяемая, меня трясло и таращило. После секса он заснул, а я спать не могла, потому что соседи громко включили походную песню «Милая моя, солнышко лесное». Я вызвала милицию и до утра проворочалась в постели. Подходила к окну и смотрела на ночной Весёлый Посёлок, где мчались машины по Дальневосточному проспекту, дымили трубы завода, бродили пьяные: похоже, никто не спал в ту короткую летнюю ночь.

Ветер колыхал тюлевые занавески, ночная свежесть лилась с бульваров. Завтра будет ещё один жаркий день. От земли поднимался туман, пахло озером. Мой балкон выходил на северо-запад, поэтому я одновременно видела остатки июльского заката и начало рассвета. Работа на заводах не замирала ни на минуту, и трубы не переставали дымить. До меня доносились запахи нагретого асфальта, бензина и пива с ближайшего пивного завода. Столбы дыма поднимались прямо в небо, ветра не было. Лаяли собаки, где-то кричали люди, и, казалось, жизнь не прекращалась ни на секунду. Наконец я решила, что хватит, закрыла окно и заснула.

Утром я сварила кофе, оделась, собралась. Когда было уже пора отправляться, встала мама и в халате вышла в коридор. Мы обнялись, я сказала «пока» и вышла с молодым человеком на улицу. Был пронзительный рассвет, уже жарко, на улице никого. Я остановила машину, покидала в багажник сумки, села на переднее сиденье, и мы поехали к гостинице «Пулковская», откуда ходит автобус в Хельсинки и Турку. Зачем молодой человек поехал меня провожать, я не знаю. За вечер и утро мы не перебросились и пятью словами. Мы никогда не были с ним особо близки, это был случайный персонаж в моей жизни. Тем не менее именно он присутствовал рядом со мной в то историческое утро.

Когда я уже стояла на ступеньках автобуса, а он махал мне вслед, я подумала, что всё происходит как-то совершенно нереально и по-идиотски. Я совсем иначе представляла свой отъезд из Питера! Мне виделись мои лучшие друзья, с цветами и памятными дарами; и все плачут, обнимают меня, говорят прощальные речи, клянутся в вечной дружбе, обещают писать письма. А тут — полная ерунда, парень этот зачем-то…

Мы ехали по летним дорогам, залитым солнцем; было очень скучно и одновременно тревожно, и нервно, и душно, и я устала сидеть в кресле, и пассажиры надоели. Долго стояли в тэкс-фри, всем вдруг понадобилось зачем-то купить синтетические подушки и сигареты. Мы проезжали поля, на которых паслись толстые чёрно-белые коровы. Маленькие домики, выкрашенные красной краской. Пустынные автозаправочные станции, где можно было купить стаканчик кофе. Ехать до Турку одиннадцать часов, почти все вышли в Хельсинки, я развалилась на сиденье и заснула. Сон во второй половине дня оставил головную боль и подавленное настроение. Проснулась — почти никого. Уже вечерело, автобус ехал по таким же точно полям, как будто мы ни на километр не продвинулись. Только теперь солнце отбрасывало от красных домиков длинные тени.

До Турку доехали только два человека. Нас высадили у парома «Викинг Лайн», и автобус ушёл. Я подхватила свои пожитки, они не были тяжёлыми, и стала думать, как попасть на паром. Вокруг — ни души. Неужели никому никуда не надо ехать? Толкотня в питерском метро теперь казалась совершенно абсурдной, а пустота на паромном терминале в Турку, в свою очередь, какой-то нереальной и даже настораживающей. Уж не перепутала ли я остановку?

На борту было так же пусто, я вышла на палубу, облокотилась о поручни, посмотрела на пристань, и паром начал медленно отчаливать. Дул свежий ветерок, которого в Питере в тот день не было, кричали чайки, солнце садилось в воду, мимо плыли берега, поросшие кудрявым лесом. На душе у меня вдруг стало удивительно хорошо! Всё во мне пело и летело вверх. Я уезжала из Питера навсегда, на встречу с новой жизнью, новыми друзьями и новыми мужчинами. Рядом не будет никого, кто станет полоскать мне мозги, диктовать, как надо жить. Я выучу новый язык, я буду иначе одеваться, я привыкну к другой пище, я стану совсем другой! Всю поездку я простояла на открытом воздухе, глядя на волны и улыбаясь. Мы плыли четыре часа, и путешествие совсем не показалось мне долгим!

В столицу Аландских островов город Мариехамн мы прибыли ночью, было уже темно. Я не спала целые сутки, но усталости не чувствовала. Меня встречал Йон, знакомый моего отдалённого знакомого Микаэла. Сам Микаэл был в отпуске и разрешил мне пожить несколько недель у него дома. Вот они — мои будущие друзья!

Йон довёз меня до дома, открыл дверь, оставил ключ и уехал. Большая чужая квартира, гулкая и пустая. Пахло совсем не так, как я привыкла. В питерских квартирах витает аромат еды, а это жильё пахло, скорее, мастикой для натирки полов. Огромный рыжий кот выскочил из-за угла и потёрся о мои ноги. Всё незнакомое. Всё какое-то не такое, но в этом же и есть весь интерес!

Я бросила сумки на пол, прошла босиком по половикам на кухню, открыла окно и выглянула наружу. Стояла чёрная-пречёрная ночь. Дом был окружён соснами и скалами, в небе горели крупные белые звёзды, их было так много! Не видно ни одного огонька, не светятся окна, не горят фонари. Не слышно ни единого городского звука. Только ветер шумит в соснах и плещется море. Ветер был прохладный и сырой, пахло пляжем: прибрежным песком, морскими водорослями, мокрой сосновой корой. Всего лишь двадцать четыре часа назад я точно так же стояла у раскрытого окна и вглядывалась в ночь. А кажется, будто это было ужасно давно, в другой жизни. Я вдохнула полной грудью и закрыла глаза. Всё, я приехала, я здесь! Оланд, встречай меня!

Впереди меня ждала полная неизвестность: не было жилья, работы, знакомых, и не было денег! Всё ещё только начиналось. Но я не боялась, я даже и не думала о проблемах. Знаете, что я сделала сразу по приезде? Влезла с ногами на большую кровать и начала прыгать и хохотать от восторга! Здорово, до чего же всё здорово! Как всё удачно складывается и какая я молодец! Самая смелая, самая находчивая, самая дерзкая и, наверное, самая красивая на этом острове!

Я, тогдашняя, кажусь себе такой маленькой, такой романтичной и такой хорошей. Я себе тогда очень нравлюсь!

Было всего пять утра, а я уже вышла из дому. Тёплое нежное утро, буйная зелень, роса на листьях. Асфальт не успел остыть за ночь. От моря поднимался туман, вставало солнце, всё вокруг купалось в бело-розовом свете. Садики вокруг домов пестрели цветами, крупные георгины свешивались из-за низких заборчиков. Я села на велосипед и поехала на работу.

Сегодня мой первый рабочий день. Смена начинается в шесть. Мне было очень трудно встать, но за свой подвиг я была вознаграждена сполна! Какой восторг, какое наслаждение ехать под горку по пустынным широким улицам, мимо цветов и клумб, через парк, под ветками разлапистых сосен, мимо их стройных стволов медового цвета, по песчаным дорожкам, по спящему чистенькому городку! Какой прозрачный воздух, и птицы выводят свои трели. Кругом разноцветные домики: нежно-абрикосовые, нежно-голубые, нежно-жёлтые. На крышах играют первые лучи солнца. В садах — розовые яблоки на ветках. Праздник цвета, запах свежести, торжество жизни в каждом мгновении!

Я нашла работу через неделю после приезда. Это произошло совершенно случайно. Я не очень хорошо себе представляла, как именно стану действовать, у меня на этот счёт не было чёткого плана. Я зашла в несколько юридических контор, но там со мной даже никто не захотел разговаривать. Один из посетителей конторы заявил, что чем отрывать занятых людей от дела, лучше бы я шла устраиваться на завод. В справочнике «Жёлтые страницы» я обнаружила два завода, расположенных недалеко от города, до которых я могла доехать на велосипеде. Один завод производил картофельные чипсы, а другой — рыбные полуфабрикаты.

На чипсовый завод меня не взяли, потому что я маленького роста, а полки у них высокие. Какая глупость, высокие полки! Я могу табуреточку подставить. На рыбном заводе мне повезло больше. Там требовались сезонные рабочие, и меня сразу приняли, не спросив даже, что я умею делать. Мы подписали бумага, и вот сегодня — мой первый рабочий день!

Я миновала центр и выехала из города. Дорога шла по берегу моря. Солнце уже совсем встало и теперь заливало малиновым светом пляж, лодки и красные дощатые сараи. Вдоль пляжа тянулась клумба, усаженная огромными розами, тяжёлые соцветия блестели от утренней росы. Я остановилась и слезла с велосипеда, чтобы полюбоваться на всё это. Боже мой, не могу поверить своим глазам! Морской залив на восходе солнца, белые розы отражаются в зеркальной воде. Вода такая чистая, видно каждый камушек! Неужели это на самом деле происходит со мной? А ведь ещё пару недель назад я сидела, скрючившись, в душном офисе, и в окне был виден только угол питерского двора-колодца! Неужели кто-то ещё продолжает пылиться в конторе, когда на свете есть такая неописуемая красота?!

На работу я приехала вовремя. Начальник встретил меня у дверей, проводил наверх, лично показал, где находится раздевалка, и поручил заботам Гуниллы, нашей husmor — «домохозяйки», или «завхоза», если говорить по-русски. Она работала на кухне: ставила посуду в посудомоечную машину, пихала комбинезоны в стиральную машину и вообще управлялась со всякими другими машинами. Гунилла выдала мне стопку белых комбинезонов, шапочек и носков, а также две пары жёлтых резиновых сапог.

Я переоделась и стала похожа на телепузика. За мной пришёл очень симпатичный финн непомерного роста, сказал, что он наш прораб и его зовут Лассе. Мы с Лассе спустились в цех.

Мне показалось, что я присутствую на съёмках фильма ужасов. Огромное помещение было целиком занято какими-то монструозными машинами и механизмами, всё это двигалось, грохотало, скрежетало, выпускало пар. По конвейерам в разные стороны бежали рыбные фрикадельки. По полу беспрестанно лилась вода, смывая то, что по какой-то причине падало с разделочных столов. Туда-сюда бегали телепузики в шапочках, ездили автокары, перемещались платформы с грудами коробок. Цеха отличались друг от друга. В одном помещении чистили и потрошили свежую рыбу, и запах там стоял невыносимо отвратительный. В другом жарили фрикадельки, там пахло очень вкусно. В третьем была коптильня. Рыбу укладывали на длинные противни, посыпали специями и задвигали в огромнейшие дымные печи. В четвёртом копчёную рыбу резали на тонкие пластинки и укладывали в вакуумные упаковки. А в пятом цеху мариновали селёдку и фасовали её, заливая маринадом, в стеклянные банки.

Меня оставили около той машины, которая производила тефтельки и котлетки. Слава богу! В агрегат загружался рыбный фарш, потом тефтельки формировались, жарились, замораживались и приезжали ко мне на конвейере. Моя задача была взять картонку из стопки, сделать из неё коробку, положить внутрь пластиковый пакет, бросить коробку на весы в самом конце конвейера, нагрести туда десять килограммов тефтелек, закрыть коробку, заклеить изолентой, налепить сверху этикетку и поставить на деревянную платформу.

Я попробовала, и у меня получилось. Лассе одобрительно поднял вверх большой палец и оставил меня одну. Вторая коробка, третья, четвёртая. Когда на платформе набралось пятьдесят коробок, приехал парень на автокаре и всё увёз, поставив взамен пустую платформу. Внезапно ко мне подбежала незнакомая девочка, на голове у которой красовались огромные наушники, и прокричала на ужасном английском:

— Кофе! Ты иди кофе! Я здесь!

Я пошла в сторону раздевалки, где вроде бы видела кухню. Там никого не было. То ли я пришла раньше всех, то ли, наоборот, опоздала. Попила кофе и вернулась. Завидев меня, девочка убежала, ничего не сказав. Я паковала тефтельки ещё два часа. После чего появилась та же самая девочка и крикнула:

— Иди обед!

По дороге из цеха в столовую я успела прихватить с одного конвейера большой кусок рыбы горячего копчения. Вроде бы это был сиг, судя по тому, какой он был жирный. Кусочек весил, наверное, полкило. Когда я протянула к нему руку, это увидел один из работающих на конвейере. Он широко улыбнулся и закивал, поэтому я решила, что взять можно. Рыба оказалась невероятно вкусная! Вкуснее любых конфет и пирожных. Просто что-то божественное! Да уж, такую рыбку можно есть на обед каждый день, и не наскучит.

Я разогрела в микроволновке свои бутерброды и съела их, опять-таки никого не увидев. Я подумала, что если и дальше буду проводить все дни одна, то никогда не выучу шведский (а надо заметить, что на Аландских островах говорят преимущественно на этом языке).

Вернулась и продолжила взвешивать и заклеивать коробки. После обеда тефтелек стало больше, а может, просто я начала уставать и мне так показалось. Они сыпались вниз из жестяной трубы всё быстрее и быстрее, я еле успевала переставлять коробки. Некоторые коробки я не заклеивала, просто убирала с весов и кидала на разделочные столы за спиной. Тут снова появилась девочка с наушниками и стала заклеивать мои коробки и лепить на них этикетки. Интересно, где она работала? Девочка следила за тем, что я делаю, или ей кто-нибудь говорил, что нужно пойти и помочь новенькой (то есть мне)? Ей поручили надо мной шефствовать? И как она ко мне относится: с пониманием или её раздражает такое задание? Скорее всего, раздражает, иначе она не выглядела бы так неприветливо. Казалось, девочка в наушниках внимательно слушала музыку и не обращала на меня никакого внимания.

Потом был ещё один перерыв на кофе, и через полтора часа рабочий день закончился. Увезли последнюю платформу с тефтельками, и тут же пришли люди в красных комбинезонах и залили пол и машины какой-то химической пеной. Все телепузики быстро убежали из цеха, и я снова не успела ни с кем поговорить. Когда я поднялась в раздевалку, там уже никого не было. Люди переоделись просто моментально и тут же разъехались по домам. Вот только что было человек двести, и, пожалуйста, совсем никого. Всё, что от них осталось, — груда грязных комбинезонов на полу около стиральных машин.

На часах было всего лишь два. У меня впереди ещё целый длинный замечательный летний день. Я доехала на велосипеде до города, который сейчас, в августе, выглядел как черноморский курорт. Мамы с детьми в панамках, киоски с мороженым, прохладительные напитки, клумбы, цветы и пчёлы, туристические автобусы. Я оставила велосипед на парковке, купила себе мороженого с грецкими орехами и пошла гулять в парк, через который проезжала утром. Парк Лиллахольмен расположен на полуострове, соединённом с Большой землёй деревянным мостиком. На самом островке устроен пляж и есть маленький зоопарк, где дети могут погладить кроликов и покормить павлинов, разгуливающих на свободе.

Для начала я искупалась. У меня в рюкзаке на этот случай всегда лежали полотенце и купальник. Какая тёплая вода! Какое песчаное дно! И всё это в непосредственной близости от моего завода. Могу хоть каждый день ходить купаться. Можно даже окунуться с утра по дороге на работу. Потом я легла прямо на песочек, вытянулась и закрыла глаза. Солнышко ласково грело моё тело, я слышала гудение пчёл над кустами шиповника и плеск волн, играющих у берега. Немногочисленные отдыхающие не шумели, как будто они тоже пребывали в приятной летней истоме.

Я, кажется, заснула и проснулась уже под вечер от того, что стало холодно. Я лежала на остывшем песке, а вокруг меня ходили павлины, волоча разноцветные хвосты. Солнце садилось за деревьями, и пляж был весь в тени. Море, такое розовое на рассвете и голубое днём, стало тёмно-зелёным. Вокруг ни души. Мне, привыкшей к городской толпе, стало неуютно. Одна на пляже, как будто остальные люди вдруг разом вымерли.

Всё тело ныло, ужасно болела спина, руки было не поднять. Я с большим трудом натянула футболку и почувствовала себя инвалидом. Как я буду завтра работать? Никакие тренировки в спортзале никогда ещё не оставляли после себя такой боли. Я посмотрела на часы — было семь вечера. Мне осталось только добраться до дому и сразу же лечь спать, если я думаю вставать завтра в полпятого. Долгий летний день, который был у меня в запасе после работы, вдруг куда-то подевался. И за целый длинный день я так ни с кем и не разговаривала!

Поначалу, когда я ещё только устроилась на рыбный завод, я никак не могла понять, почему мы все, я имею в виду девчонок, с которыми работала, до сих пор не познакомились. Каждый день мы трудились вместе по восемь часов, вместе упаковывали рыбу в картонные коробки, передавали лососей из рук в руки, даже касались друг друга локтями — и не знали, как кого зовут. Для меня это было дико, однако моих сослуживиц вроде бы совсем не напрягало.

В ту пятницу я не выдержала и поинтересовалась по-английски, как же их всё-таки зовут. Девчонки были похожи друг на друга: высокие, крепко сбитые блондинки, курносые, с голубыми глазами. В белых рабочих комбинезонах и жёлтых шапочках, скрывающих волосы. В таком наряде все люди кажутся совершенно одинаковыми. Их было одиннадцать человек. Я знала, что они приехали из Северной Финляндии, а до этого работали то на одном рыбном заводе, то на другом. Где есть работа — там они и живут.

Так вот, я спросила по-английски:

— Как вас зовут?

Девчонки сперва засмущались, а потом, не глядя мне в глаза, очень серьёзно стали протягивать руки для пожатия. Мозолистые ладони, как у мужчин, сложенные лодочкой:

— Анна-Лииса.

— Анна-Кайса.

— Риита-Лииса.

— Анна-Майа.

— Майа-Анна.

— Майа-Лииса.

— Майя-Леена.

— Леена-Анна.

— Анна-Леена.

— Леена-Анна.

— Леена-Майя.

— Но ты можешь нас называть просто А. Н., А. К., Р. Л., А. М. и так далее, чтобы было проще.

У меня закружилась голова. Мало того, что они выглядят как близнецы, так их ещё и зовут одинаково! Ну ладно, потом как-нибудь запомню. Я сказала, что это непорядок: мы уже месяц вместе работаем, но друг друга не знаем и было бы здорово устроить какой-нибудь день интернациональной дружбы, ну, например, неплохо бы собраться на выходных и посидеть.

На что девушки никак не отреагировали. Начали расходиться…

Я очень удивилась. Что за странное поведение: неужели они меня так не любят? Неужели трудно сказать: «Спасибо большое за приглашение, но в эти выходные мы ужасно заняты, давай как-нибудь в другой раз?» Обязательно было поворачиваться спиной и демонстративно уходить в противоположном направлении?

Но я не сдалась. Догнала самую разговорчивую девушку, Рииту-Лиису, и повторила:

— Не могли бы мы собраться у кого-нибудь на выходных и посидеть? Ну, чтобы узнать друг друга получше?

Она сказала:

— Мы же договорились! Завтра в час у меня. Не спрашивай девочек, они стесняются говорить по-английски. И я стесняюсь, так что меня тоже не спрашивай.

Договорились? Когда? Я и не заметила! Наверное, они что-то сказали по-фински, да я не поняла.

Назавтра была суббота, и я с утра начала готовиться к посиделкам. Следуя питерской привычке, побежала в магазин: нельзя ведь идти в гости с пустыми руками. Купила бутылку белого вина, бутылку красного вина, полкило винограда, упаковку ветчины, упаковку сыра, кило нектаринов и кило апельсинов. Мне думалось, что финны ничего не купят к столу.

Ну и, разумеется, я принарядилась: надела узкие джинсы и блестящую блузку со стразами, туфли на каблуке, накрасилась и уложила волосы.

Я знала, где живёт Риита-Лииса. Собственно, они все жили в квартире при заводе, на первом этаже. Квартира была полупустая, с минимумом необходимой мебели, с казёнными занавесками и искусственными геранями на подоконниках. Она предназначалась для сезонных рабочих, там было четыре комнаты, кухня и душ.

Я приехала на велосипеде, обошла здание кругом. Жутко воняло рыбой. Подумала, что, наверное, невесело жить там же, где работаешь. И днём и ночью один и тот же вид из окна на бетонные здания и трубы. В окнах было темно, из дома не доносилось ни звука. Я испугалась, решив, что приехала не туда, куда надо, или что девчонки передумали и не пришли. Позвонила, и мне открыли! Оказалось, что все уже на месте, но просто сидят очень тихо.

Вот что я увидела в корпоративной квартире: все одиннадцать девчонок сидели вокруг белого икеевского стола, были там и парни с нашего завода. Я узнала их, но имён не помнила, без комбинезонов они выглядели непривычно. Все сидели молча, света не зажигали, царил осенний полумрак. Перед каждым стояла начатая бутылка дешёвой водки, вы только подумайте: у всякого — своя бутылка! Я поздоровалась, но мне никто не ответил, даже головы не повернули. Я вытащила из сумки купленные продукты и как можно бодрее сказала: «А я вот тут принесла немножко фруктов!» Никакой реакции. Положила виноград и нектарины на стол. Никто не предложил мне открыть вино, штопора рядом не было. Я спросила про штопор, но ответом мне опять было молчание.

Села. Воцарилась тишина. Время от времени кто-нибудь подносил к губам бутылку и делал глоток. Я спросила, как дела, когда они начали, почему не подождали меня и не включить ли нам музыку. В мою сторону никто даже не посмотрел. Я подождала какое-то время и попросила нож для апельсинов. Не дождавшись, я встала и подошла к кухонному столу. Нашла открывашку, открыла вино и предложила присутствующим. Один из парней обернулся в мою сторону. Он был красивым. Нет, правда, очень красивым, в моём понимании. Теперь я вспомнила, его звали Юхана. Высокий, крепкий, сильный парень, блондин с голубыми глазами. Но эти голубые глаза были как будто налиты водой, и я поняла, что он уже очень пьян. Суббота, час дня, мы ещё не начали веселиться, мои прежние друзья в Питере недавно проснулись, а перед Юханой уже стояла пустая бутылка «Коскенкорвы». Он посмотрел на меня — и не улыбнулся. Нет. Вместо этого он бросил несколько слов, как будто плюнул. Я не поняла по-фински, но почувствовала неприязнь.

Я испугалась. В Питере я общалась с людьми своего круга, с теми, кому я была приятна. У нас были одинаковые интересы, одинаковое образование, нас окружало общество похожих на нас людей. Мы выросли на одних и тех же книгах и фильмах, мы даже одевались похоже. Я с ними дружила, потому что чувствовала себя своей среди своих. И даже если мы иногда ссорились, то всё равно оставались «своими». Здесь были другие люди, другие порядки. Я поняла, что если сейчас не уберусь восвояси, то мне просто-напросто могут… начистить морду!

Сейчас я сознаю, что моё поведение было, с их точки зрения, крайне вызывающим, даже наглым. Пришла вся такая из себя, как будто королева праздника. Явилась позже всех и со своей едой: ешьте все, что я сама решила. «Думаю, вам понравится виноград». Никого не спросила, сую всем в лицо эти фрукты. Показываю, какая я богатая. Какая я крутая: все пьют без закуски, а мне подавай апельсины. «Вино красное, вино белое… Остальным и водка хороша. Водка — она и есть водка, зачем тратить деньги на вино? Чтобы показать, какая ты утончённая? А может, тебе и квартира эта не нравится? Тебе подавай дворец? Или тебе, может быть, и люди наши не по вкусу? Недостаточно изысканные для тебя? Ну так и вали отсюда, пока рыло не начистили!» — примерно так они рассуждали. Но этого всего я тогда не знала.

Юхана сидел, расставив ноги, я обратила внимание на внушительную выпуклость, обтянутую джинсами. Он был симпатичный: открытое дружелюбное лицо, веснушки, густой ёжик белокурых волос. Наверное, неплохой парень. В другой ситуации он мог бы быть весёлым и славным, но не сегодня. Он приоткрыл губы, провёл по ним языком и сказал по-английски, чтобы я поняла: «Ребята, уберите эту разговорчивую клоунессу, а то я за себя не отвечаю. Щас как двину в ухо, и не говорите потом, что я вас не предупреждал!»

Помню, как это вдруг поразило: а ведь меня, оказывается, могут не любить, причём очень не любить, без каких-либо (видимых для меня) причин. Я хотела как лучше, я стремилась всем понравиться, со всеми подружиться! Хотела показать, что отношусь к ним хорошо. Но, получается, некоторым не надо, как лучше, им надо, чтобы я ушла отсюда и перестала всем портить вечер. По законам их мира в их понимании я вела себя невоспитанно, агрессивно, просто мерзко.

Я тогда ушла, спешно натянув в коридоре туфли. Меня не провожали, ничего не объясняли, не извинялись. Было очень странно чувствовать себя лишней, такого я никогда прежде не испытывала. Меня ни разу в жизни не выгоняли, наоборот. Раньше меня всегда наперебой приглашали, хотели видеть, радовались, когда я приходила. Это был первый, но отнюдь не последний случай, когда меня не желали, не любили и не понимали.

В понедельник мне не хотелось идти на работу, видеть те же лица. Но никто не сказал ни слова, как будто ничего не произошло. Со мной больше не здоровались. Наверное, я просто умерла в их глазах.

Я лежу на синтетических разноцветных шариках в детской комнате. Стены и потолок то поднимаются, то опускаются, вызывая новый приступ тошноты. Всё плывёт, всё двигается вверх и вниз. Вокруг скачут дети, а мне кажется, что я умираю. Моя бедная голова лежит на коленях у Рииты-Лиисы, она гладит меня по волосам.

Сегодня Октоберфест, пивной фестиваль в конце октября. На работе решили устроить какое-нибудь развлечение для сотрудников, корпоративную вечеринку. Но какие вечеринки могут быть на Аландских островах? Разве что очень печальные. Поэтому нам всем заказали билеты на паромный круиз. Паромы бывают разные. Обычно при слове «паром» представляют себе «Силья Лайн» или «Викинг Лайн», этакий плавучий небоскрёб, сияющий всеми огнями, бескомпромиссно рассекающий волны Балтийского моря. Такой паром незыблем, как сама земная твердь. Он идёт в Турку или в Хельсинки много часов подряд, он специально движется медленно, чтобы пассажиры успели насладиться пребыванием в оффшорной зоне. Можно снять каюту и спать. Можно пойти в ресторан, в кабаре, в казино, в магазин тэкс-фри, на дискотеку, в сауну, да куда угодно.

Мало кто знает, что существует ещё масса всяких разных других паромов. Например, есть паромчик, который называется «Оландс Фэрьян», маленькая старая посудина, вмещающая максимум двести человек. Он ходит кратчайшим путём: два с половиной часа до шведского берега и столько же обратно. Там тоже есть тэкс-фри, и ресторан, и дискотека, и казино. Но всё такое тесное, и невзрачное, и чуть-чуть грязненькое, и скучное, и какое-то прошлогоднее. Этот паром не известен туристам, на нём ездят только те, кому надо кратчайшим путём попасть на материк. Билеты на паром совсем дешёвые, а для жителей Аландских островов они практически бесплатные. Два евро при наличии «Оландскарт» — карточки постоянно проживающего. Для справки: билет на автобус в Стокгольме стоит пять евро.

И вот наш завод расщедрился и купил всем сотрудникам билеты на такой паромчик. Цель этого путешествия — напиться в море, купить всяких товаров без наценки, покуролесить и в тот же день вернуться домой. Поездка займёт пять часов. Мы причалим в Швеции, далеко от всех возможных городов. Просто голая земля, и всё, не на что смотреть. На берег сходить не будем, а сразу развернёмся и поплывём назад.

Сказали, что будет дискотека. Ну, я и оделась, как на дискотеку. Я надела:

— узкие блестящие тянущиеся брюки, расклёшенные книзу:

— полупрозрачную летящую блузку из белого шифона с чёрными цветами;

— остроносые туфли на каблуках.

А ещё я накрасилась, причесалась и надушилась.

Мы встретились в холле терминала за пятнадцать минут до отхода парома. Я волновалась, придут ли остальные сотрудники вовремя, всё-таки пятнадцать минут — это не так уж много, надо было назначить время с запасом. Тем не менее все появились ровно в восемь сорок пять: только что совсем никого не было, и вот уже целая толпа. Ждать никого не стали, пошли к пропускному пункту. Всем заправляла наша husmor по имени Гунилла, о ней я уже рассказывала вам раньше.

Мы зашли на паром, разделись. Народу было очень мало, такое чувство, что Октоберфест собирались отмечать только мы одни. Паром затарахтел и отчалил. Мы прошли в ресторан.

Ой, какое всё вкусное, и как много! Если кто не знает, то скажу, что ресторан на пароме представляет собой «шведский стол»: это когда посередине зала стоит длинный металлический стол со всевозможными яствами и каждый может накладывать себе, сколько хочет. К обеду прилагается бесплатное вино и пиво (конечно, самое простое). Ой, как же у меня разыгрался аппетит! Креветки, раки, крабы, оливки, ветчина, пиво — я хочу всё сразу и прямо сейчас!

И тут паром вышел из гавани Мариехамна в открытое море, и началась качка. Вдруг оказалось, что на море высокие волны и шквальный ветер. Ну, а что вы ожидали? Конец октября, дожди, шторм! Наш паромчик кидало, как спичечный коробок, вверх и вниз, справа налево, и пассажиры падали, валялись по полу, ползли, пытались встать, держась за перила. Я видела, как один наш сотрудник набрал целую тарелку креветок и другой еды, но не дошёл до своего стола. Его вдруг резко качнуло в сторону, он сперва побежал, а потом упал, рассыпав всё содержимое тарелки. Тут же мой сосед справа начал неудержимо блевать на синий ковёр, матерясь по-фински: «Перкеле, перкеле сатан!» Я почувствовала, что сейчас со мной произойдёт то же самое. Паром крутило и вертело, как берестяную лодочку.

Я доползла до информационной стойки, держась за стены. За стойкой во весь рот зло улыбались две финки. Их не штормило. Я спросила, нет ли каких таблеток от укачивания и не могу ли я где-нибудь полежать. Они посмотрели на меня, как будто впервые видели человека, страдающего морской болезнью, и ответили, что таблетки пить поздно, раз мне уже плохо, а полежать нигде нельзя. Никакого желания помочь с их стороны не обнаружилось.

Тут я заметила детскую комнату и поплелась туда, стараясь по дороге не блевать. Легла на разноцветные шарики в «бассейне» и закрыла глаза. Мне показалось, что комната вертится. Открыла глаза и увидела, что комната действительно вертится. Дети, которым любая качка нипочём, скакали и плясали вокруг меня. Эти шарики были специально сделаны для них, чтобы плавать, как будто ты в бассейне. Я понимала, что моё тело не даёт детям плавать так, как бы им хотелось. Ну, уж извините, как вышло, так и вышло. К тому же они всё равно плавали, то и дело задевая меня ногами.

Я смотрела в потолок, однако и это не помогало. Мне почему-то вспомнились моя питерская жизнь и мои питерские друзья. Хотя я и давала себе зарок не думать об этом. Ну какой смысл думать? Нас разделяют километры, мы в разных городах и даже в разных странах. Когда-то меня любили, меня ждали, без меня не начинали вечеринки. Хотели меня видеть. Радовались, когда я приходила. И если бы сейчас дело происходило в Питере, я бы не оказалась одна в детской комнате на пароме. Начать хотя бы с того, что я не поехала бы в одиночестве. Поездка означала бы праздник, приключение, чей-то день рождения, весёлую компанию. Меня бы пожалели, мне бы помогли, рядом со мной сейчас бы сидели друзья. Люди, которым я не безразлична. Тёплые, свои, знакомые люди. Меня бы кто-нибудь держал за руку, разговаривал бы со мной, пытался бы шутить. И уж, конечно, нашлись бы какие-нибудь таблетки, в России всегда от всего есть таблетки. Я была бы не одна. А здесь я лежу, позабытая, и никому нет дела. Да про меня, наверное, так никто и не вспомнит. Какая разница? Что я есть, что меня нет. Они даже имени моего не знают. Зачем я им?

Я начала плакать. Ну и что? Полежу и поплачу, никто не узнает. До возвращения в Мариехамн осталось два часа. Уж как-нибудь перекантуюсь, не умру. А через два часа я сойду с этого чёртова парома и отправлюсь домой, и всё будет нормально: больше никакой качки, земля под ногами перестанет двигаться, и всё будет хорошо. «Ну и что, что до тебя никому нет дела? А ты чего ждала? Что тебя все тут же сильно полюбят? С чего бы? Разве ты сама их сильно любишь? Нет. Ты их не понимаешь и не хочешь понимать. Так какая разница? Нужно потерпеть и подождать, и всё образуется. Давай, соберись, лежи и страдай, жди своего часа. Это не смертельно, это пройдёт, как и всё остальное. Всё проходит, всё течёт, всё плывёт, всё идёт в никуда».

Вдруг передо мной выросла фигура в тёмном. Риита-Лииса! Чего ей надо? Я так хорошо лежу. Она села рядом со мной на разноцветные шарики. Её окружили другие тёмные фигуры. Анна-Майа и Лииса-Анна (если я не перепутала имена). Девушка зачем-то взяла в ладони мою голову. Говорит что-то по-фински злым голосом, я не понимаю. Хотя, нет, я понимаю: «Перкеле». Она подносит к моим губам бутылку водки. Я пью, а она утирает мне губы рукавом куртки. Куртка чёрная, синтетическая, дешёвая. От неё пахнет сигаретами и улицей. Риита-Лииса что-то злобно кричит своим приятельницам, я разбираю: — «Идите на фиг, идите отсюда!» Такие слова я уже знаю.

И вот оно длится, и длится, и длится. «А волны и стонут, и плачут, и бьются о борт корабля…» За окном темно, не видно никаких ориентиров. Как в космосе. Дети скачут повсюду. Комната качается вверх и вниз. Моя голова лежит на коленях у Рииты-Лиисы. Она гладит меня по волосам. Иногда её рука касается моего лба, и тогда я чувствую мозоли на пальцах.

Оказывается, алкоголь — самое верное средство борьбы с морской болезнью. Я этого раньше не знала, но теперь чувствую внезапное улучшение. Мне больше не плохо. От выпитой водки я становлюсь сентиментальной. Беру Рииту-Лиису за руку. Она видит, что я ожила. Встаёт. Я вижу (как будто раньше не видела, а теперь прозрела), что она одета в мужскую чёрную куртку и джинсы. Она высокая, плотная, вроде бы и не худая, но без женских округлостей. Издалека её можно принять за мужчину. Риита-Лииса протягивает мне руку, и я подчиняюсь, встаю и иду туда, куда она меня ведёт.

Мы выходим на палубу. Шквальный ветер вырывает шарф у меня из рук. Вокруг всё черно, волны захлёстывают палубу, я еле стою на ногах, меня сдувает. Вокруг ничего не видно. Мёрзлая пустота, насколько хватает глаз. Если сейчас упасть в воду, смерть наступит мгновенно. Низенький поребрик отделяет нас от ревущей бездны. Риита-Лииса вытаскивает сигарету и зажигалку. Дешёвая чёрная куртка, коротко стриженная белокурая голова, упрямый неумный взгляд. Я не выдерживаю (я вообще слабая и впечатлительная девушка) и снова беру её за руку.

Мы вернулись к свету, к теплу, к разноцветным шарикам в детской комнате, к рекламе мартини и «Армани». Вокруг валялись и блевали наши сотрудники. Октоберфест не удался, по полу были рассыпаны креветки и раки. Несколько в стельку пьяных парней пытались играть на игровых автоматах, но не находили кнопку «пуск».

Паром плавно вошёл в гавань Мариехамна. Иногда волны здесь настолько высокие, что паром не может причалить, и тогда он дрейфует день, а то и два, если не три, пока погода не устаканится. Люди не могут попасть на работу или домой, оказываются в заложниках, а кают на пароме нет. Народ спит на полу в коридоре и ест засохшие булки с майонезом. Но на этот раз нам повезло: всё закончилось хорошо, паром вошёл в гавань, и скоро, очень скоро все мы будем дома.

Пристань. Первый снег. Пустой терминал в два часа ночи в среду. Не работают эскалаторы. Полупьяные похмельные люди тащат ящики с пивом, которые они купили на пароме.

Мы с Риитой-Лиисой не смотрим друг на друга. Мы идём вниз по неработающим эскалаторам: я по одному, а она по другому. Внутри у меня всё замерло: я жду, я надеюсь. Во мне растёт что-то замечательное, я счастлива, я жива! И всё во мне радуется и летит вверх. Какой восторг! Вы все дураки, вы ничего не понимаете! И никогда-никогда не поймёте! А у меня всё просто здорово, и всегда будет здорово, и мне будет всё лучше, и лучше, и лучше!

Стоял ноябрь, самое начало, но было так тепло, так солнечно! И такое всё вокруг было праздничное, как на открытке. Мороженое в разноцветных киосках, красные байдарки, туристы в белых штанах. Огромные жёлтые розы на клумбах. Я знала, что в Санкт-Петербурге люди уже переоделись в зимние пуховики с капюшоном, а Мариехамн всё ещё напоминал праздник середины лета. И вдруг в один день всё закончилось. Небо заволокло плотными серыми тучами, подул ветер, и стало так холодно, что впору доставать китайский пуховик.

А вот этого у меня как раз и не было: пуховика или какой-нибудь другой тёплой одежды. Когда я уезжала из дому, стоял невероятно жаркий июль. Не тащить же с собой всё то, что годами лежит на антресолях: шубу, валенки, плащ-палатку, «седло большое, ковёр и телевизор». Я подумала, что всю эту скучную зимнюю ерунду можно будет купить когда-нибудь потом, в следующей жизни, а пока что не стоит этим заморачиваться.

И вот он наступил. Холод. В то утро я посмотрела в окно и не поверила своим глазам. Синее море стало сиренево-чёрным, а вокруг мотались на ветру растрёпанные серые ясени. Я надела три свитера и пошла на работу.

Самое неприятное за границей — это заболеть. Особенно, когда ещё только приехал и ничего не знаешь. Заурядная осенняя простуда оборачивается вдруг настоящей бедой, а помощи ждать неоткуда. Что делает человек у себя дома, если он, не дай бог, простудился? Он звонит на работу и говорит, что завтра не придёт. Потом ложится на диван, складывает под спину три-четыре большие подушки, заворачивается в плед и лежит. Он надевает шерстяные носки, заматывает горло пушистым шарфом, берёт с полки несколько книжек с картинками. Кто-нибудь приносит ему горячий чай с малиной или молоко с мёдом, а также аспирин или ещё какое-нибудь чудодейственное средство. Да, во-о-он ту маленькую баночку, в которой осталось совсем на донышке, которая ещё с семьдесят третьего года стоит! Можно намазать грудь остатками мази, и всё к утру как рукой снимет.

И вот лежит себе человек, читает, звонит друзьям, болтает с ними простуженным басом, потом засыпает, а на утро он опять жив-здоров, но на работу не ходит ещё дней пять и блаженствует на своём диванчике.

Со мной же было всё не так. Утром я проснулась с ужасной головной болью, глаза щипало, в горле как будто кошки скреблись, меня мутило, и ноги были ватными. Однако не пойти на работу было просто нельзя. Совсем недавно устроилась, и сразу болеть? А если меня уволят? Поэтому я кое-как оделась и двинулась по направлению к заводу. Мало что помню из событий этого дня. На работе пользы от меня никакой не было, я даже не очень понимала, где нахожусь. Начальник, увидев, в каком я состоянии, велел мне идти домой, и я отправилась в обратный путь, точно так же ничего не замечая по сторонам. Дома я упала на кровать и проспала до вечера.

Проснулась. Я не люблю и не умею спать днём, и стараюсь никогда так не делать, но если это всё же случается, то потом чувствую себя как с перепою. Разбитая, голова дурная, и всё вокруг какое-то мерзкое. Так вот, когда я проснулась, в квартире было темно и тихо. Я тогда жила в доме, принадлежащем нашему заводу. Мне сдали полупустую квартиру для сезонных рабочих. Там было чисто, но уныло: стены оклеены бежевыми обоями, окна без занавесок. Кровать в спальне имелась, но не более того. У меня не было ни телевизора, ни радио, ни компьютера, ни книг. Не было тёплых шерстяных носков и малинового варенья. А главное, мне совершенно некому было позвонить!

Лампы в спальне тоже не оказалось, я зажгла свет в коридоре. Он был одновременно и тусклым, и резким. Резким, потому что лампочка без плафона, а тусклым — поскольку всего сорок ватт. Эта лампочка ничего не освещала, но свет её отвратительно бил в глаза.

Я отвернулась к стене, и мне стало казаться, что я сплю на вокзальной скамейке под фонарём. В комнате было тихо, и с улицы тоже не доносилось никаких звуков.

Мне было очень плохо: то жарко, то холодно. Я надела на себя все тёплые вещи, завернулась в полотенца. Второго одеяла (а тем более клетчатого пледа) у меня не было. И не было никаких таблеток.

За стеной вдруг кто-то тоненько заплакал. Причём оказалось, что стены в доме как бумага: слышимость была такая, будто плакали прямо у меня под кроватью. Я лежала, стучала зубами от холода и думала, что если я, например, сейчас помру, то пройдёт ещё немало дней, прежде чем меня найдут. Даже не знаю, что должно случиться, чтобы меня хватились. Чтобы стали искать, заявили в полицию, взломали дверь, и всё такое. Наверное, когда за неуплату квартира достанется другому жильцу, только тогда кто-нибудь придёт. Я тоже стала плакать вместе с соседом, и мы оба так и уснули.

Наутро я позвонила на работу и поинтересовалась, как мне обратиться к врачу, на что секретарша буркнула: «Не знаю» — и повесила трубку. Я взяла справочник «Жёлтые страницы» и позвонила в больницу. Меня спросили, может ли больной сам дышать и не прислать ли «скорую помощь». Узнав, что «больной» — это я, сама звоню и разговариваю, девушка-диспетчер велела мне не валять дурака и приходить на приём в клинику. Записаться на приём можно через три недели. Я попыталась выяснить, не может ли участковый врач зайти сегодня меня посмотреть и заодно принести каких-нибудь лекарств, но девушка не поняла, кто такой участковый терапевт. Насчёт лекарств она сообщила, что таковые покупаются в аптеке.

В том же справочнике я нашла адрес аптеки. Она была в городе всего одна, в самом центре, и работала пять дней в неделю с одиннадцати до двух. Во вторник аптека не работала, а на дворе как раз стоял вторник. Поэтому день прошёл в слонянии по дому. Я ложилась, засыпала, опять просыпалась, разбитая дневным сном и обессиленная высокой температурой, шла пить чай на кухню, потом снова спала.

На следующий день с утра я надела на себя все свитера, платки и тренировочные штаны, села на велосипед и поехала в город. В аптеке на меня смотрели огромными глазами. Оказалось, что лекарств от простуды не существует в природе!

— Есть антибиотики, но их прописывает врач. Имеется ипрен от головной боли, вот он без рецепта. Хотите ипрен?

— Но у меня не болит голова, у меня жуткая температура. Нельзя ли её сбить?

— Нет, температуру нельзя сбивать.

— Как нельзя?! Но я всю жизнь это делала!

— Не может быть, нельзя сбивать температуру.

Ну, нельзя так нельзя. Я купила ипрен от головной боли (надо же хоть как-то лечиться) и поехала домой. По дороге купила банку малинового варенья и толстые носки. Дома при ближайшем рассмотрении выяснилось, что носки синтетические и совершенно не греют. А варенье больше напоминало красного цвета кисель с желатином.

Я сидела на кровати в голой комнате, освещённой серым светом, падающим из окна. Ковыряла ложкой безвкусное варенье. Голова у меня совсем не болела после ипрена. За стеной опять начали плакать. И тут в какой-то момент я вдруг почувствовала, что у меня вообще больше ничего не болит и завтра я пойду на работу. Постучала кулаком в стену, и там заткнулись.

Вот уже без малого полгода я живу на Оланде. Приближаются новогодние праздники, а какие праздники без угощения. Так что самое время рассказать о местной кулинарии.

Еда явилась для меня одним из самых больших потрясений, разочарований и сюрпризов. Наверное, если поискать в Интернете, то можно прочесть, что аландская кухня представляет собой смесь шведской и финской кухонь и, конечно, несёт в себе отпечаток жизни на морском архипелаге. Вы наверняка представили себе копчёного лосося, жирную балтийскую селёдочку, мидии в вине (или в сидре?), наваристую уху. И правда, тут в каждом дворе установлена печь для копчения рыбы. Но, увы, ольховые щепочки, берёзовая кора, форель, подвешенная в каменной трубе, — всё это существует только в моём воображении. На самом деле в этих печах ничего не коптится, разве что жарятся сосиски из супермаркета, когда народ отмечает Мидсоммар, праздник летнего солнцестояния.

Я должна вас разочаровать. Ничего подобного за всё время пребывания на островах я не видела ни разу. Современная аландская кухня представлена разогретой в микроволновке пиццей. Когда случается какое-нибудь торжество и семья выезжает в город в ресторан, то обычно заказывают то же самое — пиццу. Если человек бывал в континентальной Европе и видел свет, то он заказывает пиццу с чесноком — небывалая комбинация для тех, кто любит погорячее!

Дома здесь обычно ничего не готовят, и обеда как такового нет. На завтрак едят мюсли с молоком. На обед — то, что дают на работе. На ужин — бутерброды с кофе. Кофе местные жители потребляют литрами, без молока. Обычно на столе стоит огромный термос с кофе, сваренным с утра в кофеварке, и его весь день пьют. Часто кофе делают очень крепким, и в него добавляют корицу и кардамон. Если человек хочет хлебнуть спиртного вечером перед телевизором, он наливает себе чашечку кофе и добавляет в него ложку водки. Потом ещё чашку, и ещё ложку водки. Если хочешь напиться, приходится выдуть до двадцати чашек кофе. Интересно, каково потом спится любителям хмельного? Правда, чашечки на островах используют маленькие…

А что же дают на обед на работе? Ну, здесь этот вопрос решается очень просто. Существует всего четыре блюда.

Во-первых, «пютипанна», то есть картошка с луком и мясом (обычно это колбаса типа докторской); всё порезано маленькими кубиками и пожарено. К этому также прилагается маринованная свёкла. Иногда всё заливается яйцом.

Во-вторых, замороженный гамбургер, разогретый в микроволновке.

В-третьих, спагетти с мясным фаршем и томатным соусом. Если оперировать русскими понятиями, то получатся макароны по-флотски с кетчупом.

И, наконец, в-четвёртых, упомянутая выше покупная пицца, разогретая в микроволновке.

Аландцы очень любят кока-колу и потребляют её в неограниченных количествах. На острове нет «Макдоналдса», но имеется несколько киосков, где вам могут разогреть гамбургер из вакуумной упаковки. Особой популярностью пользуется жареная сарделька с картофельным пюре, луком и горчицей, завёрнутая в тонкий белый блин. Запивается колой.

Местные жители обожают молоко и потребляют его часто и в огромных количествах. Аландец будет пить молоко, пока оно не кончится в холодильнике. Есть в холодильнике литр — выпьет литр. Найдёт три литра — выпьет все три. Молоко считается панацеей от всех болезней. Кто пьёт молоко, будет жить сто лет. Детей тут им буквально пичкают. Не пить молоко считается делом глупым и даже опасным. В особо торжественных случаях вместо него подают сливки. Я никогда прежде не видела, чтобы за столом пили сливки из литровых стаканов. Сливки добавляются всюду, в любое блюдо. Сливки, по мнению аландца, это вкусно и полезно, это символ достатка. Даже символ образованности. Умный человек понимает, сколь важную роль играют сливки в питании. Возьмите любое блюдо и налейте туда сливок — вот и будет вам блюдо по-аландски.

На мой вкус все аландские блюда — пресные, жирные и тяжёлые для желудка. Присущая русской кухне кислинка здесь не в чести. Квашеная капуста, маринованные огурцы, салат с тёртым яблоком — всё это кажется аландцу совершенно несъедобным. Мягкий, «округлый», пресный вкус, жирность, придаваемая сливками, вот что считается здесь вкусным. В каждое блюдо добавляется также и мука, чтобы сделать его густым и питательным. Густое, белое, пресное, мягкое, жирное — это визитная карточка аландской кухни. Признаюсь, что я никогда не могла есть все это без содрогания.

Любой продукт, не важно какой, требуется сперва отварить до состояния каши, затем протереть через сито, после чего заправить сливками и мукой и запечь в духовке до образования румяной корочки. Разрезать на ломтики и полить маслом. Запеканка из проваренных ингредиентов, вкус которых уже нельзя различить, — это что-то очень аландское.

Местная кухня не знает приправ. Ни лука, ни укропа, ни чеснока. Но если уж хочется приготовить что-нибудь интересное, то аландцы сыплют в блюдо такое количество специй, что весь дом потом пахнет как индийская лавка. При этом они абсолютно не разбираются, какие специи к чему подходят. «Я купил пакет специй, я потратил на это деньги, я хочу всех удивить — ну так наслаждайтесь же, дармоеды!» Всыпать пригоршню карри, имбиря, кардамона, корицы, шафрана в мясной суп — это очень характерно для Оланда. Как будто чем больше приправ, тем вкуснее станет блюдо.

А ещё мне частенько казалось, что аландцы смешивают несмешиваемые продукты. Сырая свёкла с консервированными ананасами, залитая взбитыми сливками. Сырой кабачок, порезанный в салат, с вишнёвым вареньем, и всё это залито опять-таки сливками. Я не понимаю, как это вообще можно есть, а главное — зачем. Но сами аландцы, нимало не смущаясь, с удовольствием всё это едят.

Да, чуть не забыла. Главное на Оланде — это сахар. Его добавляют всегда и везде. По мнению местных жителей, сладко — значит вкусно. А очень сладко — очень вкусно. Сахар здесь кладут в суп, в салат, добавляют в маринад к селёдке. В качестве гарнира к мясу используют брусничное варенье. И это, наверное, единственное, что, на мой взгляд, действительно можно есть. Мясо с вареньем — это вполне съедобно. Но вот сырые кабачки с сахаром — увольте. Самым вкусным блюдом на свете считается мороженое. Оно одновременно сочетает в себе все самые прекрасные качества: сладкое, белое, жирное, холодное, сделанное из сливок, густое и пресное. Аландцы едят по нескольку порций мороженого в день, и самый любимый их вкус — лакричный.

Кислая и солёная пища считается у них отвратительной. Они не солят грибы, не квасят капусту и другие овощи, только маринуют с огромным количеством сахара, добавляя туда консерванты, которые можно купить в любом магазине. Представляете, добавлять химию в домашние заготовки! Зачем тогда вообще что-либо самому консервировать? Легче купить. Хотя в целом заготовка овощей считается тут давно забытым тайным ремеслом, и только некоторые преклонного возраста бабушки помнят, как это делается. Домашнее консервирование покрыто флёром старинной тайны, о которой знают лишь посвящённые. «Из вереска напиток забыт давным-давно…»

Сами аландцы весьма брезгливо относятся к незнакомой еде. А незнакомым считается всё, что не булка, не картошка и не макароны. Креветки, рыба, овощи, фрукты, мясо — это всё очень странно. В общем-то, аландцы в своих пристрастиях похожи на некоторых детей, которые соглашаются есть только блины с вареньем и больше ничего.

Самое противное, что я пробовала на Аландских островах, это рождественская запеканка. Капусту, картошку, брюкву и морковку варят два часа, потом протирают через сито, смешивают со сливками, сахаром и мукой, посыпают сыром и всеми имеющимися специями, кроме соли, и запекают в духовке. Получается зеленоватая сладкая масса со вкусом парфюмерии.

Одним словом, лично мне аландская кухня категорически не нравится. Хотя, возможно, кое-кто со мной и не согласился бы.

Спортивные куртки, лица, словно кулаки с глазами, сжатые губы — это аландские обыватели, которые купили билет на паром тридцать первого декабря, чтобы отпраздновать Новый год по-человечески, а потом рассказать об этом соседям. Они стоят вдоль стен и ни с кем не разговаривают. Молния застёгнута под самый подбородок, шапка надвинута на глаза. Люди сжимают в руках тяжёлые сумки, в которых позвякивают бутылки. Не смотрят друг на друга. Но будьте уверены, они прекрасно знакомы между собой и даже знают бабушек, прабабушек и первых учительниц тех, кто стоит вокруг. Возможно, на пароме есть и другие пассажиры, но аландцев они не интересуют. Они исподлобья рассматривают своих земляков и готовы рассказать о них всё, что только может вас заинтересовать.

Мы проплывали заснеженные острова, обледеневшую кромку земли около самого берега и тёмную пустоту моря в нескольких метрах от последнего камня. Снег падал в чёрную воду. Было тихо и пусто. Всё вокруг было мертво. Ни людей, ни машин. Ни звуков, ни домов, ни света, ни теней. Так всегда бывает на Оланде. Как будто ты уже умер и лежишь в сугробе, а над тобой несколько метров снега, который съедает звуки и вообще всё. Как будто всё для тебя перестало существовать и что бы ни случилось — это уже не играет никакой роли!

Паром остановился в ста метрах от центра города, но этого не чувствовалось. Кажется, будто ты в непроглядной чаще леса, и вдруг — терминал и какой-то островок цивилизации. Вернее, островок мечты о цивилизации.

Вышли пассажиры. Но мы их не видели, так как сами находились на борту, а они перемещались где-то внутри терминала. Я знаю, как это бывает: пришёл паром, и вот поехали от пристани машины. Аландцы не ходят пешком, так как общественного транспорта в городе нет, а расстояния тут приличные. Несколько минут, и понеслись от тихого и тёмного терминала с десяток «вольво» и «саабов». И всего один пешеход, который бредёт от станции по заснеженным улицам Мариехамна, волочась через сугробы. Куда он идёт, почему его никто не встречает, что у него в объёмистой сумке? Да разве это узнаешь! Одинокая фигурка, перетаскивающая свою сумку через снежные заносы.

У этих людей вся жизнь — паром, ничего больше. Вы не поверите, но сотни состоятельных и солидных людей живут от парома до парома. Всё, что у них есть, всё, о чём они мечтают, всё, чего они хотят, всё, что они получают, — это паром, и ни на один евро больше. Купил ты красивую одежду — её некуда надеть, кроме как на паромную дискотеку. Получил зарплату — её негде потратить, кроме как на пароме. Собрался погулять — отправляйся на паром. Мечтаешь встретить принца своей мечты — ищи на пароме. Хочешь нажраться, а заодно поразмыслить о смысле жизни и поделиться с каким-нибудь пьяным финном, не говорящим ни на каком языке, — двигай на паром. Желаешь купить модный парфюм — тебе опять на паром. Нечего делать в пятницу вечером — на паром.

Паром — это центр жизни. Центр мечтаний, стремлений, надежд. Это вымышленная страна мечты, где всегда сбываются сны, или не всегда… Это самый полный джентльменский набор, который только можно придумать.

Представьте, что вы живёте не в Питере, и не в Москве, и не в Хабаровске, и не в Новосибирске, и вообще ни в одном из известных вам мест. А в НИГДЕ. В наиболее отдалённой дыре из всех самых дальних дыр, обозначенных и не обозначенных на карте мира. Там, где просто ничего нет. Совсем ничего. И время от времени, два раза в сутки, мимо ваших заснеженных окон проплывает Цивилизация во всей своей красе. Это не районный центр, не ближайший город, а прямо-таки Лас-Вегас собственной персоной, где есть всё. Представили?

Паром… Это иллюзия. Это мечта, которая манит нездешними огнями — и не сбывается. Но она обещает, и пугает, и рассказывает вам сказки.

Аландцы на пароме не тратят времени на ерунду. Они стремятся как можно быстрее купить всё то, о чём они только могли мечтать. Вон тот флакончик, и этот вот тюбик, и эту коробочку — заверните, пожалуйста! Я хочу вот эту кофту, я о ней год думала, и эти вот джинсы, о них так здорово пишут в газетах.

Аландцы выходят с парома, увешанные пакетами и коробками. Обожравшись за шведским столом и облившись в тэкс-фри. Купив всё, что только можно себе представить и что им совершенно не нужно. Паром — это мечта о несбыточном. О том, чего очень хочется, что манит и сверкает, но никогда-никогда не даётся в руки.

Мы тогда жили в старом доме на берегу моря, рядом с причалом парома «Силья Лайн». Дом окружал сад с корявыми яблонями и сливами, поросшими мхом. Во дворе ещё угадывались разбитые когда-то клумбы и пруд с развалившимся фонтаном, но запустение надёжно пустило корни в каждом уголке сада. И клумбы, и фонтан заросли травой, на которой валялись почерневшие сливы.

Двор с тремя деревянными домами принадлежал отелю «Адлон». Эти дома много раз хотели снести, но отель выкупил их по дешёвке и сдавал летом туристам, а зимой всяким неприкаянным, выброшенным за борт жизни, тем, кому было некуда податься. В домах оборудовали душевые с горячей водой, кухни с газовыми плитами, и вообще там было довольно симпатично.

Вместе с нами жили какие-то странные личности, необщительные и мрачные, которые старались занимать как можно меньше места, постоянно жались к стенке и ели у себя в комнатах. Всё было мирно: ни тебе шумных вечеринок, ни воровства. Люди были настолько подавлены, что сил и желания на вечеринки уже не хватало. Мы не ссорились, но особо и не дружили.

Я получила комнату на втором этаже, а мой тогда ещё жених Бенни поселился на первом. Со мной рядом проживали толстая старая алкоголичка Ева с острова Кумлинге (она сбежала от мужа) и очень юное создание с гитарой, непонятного пола, но, скорее всего, мальчик, сбежавший от родителей. На Беннином этаже жили два молодых человека, которые очень боялись, что всем станет известно об их отношениях. Оба принимали ну просто умилительнейшие меры конспирации! Они были из Германии и походили друг на друга как родные братья. А ещё на первом этаже обитали трое финских парней, о которых совершенно нечего сказать: просто мрачные личности. Их почти никогда не было видно. Вроде бы они работали на заводе, а после работы тихо проскальзывали в свои комнаты и уже не появлялись до завтрашнего дня.

Больше всего шума производили мы с Бенни. Мы готовили, ели на веранде, постоянно ходили туда-сюда, собирали сливы и яблоки, варили из них варенье. У нас лаяла собака, к нам приходили гости. Иногда ещё шумела Ева с Кумлинге. Накачавшись пивом, она садилась в коридоре на стул, чтобы смотреть, кто приходит и уходит, и комментировала происходящее. Остальные жильцы вели себя практически незаметно.

Детективная история началась с того, что немец Дирк стал жаловаться, что у него пропадает еда из холодильника. Он работал волонтёром в секонд-хэнде, и у него было не слишком много денег, поэтому и жаловался. То сыр у него пропадёт, то хлеб. Я сказала Бенни, что немцы все жадные и не нужно обращать внимания. Потом у нас самих пропала из холодильника здоровенная бутылка ликёра «Егермейстер». Это уже было ощутимее, чем пропажа сыра. (Конечно, свой ликёр всегда важнее чужого сыра, это понятно.) Вину за все пропажи я возлагала на Еву: она лентяйка, в магазин не ходит, деньги не тратит, а жрать-то ей хочется всегда, а тем более выпить.

Но потом однажды засорился туалет, приехали сантехники и вытащили из трубы… пальто! Настоящее пальто, испачканное кровью. Вызов сантехников стоил дорого, и мы пытались выяснить, кто виноват, кто будет платить, но так и не поняли. Вроде бы никто такого сделать не мог. Жильцы слёзно клялись, что они ни при чём и видят это пальто впервые в жизни.

Потом однажды мы пришли домой и увидели, что лестница, ведущая на второй этаж, грязная-прегрязная, вся в земле, воде и глине, и на ней видны следы огромных мужских ботинок. Но никто не мог оставить такие следы. Опять-таки из меркантильных соображений (кто будет мыть пол?) мы провели дознание, но так и не выяснили, кто бы это мог быть. Наверху обладатель таких ботинок точно не жил. Я не поленилась и сверила обувь всех жильцов с отпечатками на лестнице. Ничего похожего не нашлось. Гости в тот день ни к кому не приходили. Впрочем, и в другие дни никто наших соседей не навещал.

Как-то раз Ева с моего этажа уехала домой на выходные, а мальчик с гитарой ушёл на вечеринку. Я ночевала одна. Ночью меня разбудил запах сигаретного дыма, хотя курить их никто из моих соседей не мог; я подумала, что это кому-нибудь с первого этажа не спится и он курит на балконе, и заснула. А утром в голове стала крутиться мысль, что ведь кроме Евы у нас в доме никто не курит. С тех пор так и повелось: почти каждую ночь я чувствовала запах дыма, иногда слышала шум работающего телевизора, шаги, другие звуки. Но так как это всё исходило из комнаты заведомо пустой, то я считала, что мне показалось, и ничего никому не рассказывала. Пока однажды Бенни не заявил, что, по его мнению, в комнате над ним кто-то ходит. Собственно, сперва ему пришло в голову, что я по ночам принимаю гостей, он даже не поленился встать и пойти послушать под дверью. Но у меня всё было тихо, а вот в соседней комнате явно кто-то шевелился.

Мы стучали в дверь, пытались открыть запертую комнату, но никто не отвечал. С улицы света видно не было. Однажды ночью я, услышав, что из этой комнаты кто-то вышел и направился в туалет, тихонько приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Я очень боялась, что человек заметит меня, поэтому быстро закрыла дверь снова. Но то, что я успела увидеть, не оставляло сомнений: какой-то незнакомый мужик.

Утром стали думать, кто бы это мог быть. А что, входная дверь в доме всегда открыта, ключи от комнат достать легче лёгкого, они висят в кухне на стене, небось какой-нибудь бомж забрался и живёт. Мне стало страшно. Несколько месяцев мы провели под одной крышей с неизвестным человеком, который днём спал, а ночью бродил по дому, воровал нашу еду, отхлёбывал из пакетов молоко и сок, пользовался нашим туалетом и душем, нашими полотенцами, посудой, да чем угодно, смотрел, что бы украсть, пробовал, не подходят ли ключи к дверям. А мы о нём даже не догадывались!

Мы с Бенни купили газету, нашли по объявлению домик в лесу и, не торгуясь, в тот же день переехали. Нет, честно, нас просто как ветром сдуло! А наши знакомые из того дома потом рассказывали, что вызвали полицейских, те взломали дверь и арестовали незнакомца. Это оказался муж Евы, который поселился в доме, чтобы следить за ней. Ева чуть с ума не сошла от ужаса! Жить четыре месяца и не знать, что за каждым твоим шагом следят!

В пустом зале гулко заскрежетали какие-то механизмы, и в сторону поехали сиреневые звёзды. Закачалась луна, слева показался обморочный клоун и помахал рукой. Опустился задник из фольги, сверху с грохотом поползла радуга, но её заело на полпути. Пришёл в движение какой-то невидимый рычаг, и в конце дорожки опустились кегли. Загорелось табло, и на нём появились буквы: игрок Katja1 против игрока Katja2; ноль — ноль.

Полная пожилая сотрудница спортзала, одетая в розовый тренировочный костюм, понажимала на какие-то кнопки, включила несколько ламп, пожелала мне приятного вечера и ушла. Я осталась одна.

Каждое воскресенье я играю в боулинг. Воскресенье — пустой день, всё закрыто, на улице ни одного человека, да и погода совершенно тоскливая вот уже целых полгода. Похоже на первое января в России, когда все спят или лениво смотрят телевизор, постепенно подъедая остатки со вчерашнего стола. И во рту привкус прошедшего праздника. Что делать по воскресеньям? У меня готов ответ: играть в боулинг. У меня такое жизненное кредо, я играю в боулинг. Мне не интересно, что там у вас делается по воскресеньям. Мне всё равно, какая погода. И события прошедшей субботы меня тоже не волнуют. Я играю в боулинг. У меня абонемент.

Каждое воскресенье в два часа ноль ноль минут я вхожу в этот зал, стены которого покрашены жёлтой краской. Я почти всегда одна, и зал открывают только для меня. Включают свет, приводят в движение механизмы. Здесь тихо, чисто, совершенно безжизненно. Я надеваю белые кеды для боулинга, выбираю себе шар. Шары стоят вдоль стены на специальной подставке, мой любимый — красный.

Тётка в розовом тренировочном костюме уходит, и я остаюсь наедине с кеглями. Я кидаю шар то правой, то левой рукой, чтобы получилось какое-то подобие соревновательности. Правая играет против левой, Katja1 против Katja2. Одна сторона моей личности против другой. Левая бьёт точней, хотя правая и сильнее. Левая постоянно выигрывает, что ещё раз доказывает торжество ума над силой.

Я кидаю шар, и он с грохотом катится от меня по блестящей дорожке. Катится долго. Я в это время стою без дела, смотрю по сторонам. На жёлтые стены, на задник из фольги, сиреневые звёзды, страшного клоуна, скамейки и полки для белых кедов. Бам! Кегли падают, их сметает в сторону железная рама, сверху спускаются новые кегли. Мой красный шар проделывает под полом обратный путь и возвращается ко мне. Назад он катится ещё дольше, чем вперёд. За это время я успеваю насмотреться на пейзаж за окном.

Серая погода, уже в три часа начинает темнеть. Что-то такое капает: то ли дождь, то ли мокрый снег, то ли дождь со снегом. Теперь ещё и ветер задул с моря, я чувствую десятки ледяных сквознячков, проникающих в каждую щель спортзала. Мой шар вернулся, я беру его тремя пальцами, встаю в позу, как полагается при игре в боулинг, смотрю прямо вперёд, размахиваюсь и кидаю.

Иногда, правда редко, приходит поиграть один парень. Я с ним однажды поздоровалась, но он не ответил. Это очень странный тип! Двухметровый детина лет тридцати, симпатичный, но очень уж мрачный. Косит под Элвиса Пресли: сверху надо лбом поднят пышный кок, а на висках волосы приглажены гелем. Он всегда одевается в белое: узкие белые брюки и свободная рубашка с блёстками. И я могу поклясться, что у него на ногах золотые кеды со звёздами! Свои собственные, он приносит с собой золотые кеды в боулинг!

Про себя я зову его «Элвис». Он встаёт как можно дальше от меня и никогда не смотрит в мою сторону.

Наверное, я ему очень мешаю. Играет хорошо, насколько я могу судить по результатам на табло. Вместо Katja1 и Katja2 у него написано АВ против ВА.

В половине четвёртого мне надо уходить. По идее мой абонемент разрешает мне оставаться и подольше, но я так не делаю. Потому что как раз в это время приходят играть дети из интерната. Или, как здесь говорят, «из дома». Из сумасшедшего дома. Их много, человек двадцать, с десятью сопровождающими. Они не очень-то дети, скорее подростки лет четырнадцати. Все разной степени уродливости и разной степени полноты. Некоторые в очках невероятных диоптрий, другие со слуховыми аппаратами. Каждый из них — это набор всевозможных увечий, физических и ментальных.

Они безобидные, но шумные. Им очень нравится боулинг! Ребята играют с удовольствием. Правила для них не главное, они с грохотом кидают шары во всех направлениях, иногда друг в друга, и это приводит их в восторг. Подростки из интерната с радостными воплями снимают штаны, показывают задницу, хватают друг друга за грудь, обнимаются, бегают по залу, взявшись за руки. Я никогда не видела, чтобы они сердились или огорчались, всё их радует. И сопровождающие тоже смеются, раздают всем апельсины, а ребята в знак благодарности гладят их по голове липкими апельсиновыми ладошками.

Я быстро снимаю белые боулинговские кеды и ставлю их на место. Возвращаю на полку красный шар. Выхожу на улицу, там у дверей стоит мой велосипед. Дождь превратился в снег, который падает и тут же тает, образуя под ногами холодную жижу. Темно-то как, и фонари из экономии горят через один. Фонарь напротив входа сломался: мигает и гаснет. Я еду через весь город, не встретив по дороге ни одного человека. По случаю воскресенья во дворах подняты флаги. Сиренево-красные полотнища хлопают на ветру о флагштоки, как мокрые паруса. Чёрное небо затянуто ещё более чёрными тучами, на их фоне мотаются растрёпанные кроны сосен. Всего только четыре часа, и впереди пустой вечер. Я, наверное, сделаю себе бутерброды, посмотрю телевизор и лягу спать. Как хорошо, что прошёл ещё один выходной, а завтра на работу.

Я хочу рассказать про нашу сотрудницу Алину. Алина живёт на Аландских островах, она приехала пятнадцать лет назад из Ленинградской области. Она ингерманландка, инкери (так здесь называют ижорцев), а потому без проблем получила гражданство: Финляндия принимает представителей родственных им национальных меньшинств. Алина говорит по-русски, но часто забывает слова, путает финский, карельский и русский. Она знаменита тем, что купила новый «мерседес» за наличные деньги: принесла в фирменный магазин полиэтиленовый пакет, полный купюр и монет. Итак, рассказ про Алину в четырех частях.

На заводе, где трудились мы с Алиной, всё было организовано так: в огромном цеху посередине стоял домик. Ну, не совсем домик, а белый куб размером с комнату. Внутри было очень холодно, горел яркий люминесцентный свет и всё было выложено белым кафелем: стены, пол и потолок. Там резали и паковали копчёную рыбу. Очень деликатное и сложное дело: нужно всё делать быстро, рыба горячего копчения моментально портится.

Там и работала Алина, на пару с одной эстонской девушкой. Они никогда не разговаривали, потому что были заклятыми врагами. Дело в том, что кто скорее прогонит половину дневной нормы, тому за этот день и выплатят премию. За месяц могла набежать хорошая сумма. По тысяче евро сверх зарплаты. Поэтому обе работали как можно быстрее, и мы редко видели их в общем зале. А в столовой вообще никогда.

Иногда, если эстонка отлучалась-таки в туалет, Алина выбегала на три минуты поболтать со мной. Но, как только вдалеке замаячит жёлтая кепочка напарницы, снова убегала в свою конуру. Наверняка пока Алина работала, в голове у неё вертелись всякие мысли, и когда нам случалось поговорить, она начинала разговор не с начала и не с конца, а с того места, где были в тот момент её мысли. Приведу пример.

Подбегает ко мне — передник до пят, резиновые сапоги до колен, кепка надвинута на глаза, — приваливается к стене и начинает:

— Ох… охохох… да… вот блин! И так всю жизнь!

Я говорю:

— Ага.

— Чтоб им пусто было! Perkele satan! Vittu!

— Ну да! — соглашаюсь я.

— Так и сдохнешь! И почему? Вот я в школе училась… Слышишь? Нет?

— Слышу.

— В школе училась и всё мечтала, когда школа эта кончится. Я там как в тюрьме была, дни считала, и так год за годом, год за годом! И конца-краю не было. Думала, кончу школу, так и отдохну. Погуляю, повеселюсь, с мальчишками побегаю, с подружками поиграю. Ну, кончила школу, и что? Начался техникум.

Алина зло плюёт на пол. Вытирает подбородок.

— Техникум, мать твою! И началось! Каждый день ездила в Ленинград, по полтора часа в один конец. Там практика, контрольные, ещё хуже, чем в школе было. Думала, когда ж это кончится?! Ну, с грехом пополам, кое-как закончила техникум. Вышла с профессией, не шучу! Что я тебе, врать буду? Отметили, родители меня похвалили. Ну, думаю, начинается взрослая жизнь. И что ты думаешь началось?

Алина просовывает согнутую руку под колено и изображает неприличный жест.

— Работа! Работушка началась! Любименькая моя! От звонка до звонка, пятнадцать лет! Как каторжная оттарабанила. Не присесть, не прилечь, в две смены. За всё одна отвечала, зарплата копеечная, все на мне ездили, кому не лень. А мне ещё замуж очень хотелось. Думала, выйду замуж, и прощайте мама с папой, вот когда жизнь-то начнётся. Ну, вышла… Даже говорить не буду. Царство ему небесное… Алкоголику… Козлу проклятому, проходимцу, говнюку, дармоеду! На моей шее сидел, упырь! Ладно… что уж теперь… Помер и помер, никто не заплачет, туда ему и дорога, хрен с ним, сдох, ну и хрен с ним, и всё. Ну, потом ребёнок родился, куда ж без него! Ночь не спи, день не спи, всё для доченьки, вкалывала, как ломовая лошадь, чтоб кровиночке своей жизнь обеспечить. Мать-одиночка, каково! Думала, вырастет ребёнок, тогда отдохну. Ага! Потом внуки пошли, дочка моя вечером к подружке, а я с внуками сиди. Вот и внуки подросли…

Алина смотрит вдаль. И изрекает:

— Отдохну-то когда, а? Господи, когда ж я отдохну? На пенсии? Вряд ли, тоже что-нибудь кому-нибудь будет от меня надо. Как помру, так и отдохну. В гробу отосплюсь. Трупу-то что? Ему всё пофиг, лежит себе, есть не просит.

— Аля, хватит про трупы. Я тебя умоляю!

— Хотя нет. И в гробу не отдохнёшь. Сначала будешь гнить, а потом…

— Хватит!

— …а потом червяки замучают. Будут между костями ползать туда-сюда. Противно, наверное, это всё. Как мясо-то почернеет и начнёт кусками отваливаться. А то ещё говорят, в гробах, бывает, змей находят. Змеи тоже тухлое мясо любят поесть…

— Аля, вон смотри, Эллен идёт!

— Змеи ведь тоже… Мать твою! Уже назад прётся! Ну чтобы ей посидеть, кофе попить? Мы бы хоть поболтали с тобой вдоволь! А то так и не поговорим ни о чём! Ты знаешь что, ты приезжай ко мне в гости как-нибудь. Посидим, поболтаем.

И Алина скорее бежит в их будку. Следующие часа четыре ей придётся молчать наедине со своими мыслями.

Однажды сидим мы в столовой, Алина и заявляет:

— Кать, ты только никому не проговорись. Совсем никому, даже мужу. Главное, Юсси моему не говори, козлу проклятому. Чтоб он сдох! Ну, в общем, это… Я тут купила одну вещь в галерее. Сначала посмотрела вокруг: вроде бы никого знакомых нет. Хотя никогда ведь не знаешь, следят за тобой или не следят. Ну вот, я купила… только никому! Клянёшься? Поклянись жизнью! Я купила кассету с музыкой для караоке. Вчера тренировалась, но так, чтобы Юсси не слышал. Пошла в лес с плеером и пела, а потом ещё в ванной, когда стиральная машина шумела. Теперь всё помню, всё могу спеть. Вот в следующий раз поедем с Юсси в турку на пароме, он напьётся и захочет петь караоке, а я тут как выйду на середину да как запою! Так он и обосрётся от зависти! Вот так ему, пьянице, кобелю, козлу проклятому! Не будет думать, что только он всегда главный, а я никакой роли не играю. Я его перепою, утру ему нос, поставлю на место. Так запою, что все ахнут, скажут: «voj, voj, ну ни фига себе!» Вот! Будет и на моей улице праздник! Надо ещё потренироваться, чтобы уж точно. Я теперь работаю в наушниках, режу рыбу и пою про себя, никто не слышит и не подозревает. Ха, вот все удивятся, вот все сядут в лужу, когда я на пароме выйду на середину и во весь голос как затяну!

Там знаешь какие песни есть? Ну, эта, самая знаменитая, сейчас передают везде… чёрт, забыла название, ну фиг с ней. Я сейчас тебе напою. Щас, пока нет никого. Ну, это… Чёрт, забыла. Чёрт! А, вот: на-на-на, та-да-да, НА-НА! Та-да-да-да, ай лав ю!

Говорят, Алина в следующие выходные уела-таки своего мужа! Так пела, что весь паром ахнул! Только муж не слышал, жалко. Он пьяный на полу спал.

Однажды Алина пришла на работу в тесной розовой кепочке, на козырьке которой была изображена розовая пантера. А надо сказать, что Алина, прожив пятнадцать лет за границей, не утратила свои советские привычки и ни на сантиметр не уступила западной моде! Когда видишь её на главной улице городка среди юношей и девушек, одетых в стиле готов, среди спортивных бабушек в ветровках, среди спортивных же мам и пап, то создаётся впечатление, что она только что прилетела на машине времени. Идёт такая женщина первых лет перестройки, в ушанке, завязанной под подбородком, в сапогах на молнии, в шубе. Сама угрюмая, бледная, смотрит в землю и шевелит губами, что-то шепчет. С огромной продовольственной сумкой в руках. Спина сгорбленная, вся фигура напряжённая, страдающая от непосильной ноши. Как будто тянет за собой санки с продуктами, доставшимися ей по талонам.

А тут вдруг приходит на работу в розовой кепочке с розовой пантерой, причём на дворе мороз минус восемнадцать. Уши красные, сама вся замёрзшая.

И с порога раздевалки заявляет:

— Смотри, Кать, какая у меня кепка! На, померь! Да ты померь, померь, не стесняйся! Мне эта кепка даром досталась. Вчера приехала к дому машина с мороженым. А на островах есть такой голубой фургон, который развозит мороженое по деревням, особенно если магазин далеко. Этот фургон громко играет смешную музыку, все слышат и бегут покупать.) Я вышла к машине (Алина говорит: «к машыны»), ничего не хотела покупать, но оделась и вышла. Думаю, посмотрю, чего там. Поздно уже было, я спать ложилась, пришлось из постели вылезать, одеваться. Хоть мне ничего и не надо, но любопытно же. Ничего не поделаешь, натянула джинсы и пошла. Холодина такая! Я, пока шла, совсем заледенела… А там специальное предложение: кто купит сорок мороженых, получит в подарок вот такую кепочку. А кто купит восемьдесят, то ещё и диск с музыкой. В такую стужу мороженого совсем не хочется, не май же месяц! Но кепочка! Дороговато, конечно, получилось, зато подарки бесплатно, и весь балкон забила мороженым, теперь на полгода хватит. Не будем на него деньги тратить. Вот кепочка! Отличная кепочка! А диск оказался так себе, там детские песни, чтобы дети лучше ели. Ну куда он мне надо! Поеду в Оулу, так отвезу внукам. А они вырастут, так у тебя дети уже пойдут, я тебе потом этот диск отдам. А вот как сегодня приедет к вам во двор машина, так ты тоже купи мороженого, тебе кепку дадут бесплатно!

Алина в этой кепке отходила всю зиму, в любую погоду, а потом её пятилетний внук выпросил, и пришлось отдать. Ему было как раз! Он недавно посмотрел мультик про розовую пантеру и просто бредил такими кепками.

Алина разругалась со своим супругом Юсси, потому что тот несколько дней подряд пил. До самого вечера не разговаривали, а потом мужу стало грустно, что они поссорились. Он хотел к жене подластиться и сказал:

— Ну… это… я сейчас пойду в — «Макдоналдс», так если ты чего-нибудь оттуда хочешь, хампурилайнен или французской картошки, то скажи…

А надо заметить, что настоящего «Макдоналдса» на Аландских островах нет. Есть ларьки, типа маленьких киосков, там в микроволновке разогревают вакуумно упакованную еду, доставленную с Большой земли. Можно получить засохший гамбургер без какой-либо зелени, политый кетчупом и горчицей.

Алина ответила:

— Да уж не надо. Не хочу жиреть.

Она, кстати, ужасно худая, а вот Юсси — толстяк двухметрового роста. Так что это был камень в его огород.

Но муж не обиделся.

— Да ладно тебе! Давай я принесу тебе чего-нибудь вкусненького?

— Ну давай, только не очень жирного. Принеси мне бутылку минеральной воды и яблоко.

Всё-таки Алина тоже хотела с ним помириться и оценила попытку супруга сделать ей что-то приятное.

И вот Юсси пошёл в киоск. И нет его двадцать минут, и тридцать, и час нет, и два, и пять нет. А киоск не близко, надо идти в центр деревни Финнстрём. Дом же Алины стоит в лесу. Фонари не горят, автобусы не ходят, прохожих на улице нет… Куда же делся муж? Никак помер наконец? Она не сильно волновалась, но всё же подумала: где Юсси? Неужто опять пошёл к дружкам бухать?

И вот наконец под утро Юсси явился домой… Пьяный в дрова! Без минеральной воды и яблока, без хампурилайненов, без куртки, грязнущий и в одном ботинке. Да ещё вдобавок глаз подбит. Ключи и кошелёк утратил. Не было больше у него кошелька. Алина только руками всплеснула:

— Ну и где ж ты был?!

Юсси сел на табуреточку в прихожей и стал расшнуровывать единственный ботинок.

— Я вот сейчас тебе расскажу… Значит, так… Сначала я зашёл к Ярри… Потом мы пошли к Йорме… Потом к Пекке… А потом я сразу пошёл домой.

Алина решила, что рассказ на этом заканчивается, и взяла чайник, чтобы поставить его на огонь. Но Юсси продолжал:

— И вот я шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл… и шёл…

Алина не выдержала:

— Шёл-шёл, пирожок нашёл!

Юсси взорвался:

— Ну что ты меня всё время перебиваешь? Вот, сбила с мысли! Я теперь забыл, что хотел сказать! Не буду тебе вообще ничего рассказывать! Так и не узнаешь, что со мной случилось!

Он завалился спать прямо в коридоре, а на следующий день Алина узнала от односельчан, что её Юсси всю ночь бродил кругами по деревне и орал ругательные песни собственного сочинения.

Тоненький месяц плыл по сиреневому небу, иногда ныряя одним своим рожком за прозрачное облако, иногда мелькая за голыми ветками. Огромное сырое поле только что вспахали, оно чернело между деревьями и пахло землёй. Две стаи лебедей отдыхали на поле. Большие белые птицы лежали, как хлопья снега, и перекликались друг с другом. В вечернем воздухе их крики разносились далеко-далеко и повторялись эхом. Всё вокруг было сиреневое, голубое и розовое; было прохладно, сыро, тревожно и прекрасно, хотелось то ли летать, то ли плакать. В лесу что-то поминутно шевелилось, разворачивались еле заметные листочки на белых берёзках, на ветках висели капли вечернего тумана. Чуть дальше светились деревенские окна, стлался дым от костров.

Вальпургиева ночь! Все жгут костры! Последний день апреля, завтра — почти что лето, днём уже тепло, расцветают одуванчики. И жизнь впереди такая длинная и прекрасная! Так и хочется вскочить на метлу и унестись далеко-далеко на Кудыкину гору, по упоительному, прохладному небу вместе с ночными птицами!

Ночь с тридцатого апреля на первое мая. Вальпургиев костёр. В России этот праздник не отмечается, я впервые увидела, как его празднуют на Аландских островах, и удивилась. В Финляндии это что-то вроде Татьянина дня. День студента, когда все учащиеся напиваются, ползают по городу на четвереньках и в полицию их не забирают. А на Оланде это день, когда все повсюду жгут костры.

Главный костёр города горит около телевизионной вышки на холме, его отовсюду видно. Огромнейший костёр, вышиной с двухэтажный дом. Кругом стоят пожарные с огнетушителями наготове. С холма виден весь архипелаг: заливы, островки, мосты и снова заливы. И повсюду костры, дым поднимается к небу. Вокруг поставлены деревянные столы и скамейки, зрители сидят и едят жареные сосиски, дети по уши в сливочном мороженом. В передвижных киосках продаётся еда. Вот рухнуло полено в костре, взметнулись вверх искры и пылающие угольки. Тут же дети в восторге закричали: «Ведьмочки полетели! Смотрите, ведьмочки!» Считается, что на майском костре сгорают невидимые ведьмы, которые прячут лето и делают так, чтобы на земле была зима. Пусть они скорее сгорят и улетят вместе с дымом, пусть уже станет наконец тепло!

На сцену из досок вышла пожилая женщина в белом, это пастор городской церкви. Она объявляет зиму официально закончившейся и провозглашает начало лета. За её спиной хор запевает песню: «Здравствуйте все, кто есть в доме. Светлый май пришёл!» Щёлкают фотоаппараты, сверкают вспышки. Родители, чьи дети поют в хоре, утирают слезу умиления.

Волшебная весенняя ночь! Такая свежесть разлилась в воздухе! Холодный морской песок, полукруглая кромка моря, растянутая на километры. Отражение месяца в воде, отражение костров. Огни, огни, огни вдоль всего побережья. Запах дыма, запах воды. А завтра — лето!

Мы снимаем домик в лесу между двумя проливами. Вокруг дома расстилается заповедник Рамсхольмен — островок уникальной природы. Наш дом лежит далеко от любого человеческого жилья. Сюда не ходят автобусы и не ездят туристы. До города отсюда двенадцать километров, до моей работы — десять. Утром меня отвозит Бенни, а обратно я возвращаюсь сама на велосипеде.

Я еду по пустынному шоссе между берёзовых рощ, мимо морских заливов. Зимой лёд на заливе был такой светло-зелёный, а теперь растаял, и вода стала невероятного изумрудного цвета. Над водой кружат морские орлы, иногда держа в когтях рыбу.

От шоссе к нашему домику ведёт грунтовая дорога, в тёмное время суток она не освещается. Так что у меня с собой фонарь, чтобы не свалиться в потёмках в какую-нибудь яму.

Соседей у нас нет. Двора тоже. Дом стоит посреди деревьев. Дальше дорога не идёт. Когда я прихожу с работы, мне бывает страшно открыть дверь и войти, потому что я боюсь пустых домов. Я перестала выключать свет, предпочитая, чтобы он горел, когда я приду. Это обходится нам очень дорого, и Бенни не доволен, но я всё равно не выключаю свет.

Я заканчиваю работать в два часа дня, а Бенни возвращается домой очень поздно. Так что я весь день одна. Гулять здесь негде, а в город ехать далеко и сложно. Уж как заедешь в эту глушь, так и не выедешь. Приехала домой — и сижу.

Зимой, когда всё вокруг завалило снегом по самые крыши, было совсем плохо. Невозможно было даже пойти пройтись по лесу, и я целыми слонялась по дому. Если это можно назвать «днями», ведь было темно. Компьютером мы тогда еще не обзавелись, равно как и телевизором. Я старалась подольше задержаться на работе, а потом поехать не домой, а в город. Хотя ехать на велосипеде по снегу — не слишком большое удовольствие. В Мариехамне всё закрывается рано, и обычно двери кафе и магазинов запирались, как раз когда я добиралась до центра. Но я шла в бассейн, в спортзал, в библиотеку, куда угодно, лишь бы не домой. Оставалась до закрытия. Иногда я была самым последним посетителем и меня вежливо просили покинуть помещение, потому что уборщице пора мыть пол.

Но рано или поздно мне всё же приходилось садиться на велосипед и отправляться. И чем позже, тем пустыннее было шоссе, тем темнее дорога через рощу и тем страшнее мне было открывать дверь пустого дома. Мне всё время казалось, что из дверного проёма на меня что-нибудь выскочит. Какое-нибудь существо, которое там пряталось и только ждало удобного момента.

По вечерам я готовила, стирала, убирала. Читать или вязать было невозможно, потому что тогда становилось очень тихо. Мне всё слышалось, что кто-то ходит вокруг дома. Наверное, показалось. Хотя, нет, вот чётко слышно, как снег хрустит. Вот прошли вдоль стены кухни, постояли, повернулись, прошли назад. Ясно, что это олени, или косули, или ещё какие-нибудь лесные жители. Кто ж это ещё может быть? Не Антихрист же, в самом деле! И всё равно страшно. Я спала с топором под подушкой. Однажды у нас отключили электричество на четыре дня, и мы ночевали у Бенни на работе. Потому что спать в лесу без света — это уже слишком!

Но это всё было зимой, а сейчас весна. Май месяц. В мае вдруг всё зацвело, и наш заповедник превратился в райский сад.

Гуляя по весеннему цветущему лесу, по берегу моря, между вишен и черёмух, среди белых цветов, невольно начинаешь думать, что ты уже потерял всякую связь с реальностью и перенёсся в лучший из миров.

Розовый закат постепенно перешёл в сиреневый закат, а тот — в нежно-лиловый закат. Небо с одной стороны было светло-зелёным с бирюзовыми пёрышками облаков. Ближе к середине оно светлело, делалось почти белым. А на западе оно ещё переливалось всеми оттенками розового. Я шла по узкому лугу, зажатому между двух проливов. Морские отражения были и справа и слева от меня. Еле заметная тропка вела через рощу, утопающую в траве и цветах. По правую руку небо отражалось от морской глади. Поверхность воды была такая спокойная, что было совершенно непонятно, где заканчивалась суша и начиналась вода. Слева небо тоже отражалось от морской глади, но теперь вместе с лиловыми разводами были видны белоснежные ветки черёмухи. Получалось два мира: настоящий и тот, который отражается. Даже четыре, потому что каждый из этих миров также делился на левый и правый: более светлый и более тёмный. Я как будто бы шла по коридору, состоящему из четырёх бесконечных зеркал.

Белые ветреницы и жёлтые примулы усыпали луг сплошным ковром нежнейших расцветок, которые в сумерках казались ещё нежнее. Ветви вишни и черёмухи свисали чуть не до земли, как зелёный полог шатра. Под ними царил сырой полумрак. Я вышла из-под деревьев к берегу моря, и в глаза мне ударили небывалые краски майского заката. Тишину нарушил звенящий свист крыльев, и на воду сели белые гуси. Они поплыли, оставляя за собой длинные полосы. Вода казалась густым маслом, медленно растекающимся во все стороны. У противоположного берега уже сгустились тени, и ясно стал заметен туман, который стлался над поверхностью моря, как дым.

«Там лес и дол видений полны…» Как хорошо, как замечательно смотреть на такой весенний лес и представлять, что вот-вот навстречу мне выбежит маленький невесомый единорог. Серебряная лошадка промелькнёт между ветками, сперва совсем рядом, а потом вон за той вишней, вон на том холме. Блеснёт вдалеке, не примяв цветы, исчезнет, вновь появится. Потанцует на задних ножках, произойдёт чудо, и всё станет навсегда хорошо.

Я подошла к деревянному заборчику, он огораживал яму в земле и несколько серых валунов. Табличка оповещала, что это колодец четырнадцатого века, который до сих пор действует, и вода в нём — совершенно чистая. Так что и сегодня мы можем пить ту же воду, что пили семь столетий назад, и она ничем не отличается ни по составу, ни по вкусу. Я перешагнула через заборчик и подошла поближе к срубу. В колодце было темно, на дне блестели звёздочки. Я не удержалась и бросила вниз камушек, он булькнул и пропал. Смотреть вниз было страшновато. Хорошо, что у меня за спиной светлело закатное небо.

Я огляделась и заметила краем глаза какую-то тень. Но когда повернулась, там уже ничего не было. И снова тень, и снова ничего нет. А затем вокруг сильно потемнело, что-то явно заслоняло от меня розовый свет. Я повернулась в третий раз, и тут — увидела! Огромный чёрный лось стоял в двух метрах от меня и смотрел. Стоял, как неподвижная скала. И он был намного выше, массивнее и страшнее, чем я представляла себе лося. Он даже скорее походил на динозавра. Это была моя первая встреча с лосем вблизи, и он мне не очень понравился.

Лось не собирался уходить. Когда я делала попытку пошевелиться, он тут же поворачивался в мою сторону и угрожающе наклонял свои гигантские рога. Я сделала шаг назад, но тут он сделал шаг по направлению ко мне. Не нападал, но и не отпускал. Мне кажется, он меня стерёг. Может быть, у него рядом были лосята и он хотел подержать меня в стороне, пока они уйдут подальше в лес. Не знаю. А может быть, просто изучал, что это такое ходит по вечерам в его волшебном лесу. Можно также предположить, что это чья-то злая воля материализовалась и приняла вид лося.

Время шло, начинало темнеть. По-настоящему в мае, конечно, не бывает совсем темно, но в лесу под ветками очертания предметов уже терялись в полумраке. Я сидела на замшелом камне, тряслась от холода, а в нескольких шагах передо мной возвышался лось-мутант. Я его уже почти не видела, но слышала, как он дышит и переступает с ноги на ногу.

Таким образом, я оказалась зажата между лосем и колодцем. Вокруг камни, я прижимаюсь к ним спиной. Впереди лось-динозавр. А между ним и мной — колодец. Так что на крайний случай выход у меня есть — можно прыгнуть туда.

Если повернуть голову, то можно было увидеть, что за деревьями горел огонёк — окно нашей кухни.

Дома никого не было, а я не взяла с собой мобильник, так что не могла позвонить в какую-нибудь службу спасения. Чтобы приехали живые люди из плоти и крови, не сказочные и не выдуманные. Чтобы, предпочтительно, это были бы крепкие парни в оранжевых жилетах. И чтобы они прикатили на своих машинах с мигалками и напугали бы лося как следует. Дали бы ему лопатой по заднице, чтобы он со всей дури помчался в кусты. Спасли бы меня, заколдованную принцессу.

Но, увы. Позвать на помощь я не могла. А если бы у меня даже и был мобильник, что бы это дало? Позвонишь им, и включается автоответчик: «Добрый день. Вы позвонили в службу спасения. Если вас грабят — нажмите единицу. Если вас насилуют — нажмите двойку. Если вас убивают — нажмите четвёрку. Если вас держит в заложниках лось — нажмите пятёрку. Если вокруг вашего дома ходит Антихрист — нажмите 666 и решётку. Чтобы прослушать эту информацию на английском, оставайтесь на линии».

Ну и чем мне это поможет? Ладно, я бы по крайней мере позвонила своему мужу, но он работает на таком далёком острове, что там нет телефонной связи. Я позвонила бы друзьям, но на Оланде у меня друзей нет. А звонить старым друзьям…

— Алё, можно Катю к телефону?

— Катя вышла, перезвоните через сто лет.

Ладно, буду сидеть. Рано или поздно этот лось отсюда уйдёт, не может же он стоять вечно. Вода у меня есть, хоть залейся, без еды можно продержаться довольно долго. Когда-нибудь кто-нибудь меня хватится, меня будут искать. Сюда придут. Я говорю лосю: «Слышишь, ты? Меня будут искать. Однажды меня обязательно найдут». В ответ лось угрожающе фыркает и роет землю копытами, так что трава летит во все стороны.

Так что, может быть, нырнуть в колодец?

Вот я сижу уже около часа или даже больше, у меня нет часов. Сверху свисают цветущие ветки черёмухи. Всё вокруг пропитано её медовым ароматом.

Надо мной в бесконечную даль уходит небо: бирюзовое с одного края и розовое с другого. На бледном небе горят звёзды, светящейся точкой мелькает самолётик. И всё такое прекрасное, как будто ты уже умер и наполовину находишься на том свете. Мне бы хотелось, когда я умру, чтобы моя душа свободно летала над высокой травой такими вот майскими ночами. Покой, тишина, полное отсутствие людей. Безмятежное безвременье, красота, бесконечность. Только чтобы лося этого не было, лось мне не нравится.

Спасли меня вовсе не молодцы в оранжевых жилетах, а, наоборот, наша собака. Муж приехал с работы, открыл дверцу машины, пёс выскочил и тут же понёсся по моему следу. Он бежал со всех ног, по-дурацки загребая лапами вбок и отчаянно лая. Ему это казалось весёлым приключением после долгого сидения в машине. Лось исчез, как только заслышал лай. Не думайте, что он убежал, ломанулся через кусты. Нет, он бесшумно сделал один шаг в сторону и растворился во мраке. Я вышла из-за забора, окружавшего сруб колодца, пёс с разбегу прыгнул на меня. Но даже вместе с собакой мне было страшно идти назад через тёмную рощу. Мне казалось, что лось может стоять за деревом и смотреть на меня горящими глазами. Поэтому я вышла к берегу моря, где был свет и был обзор, зашла по щиколотку в воду, чтобы уже никто не смог бы подобраться ко мне внезапно, и побрела к дому. Вода была ледяная, зато всё видно. Пёс, будучи существом более разумным, провожал меня, прыгая по прибрежным камням.

Дома Бенни не мог поверить в мой рассказ. Он решил, что я это придумала, только вот вопрос зачем. Ему было совершенно непонятно, как такое могло произойти. Мы поужинали, и у меня поднялась температура. Конечно, я так замёрзла около этого колодца, а потом ещё бродила по ледяной воде.

На следующий день я не пошла на работу, а вместо этого Бенни отвёз меня к местному врачу. Седой доктор покачал головой и сказал: «Я вас, иностранцев, знаю. Ты здесь всё время будешь болеть. Поправишься и опять заболеешь. Тебе надо отсюда уехать. Я это говорю просто потому, что хочу помочь!»

Но я и сама уже знала, что нам обоим пора переезжать с Аландских островов в Стокгольм.

В прошлые выходные я видела такой Оланд, ради которого сюда приехала. Я бы с удовольствием жила именно на таком острове и другого бы не знала!

Это было в коммуне Йета, на севере Оланда. Остров небольшой, но, как ни странно, разные его части существенно отличаются друг от друга. Флора, фауна, даже климат отличается. С северной стороны море какое-то другое, не такое, как с южной. Холодное и глубокое, без скал и шхер. Вот уж воистину открытое море: взгляд не упирается в бесконечные островки, как в бухте Мариехамна. Море здесь огромное, тёмно-сиреневого цвета, в злых маленьких волнах и белых барашках. Суша — голый камень, плоский, однородный красный гранит, вылизанный морем до блеска натёртого паркета. Очень приятно ходить по нему босыми ногами. Кое-где торчат кустики можжевельника и кривые сосенки ростом с меня. Выше, за полосой прибоя, начинаются заросли сиреневого вереска. Примерно так я всегда представляла себе Исландию, хоть никогда там не была. Ощущение простора и холодного величия. Возле воды нет обычного травяного мусора, который выносится прибоем на берег, нет гниющей тины, нигде не растёт тростник. На земле нет травы, только махровые красные цветочки выглядывают между камней: одни соцветия, без листьев. Вода совершенно не прогрелась. Дно — такой же гладкий красный гранит, как и на берегу. Сразу глубоко, поэтому походить по мелководью и помочить ножки нельзя. Говорят, что с северной стороны острова часто встречаются нерпы. Я очень хотела увидеть хоть одну, но поначалу мне никак не везло.

В Мариехамне проводился фестиваль восточных единоборств, и в тот день был устроен показательный мастер-класс. Из Японии приехал какой-то знаменитый тренер и согласился провести одно занятие для всех желающих. Всего набралось тридцать человек, интересовавшихся единоборствами, почти все они занимались айкидо в местном клубе. Один из них предложил провести этот мастер-класс у него на даче, потому что там много места и есть хорошая площадка, где можно тренироваться. Я тоже решила съездить посмотреть.

Мы ехали вереницей из двенадцати машин по лесной дороге между можжевельниками. Всё просматривалось на километры вокруг, взгляд не встречал никаких препятствий. Низкие тёмно-зелёные кустики не закрывали обзор, и время от времени можно было увидеть фиолетовое море и стаи птиц над ним. Иногда между кустами мелькали рыженькие косули, которых на острове очень много: они никого не боятся и не убегают, когда к ним приближаешься.

Готовить мы почти ничего не стали. Для меня это было немножко странно. Я привыкла к тому, что любое сборище друзей обязательно сопровождается застольем. Сперва нужно закупить в магазине всевозможных продуктов, потом несколько часов готовить на кухне, накрыть стол, а потом сидеть, есть и пить. Ничего подобного местные ребята делать не стали.

Положили на кухонный стол фрукты и пошли переодеваться в белые кимоно.

Лично я не очень интересуюсь айкидо, а приехала за компанию. Поэтому я не стала тренироваться, но пошла вместе со всеми во двор, посмотреть. Группа расположилась на огромной плоской площадке из красного гранита, созданной многовековыми усилиями моря и ветра. Площадка полого спускалась к воде. Японец начал показывать всякие движения, а остальные повторяли за ним: синхронно и очень красиво.

После тренировки мы искупались, а потом пошли есть. Мы бродили вокруг дома с тарелками в руках, болтали, ничем особым не занимались. Сидели на деревянных досках, которыми вымощен двор. Незаметно наступил тёплый ласковый вечер, и все постепенно разбрелись по комнатам спать. Мне досталась комнатка на чердаке, где стояли узкая деревянная кровать, старый рассохшийся шкаф, выкрашенный синей краской, стол, а на нём — кувшин с люпинами. В доме вскоре всё стихло. Наверное, люди уснули, накупавшись, натренировавшись, надышавшись свежим воздухом. Я выглянула в окошечко, наполовину скрытое тюлевыми занавесками. И увидела там такое, что захотелось петь от восторга.

Белая ночь над морем — это что-то незабываемое. Небо розовое, море розовое, соловьи поют так, как в книжках написано. Я поняла, что имеют в виду классики, когда пишут, что «от пения соловья щемит сердце». Действительно, щемит. Я не могла усидеть в своей спальне в такую волшебную ночь. Нельзя видеть всё это, слышать, чувствовать и не захотеть выбежать в эту ночь, присутствовать в ней каждой клеточкой своего тела.

Я нашла за домом люпины: голубые и синие. Они поднимались из серо-зелёной травы, их покачивал прохладный ночной ветерок. Как будто за домом колыхалось ещё одно море, но теперь уже из синих цветов. Призрачный белёсый свет окрашивал всё в нереальные краски. И огромный бревенчатый дом на берегу, и двор, мощённый досками, и можжевеловые кусты вокруг — всё это было как будто декорацией к сказке.

Ночью вода кажется гораздо теплее, чем воздух; я сперва потрогала воду рукой, потом не удержалась, надела купальник и поплыла. Над морем клубился пар. Я перевернулась на спину и долго лежала, покачиваясь на еле заметных волнах. Потом вышла на берег и тут заметила какое-то движение около прибрежных камней. На красном гранитном валуне лежала нерпа, изогнувшись, как рыбка, подняв вверх хвост и мордочку. А внизу из воды высовывались ещё четыре круглые головы. Вокруг них плавали другие нерпы, ныряя и появляясь совсем бесшумно. Я где-то слышала, что увидеть нерпу — к счастью. Не знаю уж, верить в эту примету, или нет, но наша встреча определённо принесла мне столько счастья за один раз, что не выразить словами. Я испытываю ни с чем не сравнимое чувство всегда, когда вижу диких животных. Мне кажется, что кто-то там наверху приоткрыл занавес и разрешил одним глазком, всего на секунду, увидеть момент настоящего чуда, которое мне вообще-то видеть было не положено. На душе сразу становится тепло, и возникает такое глубокое чувство благодарности за то, что мне разрешили здесь побыть и увидеть.

Нерпы ныряли, играли в воде. Их усатые головы — как поплавки. Я сидела на берегу, подобрав под себя ноги и стуча зубами от холода, с волос капало. Я думала: «Ни за что не пойду спать. Ни за что это не пропущу!» Ведь если лечь и заснуть, волшебство сразу кончится. Поэтому я тянула время и просила кого-то, как в детстве просила по вечерам бабушку: «Ещё пять минуточек, пожалуйста, ну ещё чуть-чуть!»

Когда я переезжала на Оланд, то думала, что так каждый день и будет, как на открытках. Именно ради такого Оланда я всё и затеяла, таким он был в моих мечтах! А в реальности я видела подобное впервые — сегодня.

Если вы как-нибудь будете в Мариехамне, то наверное обратите внимание на то, что в городе есть два магазина, где продаются предметы искусства из керамики и стекла. Один на центральной площади и другой на главной улице. Ими владеет семья Котилайненов: сам Котилайнен стеклодув, а его жена Миина делает и расписывает керамическую посуду. Думаю, я не сильно преувеличу, если скажу, что они самые богатые люди города.

Я зашла в магазин к Миине, купить килограмм глины. Ничего другого я бы там купить не смогла. Потому что ничего дешевле пятидесяти евро там не продаётся. Магазин больше похож на музей прикладного искусства, на полках расставлены простые, дорогие и элегантные вещицы. Из такой посуды не стыдно угощать даже монарха! Когда он на даче, естественно. Такие вещи приятно взять в руки, посмотреть на них уже удовольствие. А запах в магазине стоит такой, что, как говорила жена городничего из «Ревизора», нужно зажмурить глаза и просто нюхать.

Сама Миина — красивая женщина средних лет, с огромными голубыми глазами, высокой грудью, белоснежными зубами и постоянной улыбкой. Она всегда одевается в белое и голубое.

Ну вот, зашла я, купила глину. И мне стало немножко неловко, что у меня нет денег ни на что другое. И тут входят в магазин мои знакомые югославы, Александр и Жанета. Кажется, югославы бывают двух типов: маленькие худенькие брюнеты и крупные блондины славянской внешности.

Так вот, Жанета похожа на цыганку, а Александр, наоборот, богатырь с тёмно-русыми кудрями. Они оба бежали из Косово во время войны, и на Аландских островах им предоставили убежище. Жанета попала под обстрел, лежала в больнице и сравнительно легко отделалась, но с тех пор у неё нервы не в порядке: она чуть что сразу плачет. Зато у Александра всегда отличное настроение! Счастливый он человек! Огромный улыбающийся красавец, всё ему нипочём.

Мы поболтали немного. Посмотрели на всё это великолепие. А Миине не нравилось, что мы просто так стоим. Ясно же, что ничего не купим. Она и говорит:

— Вы что-нибудь ищете?

— Да вот, нам нужна какая-нибудь ёмкость для сахара. Банка, или контейнер, или горшок…

— Ну, вот же они стоят, перед вами.

Мы смотрим, действительно отличные банки для сахара! Самая дешёвая — восемьдесят евро, средняя — сто, а дорогая — сто шестьдесят! Ну, мы постояли и пошли к двери. Ясно, что мы уже надоели продавщице, и Жанета просто так сказала про банку, надо же было что-нибудь сказать. И тут Миина говорит сладким голосом:

— Разве вам ни одна банка не понравилась?

— Нет, банки нам понравились, но мы не будем их сейчас покупать.

— Почему же? Они что, так плохо сделаны, что вам не подходят?

— У нас сейчас нет денег.

— Нет денег? Ничего страшного! Вы можете расплатиться карточкой!

— Нет, я имею в виду, что у нас их вообще нет.

— Ай-яй-яй, какая неприятность! Что же это у вас нет денег? Нужно заработать. Я вот работаю очень много, и у меня всегда есть деньги! Если человек ленится да разгуливает по городу в рабочее время, то у него и денег не будет! Но знаете, там на первом этаже есть секонд-хэнд. Загляните, может, что-нибудь для вас найдётся.

Я стояла, глядя в окно на большую липу во дворе. Ветер шевелил листочки, над которыми вились пчёлы. Жанета опять заплакала. Зато Александру было весело! Он вдруг радостно сказал:

— Жанета, что ты плачешь? Тебе не понравилась эта банка? А по-моему, отличная вещь! Мы её берём! Супербанка!

Он схватил банку с полки и стал перекидывать её из руки в руку. Да так, что чуть не уронил на пол!

— Это супербанка! Она очень пригодится в хозяйстве! В ней можно и сахар держать, и соль, и что угодно! А можно её в воздух кидать. Только жалко, что я такой неловкий и всё время что-нибудь разбиваю и ломаю. Я просто медведь косолапый, и как меня жена терпит?

Александр вновь чуть не уронил банку, но в последнюю секунду поймал и грохнул её о прилавок.

Глаза Миины из голубых незабудок превратились в голубые блюдца.

— Вот! Заверните, пожалуйста! А это что? Чашечки?! Какие замечательные чашечки! Ой, они такие маленькие, такие хрупкие! Просто прелесть! Ими можно жонглировать, как мячиками. А это? О, какие тарелки!!! Сам король мог бы с них есть! Вот так тарелки! Ручная работа, вы только подумайте! И цена совсем скромная, двести евро. Это мне нравится, это я куплю! С таких тарелок очень приятно есть… вот этой вот ложечкой!

И Александр показал, как он стал бы есть, оглушительно звякая серебряной ложкой по фаянсовой тарелке.

— Вот так! Вот так! Ох, как я наелся! Ох, как вкусно! А потом я бы и тарелку облизал. А что, никто не видит, хочу — и облизываю.

И он на самом деле стал с причмокиванием облизывать тарелку языком.

— А вот ещё блюдо! Не перебивайте меня! Это же произведение искусства. Глаз не отвести! На такое блюдо нужно положить фрукты!

И он стал кидать на блюдо керамические персики, виноград и ананасы. Накидал целую гору, так что они того и гляди посыплются на пол.

— Какие аппетитные фрукты! Ну совсем как настоящие! Дай-ка я попробую это яблочко! Ам-ням-ням! Фрукты тоже заверните! А какое милое креслице стоит в углу! Ну-ка я посижу!

И Александр с разбегу запрыгнул в хрупкое кресло из золотистой соломки. Кресло жалобно скрипнуло под его исполинской задницей, ножки разъехались в стороны.

Миина была в панике. Она позвала свою помощницу, тоже югославку:

— Снежана! Снежана! Что ты там сидишь? Иди сюда! Скажи ему!

Но Снежана стояла в проёме двери и просто умирала со смеху, утирая глаза передником.

Александр вытащил кошелёк. Перед ним на прилавке лежала целая груда свёртков.

— Ну что, милочка, всё завернула? Э, нет, ты не так завернула. Ты мне красиво заверни, с лентами, с бантами, в разноцветную бумагу. Это же подарки! Мы их отправим родителям в Югославию, правда, Жанета? Пусть порадуются.

Миина развернула все покупки и заново упаковала их в самую красивую бумагу, какая была в магазине. Но Александру и этого было мало!

— Ты вообще понимаешь, кто такие мои родители? О, это такие большие люди! Им всех этих бантиков будет маловато. Мои родители занимают такой пост, что тебе и не снилось. Если бы мы сейчас были в Югославии, у тебя бы коленки затряслись от одного только имени моего отца! Давай, прицепи к каждому банту по открытке и надпиши: «Привет с Аландских островов».

Миина испуганно принялась надписывать открытки. Штук тридцать написала, точно!

Когда всё было готово (и чек тоже был выбит в кассе), Александр широко улыбнулся:

— Ну, молодец! Ну, спасибо! Хорошо поработала, горшечница! Только я вдруг вспомнил, что наших родителей убили в Косово и им твои тарелки уже не нужны. Чёрт, надо же быть таким забывчивым! Это, наверное, от бомбёжки. Так что… будь здорова!

И мы вышли из магазина на улицу.

В городе есть маленькое кафе, оно находится на одной из узеньких боковых улочек, куда никогда не заходят туристы. Называется оно «Чёрная кошка» и состоит всего лишь из одной комнатки, дверь которой выходит на крылечко, откуда спускается лестница во двор. Двор вымощен плиткой кремового цвета, там стоят кадки с цветами, а около забора растут кусты смородины. В кафе несколько столиков, клетчатые занавесочки на окнах, герани на подоконниках, домотканые половики, обои в бежевый цветочек, детские игрушки на полу и печка в уголке. Словом, кафе это ни в коей мере не оправдывает своего названия, в нём нет ничего зловещего. О чёрных кошках напоминает разве что сама вывеска над входом, где примитивно нарисована кошка. Нужно сказать, что на Оланде никто не боится чёрных кошек, наоборот, их здесь очень любят. Считается, что кошка обязательно должна быть чёрной, тогда она приносит удачу.

Когда бы я ни подошла к этому кафе, оно всегда было закрыто. Я заканчиваю работу в два часа, а оно как раз закрывается в два, так что мы никогда не совпадали по времени. По выходным же оно вообще не действовало. Не понятно, каким образом это заведение вообще существовало? Для кого? Люди же в основном работают или учатся, ну у кого возникнет желание пойти в кафе с самого утра?

И вот однажды, когда я болела (то есть прикидывалась больной и гуляла по городу), я увидела, что кафе открыто! Какой сюрприз!

Я решила зайти и посмотреть, что там и как. Заказала кофе и булочку с шоколадной начинкой. Помещение было пустым, я в одиночестве сидела за деревянным столом, покрытым белой скатертью с вышитыми красными курочками. Мой заказ стоил ровно два евро. Я подумала, что с такими ценами это кафе очень скоро закроется. И вот, значит, я сидела, а напротив меня стояла за прилавком белокурая продавщица и внимательно наблюдала, как я пью кофе. Она буквально смотрела мне в рот и провожала взглядом каждый кусочек булочки.

В печке потрескивали дрова, хоть на улице и не было холодно, так что в кафе стояла жарища. Тикали часы. Я отчетливо слышала, как в кухне мурлычет кошка. В остальном было совершенно тихо. Мне стало не очень-то уютно под взглядом доброжелательной продавщицы, и я решила притвориться, что мне нужно срочно послать эсэмэску. Я наклонилась к сумке, чтобы достать телефон; продавщица наклонила голову вслед за движением моей руки.

Тут с улицы послышались шаги, голоса, звякнул колокольчик у двери, и в комнату вошла целая толпа народу. Молодые многодетные мамы, которые снова были беременны! Сразу пятнадцать мам, каждая с коляской и с животом. Вместе с ними зашла стайка ребятишек чуть постарше грудничков. Я решила, что не уйду, а посмотрю на это сборище, и налила себе ещё кофе. Вот и во мне уже начали просыпаться аландские черты характера: смотреть на людей ради развлечения.

Мамы тоже как следует меня рассмотрели и уселись за столы, заказав себе по стакану молока с булочками. Их дети ползали, бегали и прыгали по полу. Такое впечатление, что эти женщины рожали в год по ребёнку, настолько много было вокруг детей. И вот все они вновь были счастливы: опять ожидали прибавления в семействе. У каждой имелось, как минимум, уже по четыре ребёнка. А между тем мамы, все как одна, на вид были моложе меня… Правда, намного крупнее. Я бы даже сказала, это были исполинские женщины монументальных форм. Жители Аландских островов считаются самыми высокорослыми в Европе, и в этом нетрудно убедиться, побывав в кафе «Чёрная кошка».

Первый стакан молока у каждой из посетительниц закончился в считанные секунды, и был заказан второй, а потом и третий. Булочки тоже исчезали с невероятной скоростью. Видимо, у посетительниц кафе был завидный аппетит. После молока наступила очередь сливок. Только представьте: выпить залпом целый стакан жирных сливок! Каждый раз, допивая очередной стакан, мамочка шумно ставила его на стол и восклицала: «А вот ещё один!» или «А вот я какая!» Количеством выпитых стаканов они гордились примерно так же, как пьяницы в баре количеством опрокинутых рюмок. Если одна из них мешкала, впадала в раздумья, другие её подбадривали: «Давай, давай, Пернилла, пей до дна! Чего нос повесила, Кристина? Допивай скорей, да возьмём еще!»

Меня не очень интересуют разговоры о детях, родах, водах, растяжках и всём таком. Я ничего об этом не знаю и обычно не слушаю. Но на этот раз я попала. Пока я спешно допивала свой кофе, мне посчастливилось услышать многое из опыта молодых мам. Думаю, вы представляете, что бы это могло быть! Меня немного подташнивало. Я поняла, что попала на посиделки мамского многодетного клуба, таких несколько в городе.

И тут часы на церкви пробили полдень. Как по команде мамы достали из свитеров огромные сиськи и принялись запихивать в рот малышей набухшие соски.

Мне стало страшно! Казалось, что я попалась в сети каких-то инопланетных существ, которые сейчас схватят меня и задушат своими огромными розовыми телами. Инкубаторы по производству людей. Я девушка нежная и неподготовленная, я боюсь человеческих инкубаторов!

Пятнадцать малышей хором зачмокали, стискивая ручками преогромные шары. При этом счастливые мамы продолжали весело болтать и смеяться, обсуждая, кто как сосёт молочко. После этого мамы прошли со своими отпрысками к длинному пеленальному столу и начали менять подгузники. Кафе сразу же наполнилось такими запахами, которые совсем не напоминали булочки с корицей. Тут я не выдержала и сбежала, провожаемая пристальным взглядом продавщицы и визгом играющих на полу детей. Больше я в это кафе не заходила, да и шанса такого мне уже не представилось.

Сегодня был Ljusfestival, праздник света, или свечек. Я бы этот фестиваль отмечала двенадцатого декабря, в день святой Люсии — покровительницы слепых и умалишённых, всем несущей свет, но он был сегодня. С вечера я очень плакала, не хотела, чтобы настали выходные. Так тоскливо было, на сердце кошки скреблись. Стемнело рано, и свет в доме был какой-то жёлтый. Вот, думала, будет завтра суббота — пустой день, а потом воскресенье — второй такой же пустой день. Но сегодня с утра выяснилось, что будет праздник свечек. За границей праздники случаются неожиданно, никогда не знаешь, когда они наступят.

Действо происходило в Юмале, на месте бывшего средневекового поселения. Мы прочли, что будет гулянье, но не знали, где именно. Сели в машину и поехали, надеясь разобраться уже на месте. По дороге нам встретился горящий пень. Сосновое полено разрублено вдоль на четыре части, они составлены вместе, изнутри горят и дымят. Со стороны выглядит странно: стоит у обочины пень сам по себе — и дымит. Впереди в небе было видно ещё несколько столбов дыма. По этим дымящим пням мы нашли дорогу, ехали от одного до другого.

Праздник проходил не в самой Юмале, а дальше, в перелеске, где уже темнело. На открытых полянах всё ещё светили последние лучи солнца, но под деревьями сгустились лиловые тени. Было шесть часов вечера, в октябре в это время уже зажигают фонари. Воздух казался голубым, а деревья сиреневыми. Пополз осенний холодок, который не ощущался днём.

Весь берёзовый перелесок был увешан свечками: на веточках висели маленькие прозрачные плошки, в которых горели огоньки. И под кустами, и в траве, и на стенах сараев, в самых неожиданных закутках — везде теплились свечки. Свечки, прилепленные воском к каменному выступу стены, спрятанные от ветра за досками забора, всунутые в щёлку между брёвнами. Свечки, притаившиеся среди грядок с укропом, под смородиновыми кустами, в развилках старых яблонь. Выглядело это совершенно сказочно, как будто сейчас из рощи появятся полупрозрачные эльфы.

Посреди поляны стоял фундамент древнего дома. Его построили в двенадцатом веке, а откопали недавно. Замшелые древние руины, фундамент хорошо сохранился, в центре колодец, вокруг него угадываются комнаты, коридоры, ступеньки. Посередине яма, обнесённая гранитными валунами, там несколько столетий подряд горел огонь в очаге. Недалеко от руин — каменные стелы. Это кладбище. Те, кто жил в доме, покоятся теперь под каменными надгробиями. Да уж, их последний путь оказался не слишком далеким! Жутковато, но в Средние века аландцы, видимо, не боялись своих мертвецов.

Возле дома люди в шерстяных национальных костюмах пели песни, живописный дед с бородой рассказывал сказку, можно было сесть на брёвна и слушать. Продавались предметы народного промысла, овечьи шкуры, кожаные сумки, кошельки, вязаные варежки, шали из козьей шерсти. Свечки домашнего изготовления, мёд, варенья, чёрный сладкий хлеб, домашние конфеты из патоки и сливок. Были также блины, печёные груши, орехи в меду, облепиховый кисель, копчёный лосось, вяленая баранина, сосиски с горчицей.

А еще продавались мои любимые аландские груши: твёрдые, сочные, кисло-сладкие, мы купили три кило. На Оланде все фрукты твёрже, слаще и крупнее, чем на материке. Здесь земля другая, больше меди. Это из-за меди красные фрукты становятся ещё краснее, а зелёные приобретают красноватый оттенок. Или мне так кажется?

Самыми красивыми на прилавке были яблоки в красной карамели на длинных палочках. Альтернатива цыганским «петушкам». Мы купили яблоко, но съесть его не смогли: уж больно оно огромное, рот так широко не открыть. Карамель твёрдая, не прокусить. Зато красота какая: ярко-красное блестящее наливное яблоко. Его было приятно держать в руках. Такое можно было бы катать по расписной тарелке и приговаривать: «Катись, катись, яблочко, по блюдечку, показывай поля и моря, и широкие луга, и стрельбу, и пальбу, и небес высоту!» А сами аландцы съедали яблоки за считанные секунды своими крепкими ровными белоснежными зубами…

Почему-то вдруг отчётливо запахло Рождеством. Может, это был аромат конфет и дыма от свечек? Уже начали продавать глёгги: это такой горячий алкогольный напиток, со специями, изюмом и миндалём, пьётся исключительно под Рождество. Едва только возьмёшь в руки глиняную чашку горячего, тёмно-красного, сладкого питья, пахнущего кардамоном, и сразу вспомнишь зиму.

Я увидела деревянные ходули, прислонённые к стене сарая, и с опаской на них взобралась. Они оказались устойчивыми, и я побегала на ходулях вокруг руин средневекового дома. По периметру поляны зажгли огромные костры, и всё осветилось тёплым оранжевым заревом. Наступила ночь, и мы собрались ехать домой. Как только мы вышли из круга, освещаемого кострами, стало по-настоящему холодно. В воздухе пахло снегом. Земля была как каменная, трава побелела и стала хрупкой. Звуки разносились далеко и гулко. Завтра обещают снег, и небо всё в белых тяжёлых тучах.

Я прочла в газете, что в конце октября состоится ярмарка, на которой среди всего прочего обещают провести ежегодный чемпионат по блинам. В состязании примут участие известнейшие личности всех пятнадцати аландских провинций. В смысле личности, известные своими блинами. А в жюри будут заседать величайшие блиноведы архипелага. Те, кто не менее двух раз победил на прошлых соревнованиях.

Этого я пропустить никак не могла! Да мне бы и не дали пропустить, потому что в каждой газете, по радио и по местному телевидению то и дело говорилось о соревновании. На это событие возлагались большие надежды. Обещали приехать ресторанный критик из Хельсинки и даже два журналиста из Стокгольма. Огласили весь список участников, и можно было делать на них ставки в табачном киоске. Каждый день в газете печатали репортаж об одном из претендентов: на целый разворот, интервью с большой фотографией. Кто же станет победителем? Из пятнадцати придётся выбрать одного, а другим придётся убираться восвояси несолоно хлебавши, как бы хороши ни были их блины. Страсти накалились до предела!

И вот настал день Икс. И именно в этот день у нас сломалась машина! Неужели мы не успеем к открытию? Бенни, как истинный джентльмен, вызвал такси, и вот мы уже несёмся через мосты над заливами, через луга и фермы — на ярмарку.

Даже не взглянув на разноцветные палатки с леденцами и вязаными кофтами, мы пробежали по направлению к вывеске «Чемпионат по блинам». Там была огромная толпа, целое море народу, и Бенни остановился в нерешительности, но я, наученная жизнью в Петербурге, бесстрашно врезалась в толпу, увлекая за собой и его и нашу собаку.

Наконец из-за спин зрителей показалась стена какого-то здания. Это была деревенская школа, в спортзале которой проводилось соревнование. Но внутрь никого не пускали. Мы вскарабкались на подоконник, и таким образом нам всё было видно, а собака прыгала внизу!

На фоне шведской стенки были установлены пятнадцать столиков, за которыми сидели очень серьёзные женщины. Все они были в возрасте, очень крупные, но не толстые. Вы представляете себе аландских бабушек? Ну, как бы вам получше описать? Двухметровые, очень прямые, преисполненные достоинства дамы, больше похожие на переодетых мужчин. В фигуре нет и намёка на округлость. На голове — короткая химия. Вставные зубы сияют так, что дух захватывает. «А это чтобы поскорее съесть тебя, деточка!» Вязаное красное платье (или зелёное, смотря по обстоятельствам), устойчивые туфли без каблука, и выражение на лице — самое решительное. С плеча на грудь каждой хозяйки свисала лента, которая уходила дальше под мышку. На ленте значились имя, возраст и представляемая дамой коммуна.

Перед ними на столиках стояли тарелки с блинами. Вы не знаете, что такое аландские блины? Ну, это похоже на запеканку из манной каши, взбитых яиц и пшеничной муки, такое белое высокое пирожное с румяной корочкой сверху. Выпекается в духовке на глубокой сковороде, подаётся обязательно со сливовым вареньем, взбитыми сливками и чашечкой крепкого кофе. Очень вкусно! Хоть совсем и не похоже на русские блины. Но они и называются (если перевести буквально) «сковородные печенья», так что всё по-честному.

Жюри состояло из трёх описанных выше пенсионерок и одного дедушки, вот только лица у них были ещё более суровые. Держа в руках планшеты с листом бумаги, они подошли к первому столику… В зале присутствовали репортёры из местных газет, а также кинооператор. Ведущий конкурса надел наушники и проверил их исправность. На улице раздался из громкоговорителя его голос:

«Раз-раз, раз-два, как слышно, как слышно? Итак, дорогие друзья, вот и началось наше соревнование! И первой выступит Эва-Лена из Гудбю! Эва-Лена со своими блинами! Члены жюри подходят к её столику! Они пробуют блины, жуют, заедают вареньем, запивают кофе! Какое блаженство на их лицах! Блаженство, но и задумчивость. Задача не из лёгких! Несомненно, эти блины очень вкусные, ведь их испекла Эва-Лена, семидесятилетняя жительница коммуны Гудбю! Но победит ли она в соревновании, признают ли её блины самыми вкусными — этого пока что не знает никто. Даже сами члены жюри. Потому что наше соревнование ещё только началось, и второй его участницей станет Сульвейг из коммуны Лемланд!»

Члены жюри медленно двигались от столика к столику, брали вилкой по кусочку очередного блина, торжественно клали его в рот, жевали, глядя прямо перед собой. Глотали. Потом наступала очередь варенья, сливок и кофе. Опять глоток. Качали головами, двигали бровями, и, наконец, рука бралась за карандаш и ставилась роковая отметка в блокноте.

На вид все блины выглядели одинаково. Интересно, а что, если кому-нибудь из членов жюри совсем не хотелось есть? Или после третьего кусочка ему эти блины уже в рот не лезли? Но работа есть работа, чего уж тут миндальничать? Аландцы не такие люди, чтобы отступать перед трудностями. И отцы их не такие, и деды, и даже прадеды тоже совсем были не такие. Ну и что, что надо съесть пятнадцать блинов за раз? При Густаве Вазе и не такое терпеть приходилось!

Члены жюри с похоронным выражением лиц удалились в комнату для совещаний, а мы в это время насладились пением детского хора.

Через полчаса под оглушительные аплодисменты назвали наконец победительницу! Ею оказалась шестидесятидвухлетняя Ниина Лахтонен, жительница коммуны Кумлинге. Ура! Королева блинов и запеканок, владычица булочек, повелительница вафель, блинная годзилла Ниина Лахтонен! Рыдающую Ниину вывели под руки из спортзала и устроили ей овацию. Мэр города пожал победительнице руку и вручил приз: домашнюю мини-пекарню фирмы «Электролюкс».

Я так много улыбалась, что даже щёки заболели. Потом мы на радостях прыгали с крыши сарая в сено, поучаствовали в беге в мешках, попробовали угадать, сколько весит тыква (но не угадали). Погладили кроликов, покатались на пони, дважды поели блинов с кофе, послушали школьный хор и раз восемьдесят отогнали пса от загона с овцами. Ему так хотелось пролезть под забор и поиграть с овечками! Что он и делал с интервалом в три минуты. Но эти дурочки истошно блеяли и забивались в угол.

Когда настало время идти домой, мы выяснили, что ещё не нагулялись. Решили сперва пройтись пешком, а потом по телефону вызвать такси. И мы двинулись по тропинке через поле, по дороге рвали яблоки, кидались друг в друга репьями, бегали вокруг стогов, отгоняя собаку от очередной отары овец. И вот мы шли, и шли, и шли, и шли, и шли, и шли, пока наконец не стемнело и мы не увидели вдалеке свой дом.

У нашего далматинца Синго появились друзья. Жаль, что не у меня. А случилось это так.

Где-то месяц назад мы были вечером дома, и вдруг раздался звонок в дверь. Обычно к нам никто не приходит, и мы подумали, что либо ошиблись дверью, либо насчёт выборов, либо свидетели Иеговы, либо по поводу сбора средств в фонд святой Люсии. Иногда по домам ходят дети и продают всякую мелочь: открытки, игрушки, закладки для книг. Вырученные деньги идут в фонд детской больницы.

Открываем дверь. На пороге стоит маленькая хорошенькая беленькая девочка лет одиннадцати. Думаю, точно по поводу фонда Люсии. Но девочка была почему-то очень сердитая, грустная и хмурая. И вдобавок одна. А на Оланде девочки поодиночке в дверь не звонят. И вот она, не глядя ни на кого, говорит очень мрачным голосом: «Я с вашей собакой погуляю». Синго, конечно, вертелся тут же. Девочка вошла в коридор, взяла его за ошейник, прицепила свой поводок и увела нашего пса в неизвестном направлении. Мы, честно говоря, стояли, широко раскрыв от изумления рты. Причём пёс спокойно дал себя увести и даже не обернулся на прощанье. Мы не знали, что и подумать по этому поводу. Ни тебе здравствуйте, ни извините, ничего не объяснила: как зовут, где живёт, чего ей от нашей собаки надо. Я эту девочку вообще-то раньше видела, потому что она живёт на нашей улице, правда, не знала, в каком доме. Кажется, я иногда видела, как она проезжала мимо на велосипеде. Но мы никогда не разговаривали и даже не здоровались.

Прошло минут сорок; девочка вернулась, открыла дверь, на этот раз даже предварительно не позвонив, закинула Синго домой и ушла.

С тех пор она приходит к нам каждый день раза по четыре, так что собака гуляет с утра до ночи нонстоп. Синго очень доволен, только и прислушивается, не идут ли за ним. Мы выяснили, что девочку зовут Тереза, она живёт в доме номер шесть по нашей улице. Похоже, лично нас с Бенни она ненавидит. Из неё невозможно вытянуть ни слова! Думаю, Тереза следит за нашими окнами, потому что как только я появляюсь дома, она тут же звонит в дверь. Если я куда-то выхожу, то непременно вижу её у нашего дома: она либо сидит на каком-нибудь заборе, либо стоит под фонарём, в тонкой курточке, руки засунуты в рукава. Вид у Терезы надутый, как будто она со всеми поссорилась и на всех обиделась. А с другой стороны, наш Синго познакомился со всеми собаками в округе и теперь на прогулке прыгает на них и играет: выходит, Тереза гуляет не одна, а вместе с кем-то. С другими собачниками, вот псы и перезнакомились. Значит, несмотря на вечно мрачный вид, она не такая уж необщительная, как можно подумать.

Сегодня вытащили из почтового ящика письмо, адресованное не мне, не Бенни, а Синго. Не знали, порядочно ли будет прочесть его личную переписку, но потом всё же распечатали. Там были его портрет фломастерами (очень похоже, хороший портрет) и письмо с поздравлениями и всякими хеллоуинскими шутками. Также в конверт была вложена сосиска в целлофане. Синго последнее очень заценил. Думаю, он и в Валентинов день получит что-нибудь с сердечками и ангелочками. Портрет пса мы повесили над его матрасом, на кухне.

Хотя чему тут удивляться? У детей бывают идеи и похлеще. Моя подруга детства собиралась держать на балконе лошадь, для чего проделала гигантскую улучшительную работу и ночью свела лошадь из конюшни. Представьте себе, как лошадь взбиралась по лестнице на третий этаж, протискивалась в дверь, а потом шла через гостиную прямо по ковру!

Через некоторое время я решила, что пора познакомиться с семьёй Терезы, и зашла к ним в гости. В доме бегало, ползало и летало всякое зверьё. По коридору расхаживал ворон и клевал шнурки ботинок. По вешалке для пальто скакали две белки. Мама Терезы была рада со мной познакомиться, но совершенно не удивилась. У неё подрастали ещё три девочки, и они дружно тащили в дом всё живое, что им попадалось в лесу.

Мама сказала:

— Такая уж у нас семейка, мы любим животных. Я детям не запрещаю. Пусть держат дома кого хотят, но уговор: если я увижу какое-то животное, о котором не заботятся, выкину на улицу без всякого сожаления. И пусть потом не плачут, я им сразу сказала, что правила одинаковы для всех!

Она показала нам кошек, кроликов, хомяков, морских свинок, черепах и массу всяких больных и выздоравливающих зверей. Но вот собак у них не было, собак мама дома держать не разрешала. Она считала, что собака — это слишком большая ответственность. Именно поэтому Тереза так хотела собаку! Ещё выяснилось, что Тереза помогает всем, у кого нет времени ухаживать за животными. Она убирает в стойлах, чистит лошадей, кормит поросят, куриц, уток — всех, кого придётся. За это ей платят, как взрослой. И только с нашим псом девочка гуляет исключительно для своего удовольствия.

Мама подвела итог:

— По крайней мере, нам не придётся думать, где Тереза будет жить, когда вырастет. Лет в восемнадцать купит себе квартиру. Сейчас она откладывает всё, что зарабатывает. Ещё года три такой работы, и будет достаточно, чтобы купить себе двухкомнатную квартиру в городе. Правда, даже тогда она будет ещё слишком мала, чтобы распоряжаться своими деньгами.

Я поняла, что Тереза — очень серьёзная маленькая девочка и собаку ей можно доверять совершенно спокойно. А между тем на нашей улице разгорелась настоящая война. Появилась ещё одна девочка, которая хотела бы гулять с Синго. Однажды в дверь позвонили, я открыла, и на пороге возник какой-то мужчина с дочкой. Незнакомец заговорил по-русски. Выяснилось, что он из Москвы, переехал лет пятнадцать назад. А раз он тоже русский, то у нас автоматически должны были бы установиться тёплые дружеские отношения. По крайней мере, он на это всячески намекал: дескать, мы же с ним чуть ли не родственники, свои люди, уж мы-то всегда сможем договориться.

Первый раз он пришёл с коробкой конфет, и, разумеется, я не смогла держать его на пороге. Пригласила в дом и поставила чайник на огонь. Мужчину звали Дима, а его дочку Саша. Мне сразу бросилась в глаза её нервозность, она отчего-то сильно переживала. Дима сказал, что его дочка тоже хочет гулять с нашей собакой. Почему всё время одна только Тереза? Другие тоже хотят! Сашенька очень любит собак, и было бы просто замечательно, если бы она могла приходить и играть с Синго. Иначе получится нечестно. Чем она хуже Терезы?

Я ответила, что собака у нас большая, сильная и балованная, Саша с ней просто не справится. На что сама Саша громко разрыдалась, зарывшись в диванные подушки. Её папа был очень недоволен и чуть ли не закричал на меня:

— Ну, смотрите, что вы наделали! Вы могли бы при ней этого не говорить! Моя Саша — очень чувствительная девочка! Ничего не случится, если она будет иногда приходить поиграть с собакой! Вам что, жалко?

Я подумала, что вообще-то — да, мне жалко. Наша собака не игрушка. И я никогда не доверю Синго такой плаксе. Но вслух я не решилась это сказать и пробормотала что-то невразумительное: дескать, возможно, когда-нибудь Саша может пойти погулять вместе с нами, но не одна и не сейчас.

На следующий день Тереза, как обычно, отправилась гулять с собакой, и тут в дверь позвонила Саша. Она смотрела на меня огромными глазами, в которых стояли слёзы. Дрожащим голосом девочка спросила:

— А где Синго?

Узнав, что она опоздала и собаки дома нет, Саша принялась плакать прямо в дверях. Эта сцена повторилась и вечером, и на следующий день. К нам прибежал любящий папаша и потребовал не отдавать собаку Терезе, а ждать, пока придёт его дочь. Страсти накалялись. Девчонки подрались около наших дверей. Саша пыталась вырвать поводок из рук Терезы, схватила собаку обеими руками и не отпускала. Я вышла и прикрикнула на них обеих. Через пять минут к нам снова прибежал Сашин папа — разбираться.

С тех пор я стала ходить домой огородами, чтобы не встречаться ни с кем из участников драмы. С Терезой у нас был договор, что она стучит особым образом в дверь, тогда я открываю. Дома я не включала свет, чтобы никто не знал, что я уже пришла. Сидела с ноутбуком в ванной на полу. И вот сидела я так, сидела, и до того мне надоело прятаться! Думаю, пойду на кухню, сделаю себе кофе. Вышла и в темноте с разбегу налетела на Беннины гантели, которые лежали в коридоре. Так навернулась, что грохот стоял. Разбила колени в кровь. Как я ругалась, это нужно было слышать! Ну, думаю, сейчас я вам всем устрою! Нечего меня караулить и следить за окнами! Моя собака, а не ваша!

Зажгла везде свет, включила музыку. Тут же — звонок в дверь: это Дима с дочкой пришли разбираться. Оба дрожат от негодования, Саша вот-вот заплачет. Эх, и не вовремя же они пришли! Кричать я на них, правда, не стала. Очень хотела, но не получилось. Вместо этого я просто сказала, что я не могу доверить собаку Саше. Пёс уже привык к Терезе, и ему вредно менять окружение так часто, это может испортить его характер. И заявила, чтобы они больше не приходили.

Девочка разразилась громкими рыданиями, и я почувствовала себя свиньёй, каких свет не видывал.

Дима посмотрел на меня исподлобья и прохрипел голосом Высоцкого:

— Вот так, значит? Ну, хорошо. Ты ещё пожалеешь, стерва! Ты ещё не раз об этом пожалеешь. Меня здесь все знают, я тебе устрою такую жизнь!.. Ты ещё вспомнишь Диму из Москвы, не раз ещё вспомнишь, ты ещё приползёшь ко мне прощенья просить! В ногах валяться будешь. Пойдём, Саша!

Они ушли, а мне стало так весело, так легко на душе. Всё, нет больше проблемы с собакой. Можно не прятаться по дороге домой и не сидеть с выключенным светом. Не нужно больше поддерживать соседские отношения с единственным русским на нашей улице. А насчет того, что мне придётся к нему приползти и валяться в ногах, то в это я не поверила.

Нужно сказать, что больше я ничего о них не слышала и с тех пор ни разу не видела ни Димы, ни его дочки, ни даже тени от них обоих, хоть и прожила на этой улице целый год. Они как будто испарились!

В Мариехамне был местный сумасшедший. Ну, вообще-то сумасшедших здесь много, полгорода. Но этот просто выдающийся, о нём даже в газетах писали. Это была местная достопримечательность и, я бы даже сказала, символ города… Да, символ города! Точно!

Берг (так его звали) выглядел как постаревший солист группы «R.E.M.». Постаревший, но всё ещё интересный, стильно одетый. Зимой и летом он носил чёрный свитер из тонкой мягкой шерсти, бежевые брюки с массой карманов и застёжек, чёрную приталенную курточку и рюкзак. Такой костюм оценил бы какой-нибудь претенциозный кинооператор. Он всегда был хорошо подстрижен, на носу очки в толстой оранжевой оправе. Морщины не портили его, напротив, придавали особый шарм. Выражение его лица можно было бы описать словами «человек, который проявляет профессиональный интерес». На шее у него обычно висела тяжёлая камера, а на голове сидели наушники.

Берг всегда был на виду. Как только где-нибудь какое-нибудь маломальское происшествие, он уже там. В самой гуще событий. Он стоял впереди всех, когда мэр города перерезал ленточку у входа в новый бассейн. Он занимал кресло в центре первого ряда, когда под Рождество приезжал детский театр из Стокгольма. Он же засветло пришёл на выборы в органы местного самоуправления и простоял в коридоре целый день.

Если никаких событий не было, Берг просто бродил по улицам городка — километр в одну сторону, километр в другую — и смотрел по сторонам. В ушах плеер, на губах многозначительная улыбка. Иногда он вдруг останавливался, как будто ему в голову внезапно пришла какая-то мысль, и записывал что-то в блокнот. Обычно его можно было встретить в единственном открытом кафе на главной площади, и часто он был там единственным посетителем. Он приходил к открытию и уходил, когда кафе закрывалось. Сидел, пил коктейли и что-то писал. Иногда он приносил с собой ноутбук, иногда пользовался местным Интернетом, который прилагался к кофе. Он весь день пил, но пьяным я ни разу его не видела. Этот странный человек ни к кому не приставал с разговорами и вообще не стремился устанавливать контакт с людьми. Кажется, ему было достаточно хорошо одному. Но, как ни удивительно, окружающие искали его общества. Я много раз видела, как с ним заговаривали туристы, и они вели длинные беседы за чашкой кофе. Если к нему подходил пьяный, Берг решительнейшим образом пресекал всякие попытки. Он говорил: «Нет! Не заговаривай со мной! Мне нужно работать!»

Чувствовал Берг себя всегда уверенно и раскованно. Приходил в кафе как к себе домой и бросал официанту: «Мне как обычно, пожалуйста». Я сперва думала, что это какой-то знаменитый человек, приехавший на Оланд, чтобы отдыхать, творить, скажем, писать сценарий в тишине и уединении. Или, может быть, он фотограф или художник. Ну, как минимум, журналист. Однажды я не удержалась и спросила у официанта, кто это. Тот улыбнулся и ответил шёпотом: «Это Берг. Он сумасшедший, но безобидный. Его выпустили из психушки, потому что он хорошо себя вёл. Не бойся его».

Тут я всё поняла. И сразу бросились в глаза всякие мелочи, указывавшие на его несомненное сумасшествие. Я, например, много раз видела, как Берг выходил из дома, где сдаются квартиры для людей, нуждающихся в помощи социальных работников. Инвалиды живут там сами по себе, их не держат взаперти. Но каждый день приходит человек и помогает убрать квартиру, сходить в магазин, приготовить обед, помыть посуду.

И правда, разве станет психически здоровый человек слоняться сутками по улицам без какой-либо цели? Может быть умышленно, а может быть и нет, Берг раздувал каждое малозначительное событие до масштабов мировой важности. Открытие бассейна для него становилось награждением нобелевских лауреатов. Новогодний спектакль для школьников казался премьерой долгожданного фильма, где играют все звёзды сразу. Наше захолустное кафе, в котором подают разогретые гамбургеры, волшебным образом превращалось в кабаре на Монмартре, где бородатые художники обсуждают вопросы импрессионизма, застыв над рюмкой абсента. И в центре всех этих событий — Берг с кинокамерой. Он неизменно оказывается в нужное время в нужном месте, всё замечает, фиксирует, собирает информацию. Всегда начеку, всегда в форме, ироничный, наблюдательный, расторопный, незаменимый!

Видимо, у Берга были деньги, и он жил, как хотел.

Мог покупать себе одежду, камеры, ноутбуки. Его всё устраивало, ему было хорошо, у него в жизни был настоящий интерес. Хотелось бы посмотреть те фотографии, которые он делал на улицах города, и почитать его записки. Возможно, там было даже что-нибудь и про меня. И, скорее всего, не самое приятное… Этот человек погрузился в свой мир. Наверное, ему казалось, что он делает нужное и важное дело. А может, так оно и было на самом деле?

Я ездила на работу к пяти утра. Каждое утро в любую погоду я видела Берга на автобусной остановке рядом с бензоколонкой. Он сидел и ждал несуществующего автобуса (зимой автобусы в Мариехамне по этой дороге не ходят). Можно ждать хоть до посинения, автобус всё равно не придёт, разве что хватит терпения дождаться весны, когда возобновится движение по этому маршруту. А почему бы, действительно, и не дождаться? Времени у Берга было навалом. Завидев мою машину, он вставал и приветствовал меня царственным и торжественным жестом, как Брежнев с трибуны. Я всегда махала в ответ.

Благодаря Бергу я чётко увидела картину своего будущего. Если я останусь на острове и проживу здесь ещё лет десять, без всякого интереса, лишённая друзей и возможности двигаться дальше, разве не случится со мной то же, что и с ним? Мне тоже станет казаться, что я знаменитый режиссёр и приехала на остров снимать фильм. Через месяц я уеду назад в большой город, где много людей и машин, рекламы, огней, где масса дел и все куда-то бегут. А пока что я в Мариехамне, я снимаю кино, и мне это удаётся чертовски хорошо, у меня есть очень интересный материал. Тут, конечно, тоска зелёная, но работа есть работа. Господи, ну как только эти аландцы здесь живут? Ума не приложу! Неужели это можно воспринимать всерьёз? Почему они не переезжают? Ах, да какое моё дело? Это же меня всё равно не касается. Я выполнила сегодняшнюю норму, отсняла целую плёнку, а теперь пойду выпью чего-нибудь крепенького за здоровье аландского мэра.

Я бы точно спилась, не пьянея, и сама сошла бы с ума. Бродила бы по улицам города, сидела бы одна в кафе, улыбаясь чему-то и разговаривая с воображаемыми кинозвёздами. С той только разницей, что денег на ноутбуки и камеры у меня бы не было. Жила бы сама по себе, в своём мире, так далеко от всего на свете. И если бы меня в какой-то момент не стало, ничего бы не изменилось.

В Мариехамне никто никогда не гуляет. У нас есть друг Миша, который живёт и учится на Оланде уже, наверное, лет пять. И вот к нему как-то раз приехала в гости его русская девушка Оля. Она впервые оказалась на Аландских островах. Девушка темпераментная, живая, очень весёлая. В Питере вращается в кругах высокой моды. У неё что ни день, то показ мод, или примерки, или репетиции, или презентации. Несколько лет они жили врозь: Миша к ней ездил, а она к нему — ни разу. Только по фотографиям знала, что за Аландские острова такие. И до чего же ей нравились эти фотографии! Особенно тихие закаты, отражающиеся в морских заливах.

Миша немного боялся везти Олю к себе: а вдруг ей не понравится. Она же привыкла к ночной жизни, ей здесь покажется скучно. Но Оля его заверила, что сыта по горло городской суетой и хочет просто отдохнуть: ничего не делать, гулять, спать, любоваться природой. Она возьмёт с собой фотоаппарат и будет фотографировать море.

Им пришлось чуть-чуть поволноваться из-за визы, но вот наконец всё готово. Оля позвонила из Турку, что уже села на паром.

С утра Миша её встречает, они идут через заснеженный город; вокруг ни единого человека, и с парома — огромного — Оля тоже сошла одна. Ночью навалило ещё снега, дороги все белые, и ни единого следа пока что не видно.

Оля спрашивает:

— Где все люди?

Миша говорит:

— Ещё рано, они не проснулись, здесь очень поздно встают.

А сам знает, конечно, что долго он на таком вранье не продержится…

Ну, они поспали с дороги, поели, Миша повёл Олю гулять, показывать город. Опять никого нет.

Красота неописуемая. Красные яблоки на голых яблонях, красная рябина, стайки свиристелей. Сиреневое незамёрзшее море в конце каждой улицы. Белый чистый снег лежит на мостовой, и на тротуарах он совсем не тронут, а на проезжей части — след от пары машин. Тишина как в лесу, только ветер свищет. В центре вроде бы встретились две старушки в лыжных костюмах: стоят, разговаривают. Наши друзья их осмотрели и дальше пошли. Оля сильно удивилась: день на дворе, а в городе никого! Но Миша и тут отмазался:

— А все на работе, или в школе, или занимаются домашними делами, у кого есть дети. Время-то рабочее!

Ну, хорошо, посидели дома, Оля уже нервничает, делать ей нечего. Телевизор посмотрела бы, да вот только не показывают ничего по понедельникам. Аландский канал крутит одну и ту же программу в течение недели, а сегодня и вовсе выходной. Остальные каналы не ловятся без дополнительной платы.

Вот и вечер наступил, за окном всё стало синим. Посмотришь на улицу, а там как в деревне. Темнота, фонари стоят на расстоянии ста метров друг от друга. Один фонарь — во-о-он на том перекрёстке, а другой — во-о-от на этом. Вышли на улицу, а там опять никого нет! Семь вечера, а как будто вымерло всё, даже в окнах свет не горит. Страшно! Вон что-то большое ломанулось через дорогу, и в лес. Ветки трещат. Оля опять спрашивает:

— Куда все делись-то?

Миша говорит:

— А уже все спать легли. Здесь ложатся очень рано. Вот завтра суббота, завтра посмотрим.

Но и в субботу на улицу никто не вышел, и центр города был пустым. Только три алкоголиста топтались у бара, засунув руки в карманы. Да проехала на велосипеде хмурая пенсионерка в вязаной шапке. На углу стояла красная палатка от социал-демократической партии, внутри лежали запорошенные снежком брошюры и конфетки в вазочке, но представителя партии нигде видно не было. С крыши библиотеки кричала чайка. И ветер гулял по улицам, взметая снежные буранчики на перекрёстках…

Оля заплакала и заявила возлюбленному, что раз он, гад, заманил её в такое место, то пусть сам и думает, чем им заняться. А иначе она уезжает домой.

Миша решил сводить её в единственный ночной клуб.

Оля три часа наряжалась, красилась, причёсывалась. Она ещё дома решила, что обязательно поразит на Оланде всеобщее воображение и будет королевой бала. А уж в этом она знала толк! Наконец они в клубе. Одиннадцать часов вечера. В зале пустовато. Музыка так орёт, что болят уши. Диджея нет, и публику никто не развлекает. Даже музыку для дискотеки не потрудились выбрать, вместо этого просто-напросто включили местное радио. Поэтому популярные песни то и дело перемежались рекламой лодочных подвесных моторов. На танцполе откровенно обжимаются несколько пьяных подростков в джинсах и свитерах. В углу блюёт совершенно пьяная баба лет шестидесяти пяти. У стойки двое пузатых мужиков пьют пиво с водкой и вот-вот подерутся. На диване уселись туристы с камерами, они пьют ликёр «Егермейстер» и с любопытством озираются вокруг.

Оля на всё это посмотрела… А где люди-то? Миша отвечает, ну вот люди… Мол, ещё рано, к часу подойдут. Кажется, в отеле американцы остановились, так вот, может быть, они…

Но «люди» так и не подошли. В итоге Оля с Мишей заплатили по двадцать евро за вход, выпили гораздо больше, чем им хотелось бы, стали свидетелями драки и выноса на улицу двух мертвецки пьяных баб. А в два часа ночной клуб закрылся.

Оля потом очень плакала.

На следующий день девушка поставила ультиматум: или сегодня происходит что-то интересное, или она уезжает назад. И знаете, что придумал Миша? Он отвёз её в аэропорт! Аэропорт в Мариехамне совсем скромный, там приземляются только маленькие самолётики, которые летают в Хельсинки, Турку и Стокгольм. Но тем не менее это настоящий аэропорт! С залом ожидания, с горящими буквами на табло, с объявлениями по громкой связи, с сувенирами, кафе и туалетом. Немногочисленные пассажиры бегают вверх и вниз по эскалатору, хотя и не очень быстро. Приезжают и уезжают машины, туристические автобусы и такси. Мало того, там есть даже тайский ресторанчик, единственный на всём острове!

Миша с Олей взяли по чашке кофе и сели в зале ожидания, где и провели полдня, глядя на людей, машины и самолёты. Таким образом, день прошёл без жертв.

Видели бы вы Олю с Мишей сейчас! Я останавливаюсь у них каждый раз, как приезжаю на остров. У них уже двое детей, а недавно супруги приобрели квартиру в доме на самом берегу. Когда я впервые зашла в новую квартиру, Оля повела меня показать ванную. И было на что посмотреть! Огромное помещение, отделанное серо-голубой плиткой, выходило окнами на море. Только представьте: в ванной большое окно с прозрачным стеклом. Берега видно не было, только бесконечная вода. В тот весенний день был шторм, и серые волны поднимались и опускались прямо перед нашими глазами. Оля сказала:

— Из-за этого окна мы и купили квартиру. Посмотри, какое море! И главное, нигде ни одного человека!

На островах печатные издания преследуют определённую цель: упомянуть в каждом номере как можно больше имён собственных. Поскольку сами газеты очень скучные, а нужно ведь как-то привлечь читателя. И если новостей на сегодня нет, а талантливых журналистов, кто мог бы написать интересно ни о чём, тоже нет, то редактор выкручивается, как может. Например, печатают много крупных фотографий с подписями: кто, где, что делал. Для того, чтобы каждый читатель мог узнать себя или своих знакомых и тем самым получить удовольствие от газеты.

В стремлении к славе земной аландцы не знают удержу.

Недавно, например, почитала «Вечерний досуг». Как раз тогда на острове случилась эпидемия вшей. Выявили целых четыре случая: страшная эпидемия! Репортаж на два листа, хотя материала на такое количество печатных знаков и не наскрести. Огромная фотография улыбающейся счастливой девушки, активно раздвигающей руками волосы на голове, чтобы мы всё сами увидели. Вшей, правда, не видно. Может быть, они спрятались? Ещё пятнадцать фотографий. Она же с родителями, подружками, собакой, она же в детстве, на лыжах, в лодке, на пляже в купальнике.

Статья называется «У неё — вши!» На первой странице крупными буквами, под самым заголовком разъясняется: «Анна Эриксон из деревни Гудбю, которая живёт в зелёном двухэтажном доме около почты и учится в колледже на отделении компьютерного дизайна. Сёстры и братья: Эрик (14 лет), Маттс (12 лет), Марианна (15 лет), Каспер (6 лет) и малыш Линус (3 месяца). Мама Эйа и папа Понтус. Кошка Миссе. Любимое блюдо — пицца, любимый напиток — „Фанта“. Девятнадцатого января в девять утра она заметила, что у неё вши».

И дальше идёт длинный рассказ про то, как эта Анна всё чесалась и чесалась и думала: да что ж такое! А потом мама посоветовала ей обратиться к врачу, а врач сказал, что это вши. И прописал ей специальный шампунь. Потом длинное интервью с врачом. Тот рассказывает, как Анна всё чесалась и чесалась и думала: да что ж такое! Интервью с сёстрами, подругами и бойфрендом. «Что вы думали, видя, что Анна всё чесалась и чесалась?» — «Ну, я сперва подумал: да что ж такое! Ничего не понятно! Но теперь-то я знаю, это были вши!»

Интересно, что на следующий день первую страницу газеты украшал заголовок: «И у них тоже вши!» Раздосадованные читатели, которые тоже чесались, но не попали в газету (не всем же везёт. А может быть, эта Анна Эриксон — племянница редактора?), завалили редакцию гневными письмами. Конечно, км журналисты обрадовались такому количеству нового материала и спешно выехали на место происшествия. Фотографии вшивых, самодовольно улыбающихся своему триумфу, красовались на первых страницах всех газет острова.

На следующий день — опять то же самое. «И у них тоже вши!»

И, разумеется, новое интервью «Когда я увидела фотографию своей сестры, то первым делом подумала: а что это и я тоже всё чешусь? Как странно! Ничего не понятно. Думаю, что у меня тоже вши».

Как я люблю аландцев, этих простых деревенских людей, чуждых городской суете и стяжательству!

Обожаю аландские газеты, они всегда интересны, независимо от времени года или от событий в мире.

Как ни откроешь номер — обязательно прочтёшь его весь, от корки до корки, не пропустишь ни одной статьи, и только диву даёшься: что сегодня курили в редакции? Я бы очень хотела поработать в такой газете. Подозреваю, что редактор даёт журналистам полный карт-бланш и говорит: «Вот, ребята, как хотите, но чтобы к завтрашнему дню было готово тридцать страниц с фотографиями. Пишите что угодно, но чтобы все страницы были заполнены. И как минимум две сенсации и одно разоблачение, не меньше! Понятно? А то — ух я вас!» И дальше уже журналисты берутся за свои борзопишущие перья и строчат кто во что горазд.

Например, в редакцию пришло письмо. Некая фру Маттссон жалуется на сокращение поголовья белочек у неё во дворе. Сколько она помнит, всегда у них жили белки, много белок, чертовски много белок. Эти белки ломали и портили всё в хозяйстве Маттссонов. Так было испокон веку: и отец её страдал от этих белок, и дед страдал от этих белок, и даже её финский прадед Куокки — тоже страдал от этих белок. Белки сожрали весь урожай тыквы, а корки запихали в дымоход сауны. Белки катались на маттссоновской корове, пока та не родила нечто странное. Ещё пять лет назад во дворе обитали не менее двадцати зверьков, и в девяносто седьмом они даже подгрызли забор, так что он рухнул на почтальона. А что теперь? С каждым годом белок становится всё меньше, а в этом году осталась всего одна! Да куда же только этот мир катится? Если белки будут и дальше убывать такими темпами, то они вообще вымрут!

Как вы думаете, что сделали журналисты? Выехали на место происшествия и всё там внимательно осмотрели и сфотографировали. Проведя собственное расследование, просидев в засаде две недели, рапортуя каждый день о том, как идут дела на беличьем фронте, журналисты пришли к интересному выводу. Вовсе даже это не одна белочка приходит в дом фру Маттссон! О нет! Это двадцать четыре разные белочки, правда очень похожие. А фру Маттссон к старости слаба глазами стала, вот и весь секрет. Таким образом, получается, что поголовье зверьков, столетиями изводивших род Маттссонов (включая также и финского прадеда Куокки), не только ничуть не поредело, а даже увеличилось!

Фру Маттссон стала знаменитой личностью, борцом за права животных, и получила новые очки в подарок от газеты!

Или ещё была статья, которая мне особенно запомнилась. У одной женщины пропали две таксы, но, правда, в тот же день нашлись. Ну и что, что нашлись?! Что же она теперь, из-за этого в газету не сможет попасть? Ведь это же отличный материал на целый разворот! Таинственное исчезновение такс! Хозяйка безутешна! Не замешана ли здесь группировка, занимающаяся торговлей редкими животными? Собаки будто под землю провалились, кто разрешит необъяснимый случай?

Только хозяйка успела позвонить в редакцию газеты, как к ней были посланы два корреспондента с камерами и диктофонами. Но пока они ехали, собаки нашлись. Они просто вернулись домой с прогулки, на которую отправились за пару часов до происшествия. Ну что тут будешь делать? Не повезло так не повезло. Но корреспонденты не растерялись, они обстоятельно записали интервью с хозяйкой, всё сфотографировали и состряпали замечательный длинный рассказ об исчезновении двух такс. Статья начиналась так: «Только чудо спасло собак от гибели! Сейчас они дома со своей хозяйкой Линой Бьёрнссон. Опасность позади. Но никогда они не забудут этот ужасный вторник двенадцатого ноября!» Дальше шёл душераздирающий рассказ о злоключениях двух такс и самой Лины.

Самое интересное, что редакцию просто завалили письмами и оглушили телефонными звонками. Люди сообщали, что видели собак в самых разных частях острова и так или иначе помогли им выбраться из беды. Кто-то выхватил их из-под колёс грузовика, кто-то выловил из ледяной полыньи, кто-то подобрал их, умирающих от голода, и сытно накормил. Но всем утёр нос Бенгт Олссон, житель коммуны Лемланд. Он сражался за жизнь собачек — с медведем! Медведь-шатун хотел пообедать беззащитными таксами, ишь чего удумал! Но Бенгт Олссон не растерялся, схватил бензопилу и прямо вот так вот — «вз-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з-з!» — распилил топтыгина поперёк на две части. Освободил собак и выпустил их на волю.

В течение целой недели аландцы упоённо фантазировали, снабжали историю новыми подробностями, дорисовывали недостающие детали. Так что в конце концов рассказ о таксах мог бы поспорить по объёму с толкиеновским «Властелином колец». И главное, принять участие в происходящем мог каждый желающий. Но потом таксы читателям надоели, появилась тема поинтереснее — порции в школьных столовых отличались по весу в разных коммунах. Почему? Кто отдал такое распоряжение? И как это отражается на здоровье школьников? Аландцы бросились расследовать очередной запутанный случай.

Ну вот, осталось уже меньше месяца. Мы переезжаем в Стокгольм, это решено. Мы отказались от квартиры. Бенни положил в машину бумажные тарелки и пластиковые вилки, взял побольше свитеров, одолжил обогреватель и уехал в Стокгольм. Он там сперва сам посмотрит, где можно устроиться, а потом меня заберёт. И сейчас он уже в большом городе, где много огней, домов и людей. Где по субботам мальчики с зачёсанными назад волосами ходят в ночные клубы. Где всё продаётся и покупается. Где есть жильё, есть магазины, автобусы и метро, где туристы фотографируют здание ратуши с тремя коронами на шпиле. Где безликая толпа плывёт по главной улице, где Интернет-кафе открыты допоздна. Где люди живут, да, именно живут, а не ведут растительное существование. Бенни уже там.

Это была моя идея. Жить на Оланде невозможно — это я поняла почти сразу же, как приехала. Ну, может быть, не сразу, а месяца через два. Жить невозможно, дышать невозможно. Нет никаких надежд, нет смысла строить планы на будущее. Когда осмотрены все достопримечательности, и снята квартира, и приготовлен обед, и заштопаны носки, больше тут делать нечего. И, главное, меня не покидала мысль, что я окружена психами и что вся жизнь на острове — это полный абсурд, бред сумасшедшего, чёрный юмор, придуманный способ обмана.

Мне говорили: а ты заведи ребёнка, и свободного времени не останется. Это правда, свободного времени не будет, но разве проблема в этом? Ну как вы не понимаете! Я хочу не просто занять время, мне мало просто есть, спать, работать и покупать вещи. Я хочу жить, и жить хорошо! Я переехала за границу, чтобы жить полной жизнью, а не только существовать, проживать день за днём! И потом, как я объясню это своему предполагаемому ребёнку? «Мама, как я появился?» — «Ну, понимаешь, сынок, однажды мне было нечего делать, ну вот мы с папой и решили завести тебя…» Довольно-таки цинично по отношению к этому ребёнку, правда же?

Нет, это совсем не то, что я хотела. Я ехала сюда, чтобы вести ту жизнь, о которой всегда мечтала. Чтобы были друзья, чтобы пить кофе в центре города и обсуждать новинки литературы, чтобы танцевать в ночных клубах, а потом бежать домой по тёмным улицам и смотреть, как из-за кирпичных труб встаёт солнце. Недаром я везла с собой две сумки дискотечной одежды вместо практичных свитеров и сковородок! За два года я ни разу не надела эти платья с блёстками, и сами платья давно уже потерялись в переездах.

Я хочу отсюда уехать. Почему у меня нет крыльев? Я бы поднялась над землёй, я бы полетела прочь, прочь отсюда! О, как я была бы счастлива! Я даже сумки не хочу собирать, не хочу перевозить все эти тряпки и коробки, не нужно мне ничего. Вскочила бы и полетела отсюда, ничего не взяв, прямо в той одежде, которая на мне сейчас надета. Если бы только была хоть малейшая возможность!

Мы долго думали, планировали и просчитывали, но в конечном итоге пришли к выводу, что никаких возможностей для переезда у нас нет. И чем дольше мы будем думать, тем больше испугаемся и тем дольше никуда не уедем. Поэтому лучше перейти от размышлений к действиям. И вот Бенни отправился в Стокгольм. Я поцеловала его на прощанье и помахала рукой. Посмотрим, что у него получится.

А я пока что осталась на Оланде. Я переехала в хостел, тот же самый, где жила два года назад, когда только приехала на остров. Правда, тогда у меня была большая комната с пятью кроватями, а теперь — маленькая с одной. Плата же не изменилась. Наверное, за два года цены подскочили. Кухни нет, в конце коридора общая комната, где имеются электрический чайник и микроволновка.

Два года назад я жила здесь в августе-сентябре, теперь же начало января. Тогда хостел населяли туристы и отдыхающие, а сейчас странные мрачные типы, которым нечего ждать от жизни. Да они и не ждут. Совершенно спившиеся финны, приехавшие не с материка, которые работают на каком-нибудь заводе, а в свободное время пьют в одиночестве в своих комнатах.

Я живу одна, с собакой. Иногда по коридору носятся очумевшие соседи, орут во всю глотку. Наша избалованная домашняя собачка начинает скулить и забивается под кровать. Но я её успокаиваю: «Ничего, ничего, не бойся, вылезай». Сама же я ничего и никого не боюсь. Пьяные финны стучат в мою дверь, просят то сигарет, то спичек, то соли. Я иду по длинному коридору, где стены пахнут антисептиком, ставлю чайник, жду, пока закипит. А что они могут мне сделать? Да ничего! Ну, скажут что-нибудь, ну и что?

Собак в хостеле держать нельзя, но управляющего никогда нет, и он не видит. Моя работа начинается в шесть утра, надо успеть погулять, и мы выходим в пять. Именно в это время управляющий почему-то иногда бывает на посту. Тогда мы вылезаем по пожарной лестнице. Сперва я скидываю собаку, и пёс летит со второго этажа, визжа от ужаса, приземляется в сугроб, потом я спускаюсь сама. Какая снежная зима в этом году! Глубокие сугробы лежат с самого ноября и не тают, а каждый день снега наметает всё больше и больше.

В комнате имеются только кровать, заваленная всем на свете, масса коробок с нашим барахлом, телевизор и собачья подстилка. Пёс волнует меня больше всего. Ему ведь не объяснишь, почему всё вдруг стало так странно и неприятно, почему рухнул привычный уклад жизни, и гуляем мы теперь совсем в другое время, и корм стал более дешёвым. Я чувствую себя виноватой, поэтому после работы гуляю с собакой дольше, чем обычно.

Мы уходим далеко и бродим час, и два, а то и три. Дома ведь меня никто не ждёт. Мы слоняемся по заснеженным улицам, смотрим на огни в чужих окнах, на дома, украшенные к Рождеству. Вот семья садится за ужин, женщина подаёт курицу на железном противне. У них — семья, дом, быт, интимные сцены. Посторонние на просмотр не приглашаются. У них существуют свои отношения, может быть непростые. У меня же никого нет.

Я возвращаюсь в свою комнату, где всё раскидано и нет даже намёка на семейную жизнь. На подоконнике киснет пачка кефира и черствеет хлеб. Морковка проросла и распространяет вокруг себя парниковый запах. Я включаю телевизор, там показывают местную программу, которую я уже видела раз двадцать. Я набираю номер Бенни, но он не берёт трубку. Наверное, чем-нибудь занят. Они там, в городе, всегда чем-то заняты. У меня не работает Интернет. А на часах ещё всего лишь шесть вечера. Тогда я надеваю пуховик с капюшоном и иду в город. Интернет должен быть в отеле. Дорога пустынна, снова валит снег. Пройдя пешком километра три, я вспоминаю, что по вторникам Интернет-кафе закрыто, и поворачиваю назад. В номере всё по-старому, собака спит. За стеной вопят пьяные соседи.

Я решаю спать и выключаю свет. Но в комнате не становится так уж темно. Мои окна выходят на задний двор какого-то дома. Там во дворе стоят искусственные олени с Санта-Клаусом, горят лампочки на деревьях, светятся звёзды в окнах. Я открываю окно и закуриваю, падает снег. Там, на улице, чей-то Новый год, не мой.

Если высунуться из окна и посмотреть направо, то увидишь очень странный дом. Я его зову «Дом Бабы-яги». В нем определённо живут, потому что дым из трубы идёт. Но во дворе никогда никого не видно. Не протоптана тропинка от калитки к дому, и на крыльце ни одного человеческого следа. Иногда я вижу, как шевелится на окне занавеска. Значит, там всё-таки кто-то есть! Но почему он в таком случае не выходит? Может быть, в доме живёт инвалид? Но почему к нему не приходят из комитета социальной помощи? Должны же его проведать! Наверное, этот человек добровольно остаётся в заснеженном доме и целыми неделями не высовывает носа на улицу. Он, наверное, давно уже всё понял. Действительно, куда ему идти, если даже Интернет не работает по вторникам? В гости его, может быть, никто не ждёт, а слоняться по улицам без всякой цели способен разве что псих. Хотя сложно сказать, кто именно псих: тот, кто слоняется без дела по пустынным улицам, или тот, кто сам себя замуровал дома. Оба?

«Дом Бабы-яги» занимает моё воображение. Я разглядываю его часами, стараясь засечь хоть малейшее присутствие жизни. Вот вроде бы донёсся какой-то звук? Нет, это машина проехала по шоссе. Вот вроде бы огонёк мелькнул в глубине дома. Телевизор? Нет, показалось, это луна отсвечивает от окон.

В один из таких вечеров, когда я стояла и смотрела на загадочный дом, в темноте вдруг открылась дверь и в комнату вошёл мой муж. Залаяла собака. Я думала, мне это снится, настолько всё было нереально. За месяц я, кажется, совсем погрузилась в пустоту, совсем замёрзла, замолчала и замерла. Я даже перестала думать о переезде! Представьте, на какое-то мгновение мне даже стало жалко уезжать, ведь это означало не увидеть больше «Дом Бабы-яги»!

Но Бенни решительно зажёг свет и начал кидать вещи в чёрные пластиковые пакеты. Раз-два-три, вот всё и собрано. А что осталось — ну и фиг с ним. Через полчаса всё уже было готово. Мы оставили ключи на стойке в фойе, доехали до терминала, погрузились на паром и поплыли.

Не помню ничего из этого путешествия. Большей частью я спала. В какой-то момент мы оказались на палубе, и я увидела берег и огни. Мы приехали в Стокгольм!

Когда меня спрашивают, как я оказалась в Швеции, я всегда отвечаю, что приехала на пароме «Викинг Лайн». Потому что это правда!

Мы уже месяц живём в Стокгольме, на острове Лидингё, в общежитии для студентов. Под общежитие отвели старинный красивый дом, обнесённый деревянным забором. Я думала, мы будем окружены творческой молодёжью, но вместо этого дом до отказа забит сомалийцами и их многочисленными домочадцами. Уж не знаю, кто там у них записан в студенты, но явно не эти восемь женщин с детьми, которые занимают прачечную день и ночь. Постирать невозможно, потому что там на расстеленных одеялах сидит вся семья и ест нечто невероятно пахучее. Живут они, что ли, в этой прачечной?

У нас своя комната со всей необходимой мебелью, а кухню и ванную мы делим с соседями. За стеной у нас живут китайцы. То есть зарегистрирован один китаец, Чен. Но вместе с ним проживают ещё два Чена. Эти трое очень похожи и отличаются только цветом рубашки. Они обладают невероятным свойством делиться. В смысле, делиться на молекулы и производить себе подобных. Вечером заходят в свою комнату втроём, а утром выходят уже пятнадцать человек! Расплодились! Они идут и идут друг за другом, и все совершенно одинаковые, как клоны. Как так получается? И где они там спят? Ведь их комнатка меньше нашей в два раза. Я заходила и видела: там нет трёхъярусных кроватей, и вообще нет никаких кроватей. Видимо, китайцы спят на полу, повернувшись на бок, лежат вплотную, как шпроты в банке.

Соседи у нас хорошие, не шумные. Большую часть суток их вообще не видно. Они приходят только ночевать. И даже когда приходят, всё равно не шумят, не включают музыку, а переговариваются только шёпотом. Думаю, они стараются быть как можно более незаметными. Но иногда по выходным Чен решает угостить своих друзей чем-нибудь вкусным и начинает готовить. Я не знаю, что уж он там делает, но вонь стоит такая, что лучше сразу пойти в лес погулять, пока они доедят. Чен жарит чеснок в железном воке на раскалённом кунжутовом масле, и, честное слово, на сковородке что-то пищит!

Каждый день я хожу через дорогу в старинное здание гимназии и изучаю там шведский язык. У нас в группе учатся только иностранцы, и мы не можем сказать пока что ни слова. Нас просят не говорить друг с другом по-английски, а использовать вместо этого те слова, которые мы выучили на уроках. Но этих слов очень мало, с их помощью никак не сказать то, что нужно. Поэтому мы до сих пор общаемся по-английски.

У нас в группе есть один сириец средних лет с невероятно пышными усами. Он вечно всем недоволен, и ему кажется, что шведские власти все нарочно подстраивают против него. Он живёт со шведкой, и у них никак не получается семейная жизнь. Сириец рассказывает, угрожающе вращая глазами:

— This woman drive me crazy every day! I say, woman, don’t drive me crazy! I will kill you! But she again drive me crazy! Every day!

Ещё у нас есть один очень весёлый парень из Кении. Он дружит со всеми сразу и приглашает нас к себе в общежитие, где угощает кашей с кокосовым молоком. Его всё радует, особенно то, что в Швеции всё есть! Ну надо же, здесь так много прекрасных товаров, которые можно купить и иметь у себя дома! Кениец обожает ходить по магазинам и зовёт с собой всю группу. В магазине он широко улыбается и звонко говорит продавщице:

— Hello! I need jeans for my ass! This jeans is small, I have big ass, I need big jeans!

Но мне больше всего нравится англичанин Марк Джоунз. Высокий, худой, носатый, рыжий — именно так я всегда представляла себе англичан. На родине он никем не работал и жил в своё удовольствие, а потом ему взбрело в голову поехать и пожить в своё удовольствие в Швеции. Что он и сделал. А ещё Марку Джоунзу показалось, что будет очень забавно поучить шведский язык вместе с другими иностранцами. И вот он ходил вместе с нами на занятия, правда нерегулярно. Из всей группы у него были самые низкие результаты. Весь урок он сидел, вытянув в проход ноги в узких клетчатых штанах, и качался на стуле. Если преподаватель его о чём-нибудь спрашивал, Марк отвечал самым ироничным в мире голосом: «Извините, я не слушал».

Преподавание у нас ведётся по какому-то невероятно весёлому сценарию. Вместе с новыми словами нам объясняют основные моменты шведской жизни.

Например, что следует обязательно надевать шлем, когда катаешься на велосипеде. Нужно сортировать мусор так, как показано на картинке, висящей около мусорных баков. Нужно экономить электричество. Запрещается курить в помещении. Нельзя бить детей. Нельзя плохо относиться к представителям иной расы или вероисповедания. При этом преподаватель всё время спрашивает наше мнение:

— Нельзя издеваться над людьми с тёмным цветом кожи, правда же? Как вы считаете?

Мы активно принимаем участие в обсуждении проблемы. С места встаёт девушка из Украины и говорит:

— Конечно, нельзя издеваться над неграми! Они разве виноваты, что родились такими? Они же не выбирали! Что ж им теперь делать, если у них отсутствует ген, отвечающий за умственное развитие? Да что вы на меня так смотрите? Все люди рождаются с определённым набором хромосом. Украинские учёные смотрели в микроскоп и доказали, что у негров отсутствуют две хромосомы. Давайте я вам сейчас нарисую. Я в Киеве работала генетиком.

И она рисует длинные цепочки, кружочки и чёрточки, и объясняет, чем отличаются негры от белых. Мы все смотрим, затаив дыхание, преподаватель не может поверить своим глазам, да и, похоже, у него вдобавок пропал дар речи. Рядом со мной сидит один палестинский журналист, он весь превратился в слух, подался вперёд и шепчет в полном восторге:

— Только не перебивайте её, ради бога, я хочу дослушать этот бред до конца.

Ещё у нас в группе есть девушка из Ирана, она в этом году впервые увидела снег. Иранка очень эмоционально и поэтично описывает это событие:

— Я раньше видела снег только по телевизору. Мне было так интересно! Я оделась как можно теплее и вышла во двор. О боже, какой кошмар! Такого холода просто не может быть, даже в холодильнике! Моё лицо! Что с моим лицом? Оно всё горит! Как больно! Я испугалась, что у меня сейчас слезет кожа! А что случилось с дорогой? Она вся скользкая, совершено невозможно стоять. Я хотела убежать обратно домой, поскользнулась, упала — и лежу! Моя мама увидела из окна и выбежала мне помочь. Но тоже упала, лежит и не встаёт, барахтается в снегу! Хорошо, что бабушка увидела, сбежала вниз по лестнице, но выходить не стала. Открыла дверь и протянула нам швабру. Мама ухватилась, а я за неё, и бабуля нас подтащила к дверям!

А ещё нужно обязательно рассказать про американку Гейл. Она мне запомнилась тем, что постоянно говорила о своей обуви. Примерно так:

— Швеция — замечательная страна с древними традициями. Единственное, что мне не нравится, у меня здесь бывает очень грязная обувь. Да, обувь тут сильно пачкается. Недавно мы ходили гулять в лес, и мои ботинки сильно запачкались, мне пришлось их мыть. В американских лесах обувь никогда не пачкается. В Стокгольме такие грязные дороги и торговые центры, и даже транспорт. Каждый день, приходя домой, я проверяю состояние своей обуви. И она почти всегда оказывается грязной! В Америке я бы подала в суд, но здесь меня никто не хочет слушать!

Мы все очень разные. Первые недели я испытываю шок, настолько мы друг на друга не похожи.

Буквально всё у нас разное: возраст, уровень образования, цели в жизни. И учимся мы поэтому совершенно по-разному. Нам много задают, но никогда не проверяют, что мы сделали. На уроках нас не спрашивают и оценок не ставят. Поэтому у некоторых учение продвигается очень быстро, они просто несутся вперёд сломя голову, а другие бесконечно топчутся на месте. Наша группа совсем недолго остаётся такой, как я её запомнила в самом начале. Начинается расслоение, брожение и шатание. За месяц я закончила весь первый курс и потребовала меня проэкзаменовать. За второй месяц я одолела второй курс, а за третий — заключительный. Преподаватель ворчал, что студентам из постсоветских стран вечно нужно больше всех, но я парировала, что так уж нас воспитали. Кто ж виноват, что нас так воспитали? А может быть, у нас просто отсутствуют какие-нибудь хромосомы?

Группа быстро разлетелась на части, и больше я почти никого не видела. Единственный человек, с которым мы общались, был англичанин Марк Джоунз. Он уехал обратно в Англию, но продолжал иногда слать мне настоящие бумажные (не электронные) письма. В последнем значилось:

Я подумала: ничего себе люди живут! Винтовка на лис! Не забыть взять свою винтовку на лис. Главное, не перепутать. Не на кабанов, не на уток, не на королевских оленей, а именно на лис. В этом всё дело!

Закончив изучение шведского за три месяца, я решила, что уже достаточно знаю язык для того, чтобы начать работать. Я зашла на сайт центра занятости и прочла около сотни объявлений в разделе «Требуются». После этого я разослала невероятное количество резюме и стала ждать. Но в ответ пришло только одно письмо из фирмы, занимающейся уборкой помещений. Причём я не помню, чтобы я им что-нибудь посылала. Я себя знаю, ну не могла я захотеть работать уборщицей! Однако других предложений не было, и я решила посмотреть, что там за работа.

Приехала в офис в центре города на собеседование. В трёхэтажном здании была устроена самая настоящая квартира с мебелью и всем остальным, чтобы уборщицы могли тренироваться. Меня попросили показать, откуда я начну уборку, как её продолжу и где закончу. Потом я доказала, что умею менять фильтры в пылесосе и управляться со стиральной машиной.

Я понравилась, и меня записали на двухнедельные курсы. Курсы начались и закончились, и вот сегодня — мой первый рабочий день! Мне выдали ключи от виллы и десять листов машинописного текста с инструкциями и пожеланиями. Я должна была встретиться с девушкой Осой, которая бы мне показала, как работать и что делать. Она в этом доме убирает два раза в неделю по восемь часов, теперь этот дом отдают мне. Мы встретились, она говорит: «Слушай, мне надо сегодня пойти в одно место. Ты не справишься без меня? Езжай вот по этому адресу, там дверь будет открыта, ребёнок дома один, спит.

Ты его не буди, начинай пока убирать в других комнатах. А к двенадцати он проснётся».

Я согласилась, конечно. Во время испытательного срока капризничать не приходиться. Пришла по адресу. Там в окружении сосен и магнолий стоит старинный особняк: три этажа, подвал и чердак. И везде, кроме чердака, надо сделать уборку.

Ворота были распахнуты настежь. Не просто открыты, а как будто хозяева спешно, в панике убегали.

Во дворе была «припаркована» машина: передними колёсами на клумбе с розами, задними — в искусственном водоёме с кувшинками. Дверцы машины были тоже настежь распахнуты, ключи зажигания торчали, где надо. Как я поняла, сел аккумулятор, раз дверцы забыли закрыть. Двери в доме были раскрыты, причём абсолютно все. Во всех комнатах, во всех стенных шкафах, во всех маленьких шкафчиках.

Если существовала какая-то дверь, она непременно была распахнута. Я даже подумала, а туда ли я пришла, не перепутала ли адрес. И не случилось ли чего-нибудь страшного в этом доме?

Дом оказался засран с подвала по чердак. Но как засран! Было в этом беспорядке что-то талантливое, буйное, неистовое. Словно бы люди носились сломя голову по дому и специально выворачивали всё отовсюду и кидали на пол. Как будто кино снимали.

Я такого никогда не видела! Неужели Оса убирается здесь два раза в неделю? Да здесь не убирали с момента сотворения мира.

Я стала всё приводить в порядок, мысленно ругая «ребёнка», который оставлял своё нижнее бельё абсолютно везде: на мониторе ноутбука, на микроволновке, в саду, на ручках дверей. Господи, да сколько же у него трусов и маек! По-моему, этот ребёнок тот ещё фрукт! Я никогда не видела, чтобы контактные линзы хранились в такой дикой грязи, чтобы ванная комната была измазана зубной пастой и чтобы кеды стояли в цветочных горшках. Видимо, один тюбик зубной пасты используется не больше двух раз, а остальное его содержимое размазывается по раковине, по полу, по стенам и по рукам. Полотенцем вытираются только однажды, после чего оно бросается в каком угодно направлении, но только не в корзину для грязного белья. Я стала собирать полотенца, липкие от пасты и пенки для волос, залитые шампунем, с отпечатками грязных ботинок. На полу валялись осколки флакончика с лаком для ногтей, сам лак растёкся алой лужицей, и её развезли ногами по ванной и коридору. Лак застыл, сверху к нему прилипли волосы из расчёски, обёртки от конфет и одноразовая бритва. Что ж, у богатых свои причуды!

В доме было шесть ванных комнат. В одной из них на полу валялся разбитый флакон парфюма. На этот раз — парфюм, не лак! «Acqua di gio», сто миллилитров. Запах стоял такой, что кружилась голова, пол был усеян острыми осколками. Хозяева дома не стали ничего убирать, перешагнули и пошли дальше. Во вторник придёт уборщица, это её забота.

На кухне стол, пол, подоконник были покрыты слоем еды. Как будто люди всё на свете разливали, роняли, расплёскивали, ходили сверху в грязной обуви, потом снова проливали кетчуп, кофе и сливочный соус, а потом опять размазывали эту кашу уличными сапогами. И ведь здесь убирали всего лишь пару дней назад! Да, какие же дикие выходные, должно быть, выдались на долю проживающих в этом доме!

Ребёнок мне не встретился ни в одной из спален. Так я добралась до гостиной размером с танцкласс. Окна от пола до потолка, несколько диванных групп, домашний кинотеатр и ещё два телевизора. И зачем им столько телевизоров? «Ребёнок» спал на одном из маленьких диванов, там, где его свалил сон. Было ему на вид лет двадцать, и он был фантастически прекрасный! Высокий и большой шведский юноша, тёмный блондин. Великолепный! И откуда только берутся такие красавцы? Он спал глубоким сладким сном, приоткрыв рот. Так же креативно, как и раскидывал вещи: кудри разметались, руки-ноги перепутались, подушки, одеяла и плед валялись где угодно, но только не на диване. У него было такое безмятежное, спокойное лицо!

К двум часам он проснулся, принял душ, и я поняла, что ванную мне нужно мыть снова. Вышел из ванной, завернувшись в полотенце, встал у меня за спиной и сказал:

— Привет, меня зовут Ларе.

— Ну, — говорю, — привет, Лассе. (Лассе — это уменьшительное от Ларе.)

— Вставь мне в глаза контактные линзы, — заявляет он.

Тут я чуть не лишилась чувств. Думаю: ой, не то что линзы, а всё, что попросишь, вставлю! Я пришла в себя, вытерла грязные руки о футболку, взяла с подоконника его контейнер с линзами, плеснула на них побольше раствора. Он сел на пол, оказавшись вровень с моими руками. Тогда я вставила ему в глаза линзы. В голубые улыбающиеся глаза!

Лассе посмотрел, как я мою пол, и предложил что-нибудь сделать. Я попросила его сделать кофе. Он сварил кофе, после чего кухню можно было убирать заново. Мы попили кофе, потом я ещё пару часов мыла полы и подоконники, а он лежал и болтал по телефону.

Когда я уходила домой, Лассе дал мне чёрную лакричную конфетку. Держите меня сто человек! Оно дало мне конфетку! Я сейчас с ума сойду!

По четвергам я убираю одну квартиру на острове Лидингё, и это доставляет мне море удовольствия, потому что там всегда чисто. Квартирка премиленькая: три комнаты, старинная мебель, всё выдержано в стиле модерн, окна выходят на сосновый лес и море. Хозяин квартиры пуэрториканец, весьма красивый мужчина лет сорока, слегка расплывшийся, но с южным темпераментом и огромными чёрными глазами. Сразу видно, что пассивный гей. Ну и всякие детали на это указывают: фотографии и милые безделушки на стенах, в ванной просто салон красоты, штук сто флакончиков. Крем от первых морщин, крем дневной увлажняющий, крем ночной питательный, прозрачный лак для ногтей, полупрозрачный лак для ногтей, почти что не прозрачный лак для ногтей. Крем от загара, крем для загара, крем после загара. Видимо, здесь живут люди, которые много загорают.

Я убираюсь, а пуэрториканец мечется по квартире в полотенце и всячески себя украшает. Очень волнуется и постоянно звонит по телефону. Как я поняла, он ждал приезда своего бойфренда, которого звали Карло, тот, похоже, был уже на подъезде к Стокгольму. Хозяин квартиры то и дело звонил двум людям: этому Карло и своему приятелю Пепито, которому, видимо, рассказывал, как обстоят дела. С первым говорил по-шведски, со вторым по-испански. Болтал он в общей сложности часа три. Примерно так:

— Карло? Это я! Карло! Ну где же ты? В Сундсвале? Я не могу больше ждать! Ты не представляешь, как я тебя люблю! Ты не представляешь, как я тебя хочу! Ты просто не представляешь, что я с тобой сделаю! О, Карло! О! Я просто не могу! Целую! Жду! Люблю!

Потом он тут же набирал другой номер, и разговор был приблизительно такой (я, правда, ничего не понимала):

— Пепито? Пепито!.. Si!.. Si!.. Ха-ха-ха-ха! Si!.. Пепито! Si!.. Ха-ха-ха!

Пуэрториканец валялся на огромной кровати, обернувшись купальным полотенцем, болтал ногами и смеялся, при этом он всё время ел фрукты. Один за другим, за четыре часа умял несколько килограммов. Я ходила вокруг с пылесосом и смотрела на его загорелую мощную спину, блестящую от лосьона после душа. Всякий раз, как я входила в комнату, он поднимал вверх большой палец и лучезарно мне улыбался, как бы говоря: «Всё идёт самым замечательным образом!» Потом заводил опять:

— Карло? О, Карло! Где ты? Ах, в Сёдерхамне? О боже, я не могу больше ждать! Это такое мучение! Но я обожаю, когда ты меня мучаешь…

— Пепито? Si! Si! Ха-ха-ха!

В квартире играла громкая латиноамериканская музыка, и всё вокруг было такое весёлое, яркое, кричащее. Окна огромные, много света. Приятно убирать в доме, где живёт счастливый человек, который любит удовольствия.

Потом хозяин квартиры совсем слетел с катушек: забегал по комнате с телефоном в руке и говорит:

— Как хорошо, что ты пришла! Это просто редкая удача! (Как будто я не прихожу к нему каждый четверг.) У меня есть одна просьба. Ты знаешь, сегодня у меня очень важный, особенный день. Просто фантастический день. Приезжает один человек, очень особенный для меня человек, очень фантастический… Я хочу, чтобы здесь всё было красиво, чтобы всё сияло, чтобы было просто прекрасно! Я тебя очень прошу, сделай всё как можно лучше, я конечно доплачу.

Я рада стараться, медленно проубиралась на три часа дольше положенного. Квартира и правда засияла так, что на кухню стало больно смотреть. Там было много всяких металлических деталей, и всё это стало отражать свет, как ёлочные игрушки. Впечатление было нереальное! Ещё пуэрториканец попросил меня надраить пол так, чтобы можно было на нём лежать. И так уже было всё чисто, но я изобразила дополнительное усердие. Мне было приятно хоть как-то ему помочь. Мы с ним стали как бы сообщники, мне тоже перепало чуть-чуть его восторга из-за Карло.

Хозяин квартиры выскочил из ванной в каком-то безумном наряде.

— Мне так идёт? А так? А может, эту пуговицу расстегнуть? Нет, лучше не надо. Я не глупо выгляжу?

Если бы ты увидела своего бойфренда в таком наряде, тебе бы понравилось? Нет, лучше другую блузку!

Он перемерил множество всего и потом всё же остановился на варианте «джинсы с футболкой», это было самое лучшее. А розовую блузку с оранжевым воротником надевать не стал.

Я так ему завидовала! У него были отношения, и не далее как через пару часов он будет иметь сногсшибательный секс на чисто вымытом полу с совершенно особенным человеком. Ему было весело, ему было интересно жить, он нравился фантастическим людям. Жалко, что не все наши клиенты такие, а в основном скучные домохозяйки, которые проверяют, вымыт ли пол под стиральной машиной.

После очередного звонка хозяин квартиры крикнул:

— Он уже в Стокгольме! Всё-всё-всё! Прости, я просто должен остаться один, мне нужно успокоиться, прости!

Он передо мной ещё и извинялся! Как будто я обижусь, что мне не достанется Карло. Нет, конечно, было бы безумно интересно на него посмотреть, но не дежурить же у подъезда. Хотя в какой-то момент эта мысль меня посетила… Я быстро ушла, и надеюсь, что им было очень здорово прошлым вечером!

Всего им хорошего!

Хозяин квартиры, тот самый пуэрториканец, который ждал Карло на вымытом полу, на полгода уехал учиться в Англию. Карло же остался здесь, и я имею счастье видеть его каждую неделю. Как только дорогой его друг уехал, так Карло сразу привёл в дом какого-то малолетнего латиноса. Прихожу я как-то к нему убирать, а в гостиной сидит мальчик бандитского типа и очень смущается. Карло счёл нужным объяснить:

— Это Пепито. Он недавно приехал в Швецию и никого здесь не знает. Ему требуется помощь. Ведь молодой человек всегда может попасть в беду в незнакомой стране! И я, и мои знакомые, как можем, заботимся о Пепито, но ты ведь знаешь, как это бывает… (Откуда ж мне знать-то?) Стокгольм — город большой, в нём много соблазнов. Как такому юному созданию отличить добро от зла? Не успеешь оглянуться, как попадёшь в беду.

— Конечно, конечно, — говорю. — Молодой человек, если ему никто не помогает, может очень легко попасть в беду!

А сегодня иду из города, нагруженная покупками. Решила пройтись пешком через Гамластан, понаслаждаться видами, потом выйти к Слюссену, посмотреть на море, а потом уже поехать домой на автобусе. Иду по набережной, мимо открытого кафе, где столики стоят на тротуаре, и вдруг вижу Карло с этим самым юным созданием. Сам Карло импозантный, как модельер Лагерфельд. Пожилой богатый господин в белых штанах, солнечные Очки, седые волосы зачёсаны назад очень красиво. Только веера не хватает. Вместо веера он обмахивался банкнотами, скреплёнными блестящей штучкой.

Спутник же его имел капризный вид и одет был как распоследняя дешёвая проститутка. Не поверите, у него даже был при себе розовый ридикюль со стразами! Перед Пепито стоял огромный бокал с каким-то разноцветным коктейлем, весь утыканный зонтиками, ягодками и бабочками.

Я кричу:

— О, какая встреча! Привет! Я ваша уборщица, вы меня не помните?

А надо сказать, что вообще-то мы с Карло в довольно хороших отношениях. Он царственным жестом повелевает мне присоединиться, я сажусь к ним за столик, заказываю кофе. Карло мне и говорит (и как эти латиноамериканцы любят выкладывать всё, что у них на душе, всем и каждому!):

— Вот видишь, как Пепито расстроен! (Да? Я что-то не заметила!) Он просто ужасно расстроен! И знаешь почему? Он попал в беду. Его друг больше не хочет с ним жить. Этот друг разбил ему сердце! Он эгоист, он психопат, он плохо поступил с Пепито! Поэтому Пепито в беде. Нужно ему помочь. Это просто необходимо. Это нужно сделать прямо сейчас. Нужно помочь Пепито! Ты со мной согласна?

— Ну да, — говорю. — А как же! Конечно! Если он попал в беду, то нужно обязательно помочь. Это просто необходимо!

Во время разговора Пепито выглядел очень расстроенным и кивал головой, глядя то на Карло, то на меня, желая удостовериться, какой эффект производит рассказ о его злоключениях.

Я подумала: интересно, а как будет проходить операция по спасению юноши, попавшего в беду? Но Карло тут же взял ситуацию в свои руки. Он имел очень внушительный вид, как человек, точно знающий, что, когда и как нужно делать. Ну самый настоящий Крёстный отец, глава всей латиноамериканской мафии, этакий умудрённый годами и убелённый сединами мужчина, хозяин жизни! Карло выпростал из-под манжета смуглую руку с длинными пальцами, унизанными кольцами, и взялся за свой мобильный телефон. Понабирав какое-то время эсэмэски, он принялся звонить и разговаривать таким тоном, будто речь шла об устранении неугодного свидетеля. По-испански я не понимала, но и так можно было представить, о чём они говорили.

— Алло, шеф. У нас проблемы. Пепито попал в беду, его подвёл один нехороший человек. Да, сделайте всё сильно, но нежно, пленных не брать. Трупы после себя не оставлять. Мои люди будут говорить с вашими людьми. Чао.

Карло позвонил ещё кому-то, а потом ещё кому-то, глядя на нас грустными и мудрыми глазами. Юноша, попавший в беду, в это время раскрыл розовый ридикюль и вынул зеркальце. Осмотрел своё лицо и достал крем, намазал им щёки. За кремом для лица последовал крем для рук, затем появился крем для ног. Пепито нагнулся и начал натирать кремом свои загорелые бритые икры. Крем был с блёстками и сильно пах болгарской розой. Юноша вытянул в проход между столиками блестящие благоухающие ноги и залюбовался. Оглянулся и проверил, смотрят ли на него.

Тут Карло закончил говорить по телефону и многозначительно улыбнулся.

— Официант! Принесите мне сухого мартини. А мальчику — коктейль «Секс на пляже». Твоя проблема решена, малыш. Ничего не бойся. Я позвонил одному человечку, подёргал за ниточки. Мы договорились, что ты будешь жить у меня, и я тебе буду помогать, пока боль утраты в твоём сердце не пройдёт навсегда.

Карло сам себе кивал головой, пил мартини с плавающей в бокале оливкой и курил длинную сигарету.

Мне стало очень интересно: о чём же он так долго разговаривал по телефону?! Просил у кого-то разрешения забрать Пепито себе?

Ну почему так бывает? Вроде бы говорит человек на понятном тебе языке, все слова слышно чётко, смысл каждого слова понимаешь, а что человек сказал в целом — нет… Как Горбачёв, бывало, выступал по телевизору: говорит что-то, доказывает, так убедительно, с выражением, но вот что он сказал конкретно? Иногда бывает, разговариваешь с человеком, а он как будто бы с другой планеты. И его жизнь для тебя — тайна за семью печатями.

Например, вчера я убиралась в особняке одной очень богатой семьи. Там столько денег, что даже страшно представить. Если бы на меня вдруг свалилось такое богатство, я бы даже не знала, что с ним делать. Фантазии бы не хватило! Огромная вилла, её нужно убирать целых восемь часов, и то никогда не сделаешь всё, что хотелось бы. Дом полная чаша, всё есть. Такие интерьеры разве что в журнале увидишь. Я уверена, что интерьер каждой комнаты разрабатывал профессиональный дизайнер. Свой выход к морю, причал с двумя яхтами. Огромная территория, не обнесённая никаким забором. Соседей-то всё равно нет!

Владельца всего этого великолепия я никогда не видела, но его молодую и красивую Жену имела счастье лицезреть каждую неделю. Я приходила в восемь и открывала дверь своим ключом. У меня есть ключи от всех домов, где я работаю, потому что хозяева не хотят, чтобы их будили ни свет ни заря. Но на этой вилле ключи были не нужны, потому что красивая и молодая Жена была уже на ногах, в халате и мягких тапочках, и даже в малиновой помаде. Она встречала меня в коридоре с подозрительной и злой миной на лице и демонстративно смотрела на часы. Потом она обязательно говорила: «Хм, сегодня вовремя. Не верю своим глазам!» После этого она шла за мной и проверяла, что я делаю в подсобке, где стоит пылесос. Какие я беру перчатки, какую тряпку и какое моющее средство. Молодая и красивая Жена непременно делала мне замечания, что я взяла не те перчатки. Эти новые, можно ещё и старые поносить. И не ту тряпку, эта плохо вытирает пыль, а та может повредить экран их телевизора. Она жаловалась, что я слишком резко закрываю дверь подсобки и слишком сильно нажимаю кнопки на пылесосе. Если пылесос сломается, она добьётся того, чтобы его стоимость вычли у меня из зарплаты. Причём пылесос был старый-престарый, неудобный, шумный и в прямом смысле слова разваливался на части. Если бы я его сломала, наша фирма купила бы новый пылесос, расходы покрыла бы страховка. Никто не стал бы меня за это ругать или вычитать деньги у меня из зарплаты. Подобные риски всегда и везде страхуются! Но нет, молодой и красивой Жене хотелось, чтобы меня строго наказали, отругали и оставили без сладкого. Поэтому она каждый раз повторяла: «Вот увидишь, я добьюсь, чтобы стоимость стирального порошка вычли из твоих премиальных. В следующий раз будешь стирать более экономно. Мне бы этой пачки на год хватило! А после твоей стирки здесь почти ничего не осталось!»

В течение дня Жена так и ходила за мной по пятам, перемещаясь из одной комнаты в другую. Конечно, иногда она на какое-то время пропадала, но потом появлялась вновь, чтобы лично проверить результат моей работы. Ей никогда не было лень лечь на пол и посмотреть, вымыла ли я пол под ванной. Она не гнушалась провести пальцем по каждой полке и даже отодвинуть тяжеленный диван. Из этой дамочки получился бы идеальный контролёр ОТК, потому что она была очень наблюдательна, последовательна, въедлива, никогда ничего не пропускала, не расслаблялась и не щёлкала клювом. В сущности, она работала те же самые восемь часов, что и я, только бесплатно. Когда вечером я уходила домой, молодая и красивая Жена провожала меня в коридоре, будучи всё ещё одета в халат и тапочки, усталая, раздражённая и голодная (она даже не делала перерыва на обед)!

Я всякий раз думала: и зачем ей это нужно? Какой тогда смысл быть богатым? Зачем ей все эти деньги, когда она лично ползает по полу, проверяя, есть ли пыль под шкафом? Вот весело ей, наверное! Просто праздник какой-то! Лучше поспала бы до полудня, позавтракала бы с аппетитом, нарядилась, накрасилась, расфуфырилась и поехала бы в город! Наняла бы себе шофёра посимпатичнее. Села бы в один из своих лимузинов и покатила, как принцесса, в самый стильный магазин Стокгольма. Накупила бы массу дорогих и ненужных безделушек, косметики, духов, шёлковых чулок, платьев со стразами. Оттуда — к личному массажисту, а потом в лучший ресторан города. А там её уже ждут подружки, такие же миллионерши. Заказала бы себе, например, омара с трюфелями. Шампанского, всем шампанского! Или, например, взяла бы и уехала на недельку куда-нибудь на море, где тепло. Что может быть лучше? Но нет, молодая и красивая Жена предпочитала по восемь часов ходить за мной и проверять, какой тряпкой я протираю кухонный стол. И этого я никак не могу понять!

Или вот ещё был случай. Убираюсь в доме у одной богатой дамы. Ей лет шестьдесят, наверное. Такая подтянутая, спортивная, милая женщина. Бодра, весела и общительна. Пока я на карачках отскребаю ванную, она бегает по дому, одевается во что-то белое и обтягивающее, меняет наряды, выбирает, что бы ей сегодня надеть, и щебечет о том о сём. Я слушаю и вежливо поддакиваю. Тут дама останавливается около меня в одних трусах и без бюстгальтера. Она стоит и ничуть не смущается. Наверное, я для неё всё равно что пылесос, меня можно не стесняться.

У неё белоснежные вставные зубы, химическая завивка, золото в ушах, длинные алые ногти, алая помада и совершенно кошмарная отвисшая грудь. Говорит она примерно следующее (читать с воодушевлением, быстро и громко, улыбаясь при этом):

— Я считаю, что спорт — это главное в жизни! Спорт говорит сам за себя. Когда я знакомлюсь с новым человеком, я сразу спрашиваю, каким видом спорта он занимается. И всё! Мне сразу всё становится ясно. Потому что, каким спортом ты занимаешься, такой ты сам и есть! Не так ли? Назови мне вид спорта, и я скажу, что ты за человек. Бокс — тупица. Фигурное катание — зазнайка. Плаванье — сексуально озабоченный маньяк. Бег — безответственная личность. Ну а прыжки с шестом — тут всё и так ясно, не правда ли?

Дама берёт баночку с кремом и начинает энергично втирать его в кожу шеи, плеч и груди. Я не хочу видеть её грудь и принципиально смотрю в другую сторону, но каким-то боковым зрением всё же постоянно улавливаю образ её жутких сисек.

— Лично я играю в гольф! Гольф — это моя жизнь. Это прекрасная игра, она развивает все лучшие душевные и физические качества. Благородство, прямота, настойчивость, всё что угодно. И я такая и есть! Я человек прямой, говорю, что думаю. И благородный, мне чуждо всё низкое и подлое. Я всегда помню о своём долге перед обществом, перед семьёй и нашим церковным приходом. Если я что-то должна сделать, я это сделаю, пусть даже мне самой это будет неудобно. Например, я обещала помочь расставить букеты в церкви, и я пришла и помогала, хоть у меня в тот день разболелась голова. А мой муж… (тут она сделала нос гармошкой)… мой муж играет в поло! Какая глупость! В поло! Надо же было такое придумать. Это недостойная игра. Инфантильная. Только неполноценный человек, снедаемый тайными комплексами, может играть в поло. Фи! Какая ограниченность! Я сто раз говорила мужу, чтобы он прекратил играть в поло и занялся гольфом всерьёз, а не трижды в неделю, как он привык. Нанял бы хорошего тренера, не ленился бы. Но нет, он меня не слушает. Ему, конечно, удобнее делать то, что для него проще. Раб своих привычек! Я не могу жить под одной крышей с рабом, с человеком, который играет в поло. Поэтому мы живём в разных домах, хотя, конечно, часто видимся.

Я мысленно прошу добрых духов, чтобы хозяйка не стала при мне раздеваться догола и принимать ванну. И мои мольбы были услышаны! Дама даже надела полупрозрачный халат и стала выщипывать брови, наклонясь к зеркалу.

— Я так считаю, никогда нельзя уклоняться от своего долга. Через не могу, через не хочу — но сделай! А если не умеешь, то надо научиться. Сдаваться нельзя! Бороться, бороться и бороться! Я всегда говорила и повторю ещё раз, спортом нельзя пренебрегать. Спорт сделает тебя человеком! Если хочешь, чтобы с тобой считались, играй в гольф. Ну а если тебе наплевать на мнение приличных людей, тогда, конечно, можешь играть во что угодно, даже в поло.

Дама перестала выщипывать брови и повернулась в мою сторону с пинцетом в руке:

— А каким спортом ТЫ занимаешься?

Я разогнулась, убрала с лица волосы и пробормотала:

— Да как вам сказать? Всяким спортом. Всяким разным, очень разным всяким.

Она парировала:

— Несобранная натура! Ну разве можно так разбрасываться? Почему-то я не удивлена. Я так сразу и подумала! Сколько тебе лет-то? Пора, пора определиться в жизни! Нельзя вечно прыгать с одного на другое. Реши уже, выбери свой стиль! Пойми, девочка моя, невозможно получить всё сразу, нужно когда-нибудь сделать свой выбор. Неужели родители тебе об этом не говорили? Приходи к нам в гольф-клуб, там можно встретить потрясающих людей!

Я обещала поразмыслить о жизни и приходить время от времени в их клуб. Интересно, по какой причине, по мнению этой весёлой дамочки, я до сих пор так и не играю в гольф.

В Швеции куча своих шведских стереотипов и привычек. Стереотипов выстраданных, любимых и взлелеянных поколениями. Сами шведы этого не замечают, так же как в России, например, не замечают, что во все салаты кладётся майонез. Мы не видим в этом ничего сугубо национального, просто думаем, что так делают все и всегда. А что же ещё класть в салат? Тогда как в Швеции майонез в салате вызвал бы за столом море недоумения.

Так вот, один из таких стереотипов это «маленький свет». Шведы не любят яркого освещения, люстр на четыреста свечей и всякой мощной иллюминации. Нет, они установят двадцать штук маленьких лампочек, и в комнате будет царить полумрак. Или вообще мрак, с одной мерцающей свечкой. Кому-то это кажется романтичным или уютным, я же от такого света грущу или засыпаю. Как попугайчик: стало темно, значит, пора спать. И уж, по крайней мере, делать при таком свете я ничего не могу. Темнота — это ночь, какие уж тут дела?

Часто в шведских домах большой свет установлен только в нескольких комнатах, в других же на потолке нет не только люстры, но и даже крюка для неё. Например, в гостиной может быть лампочка не посередине комнаты, чтобы всё освещать, а с краю, там, где предписывается находиться гостям и стоит праздничный стол. А вот в том углу, где диван перед телевизором, — темно. Потому что зачем нужен свет, если мы всё равно смотрим телевизор? Не знаю, как у других, но лично у меня очень устают глаза от телевизора в темноте. Если вечером выглянуть в окно, то увидишь, что почти во всех окнах напротив работает телевизор — без света.

На кухне свет будет установлен только над электроплитой: малюсенькая лампочка, вмонтированная в вытяжку, просто чтобы ты видел, что жарится на сковородке. Потом ещё одна лампочка над самим обеденным столом, чтобы видеть, что ты ешь. Лампа свисает на шнуре с потолка и светит в метре над тарелками, лиц сотрапезников ты уже не различаешь, соль через стол передать не можешь, потому что стукнешься об лампу. Руками тоже махать нельзя, разрушишь конструкцию.

Шведы не знают, что такое плафон. Если и есть вокруг лампочки какой-нибудь абажур, то это такой железный непрозрачный конус, плотно закрывающий свет сверху и не закрывающий снизу. Получается, что потолок не освещён, а вниз бьют резкие лучи. Считается, что плафон — это расточительство, ведь он съедает какое-то количество света: ты платишь за электричество больше, но при этом у тебя в комнате темнее. Шведы соглашаются с тем, что плафон рассеивает свет и не устают глаза, но отказываются платить больше денег за меньшее количество света. Вообще комфорт в Швеции не особо популярен, особенно если надо платить.

В спальнях обычно нет верхнего света. Маленькая лампочка над кроватью, при свете которой и читать-то сложно. Так, просто чтобы не заблудиться впотьмах. Так где же свет в доме? В коридоре, но не яркий, двадцать пять свечей. В ванной! Вот! В ванной точно есть свет! Но при этом всегда стоят свечи на полочке. По мнению шведа, это очень уютно, лежать в ванной при свечах. А мне страшно, потому что я боюсь тёмной воды. Мне кажется, что оттуда что-нибудь выскочит.

И вообще, свечи, свечи и свечи здесь абсолютно везде. На каждом подоконнике, на столе, на телевизоре — буквально повсюду. Сочетание тёмного дома, мерцающих огоньков свечей и цветущих гиацинтов — это что-то очень шведское! Хотя сами шведы это вряд ли замечают.

Меня такая обстановка погружает в летаргический сон с примесью депрессии.

Но речь не о том, а о шведских традициях.

У Бенни со школьных времён сохранился учебник по домоводству, там целая глава отведена освещению. Написано: если вы пригласили к себе друзей, выключите большой свет и зажгите настольную лампу, сразу станет уютно и красиво. В старом ежегоднике для домохозяек, который я купила у букиниста, написано то же самое (датировано пятьдесят вторым годом).

А ещё в шведских квартирах повсюду установлены электрические розетки, что совершенно необходимо, если хочешь, чтобы в каждом уголке была лампочка. Розетки под подоконником и над подоконником, чтобы лампочка свисала из занавесок и освещала верх окна и чтобы другая стояла на подоконнике среди цветов и освещала низ окна. Только в одной моей маленькой комнатке — девять розеток! Втыкай — не хочу!

Под окном пробита щель на балкон и забрана медным листом, через эту щель тянутся шнуры к трём маленьким лампочкам на балконе. Очень экстравагантно, зимой удобно включать новогодние гирлянды и звёзды снаружи, а летом подсвечивать цветы, чтобы с улицы выглядело красиво.

Переезжая в очередной раз на новую квартиру, я борюсь с маленьким светом. Устанавливаю новые лампы, протягиваю провода, сверлю дырки и скоро стану настоящим электриком. Пусть в моём доме всегда будет светло и тепло!

Праздник, именины тёти Хильды. Она испекла торт с бананами и взбитыми сливками и пригласила родственников. Сперва родственники были не очень-то заинтересованы. Один не может, другого не будет в городе, третий работает вечером в воскресенье, а четвёртый вдруг почувствовал себя совсем больным. Но когда стало известно про торт с бананами, все они внезапно нашли время для тёти Хильды. Приехала даже девяностолетняя бабуля из дома престарелых. Она не побоялась отправиться в путешествие и бодро катила свой роллятор через сугробы.

Вот все они пришли и сели за стол. Никакой закуски или тем более горячего тётя Хильда не предлагает. Посередине стола возвышается торт! Рядом лежит серебряная лопаточка. Но кто же начнёт первым? Кто окажется настолько наглым и храбрым, что отрежет себе кусочек? Тётя не решается нарушить целостность торта. Может быть, не хочет показать, что ей известно нетерпение гостей, а может быть, и просто издевается. Наслаждается ощущением собственного могущества.

Гости демонстративно не интересуются десертом, даже и не смотрят, ведут семейную беседу:

— У нас кошечка была, ну такая умница! Помните Миссе?

— Миссе? Конечно! Какая была умница!

— Всегда спала со мной вместе на подушечке.

— А каких крыс ловила!

— Всё с полуслова понимала!

— Кто? Бабушка Линда?

— Да сам ты бабушка! Мы про кошку говорим, про Миссе.

— Ой, извините, я думал, что про бабушку, раз уж разговор зашёл про крыс…

— Жалко, что она умерла… Бедненькая Миссе…

— Пришлось усыпить…

— Да, ничего не поделаешь, пришлось. Так было лучше для всех…

— Но мы ей устроили ТАКИЕ похороны! Даже людям таких не устраивают.

— Да, муж смастерил ей такую лодочку из бересты, я сшила матрасик и одеяльце, дети сплели венки из настоящих роз: Ёста из красненьких, а Янника из беленьких. Помнишь, Ёста?

— И мы нарядили бедненькую нашу Миссе в шёлковую рубашечку и положили в лодочку, зажгли свечку, подняли парус и пустили в море.

— Как викинга…

— Да, как настоящего викинга…

Слышны тихие всхлипы и тяжёлые вздохи. Тут дядя вдруг спрашивает:

— Живьём?

— ЧТО?!

— В море, говорю, пустили — живьём?

— Да ты что? С какой стати?

— Ну, ты сказала, что пришлось избавиться от кошки, и вот вы сделали матрасик, и запеленали Миссе в какую-то тряпку, чтоб не вырвалась, и запихнули в лодку, и пустили в море. Ты ж сама сказала, что так было лучше для всех…

— И придёт же в голову такая глупость! Езус Кристус! Как ты можешь? Кошка уже была мёртвая, мы её сперва усыпили, а потом пустили в море.

— Снотворным накачали, и в море? Не удивительно, что в результате она умерла! А потом жалуются!

— А кто хочет кофе с тортом? Кофе! Кто будет кофе, а кто чай? Вам мёда или сливок? Хватит, хватит про кошек, давайте уже перейдём к десерту! Так, Янника, нарезай торт, разбираем себе кусочки повкуснее! Бабуля, что это вы лопатку так быстро схватили? Чтобы положить себе побольше моего замечательного пирога?

— Чтобы мне досталось как можно меньше твоего говняного пирога, дорогая! А то ты мне опять положишь полную тарелку, а я даже и нюхать-то его не хочу!

— Ага, значит, тортик мой вам не нравится? Помню, в том году вы его прекрасненько слопали и даже добавки попросили!

— Это я о внуках заботилась! Думаю, я уж старая, мне всё равно, а детям ещё жить и жить. И если Хильда взялась травить родню своим тортом, так пусть уж лучше я эту гадость съем, чтоб молодым меньше досталось.

— Ну и чем же мой торт так плох, можно узнать?

— Можно! Твой торт напоминает мне моего первого учителя, чёрт бы его побрал! Эти вот нарезанные бананы похожи на его глаза — такие же белёсые. Фу, гадость какая!

— Да, бабуля, какой жуткий у вас был первый учитель! Даже не знаю, хочу ли я сама есть свой собственный торт!

Дело было на одной из главных улиц города, обильно украшенных звёздами, гирляндами, огнями и ёлками. У витрин толпились зеваки, на остановках выстроились очереди, играла новогодняя музыка. Я стоя пила кофе из бумажного стаканчика, который купила в уличном ларьке «7eleven». Рядом с ларьком, чуть поодаль, я заметила пару: маленькая девочка в костюме лисички и её дедушка. У них происходил интересный разговор, и я слушала, пока кофе не кончился.

Девочка, видимо, нарядилась по случаю какого-нибудь праздника в детском саду, а может, просто захотела погулять в костюме по городу. Ей было ужасно весело! Она прыгала вокруг деда на одной ножке, пела песни, падала, вскакивала, толкала прохожих и без умолку болтала. Было ясно, что её родителям приходится нелегко. Также было ясно, что ребёнка сдали дедуле на воскресенье с целью хоть немножко отдохнуть. И вот дед, промучившись с внучкой всю первую половину дня на костюмированном празднике, вывел её погулять, честно отрабатывая свои часы семейного долга.

Дед представлял собой живописнейшее зрелище. Огромный мужик с пузом, начинающимся от самой шеи, куртка чуть ли по швам не трещит. С лохматыми усами, косматыми бровями, глаза утопают в небритых щеках лилового цвета, нос красный. Как будто на моржа пуховик надели. И по всему видно, что очень любит поддать. Пивной такой дядька. Он явно пребывал не здесь. То ли ему сильно хотелось выпить, то ли уже хлебнул, то ли дед просто очень устал от весёлой внучки, но он совсем ни на что не реагировал. Стоял, как столб, нет, как бочка, посреди тротуара и смотрел прямо перед собой. Я так иногда делаю, когда не хочу, чтобы со мной заговаривали на улице. Когда подходит какой-нибудь сектант и начинает приглашать меня на их собрания, я тут же делаю морду кирпичом. Типа, я ничего не слышу, ко мне можешь не обращаться. Так что тот мужик, может быть, вовсе даже и не пьяный был.

Внучка в костюме лисички дёргала деда за подол куртки и тараторила, как настоящая говорящая мельница, текст был примерно следующий:

— Дедушка! Дедушка! Ну дедушка же! А вот, например, а вот, например, а вот, например, если бы сейчас прилетели инопланетяне! То ты бы тогда что? То что бы ты тогда? То ты бы что тогда сделал? Сел бы ты в их летающую тарелку? На планету бы их полетел? А, дедушка? Ты что бы сделал тогда? Я бы полетела! А ты? Ну скажи, дедушка! Вот если бы они сейчас приземлились прямо здесь, вышли бы из своей тарелки и говорят: полетишь с нами? Ты бы что тогда? Полетел бы? Я так лично — да! А ты? Ты стал бы жить на небе? На небе хорошо! Там так хорошо, дедушка! Там облака всякие разные, и все разноцветные. Не веришь? Я видела, когда в прошлый раз летала. Вчера. И позавчера тоже летала, и не боялась. И розовые облака, и красные, и голубые, и жёлтые, и белые, и зелёные, и всякие облака бывают, и все очень красивые. Правда! Ты бы стал жить на облаке? Бывают маленькие облака, бывают большие, а бывают ужасно большие, просто огромные облака, с этот дом. Нет, с два дома. И даже с целый город бывают! А если ты не полетишь, то ты никогда этого не увидишь! Только если сядешь в летающую тарелку, тогда инопланетяне отвезут тебя на небо, и ты тогда сам убедишься. Честное слово! Дедушка! Ну дедушка! Ты полетел бы с инопланетянами? Ну, с инопланетянами бы полетел?

Дед, не выходя из оцепенения, вдруг разлепил губы и тихо сказал:

— НЕТ…

Думаю, он зря отказался! Но боюсь, что отказался этот мужик уже очень давно. А может быть, он бывает на своём собственном небе с розовыми облаками, когда по вечерам надирается дома с включённым телевизором?

Недавно меня отправили делать генеральную уборку. Старый-престарый особняк, в нём живут старая-престарая бабушка и её чуть менее старая дочь, с рождения инвалид, почти ничего не понимает. Они ненавидят, когда к ним кто-то приходит в дом, и комитет социальной помощи чуть ли не силой заставляет их впустить уборщиц хоть раз в полгода.

Мы убирались вчетвером целый день. Меняли занавески, половики, постельное бельё, мыли окна, полы, даже стены. Вместо восьми часов получилось десять, и это вчетвером! Целых сорок часов уборки. Грязища там была несусветная!

Обе старухи сидели в креслах, заросших пылью и паутиной, и иногда шамкали что-то оттуда, как совы из дупла. Самая старая была в длинном платье с корсетом, и волосы у неё были настолько пышными, что это точно был парик. Словно выживший из ума Моцарт или вампир из кинофильма. А сумасшедшая дочка была замотана в какие-то тряпки, как привидение, бледная, с запавшими глазами. Зато её столетняя мама румяная и бодрая. Свет везде тусклый-претусклый, одна лампочка в двадцать пять свечей на всю гостиную, как в подземелье. На занавесках — пауки, в вазах засохшие розы под слоем пыли, хоть фильм ужасов снимай. Многие двери были заперты, и когда мы пытались их открыть, старухи скрежетали:

— Не открывайте эту дверь! Не надо туда ходить! Что вы здесь делаете? Когда вы уйдёте? Вы кто? Никогда и ни за что не открывайте эту дверь!

Очень, очень неприятный дом. И главное, работа оказалась такой сложной, тяжёлой и муторной. Старухи всё время мёрзли. У них батареи работали на полную катушку, горел огонь в камине, и электрические обогреватели были включены. Сказать, что в доме было нечем дышать, значит не сказать ничего. Окна вообще были заколочены гвоздями и не открывались. Я чуть не умерла без воздуха. Мне и в автобусах-то плохо, а в такой душегубке и подавно! Время от времени на меня накатывала паника, что я могу потерять сознание от духоты. К тому же уборка квартиры сродни спорту: всё время двигаешься, поднимаешь тяжести, карабкаешься по стремянке, нагибаешься и разгибаешься. Убираться в жаркой комнате всё равно что тренироваться в сауне. Кое-как я умудрилась открыть одну форточку в дальней комнате, но это почти не помогло. Однако старуха сразу же почувствовала и закричала: «Что такое? В доме просто собачий холод! Откуда этот ледяной сквозняк?»

Замучились мы так, что хоть на носилках выноси, В основном от жары, духоты, вонищи и этих ведьм в креслах. Еле вырвались оттуда. Одеваемся в прихожей, а бабка (которая самая старая) говорит: «А что, серебро вы чистить не будете? Я вот сейчас позвоню вашему начальнику!» Я думаю: не позвонишь, не вспомнишь, как телефонную трубку снимать.

Мы вылетели на улицу, глотнули свежего воздуха и побежали к трамваю. А бабка грозит клюкой и кричит с крыльца: «Разбойники! Чего вам здесь надо было? Обокрасть нас хотели? Полиция! На помощь!»

Если бы я снимала кино, я бы сделала так, что уборщицы убегают, а старуха следом несётся в ступе. Они бросают расчёску, вырастает лес, а баба-яга его железными зубами перегрызает. Тогда они кидают зеркальце, и разливается озеро…

У меня было такое сумасшедшее состояние, я бы с удовольствием выпила коньяку.

На самом деле они, конечно, не ведьмы, а просто выжившие из ума одинокие пожилые женщины. Никто не хочет у них убирать. Послали меня, как самую социально незащищённую и бессловесную, меня это жутко взбесило. Теперь я имею удовольствие видеть этих сов каждую вторую неделю. От них все отказались, а я вот не могу. Подумала, попробую сходить к ним сегодня, а потом откажусь, если будет совсем плохо.

Первый раз они из своих кресел вздыхали и стенали, всё время мне говорили ерунду нечленораздельную, просили то одно, то другое. Спрашивали, кто я, что здесь делаю, когда начну чистить серебро, буду ли с ними жить, собираюсь ли я их сегодня купать и пойдём ли мы на прогулку. Насчёт прогулки они меня достали, пришлось их вывести погулять во дворе, хоть это и не входит в мои обязанности. Мы медленно сделали круг вдоль забора, я вела бабку за руку, а она еле переставляла ноги и ругалась на чём свет стоит. Её дочка, замотанная в несколько платков, так что наружу торчали одни глаза, брела за нами и ныла, что ей страшно и что за кустами кто-то прячется. Старуха опиралась на мою руку и грозила кулаком:

— Голодранцы! Все ждут, когда я сдохну! И ты тоже, красавица! А я всё равно ничего никому не оставлю! Я этот дом спалю! Я его уже трижды поджигала! Подонки! Я — внучка герцога Франзелиуса! Мне сам король присылает поздравления с Новым годом! Свиньи! Все в аду гореть будете! Я вот твоему начальнику скажу, что ты у меня серебряные ложки украла!

Старухе вторила её дочка-привидение:

— О-о-о-о-ох, у-у-у-у-у — когда мы пойдём домой? Ну зачем мы вышли на улицу? Здесь так холодно… так сыро… так страшно… Вон там кто-то есть, там, за кустами, вон он там сидит, вон он на меня смотрит, о-о-о-о-о-ох… он такой большой и чёрный, как туча, лица не видно, у него восемь рук, а ноги как куриные лапы… пошли отсюда скорей, а то он нас всех заберёт, он меня увидел, уже поздно, теперь мы от него не уйдём…

Так вот мы и шли, а соседи смотрели на нас из-за балконной двери. Мы сделали круг и вернулись в их обморочное жилище. Я оттуда так бежала, что забыла шарф. Было холодно, но я не стала возвращаться, лишь бы их не видеть.

Что вы думаете? Через два дня начальница отдала мне пропажу и сказала, что старухи выбрались из дома, проехали через весь город, нашли нашу контору и ВЕРНУЛИ мой шарф!!! Бабка еле ворочала языком, никак не могла объяснить, что ей надо и к кому она пришла. А сумасшедшая вообще стояла и таращилась без слов. В конторе их явление произвело фурор. Никто своим глазам не мог поверить, мы-то думали, что старухи почти не двигаются. Это было самое большое их приключение за последние много лет. Бабка сказала, что они не выходили за ворота с девяносто первого года.

Честно, я была тронута. И в следующий раз, когда пришла убирать «Ведьмин дом», уже не могла относиться к ним по-прежнему.

Когда я работала уборщицей, у нас среди персонала был один очень подозрительный мужчина из Белоруссии. По-шведски или английски он не говорил. Его звали Вова. Нет, даже так: ВОВА. Ему было лет тридцать пять — сорок, бритый налысо, в серой заношенной застиранной одежде. Очень худой, измождённый, несчастный и какой-то весь убогий. Выглядел он, как будто только что отсидел срок (а может, это так и было?). Почему он решил стать уборщицей, не понятно. Но всё-таки он работал, убирал, и дела у него как-то шли помаленьку.

Вова был знаменит тем, что он всё время ел. Не прерывался ни на минуту. Если у нас было собрание в конторе, он сразу же садился рядом, прихватив поднос с булочками, и начинал есть. Он давился этими вчерашними засохшими булочками, запихивая их в рот одну за другой, жевал и с трудом глотал, тут же засовывая в рот следующую булочку Почему-то он никогда не запивал их кофе. Наверное, без кофе больше влезало булочек, не хотел зря занимать в животе место. За булочками следовало печенье, потом яблоки, потом всё, что ещё оставалось на столе. Если его о чём-то спрашивали, он пытался поскорее проглотить и сказать что-нибудь нечленораздельное, вроде: «угу-угу».

Вова был у нас притчей во языцех. Все рассказывали друг другу, как он ест. Про него ходили легенды. Как, например, он однажды съел бутерброд вместе с целлофановой упаковкой. Или как он сжевал кожуру от апельсина, оставленную кем-то на столе. Не знаю уж, в чём там было дело. Был ли Вова диабетиком и поэтому всё время хотел есть? Голодал ли он в Белоруссии? Вырос ли он в детском доме? Угрожала ли ему голодная смерть?

Если до начала собрания (и поедания булочек) нужно было посидеть и подождать, он начинал есть всё, что можно. На стойке, за которой работает секретарша, обычно стоит вазочка с мятными карамельками, годами стоит, никто эту дрянь не берёт, всё уже слиплось в один бесформенный ком. Для Вовы это как раз годилось. Одну за другой он запихивал карамельки за щёку. Хрустел ими, потом шуровал в вазочке и отправлял в рот всё, что осталось. Крошки, осколки конфет, всякий мусор. Мы давились от смеха, но он не замечал.

Убирая в домах наших клиентов, он сметал всё, что лежало на видном месте. Я думаю, он таскал жратву и из холодильников.

На моих глазах Вова пытался разгрызть авокадо из папье-маше, которое лежало на подоконнике для красоты.

Причём всё это делалось втайне. Вова не ел в открытую, нет, он тихо и таинственно переправлял конфетку сперва в кулак, потом в рукав, потом он как бы зевал, прикрывая рот ладонью, и незаметненько переправлял конфету в рот. А дальше он жевал — практически незаметно, едва двигая челюстями. И на лице его всегда было написано: «Только б не замели, только б не замели». Такая тяжёлая у него была жизнь: всё время надо было есть и бояться разоблачения. Я всегда думала: ну неужели так трудно не есть хотя бы час, пока идёт собрание. Неужели Вова без этого никак не может?

Всё открылось, когда он сожрал в одном доме восковое яблоко из декоративной вазочки. Вову отвезли в больницу, фирма оплатила ему операцию, возместила стоимость яблока хозяевам виллы, и на этом Вову уволили.

Скоро Пасха, и народ в супермаркете сметает с полок всё без разбору. К праздникам в магазинах появились те продукты, которые не смогли продать перед Рождеством. Избытки производства были заморожены, а теперь их вновь разморозили и выложили на прилавки. Люди, ничего не подозревая, берут окорока, индюшек и селёдку. Селёдка — это вообще универсальное блюдо, она отлично подходит к любому шведскому застолью, будь то Рождество, Пасха, Мидсоммар или Праздник Раков. Но есть уже и особые пасхальные блюда, и я собираюсь штурмовать прилавок, чтобы мне досталась мумма — чёрная каша из ржаного хлеба с сахаром.

Иду с тележкой, запасаюсь продуктами, вокруг теснота, давка, крики и ажиотаж, все всё покупают к праздникам. Огромные расписные яйца из гипса, шоколадные зайцы, жёлтенькие игрушечные цыплята, конфеты всех размеров и расцветок. Люди несут охапки веток, к которым привязаны разноцветные перья.

И вот я вижу рядом со мной очень весёлую девочку лет четырёх. Такая розовощёкая, пухленькая, глазки синие, на щёчках ямочки, рыжие волосы завязаны в два хвостика. Одета в красный комбинезон и резиновые сапоги. Шустрая и весёлая, как котёнок. Она бежит и хватает всё с полок, суёт в продовольственную корзину, которую тащит её мама. А мама — это отдельный кадр! Моего возраста, но такая замученная, как будто на ней землю пахали или снег вывозили из Стокгольма, причём весь. Джинсы старые, потёртые, на заднице висят мешком, а ноги у мамы худые и длинные, как у цапли. Куртка — как будто её корова пожевала и выплюнула. Старая косуха, протёршаяся чуть не до дыр. Ногти на руках обкусанные, лак облупился, а сами руки красные от холода и работы по дому. Волосы непричёсанные, немытые, осветлённые дома перекисью водорода и отросшие у корней. Она брела по магазину, едва разбирая дорогу, ни на что не глядя, медленно продвигаясь к кассе кратчайшим путём. Весь вид мамаши говорил о том, что этот праздник жизни — определённо не для неё. Она не принимала участия в предпасхальной суете и саму Пасху справлять, конечно же, не собиралась. В продовольственной корзине, кроме игрушек, ничего не было, к груди мама прижимала буханку хлеба.

Девочка беспрестанно кричала высоким милым голоском, с такими умилительными шведскими нотками. Каждое слово делится на две части, и обе части надо говорить с восходящей интонацией, должно получаться возмущённо и как будто ты сильно удивился. (Вот так: О-го?!)

— Мама! Мама! Я хочу вот это! И вот это! И это! Смотри, какой зайчик! Какие конфетки! Ой, какой клоун! Ой, мама! Мишка какой большой! Я хочу этого мишку! Смотри! Как здорово! Мама! Какие птички! Хочу этих птичек! Птичек тоже купи! Я возьму собачку! Вот эту собачку! Хорошую собачку купим! Мама! Мама! МАААМАААААШ! Куколка в красном платье! Я хочу куколку! Смотри, какую я хочу куколку! Мамамамамамамааааа!

В корзинке лежала целая груда игрушек, некоторые уже падали через край. Девочка этого не замечала и продолжала наваливать ещё и ещё всяких разных подарков. Мама не трудилась её отговаривать или как-то вообще участвовать в этом безумном шопинге.

Когда они подошли к кассе, мама вывалила из корзинки на пол абсолютно всё, заплатила за хлеб и потащилась, шаркая, в угол магазина, где стоял автомат с сигаретами. Девочка удивлённо и возмущённо тянула её за рукав, собираясь зареветь. Как бы в оправдание, женщина пробормотала:

— У нас нет денег на игрушки. Мамочке надо купить сигареты.

Потом я видела их на автобусной остановке, напротив супермаркета. Девочка валялась в снегу и истошно орала:

— Мама! Немедленно купи мне собачку! Ты слышала? Слышала! Немедленно купи! Я сказала! Мама!

Ты дура! Купи собачку! Купи птичек! Немедленно! Не-мед-лен-но! А то я буду реветь весь день!

А мама стояла, подняв куцый воротник, сунув руки в карманы куртки, курила и щурилась оттого, что ей в лицо мела снежная крупа.

Многие думают, что в Швеции все люди живут шведскими семьями. Не знаю, как насчёт сожительства втроём, но вот я сейчас приведу вам пример, расскажу про жизнь смешанной семьи, где один супруг — швед, а другой — нет.

У меня есть приятельница из Румынии, её зовут Нора. Она удачно вышла замуж за шведа по имени Леннарт. У них трое детей, каждый год по ребёнку. Старшему чуть больше трёх, младший недавно родился. Леннарт много работает, и его никогда нет дома. Нора, наоборот, день и ночь сидит с детьми. У них нет ни родных, ни друзей, кто мог бы её подменить хоть на пару часов в неделю. Для неё выбраться с коляской в магазин, без происшествий купить продукты и вернуться домой — уже огромное развлечение! Конечно, иногда Нора прямо-таки звереет от семейной жизни, хотя в общем и целом живут они хорошо, не ссорятся.

И вот как-то раз, в пятницу вроде бы, муж собирался прийти домой пораньше. Ура-ура! Нора наготовила много вкусной еды, купила бутылочку лёгкого вина, сдала детей няне на вечер, нарядилась, сделала причёску и стала ждать. А мужа нет. Она ему звонит — он на совещании, придёт чуть позже. Она расстроилась, но ладно, совещание же. Ещё ждёт, снова ему звонит. А муж поехал с сослуживцами в спортклуб, на тренировку. Нора думает, пропал вечер, но ругать мужа не может, потому что не каждый день ему удаётся съездить с друзьями потренироваться. То работа, то семья… К вечеру звонит муж и говорит, что они с ребятами останутся, чтобы обсудить вопросы будущего велопробега.

Всё это время Нора, конечно же, не ест, ждёт Леннарта. Когда выяснилось про велопробег, она решила перекусить, не дожидаясь его. Но тут позвонила няня и сказала, что нужно забирать детей. Пришлось ехать, забирать, дома кормить, раздевать и укладывать спать. А дети устали за день и никак не хотят засыпать. Они у неё вообще очень плохо спят. То один плачет, то другой, то третий. Никак не уложить! А в тот вечер они просто превзошли сами себя. Она им и колыбельные пела, и сказку читала, и в игры играла, и что только ни делала: не спят, и всё тут! Через какое-то время вроде бы дети стали сдавать позиции… Младший уснул, средний тоже носом клюёт, старший только таращится и просит, чтобы папа пришёл. Нора сидит рядом с кроваткой, тихо читает книжку, мальчик вроде бы дремлет, и тут она слышит, что папа и вправду, кажется, пришёл. Часов уж двенадцать было… Она не может к нему выйти, потому что тогда проснутся дети, а он сам в спальню не поднимается.

И вот читает Нора сказку и слышит, что на первом этаже в кухне вроде бы включили микроволновку, потом вилка о тарелку застучала. Ест! А где жена с детьми в двенадцать ночи — это он проверять не стал. И вот сидит она, сидит и понимает, что муж поужинал без неё, потом поднялся в их спальню, включил телик и завалился спать. Нора решила, что спустится и хоть поест, а потом выпьет вина и пойдёт гулять одна на улицу. Интересно, через сколько времени муж спохватится?

Смотрит: а еды-то уже и нет, и вина нет. Свечи догорают на столе, букет роз в вазе, её прибор стоит пустой. Как будто так и надо, как будто её отсутствие в двенадцать ночи — самое обычное дело. Тут она заплакала, взяла кусок хлеба, кетчупом намазала и стала жевать. Поднялась в спальню, там муж храпит на кровати в одиночестве. Окликнула — не слышит. Нора стала строить всякие планы, типа: взять детей, собрать сумки, тихо сесть в машину и уехать домой в Румынию. А на прощание сбрить мужу во сне брови и волосы. Но в итоге, как всякая обычная женщина, она просто его разбудила, заревела и стала на него орать благим матом. Ты, мол, мудофил, как ты так можешь? Я тебя весь день жду, волнуюсь, голодная, усталая, никакая, в кои-то веки выдался свободный вечер, няню вызвала, сама нарядилась, накрасилась, обед приготовила, хотела сделать тебе сюрприз! А ты! Пришёл поздно ночью, меня нет, в доме тишина, ты даже не обеспокоился: что бы это могло значить? Ни жены, ни детей. А может, с нами что-нибудь случилось? А вдруг ребёнок заболел, и мы все в больнице? А может, я ушла с коляской гулять и не вернулась? А может, нас тут всех убили и в чулане спрятали? Или, может, я собрала вещи и ушла к другому?

Леннарт говорит:

— Так я думал, тебя дома нет. Я ничего плохого не делал, пришёл с работы, поел и лёг спать.

— Меня дома нет?! В двенадцать ночи? Хорошо, допустим, а дети где? Матери дома нет, значит, дети одни, а ты даже не зашёл посмотреть, всё ли с ними в порядке.

— Так я думал, ты вместе с ними ушла.

— Я ушла ночью с детьми? Куда?!

И тут совершенно сбитый с толку Леннарт произнёс свою коронную фразу, после которой Норе действительно захотелось его убить:

— Я был уверен, что ты пошла с детьми к подругам, заниматься йогой!

У Норы прямо челюсть отпала.

— Кто? Я?

Дальше она уже просто орала и била Леннарта чем попало и куда попало. Муж испугался, что у неё что-то произошло с мозгами.

Они потом обсуждали эту ситуацию полночи. Оказывается, все эти годы Леннарт был уверен, что жена, конечно, живёт насыщенной личной и общественной жизнью, занимается спортом, посещает всяческие клубы, что у неё много друзей и знакомых и что дети её ну никак не напрягают. А то, что она об этом ему не рассказывала, так не о чем тут рассказывать. Ну, просто, разве может быть иначе? Он сказал, что Нора — взрослый самостоятельный человек, способна сама о себе позаботиться и может сама решать, сидеть ли ей дома с детьми или нет, это же зависит от неё.

Нора сказала, у неё в этот момент возникло ощущение, что она что-то сильно недопоняла в этой жизни. И что если бы у неё в тот момент был револьвер, то она бы с удовольствием застрелилась.

Как-то раз одна уборщица застряла в шкафу со швабрами.

А другая уборщица выпила коньяку из хозяйского бара и заснула на икеевском диване. Пришли миллионеры домой, а она пьяная у них в гостиной спит.

А третья уборщица убрала четырёхэтажную виллу за один час. Она бегала с пылесосом наперевес, как настоящий спортсмен.

Это легенды, которые бытуют в нашей фирме. А вот реальная история. Немного грустная.

Есть у нас одна женщина из Камбоджи, её зовут Суми. На самом деле там очень длинное и сложное имя, но все зовут её Суми, с ударением на «у». Ей, наверное, лет шестьдесят. Маленькая такая, кругленькая, чёрненькая, всё время улыбается. В Швеции живёт давно, но говорить толком не умеет, и гражданства у неё до сих пор нет. Так и продлевает визу каждый год. Замуж не вышла, детей не родила, родители в Камбодже давно умерли, никому не нужна наша Суми. Ей уж на пенсию скоро пора. Словом, совершенно незащищённый член общества. Если что, её обратно вышлют, да и всё. Она как-то живёт, работает, убирает очень хорошо, умудряется зарабатывать приличные деньги. А это, я скажу вам, непросто! У меня и то спина очень болит, а эта Суми работает втрое больше моего, как же ей плохо, должно быть!

Ну вот, уже семь лет она убирает у одних графьёв, не буду называть фамилию… фон Бельведер, например. Огромный особняк, четыре этажа, работы просто море. И так каждую неделю. Там живёт одна только престарелая супружеская чета, муж и жена, но за неделю они вдвоём умудряются засрать дом от винного погреба до беседки на крыше. Платят хорошо и очень довольны Суми. Относятся к ней тоже хорошо, по-приятельски, кофе с ней пьют, болтают, люди как люди, да и привыкли за семь лет. Если Суми вдруг заболеет, они не хотят, чтобы её кем-то заменяли, живут в неубранном доме и ждут возвращения своей уборщицы. Они ничуть не боятся грязи и немытых полов! Главное, графья не желают пускать в дом никого другого, очень боятся, что их обворуют. А там есть что воровать, поверьте мне!

Графиня вечно всё раскидывает: деньги, драгоценности, банковские карточки, что угодно! Если бы не Суми, она бы их в жизни потом не нашла. Очень рассеянная женщина. А так уборщица всё подберёт и на столик в бильярдной положит.

Как-то раз звонит графиня фон Бельведер начальнице нашей фирмы и говорит, что у неё пропали изумруды ценой в целое состояние. Вам такие деньги и не снились. Проживите вы хоть сто лет и зарабатывайте вы хоть целую кучу денег, вам и то никогда не держать в руках таких драгоценностей. Позавчера графиня была на приёме у королевской семьи — в изумрудах. Вчера Суми делала уборку, а сегодня драгоценностей как не бывало! Кто их взял? Правильно, уборщица!

Начальница пытается её как-то успокоить, а сама уже трясущейся рукой набирает номер Суми. Но графиня жаждет активных действий, она тут же звонит в полицию, и начинается уголовное разбирательство.

А прав тот, у кого деньги и титул: не зря ведь именно этого так добивалась знаменитая леди Винтер из «Трёх мушкетёров», и уж она-то знала, чего хотела в этой жизни.

И всё. Суми тут же призвали к ответу. А что она может сделать? Бедняжка даже по-шведски изъясняется с трудом. Плачет, лепечет чего-то. Невиноватая я, говорит. Только кто ж ей поверит? Суми очень испугалась, даже защищаться не могла. Ей от страха стало плохо с сердцем. Подумала, посадят её, даже разбираться никто не будет.

Весь процесс при активном содействии графини занял очень мало времени. Буквально через день засадили Суми в тюрьму. До тех пор, пока не решат, что с ней делать дальше. Думали, надо бы её выслать назад, чтобы она отсидела двадцать лет в камбоджийской тюрьме. И не просто отсидела, а отрабатывала бы свой долг на особо тяжёлых работах. В Камбодже! Да там хоть сто лет проработай, изумрудов не возместить, не заработает Суми таких денег. Кстати, драгоценности были застрахованы, и графиня получила их полную стоимость.

И тут — какая неожиданность! — изумруды нашлись! Графиня их, оказывается, сунула в прикроватную тумбочку после приёма у королевской семьи.

А когда поднялся переполох, она не стала их искать, а просто вызвала полицию. Хорошо, что сознательная оказалась, сразу же всем позвонила, всё отменила, принесла тысячу извинений. И Суми выпустили на свободу, тут же снова взяли на работу, и она опять принялась мыть туалеты. Графиня фон Бельведер очень сожалела о случившемся, прислала Суми коробку шоколадных конфет и просила снова работать у них. Потому что никого другого она не хотела, другие её обворуют.

Но Суми отказалась, и начальство не настаивало. Графские конфеты она принесла в контору, чтобы в вазочку положить для других уборщиц, которые заходят в офис. Она сказала, что эти конфеты ей поперёк горла встанут.

Вот такая история. Очень надеюсь, что другие уборщицы жёстко обворуют графиню фон Бельведер и скроются с места преступления, не оставив следов. А потом с удовольствием спустят денежки на каком-нибудь курорте.

В доме, где я работаю по пятницам, есть два маленьких мальчика. Оскар четырёх лет, и Фредрик — семи. Обычно днём ребятишки в детском саду и школе, а когда они приходят, меня уже нет.

Когда я перестилаю постели, то всегда делаю такую вещь.

У Оскара любимая игрушка, с которой он спит, слонёнок с длинными гнущимися лапами и хоботом, Я, как уберу постель, обязательно кладу этого слонёнка под одеяло, головой на подушку, ручки подворачиваю под щёку, а ножки сгибаю к животу. Как бы он спит.

Оказывается, каждый раз Оскар приходит вечером в свою комнату… Ой! А слонёнок уже лежит, его дожидается. А ведь утром валялся под кроватью.

Оскар просто в ступор впадает от этого! Он на самом деле верит, что игрушечный слон сам забирается в кровать. Но только по пятницам, по другим дням недели — нет. Старший брат доказывает ему, что это уборщица кладёт слонёнка, они ссорятся по этому поводу, дерутся и не разговаривают. И так уже целый год, каждую пятницу. Я и не знала, пока их мама не сказала, что в доме из-за этого идёт настоящая война.

Сегодня я застала обоих братьев дома. Мама мальчиков сказала:

— Оскар, вот пока Катя здесь, спроси у неё про слона.

Тот и спросил:

— А это правда, что слонёнок сам ложится в постель и ждёт меня там, или ты его туда кладёшь?

Я говорю:

— Конечно сам.

Оскар очень обрадовался и торжествовал победу над братом:

— Вот видишь! Это он сам! Он ведь лежит как человек, а не как игрушка! Катя не стала бы его туда класть, она большая, а большие так не делают.

Мы только что подверглись разбойному нападению, в результате чего остались почти что без средств к существованию.

Мы снимаем комнату у Пелле. Пелле — творческий человек, художник. Он живёт один в огромной трёхкомнатной квартире в одном из самых аристократических районов города. Но аристократизм и живопись не приносят ему дохода, и поэтому одну комнату он сдаёт нам.

У него была девушка Зельда, которая приехала из Пакистана. Очень темпераментная. После продолжительных кровавых скандалов они разошлись. Сначала ссорились около года, она била посуду, срывала занавески с кронштейнов, и даже самому Пелле несколько раз попадало. Он её очень боялся. Ещё бы: Зельда такая яростная восточная женщина с выразительными формами, а Пелле такой тихий интеллектуальный рыженький мальчик с бакенбардами. Она как зыркнет своими чёрными глазищами, как колыхнёт грудью размером с две дыни, у него сразу коленки трясутся. Тяжёлая была у Пелле жизнь, что и говорить, а потом стала ещё тяжелее, но вот наконец Зельда от него совсем устала, вызвала такси и уехала.

А теперь она никак не может от него отвязаться, то звонит, то приезжает, то опять от него уходит. Однажды она забрала «свои вещи», после чего в квартире явно поубавилось барахла и прибавилось свободного места. Цветок в кадке исчез, слава тебе господи. Портрет какого-то усатого пакистанца перестал маячить в коридоре. А на днях Пелле решился серьёзно с ней поговорить и попросил оставить его, наконец, в покое. То есть насовсем. Зельда плакала, но потом согласилась и приехала в последний раз за оставшимися вещами.

У Пелле в трёхкомнатной квартире очень мало вещей, хоть он и живёт здесь уже пять лет. Он вообще-то минималист. Купит кусочек мяса в сто граммов, треть отъест, а остальное спрячет в морозилку, может месяц питаться этим кусочком. Короче, выяснилось, что Пелле вообще не покупал ничего из вещей за эти пять лет, всё было Зельдино. Сам он, как вольный художник, все деньги тратил на краски, холсты и оплату студии в мансарде, а уж хозяйственные покупки касались только Зельды.

Узнав, что она сегодня приедет, я просила Пелле только об одном: что бы ни случилось, ни в коем случае не отдавай ТОСТЕР. Пусть диван заберёт, пусть ванну выломает или унитаз, пусть разберёт паркет в гостиной и вынесет по одной досочке, но только не тостер. Без тостера я жить не могу.

Вечером был настоящий погром. Зельда приехала на небольшом грузовичке, с новым парнем и тремя его друзьями. Все здоровенные усатые террористы в тренировочных штанах. Пелле тут же скрылся от них в туалете. Зельда стала паковать имеющиеся в доме вещи, а ребята начали выносить мебель. Это длилось несколько часов. Пелле вскоре осмелел, вышел и караулил тостер, прикрыв его газетой. Зельда вынесла всё! Теперь квартира совсем голая, Пелле не на чем спать, не в чем готовить, нечем вытираться или накрываться, нет ни одной подушки, нет даже тарелок. Когда мы отсюда переедем и заберём свою посуду, ему придётся питаться в соседней пиццерии. Вот до чего человек жадный, ничего не приобрёл в своей жизни! Один телевизор у него остался, ну и правильно: пусть посмотрит, как люди живут.

Зельда орала: «Где мой шампунь?! Я точно помню, что я покупала шампунь!» Пришлось ему за шампунь заплатить. А ещё он возместил стоимость бумажных салфеток и свитера, который она не смогла найти. Она унесла зеркало из нашей комнаты, но мы тут же повесили своё, которое хранилось на чердаке. Стулья мы тоже восстановили. А в это время Пелле уже звонил своим друзьям из художественной школы:

— Алё, Крилле? Слушай, помнишь, у тебя была одна ненужная занавеска? Ну да, которая осталась после дедушки. Одну мы тогда продали, а другая осталась. Можешь мне её на время одолжить? Мне же нужно чем-то накрываться. Нет, одеяла у меня нет. Было, но больше нет. Тебя не затруднит, правда? А, уже продал? Понимаю. Как неприятно. Но у тебя есть коврик? Ой, Крилле, ты ангел! Да, спасибо, да, сегодня забегу, конечно. С меня пиво. Целую в щёчку, чмок-чмок!

Зельда комментировала их разговор и инфернально хохотала. Потом выдернула телефонный шнур из розетки и положила аппарат в сумку. Она отодрала от стены розетки и выключатели. Собиралась сорвать и обои, но сломала ноготь и разразилась по этому поводу нецензурной бранью.

Но главное — тостер остался!

Сперва Пелле его охранял, потом спрятал в спальне, но когда туда ворвалась Зельда, перепрятал на балкон, потом положил в свой рюкзак и запихал на антресоли. Зельда собралась уходить, но уже у двери вдруг вспомнила: «А ТОСТЕР?» И так сверкала глазами во все стороны, как будто просвечивала стены рентгеновскими лучами. Где бы ни прятался тостер, она его всё равно увидит! Ай, как страшно! Такое обычно показывают в фильмах ужасов. Настоящий Вий, а не девушка, назгул и всевидящее око. Вот сейчас, сейчас она настигнет свою добычу!

Мы делали вид, что ищем тостер по всем углам, но никак не можем найти. Зельда закатила скандал, орала, что мы нарочно его выбросили, чтобы ей было обиднее. Её приятели перевернули всё вверх дном, но ничего не нашли. В итоге мы сошлись на том, что раз мы вместе с Пелле потеряли её тостер, то мы за него и заплатим. Во сколько она оценивает пропажу? Оказалось, в сто крон. Но ведь тостер был очень старым и сломанным, он уже даже местами проржавел, им пользовались целых пять лет, и достался он им далеко не новым, как же он может так дорого стоить? Да если на помойке поискать, ещё и получше найдётся бесплатно. На барахолке за такой хлам и десяти крон бы не дали. Поторговавшись, сошлись на пятидесяти кронах. Двадцать пять платим мы и двадцать пять Пелле. Абсолютно смехотворная сумма. Но Пелле сказал, что и так уже заплатил достаточно на сегодня и больше тратиться не намерен, к тому же он лично тостер не терял. В итоге мой муж заплатил всего тридцать крон, как человек, явно потерявший тостер.

Теперь тостер полностью наш! Мы его выкупили! Какое счастье! Что хотим с ним, то и делаем. Захочешь с утра горяченьких тостов — пожалуйста! Приятного аппетита!

Еду сегодня в метро. Казалось бы, рабочий полдень, все должны быть в офисе. Однако нет! Люди всё равно куда-то едут, хоть их и значительно меньше, чем, скажем, в Москве.

В стокгольмском метро сиденья расположены как в питерской электричке: друг напротив друга, по два кресла с каждой стороны. С той только разницей, что сиденья мягкие и обиты синей тканью с весёлыми картинками. У окна приделан жёлтый поручень, и за него обязательно заткнуты газеты, потому что люди ленятся их забирать и выбрасывать в урну на станции. По громкой связи объявляют: «Дорогие пассажиры, пожалуйста, забирайте свои газеты!» Но дорогие пассажиры все эти просьбы игнорируют.

Объявления в метро делаются таким интимным мурлыкающим голосом, как будто пассажиры лично знакомы с машинистом и между ними даже что-то было. Как будто вагоновожатый по секрету сообщает им что-то очень личное, при этом ласково держа за руку. Например, что никогда не нужно пытаться открыть закрывающиеся двери, иначе можно и застрять. Или что поезд дальше не пойдёт, просьба освободить вагоны, но скоро будет подан другой состав, и он будет пустой, обещаю, вы мне не верите?

Когда поезд трогается или останавливается, все падают друг на друга. В Питере в метро не так трясёт, в Стокгольме же просто невозможно устоять на ногах. Стокгольмские поезда вообще не предназначены для стояния, они так резко и головокружительно поворачивают, опускаются и поднимаются, что ощущаешь себя на каруселях в луна-парке. Поэтому всех просят занять свои места! Да займите же вы свои чёртовы места, по-хорошему просят! Но нет. Пассажиры стоят, хотя мест полно, и не держатся. Как в первый раз, честное слово. На каждой остановке все падают, прямо кубарем катятся в другой конец вагона, пассажиры орут, дети плачут, старушки охают, собаки визжат, потому что им наступили на лапу.

На меня то и дело валилась тётка с сумками, хотя рядом с ней было свободное кресло и поручень. Каждый раз, когда поезд тормозил, она со всей дури летела вперёд, сперва ударяя меня сумками, потом наваливаясь всем телом, с трудом вставала, забирала из моих рук сумки и выглядела донельзя удивлённой, как будто ну никак не ожидала такого поворота событий. Женщина возмущённо охала, поправляла причёску и от всего сердца просила её извинить. На следующей остановке всё повторялось заново.

Справа от меня сидели горячие парни из Нурланда. Орали кто во что горазд. Нурландцы всегда орут и хохочут, потому что натура у них такая, широкая.

Или потому, что на севере плотность населения — одна десятая часть человека на квадратный километр. Люди живут так далеко друг от друга, что надо кричать во всю глотку, чтобы тебя кто-нибудь услышал! И вот они разговаривали:

— А здорово, что мы пиццу сожрали! Да, это просто круто! Супер! Ага! А вкусные тут в Стокгольме пиццы! Ага, моя была с колбасой. А моя с сыром. Моя тоже. Твоя не с сыром была! Врёшь, с сыром!

А жалко, что я не съел три. Но хорошо, что я съел две. Хорошо, что я не заказал одну, а то бы ходил голодный. Две в самый раз! Да ты чо, я мог бы четыре. Ты слабак! Ты сам слабак! Мой брат однажды съел пять! А мой брат побил твоего брата! А мой брат имел твоего брата! Чо ты сказал, повтори! Не кипятись, все знают, какой из себя твой брат! Я имел твою маму!

Нурландцев было человек пятнадцать: с сумками, рюкзаками и пакетами. Наверное, понаехали на каникулы в Стокгольм или принимали участие в каком-нибудь соревновании. Вторая причина их появления в столице более вероятна, очень уж ребята были похожи на хоккеистов. Все они отвечали моему представлению об идеально красивом мужчине: двухметровые полноватые рыжие парни с выражением безмятежности на лице, даже торжественности. Высокий чистый лоб, серые глаза, улыбка на всё лицо и полная умиротворённость в движениях. Пятнадцать идеально красивых мужчин в одном вагоне… Можно ведь и с ума сойти, разве нет? С ними было очень приятно ехать.

Потом по вагону пошли нищие, стали раскладывать ламинированные карточки с фотографией истощённого ребёнка и напечатанные истории о злоключениях. Текст гласил: «Мы беженцы. Нашему сыну Камалу двенадцать лет, и он болен неизлечимой болезнью. Ему могла бы помочь дорогостоящая операция, но у нас нет денег. Пожалуйста, помогите, чем можете. Камалу осталось жить всего три месяца.

Спасибо!» Потом пошли собирать деньги, и мне пришлось закрывать лицо газетой. Когда нищие идут по вагону, они хотят получить не только деньги, но и ту ламинированную бумажку с фотографией, чтобы использовать её ещё много-много раз. Некоторые фотографии я вижу из года в год. Наверное, состояние истощённого ребёнка не изменяется ни в какую сторону, ему не лучше и не хуже. Ужасно, что он за столько лет совсем не поправился, но радует, что он всё-таки не похудел ещё больше.

И вот один нищий подошёл к моей соседке и стал требовать от неё карточку. А она не знала, о чём речь, потому что зашла в вагон уже после раздачи листовок и случайно села на одну из них. Сидит и ничего не понимает, а беженец повторяет: «Билет!

Мадам, билет! Билет, пожалуйста!» Она показала свой проездной билет, но беженец остался недоволен и принялся показывать ей знаками: мол, вставай! Та не встаёт. У неё есть проездной билет, она не собирается вставать и следовать в отделение полиции! Он стал её тянуть за руки и отковыривать от кресла. Моя соседка упиралась, держалась за сиденье, звала на помощь. Тут беженец изловчился и выхватил ламинированную карточку у неё из-под зада. Пассажирка, держась за сердце и одёргивая юбку, поспешила покинуть вагон. Вот смешно! Она ведь решила, что страшный иностранец с большими усами сперва заставил её встать, а потом схватил за задницу!

На следующей станции вошёл целый класс детей лет десяти, и с ними — трое преподавателей, все мужчины. Один учитель выглядел самым настоящим пиратом: длинные густые волосы собраны в узел на макушке, все руки в татуировках, в ушах серьги. Он был одет в армейские брюки и майку, стоял и поигрывал мускулами. В Швеции к учительнице принято обращаться «фрекен». Считается, что учительница — это по умолчанию незамужняя девушка. И вот один мальчик подошёл к этому гипертрофированному пирату и говорит:

— Фрёкен, а нам ещё далеко ехать?

Тут стероидный «фрёкен» скомандовал:

— Все садимся на пол! Не блокируем входы и выходы из вагона! Достаём бутерброды и какао, нам ещё ехать полчаса!

Ребята сразу же уселись на пол, вынули из рюкзаков пакеты с едой и начали закусывать. Сам фрёкен открыл зубами пакет молока и выпил сразу весь литр.

Несколько сидений занято влюблёнными. Передо мной сидят двое мальчишек, первокурсников университета. Они положили ноги на колени друг другу, держатся за руки и смеются. Им так весело! Вот вроде бы замолчали и опять начинают смеяться. И ещё, и ещё, всё громче. Может быть, им так весело потому, что никто в вагоне не понимает, отчего они смеются?

За ними сидит пара пожилых туристов, он и она в спортивных куртках. Перед ними стоят огромные дорожные сумки, у мужчины в руках карты. Они такие усталые, но с восторгом смотрят в окно поезда, что-то говорят на своём языке. То она его целует, то он её, они обнимаются, ищут что-то на карте, снова смотрят в окно.

Потом рядом со мной села красавица, вынула пилку и стала полировать ногти. Вот это я ненавижу. Я могу терпеть что угодно, но когда мне на колени сыплется труха от чьих-то ногтей — это выше моих сил! Я не понимаю: это ведь очень интимный процесс, это делается дома в ванной, а не в метро. Я не стерпела и говорю:

— Не могла бы ты перестать пилить ногти рядом со мной?

— А что?

— Мне неприятно, что кусочки твоих ногтей летят мне на колени.

— А что не так с моими ногтями? Чем они хуже твоих?

Тут я вспомнила старую истину о том, что «когда споришь с идиотом, то неизвестно, кто из вас двоих глупее». Я вышла на две остановки раньше и прогулялась пешком по невероятно красивому городу в солнечный день.

В стокгольмском метро все станции очень разные. Есть подчёркнуто городские станции: мрачные, грязноватые, со стенами, облицованными кафелем, как в общественном сортире. На таких станциях могут сидеть деклассированные личности и бормотать вам вслед нечленораздельные ругательства. Попрошайки могут играть на баяне. Пьяницы организуют свой маленький тёплый кружок, садятся на расстеленные газеты и хрипло разговаривают за жизнь. Есть и шумные центральные станции, где пассажиры со всех концов города пересаживаются на пригородные поезда и автобусы. Люди бегают по перрону туда-сюда, совершенно не замечая ничего вокруг, обливая друг друга кофе из бумажных стаканчиков, наступая друг другу на ноги, сталкиваясь лбами. Такие станции кажутся мне безликими, они всегда одинаковы, в какой день ни приди. Однако центральная станция в Стокгольме показалась бы москвичу совершенно несерьёзной. На ней никогда не бывает давки, даже в час пик. Уже в семь вечера перрон значительно пустеет. В девять же по перрону слоняется от силы с десяток человек, чаще всего — туристы.

Гораздо больше в городе станций, которые нельзя назвать ни шумными, ни людными. Обычно метро идёт по земле, горный ландшафт Стокгольма не позволяет рыть туннели. Зато мосты — это более подходящее решение. Часто ветка метро пролегает высоко в небе, над домами, соединяя одну горку с другой. Станции же похожи на остановки пригородной электрички: билетная касса и перрон под крышей. Обычно с такого перрона видно какой-нибудь лес или озеро, крыши ближайшего района.

Много в Стокгольме и совсем маленьких, допотопных станций. Остановки коротенькие, поезд бежит между частных домиков и садиков. И можно представить себя на месте старомодного и галантного Эркюля Пуаро, который отправился на метро в соседнюю деревню, чтобы расследовать исчезновение дворецкого.

Случилось это в первый раз, когда я убиралась в белом домике фру Свантессон. Там вся мебель белая, и стены белые, и занавески белые. И сама фру Свантессон — как белёсая глиста. Никогда не видела настолько бледной женщины! В лице ни кровинки, глаза цвета вылинявшей газетной бумаги, ресницы белые, а бровей вообще нет. И дети у неё все белые, а муж так и вообще прозрачный. В ванной у них лежит антибактериальное мыло, а одежда обрабатывается дезинфицирующим средством. В прачечной стоят сразу четыре стиральные машины, и они постоянно стирают и перестирывают белые вещи. Пол моется трижды: один раз со стиральным порошком, второй раз — водой, а уж третий раз — с антисептиком.

Фру Свантессон ужасно переживала, что я недостаточно чисто уберу в доме, и подробнейшим образом мне всё объяснила.

В пятницу я вымыла этот дом так, что можно было еду класть не на тарелки, а на пол, ещё бы и чище получилось. Я работала с восьми утра до шести вечера, чуть дырку не протёрла в полу. Потом были выходные и понедельник — у меня намечалось в тот день «окно». В ту неделю не предполагалось, что я буду работать в понедельник. Соответственно накануне я пошла в ночной клуб и спать легла в четыре часа утра.

А в шесть меня разбудил телефонный звонок. Звонила моя начальница и в полном ужасе повторяла:

— Ты только не волнуйся, всё в порядке, всё хорошо, ничего страшного, ты только не волнуйся.

Она сказала, что фру Свантессон очень недовольна моей пятничной уборкой, так недовольна, что даже заболела, пришлось вызывать врача, она три ночи не спала, и поэтому я срочно, СРОЧНО! должна приехать к ней и исправить ошибки. Начальница была порядком на взводе. Представьте, я только два часа назад легла спать, мне казалось, что это происходит не со мной, настолько всё было абсурдно. Вскочила, даже кофе не попила, сразу поехала на велосипеде в белый домик.

Там полный аврал. Фру Свантессон блажит, моя непосредственная начальница в истерике, и главный начальник тоже приехал. Всех на уши поставила безумная тётка! Крик стоял такой, что я думала, меня сейчас уволят. А какова причина шума? Фру Свантессон сказала, что подушки на диване лежали НЕ ОЧЕНЬ РОВНО!!! Три дня прошло, подушки могли сто раз переложить с места на место. Или она никогда ничего не трогает, чтобы было как на картинке в журнале «Наша вилла»? Ну, думаю, сейчас я тебе эти подушки разложу! Чтобы они лежали ровно, я бы даже сказала, чертовски ровно. Хотя всё было и так ровно, куда уж ровнее? Я лично не видела никаких огрехов. Я разложила подушки в шахматном порядке и думала, что на этом всё. Теперь я могу идти досыпать и пить кофе?

Но фру Свантессон была так расстроена, так подавлена и больна, что я должна была немедленно приниматься за уборку заново! Снова драить весь дом! Неслабо, она получила две уборки по цене одной. Ну, думаю, так умри же, Свантессон!

Я стала опять пылесосить, но это было только начало страданий. Худшее ждало меня впереди. Так как я проявила беспомощность и отсутствие креативности, мне назначили в наставники опытную женщину. Её звали Мария. Страшнейшая индуска, похожа на ведьму, только ожерелья из дохлых скорпионов не хватает. Она работает в сфере уборки уже тридцать шесть лет и по этой части превзошла всех остальных чёрных рабов. Чёрная как смоль, длинные спутанные волосы, огромные зубы, торчащие вперёд, совершенно плоская фигура. Ну, точно скелет, обтянутый кожей. Дикие огромные глаза безумно вращались: кровавые белки и чёрные зрачки без всякого выражения. Я не на шутку струхнула. Эта Мария, поди ж ты, небось и людей живьём ест? Не уборщица, а шаман вуду. Она стала учить меня, как и что делать. Её шведский я не понимала. Она бегала вокруг меня, орала, хохотала, махала руками, хватала меня за лицо, тянула за одежду, била палкой от швабры и больше всего напоминала химеру собора Парижской богоматери. Как будто некая нечистая сила вилась над моей головой, иногда падая на меня сверху и деря за волосы. Как в мультике про Маугли, когда его украли бандерлоги. Помните, как обезьяны тащили бедного мальчишку во все стороны?

Я ненавижу, когда со мной общаются по-цыгански, когда устраивают истерику и под шумок пытаются обмануть. Я представляла себя стеной, о которую разбиваются волны. Мария использовала все наглядные методы объяснения, которые знала. Мне казалось, что если это существо ещё раз дотронется своей костлявой лапой до моего лица, я дам ей пощёчину и уйду, и пусть меня уволят. Вдруг она в мгновение ока выскочила на лестницу, просунула худое лицо между перил, коленями обхватила две соседние палки, высунула длинный красный язык и стала показывать, как будто облизывает перила. При этом она визжала, то привставая, то приседая на полусогнутых ногах. Так она объясняла мне, что лестницу нужно мыть очень тщательно, как будто вылизываешь её языком. Я отвернулась и ушла в кухню, села на стул, сжала голову руками и ждала. Когда-нибудь ведь ей надоест?

Мария подскочила, схватила меня за волосы и развернула к себе, что-то стала горячо говорить, хохотать и выть. Я оттолкнула её, она пошатнулась, но не упала. Тогда я открыла дверь и вытолкала наставницу наружу, после чего дверь заперла на замок. Мария какое-то время побегала перед окнами, попыталась влезть в форточку, я выбросила ей её сумку и куртку. Она ещё поорала и пропала. Всё это время Свантессоны находились на втором этаже, но никто не спустился проверить, что у нас за шум. Может быть, испугались, что ведьма-Мария меня убивает?

Как ни странно, мне никто ничего впоследствии не сказал по этому поводу. Я тогда закончила уборку и ушла домой, ненавидя весь мир и желая всем скорой и мучительной смерти. Фру Свантессон позвонила начальнице и поблагодарила. На этот раз в её доме было убрано значительно лучше. Она не сказала, что мы дрались с Марией.

Моя подруга работала няней в шведской семье, где подрастали две девочки: пяти и восьми лет. Семья очень интеллигентная. И муж, и жена люди искусства. Девочки занимались всем, чем можно: и пели, и танцевали, и рисовали, и ездили на пони. Отношения были хорошими, в семье не ссорились, няню работой не перегружали, никто её не обижал. Относились по-человечески, нормально платили, по мелочам не придирались.

Мама с папой не ходили на работу. В смысле не ездили каждый день в офис, где нужно сидеть с восьми до пяти. Потому что мама была художником, а папа композитором. Оба вставали, когда хотели. Супруги спали в разных комнатах, потому что имели обыкновение засиживаться допоздна и ложиться в разное время суток, в зависимости от вдохновения. Утром оба долго слонялись по дому в халатах, а потом мама поднималась на верхний этаж в свою студию, а папа спускался в подвал в свою.

Дочери были полностью предоставлены заботам няни. Няня отводила их в школу, забирала из школы, возила на конюшню, на танцы, на детские спектакли. Все были ею очень довольны. Она тоже была довольна, потому что девочки оказались умненькими и с ними было интересно работать. Ужинали всегда все вместе. Родители девочек с удовольствием разговаривали с няней об искусстве и классической литературе. Няня, как всякая девушка, когда-то обучавшаяся в русской школе, отлично разбиралась в разных там литературных стилях, могла поддержать разговор о Толстом и Достоевском, по памяти цитировала стихи поэтов Серебряного века. Её обязательно брали с собой в театр, в оперу, на балет, на вернисаж. Моя подруга знала, что соседи завидовали этой семье: дескать, у детей такая культурная и образованная няня, с которой не стыдно показаться в обществе, которая так много знает. Ей это было даже лестно.

Мало приятного служить нянькой в семье богатых бездельников, если у тебя два высших образования. Чего уж скрывать, ничего весёлого в этом нет. Но тут был другой случай. Этой конкретной няне повезло попасть в семью к интеллигентным людям, которым требовалась именно гувернантка, а не служанка, которая будет выносить ночные горшки.

Однажды моя подруга нарисовала слона. У себя на родине она окончила художественное училище и любила иногда на досуге что-нибудь нарисовать. Это так хорошо сочеталось с общей творческой атмосферой дома. У неё в комнате висело и стояло несколько полотен. Вот она закончила работу над очередной картиной и показала младшей девочке. Та пересказала своей сестре. Потом моя подруга слышала, что из этого вышло. Старшая сестра говорит:

— Не может такого быть, ты врёшь. Няня рисовать не умеет.

— Не вру!

— Врёшь самым наглым образом! Не может няня рисовать, она же не училась! Няня ничего делать не умеет, поэтому она нам и прислуживает. Иначе она работала бы на нормальной работе, как все люди.

— Но я своими глазами видела слона!

— Не могла ты его видеть!

Разгорелся спор, потом драка, обе в слезах. Побежали к маме. Мама, мудрая женщина, строгая, но справедливая, воспитанная в лучших традициях, взращенная на классической музыке, говорит старшей:

— Не надо обвинять человека во вранье, толком не разобравшись, может быть, её саму обманули.

И младшей:

— А ты, деточка, не плачь. Ты не врёшь, я знаю, ты всегда говоришь правду. Мои дочери врать не умеют. Скорее всего, ты чего-то не поняла, перепутала. Или няня тебя обманула: показала чью-то картину, а сказала, что сама нарисовала. Няня не могла ничего нарисовать, у неё нет денег на краски и на занятия. И у неё нет таланта, поэтому она и работает служанкой, а не художником, как я. Понятно? Запомни раз и навсегда: няни рисовать не могут! Всё, и точка.

Проверять мама ничего не стала. Наверное, боялась, а вдруг няня действительно умеет рисовать. Вот это был бы номер! Вся её система мира покосилась бы и дала трещину. А представьте, что случилось бы, если б няня рисовала даже лучше её?

Ходила в бассейн, видела такую сцену. Пришла мама с двумя мальчиками, один лет семи, а другой пяти, наверное. Который постарше был очень деловитый, тут же со знанием дела разделся, натянул плавки типа гавайских шорт и нацелился идти в душ. Младший же не знал, что предпринять. Мама ему говорит:

— Ингвар, ты пока раздевайся, а я пойду в туалет.

Ингвар начал снимать с себя одежду и аккуратно складывать по какой-то системе. Его, наверное, так научили в садике. При этом он громко декламировал:

— Носки долой! Сначала носки долой! Они первые, самые первые, их долой! Штаны долой! Потом штаны долой! Они вторые, так что их долой! Трусы долой! Теперь трусы долой! Они третьи, поэтому их долой!

Так он снял с себя всё и стоит. Пришла мама, говорит:

— Ну пойдём купаться.

Видимо, Ингвар только тут осознал, для чего они пришли. Он очень рассердился, надулся, отвернулся и, задрав нос, сказал по-взрослому:

— Вообще-то я не собирался сегодня купаться, фактически.

Мама не растерялась:

— Если не хочешь купаться, то посиди здесь. А мы с Хенке сходим пока что, поплаваем.

Старший, Хенке, презрительно посмотрел на брата:

— Да, лучше посиди. Я обычно один хожу плавать, ты мне будешь мешать.

— А ты что, будто уже плавал?

— Да, много раз. Просто тебя раньше не брали в бассейн.

— Чего это меня не брали? Очень интересно.

— Хочешь, я тебе что-то расскажу? Хочешь, да? Тебя родители вообще не хотели. Они хотели меня. Поэтому меня брали в бассейн, а тебя нет.

— А вот и не правда! Меня хотели, да, мама?

— Конечно, мы с папой тебя очень хотели!

— А если его хотели, то почему ж сначала родили меня, а только потом его?

Ингвар бьёт Хенке кулачком в живот:

— Меня, меня, меня! Мама больше любит меня!

— Она тебя вообще не любит, ясно? Ты ей мешаешь. Ты маленький, глупый и не умеешь вести себя в бассейне. Зачем ты ей нужен?

Мама озабоченно присаживается на корточки перед старшим сыном:

— Хенке, что ты такое говоришь? Я, конечно, люблю вас обоих — и тебя, и Ингвара. Очень-преочень (обнимает сразу двоих). Вы — мои самые-пресамые любимые мальчишки! Вы — самое лучшее, что у меня есть! Я вас очень люблю, и я вас очень хотела, а уж как папа-то вас хотел! Но сначала родился Хенке, а потом Ингвар, так получилось, и от этого я никого не люблю меньше или больше. Мы не могли выбирать, кто первый, а кто второй. Но если бы я могла выбирать, я бы сделала так, чтобы вы родились одновременно, в одну и ту же минуту и одну и ту же секунду. Чтобы вы всегда были вместе и никогда не ссорились. Чтобы вам всегда всего доставалось поровну: и конфет, и подарков, и велосипедов, и компьютеров. И чтобы вы никогда не ссорились, а были бы самыми лучшими друзьями и помощниками друг другу на всю жизнь!

Пока мама всё это говорила, Ингвар переменил своё решение. Перекинув полотенце через плечо и размахивая купальными шортами, он решительно идёт в душевую. Мама с братом удивлённо на него смотрят, а он небрежно бросает им:

— Ну, я пошёл, посмотрю, что там за бассейн такой. Вы, когда наговоритесь, приходите ко мне поплавать.

Ну вот, всё собрано и всё сделано. Пол помыт, мусор выброшен, тряпки сложены в пакет, швабра стоит в углу у двери. Шаги отдаются эхом от пустых шкафов. Квартира тут же стала чужой и пустой, а ведь ещё сегодня утром я проснулась именно здесь. И тогда квартира была ещё нашей, полной наших вещей, наших звуков, нашей жизни. А теперь — всё. Мы здесь больше не живём, и сразу появился какой-то чужой запах. Мы отсюда уже уехали, хотя физически я ещё здесь: стою посреди пустой кухни в жёлтых резиновых перчатках.

Пора уезжать, но я хочу побыть ещё минуточку. Прохожу по комнатам: всё уже чужое, свет такой тусклый и печальный, и занавески на окнах как будто незнакомые. Разве мы здесь жили? И что, всё время на окнах висел именно этот тюль? Не может быть!

Тем не менее именно здесь мы прожили полтора года — небывало длинный срок. Когда снимаешь квартиру, часто приходится переезжать. То одно, то другое, нигде не задерживались дольше трёх месяцев. А в Сольне мы засели на целых полтора года.

И не понятно, почему так надолго, ведь здесь нам не было ни удобно, ни хорошо. Старый дом без лифта, в двухкомнатной квартире — одиннадцать дверей. Всё было такое допотопное, непонятно зачем встроенное, непонятно почему выломанное. Мы сняли эту квартиру, когда её обитательницу отправили в дом престарелых. Девяностовосьмилетняя Анна-Грета сопротивлялась до последнего, но в один прекрасный день её всё-таки погрузили в такси и увезли за две улицы отсюда, в «спокойное и симпатичное заведение, где за ней будет уход и где она сможет общаться со своими ровесницами». По закону освободившаяся государственная квартира должна снова вернуться в городскую очередь на жильё. Её нельзя сдавать. Но когда ещё в муниципалитете об этом узнают! А пока внучка Анны-Греты решила сдать квартиру за умеренную плату какой-нибудь приличной семейной паре без детей и домашних животных.

Внучка Анны-Греты сама была уже немолода, лет около шестидесяти, наверное. Её мама умерла, а вот бабушка всё никак не решалась расстаться с жизнью. Эта внучка была мощной тёткой в джинсах и свитере, её звали Лизбет, и она была всегда под мухой. Я знаю, что у неё имелось собственное кафе и она зарабатывала приличные деньги. Не понятно, как она могла в таком случае пить. Но факт остаётся фактом: от Лизбет несло спиртом, лицо нашей хозяйки было характерного кирпичного цвета, и её часто посещали перепады настроения. Она то умилялась, какие у неё замечательные квартиросъёмщики и приглашала нас в гости на рюмочку чая, то ей вдруг становилось невыносимо противно сдавать квартиру своей бабули каким-то проходимцам. Иногда она вдруг врывалась и начинала выяснять, не снесли ли мы на барахолку фаянсовую пастушку, которая стояла на телевизоре. В другой раз она могла позвонить за полночь и начать излагать мне историю своей жизни, повторяя: «Ты всё равно не понимаешь по-шведски, так что я сейчас всё расскажу, и про Юхана тоже». Каждый месяц она пыталась обмануть нас с квартплатой и принципиально не вела никаких записей, чтобы невозможно было уличить её во лжи. Но зато записи вели мы, и у неё ни разу ничего не получилось. Лизбет приезжала за деньгами, садилась за стол и начинала пить кофе, чашка за чашкой. И как только в неё влезало? Если на столе стояла вазочка с конфетами, она съедала их все. Если лежали яблоки, в ход шли и они. Если хлеб, она отламывала кусок за куском и постепенно буханка исчезала. Думаю, Лизбет съела бы даже картон, если бы это было бесплатно (и если бы мы держали картон на обеденном столе). Всякий раз она вставала из-за стола и удовлетворённо говорила: «Ну вот и поела, теперь дома можно не ужинать». Перед уходом она всегда лезла обниматься и обдавала меня запахом спирта и сигарет.

Когда мы только переехали, я навела в доме свой порядок, сняла с окон спальни Гретины герани, повесила наши занавески. На следующий день к нам примчалась Лизбет и завопила:

— Да вы что?! Немедленно поставьте герань на место! У бабушки всегда стояли герани в спальне, я ещё маленькая была, а они уже стояли. Если соседи увидят, что цветов нет, они решат, что Анна-Грета умерла, и уведомят жилконтору. Вас тут же выселят!

Таким образом, на окна вернулись цветы и занавески. Приближалось Рождество, а значит, нужно было украшать окна. Но выяснилось, что бабушка забрала все звёзды и лампочки с собой в дом престарелых. Тогда Лизбет помчалась в магазин и купила точно такие же украшения, а потом достала старые фотографии Новых годов и украсила окна, как раньше. Чтобы соседи не заметили, что окна в этом году выглядят не так, как последние пятьдесят лет. После этого она запретила нам шуметь, приглашать друзей, жечь свет по ночам и вообще чем-либо выдавать своё присутствие. Нам было запрещено появляться на балконе или выглядывать на улицу. Впрочем, на все эти правила я тут же мысленно наплевала.

Анна-Грета здесь больше не живёт. Она прожила в этой квартире все свои девяносто восемь лет, но теперь всё. Она уехала. Мы не застали бабушку Грету. Я знаю её по фотографиям из огромного альбома, лежащего в шкафу. Там нашлась даже фотография маленькой Лизбет, она когда-то была симпатичной пухленькой девочкой со стрижкой под горшок. Эта квартира напоминала музей, вся набитая старинными вещами, большей частью сломанными. Старые ролики, которые надо было приматывать к ногам кожаными ремешками. Старые поваренные книги с жирными пятнами на страницах. В каждое блюдо рекомендовалось добавлять не менее литра сливок. Бесконечные фаянсовые пастушки, слоники и птички. Салфеточки с вышитыми цветами. Чугунные сковородки. Обувь с ортопедическими стельками, палка с бронзовым набалдашником в виде морды бульдога.

Имелись в квартире и такие приспособления, назначение которых мне было не очень понятно. Например, длинная щель под каждым окном, забранная бронзовой заглушкой. Щель шла насквозь, из неё дул ветер и было видно улицу. Форточка? Ванна в ванной комнате была тоже странная. Огромная чугунная лохань, в которой я не могла ни сесть, ни лечь, а только плавать. Если набрать воды и сесть, то мне как раз получалось с головой, а в положении лёжа голова и ноги не доставали до противоположных бортиков. Чтобы чувствовать себя в такой ванне комфортно, нужно обладать ростом минимум в два метра. Если бы у нас были дети, они могли бы плавать в ванне как в бассейне.

Другая странность поджидала меня на кухне: все шкафчики были прибиты на таком уровне, что я доставала чашки и ложки, только подставив табуретку. Анна-Грета, видимо, была женщиной-исполином. В шкафу у неё я обнаружила кухонные приспособления, более всего похожие на орудия пыток. До сих пор не знаю, зачем они нужны. Муж сказал, что это якобы картофельный пресс. Ну, ему виднее.

На полках в шкафах лежали вещи, которые следовало доставать только по определённым случаям. Полки были подписаны, например: «Пасха», «День рождения короля», «Выпускной в школе», «День города», «Рождество», «Мидсоммар», «Праздник раков», «Вознесение». На стене был приколот лист с подробным описанием того, что лежит в шкафу.

«Пасха: одна белая скатерть, одна жёлтая скатерть, жёлтые салфетки с цыплятами, зелёные ленточки, тарелки с цыплятами и кроликами, гипсовые яйца — пять штук, столовые приборы с жёлтыми ручками — тридцать штук».

Видимо, Анна-Грета была основательной женщиной, во всём любила порядок и после каждого праздника проводила инвентаризацию предметов домашнего обихода. Или боялась, что не за горами то время, когда память начнёт её подводить? Мы однажды ради смеха решили украсить квартиру по бабушкиному рецепту и вытащили на свет то, что, по её мнению, полагалось доставать на Праздник раков. Дело было в октябре, вся страна пила пиво и веселилась, и мы тоже купили ведро варёных красных раков. Правда, китайских. Но какая разница? Пусть уж будут китайские, больше шведских раков останется в живых. Хотя Анна-Грета этого, конечно, не одобрила бы. Мы постелили красные скатерти и поставили тарелки с нарисованным укропом, развесили на окнах бумажные фонарики, разложили на столе дуделки и взрывалки. А самыми последними на полке лежали треугольные шапочки, которые нужно было надевать на голову и закреплять под подбородком резинкой. Ох и смешно же мы выглядели!

Книг в квартире не обнаружилось. Единственная книга лежала в столовой на особом столике, покрытом кружевной скатертью. Это была тяжеленная Библия в красном переплёте. В столике хранились чёрное платье, завёрнутое в папиросную бумагу, и перчатки. Говорят, что каждое воскресенье Анна-Грета облачалась в это платье, перчатки и шляпку и шла в церковь. Там она высиживала мессу, кидала в кружку двадцать крон на благотворительность, выпивала стаканчик бесплатного кофе и шла домой. Дома же, переделав все дневные дела, она садилась в кресло и прочитывала одну главу из Библии. Этого воскресного чтения ей вполне хватало, и другие книги были ей не нужны.

Мне что-то совсем не хочется уходить. Такая тишина в доме! Не помню, было ли так тихо все те полтора года, что мы здесь жили? Даже машины за окном не ездят. Я сижу на полу, и так нам хорошо вдвоём с воображаемой бабушкой Анной-Гретой! За окном падает снег, а у нас тут тепло и уютно. Хочется пойти и поставить чайник и снова начать здесь жить. Но в этот момент раздаётся настойчивый звонок в дверь. Приехала внучка Лизбет, за ключами. Ну и проследить, конечно, не прихватили ли мы чего под шумок.

Она врывается в коридор как торпеда и тут же начинает кричать:

— Так, вот дай-ка я сейчас посмотрю! Это что такое на обоях? Пятно? Вы мне ещё заплатите за обои, вы мне вообще за всё заплатите! Ты полы помыла? А под ванной? Лентяйка, хоть раз бы что-нибудь сделала! Свиньи! Где жрут, там и срут! Надеюсь, ты ничего не трогала в серванте? Так, пастушка на месте, слоники на месте, и на том спасибо! Обворовали меня, дармоеды, всю до нитки обобрали! А где птички? Здесь на полке стояли птички!!! Ах, вот они. Зачем ты их переставила? Их было десять, а теперь? Ну-ка, посчитай! Давай-давай, сама посчитай, не ленись. Их всего девять!!! Где десятая? А, вот она! Ворюги, только и думают, как бы меня обокрасть!

Лизбет влетает в спальню и распахивает стенной шкаф, быстро перебирает бабушкины халаты и платья:

— Здесь висел сиреневый халат, я прекрасно помню! Отличный фланелевый халат! Да ему сносу не будет, я его продам. Куда вы его дели? Продали? Признавайся, мерзавка! А, вот он! А где байковая ночная рубашка? Куда ты подевала ночную рубашку? Кому ты её снесла? Себе небось забрала? Вот люди! Ни стыда, ни совести!

Тут силы оставили Лизбет, и она опустилась на табуретку. Обвела глазами коридор, оклеенный оранжевыми в зелёных разводах обоями по моде семидесятых. Потянулась за сигаретами, закурила и стала стряхивать пепел прямо на вымытый мной пол. За это время я успела одеться и взять в руки пакет с мусором. Лизбет зашмыгала носом:

— Как жалко, как глупо… Как всё на свете глупо… Ну что ж ты так сразу уходишь и чаю даже со мной не попьёшь? Мы же больше уже не увидимся, навсегда расстаёмся. Возьми что-нибудь на память, ну пожалуйста, ну ради меня. Вы всё-таки полтора года здесь прожили… Возьми вот хотя бы герань. Возьми этих мраморных птичек. Не хочешь? Ну хоть одну птичку возьми, вот эту, десятую.

Я уже выбегаю за порог, положив ключи на телефонный столик, а Лизбет насильно суёт мне в карман маленькую каменную птичку. Она, кстати, до сих пор со мной, так и кочует с квартиры на квартиру.

Я открываю мусорный бак во дворе, как делала это сотни раз, кидаю пакет, крышка захлопывается с жестяным лязгом. Снег уже не падает, а валит сплошной стеной. Сквозь белую пелену светятся наши бывшие окошки, украшенные к Рождеству. Алыми пятнами выделяются герани на фоне тюлевых занавесок. Я машу окошкам рукой: «До свиданья! Я больше сюда уже не приду!» Издалека раздаётся гудок паровоза, и я бегу на станцию, чтобы успеть на поезд. Полтора года, которые мы прожили в Сольне, закончились, и с каждой минутой они уплывают в прошлое всё дальше.

Невероятно холодно, сыро, мерзко, с неба сыплется что-то непонятное, и весь город накрыл белый ледяной туман. Стены домов покрылись изморозью, а ветки сосен превратились в пучки ледяных игл. Дороги затянуло коркой льда, и автобусы ползут с черепашьей скоростью, буксуя на поворотах. С моря дует пронизывающий ветер, уныло гудят паромы.

Отвратительно! Шла утром на работу, люди вокруг выглядели как кульки, замотанные в шарфы и платки. Скользко, на улицах ничего не убирают, снег смёрзся в какие-то комковатые волны, на которых вроде бы насыпаны камушки. Но камушки не помогают, а, наоборот, скользят вместе с ногами пешеходов. С ними даже удобнее скользить: они впиваются в подошвы сапог и делают их такими же неустойчивыми, как если бы это были коньки. Очень неприятно. Хочется никуда не идти, а лежать дома в постели с кружкой какао.

Так вот, прохожу мимо одного бара в центре, который с утремана уже открыт. Даже не бар, а скорее пивная. На тротуар вынесены столики, как летом. И уже полно народу! Сидят на улице в такой мороз: нараспашку, без шапок, курят сигареты и пьют пиво. Представляете? Девять утра, будний день, а люди уже бухают. Причём некоторые сильно поддатые. Со вчера, что ли? Или рано сегодня начали?

Не знаю, есть ли в России такой тип пьяниц? Думаю, что вряд ли. Потому что там нет подобной системы социальной помощи. В Швеции службы стараются уменьшить вред, наносимый обществу пьяницами, и предпочитают держать их на безопасном расстоянии. Выдавать им немножко денег, ровно столько, чтобы хватало на выпивку. Содержать их в специальных домах, чтобы они там бесплатно ночевали, ели, мылись, стирались, ну и вообще не теряли человеческого облика. Одежда в секонд-хэндах дешёвая, её много, на любой вкус, так что пьяницы обычно нормально одеты, в чистую непорванную одежду. И волосы у них вымыты. Хотя отпечаток тяжёлой жизни на лице, конечно, не скроешь.

Они не клянчат деньги на улице, не воруют, ничего плохого не делают (обычно), но пьют. Как я понимаю, государство даёт этим людям возможность тихо спиться как можно скорее и с наименьшим риском для общего спокойствия. Так получается дешевле и проще.

Обычный шведский пьяница — это крупный длинноволосый мужчина в кожаной куртке, кепке и футболке с каким-нибудь хардроковским мотивом. Не знаю уж, почему они все так похожи друг на друга, а может быть, просто именно такие типы сидят за уличными столиками пивных, и я их вижу, проходя мимо.

Винные магазины здесь расположены далеко друг от друга, а иногда и от всего остального. Их немного. Порой приходится долго ехать, прежде чем доберёшься до такого магазина. Спиртное стоит очень дорого (по сравнению с Россией). Во многих магазинах приходится говорить продавцу через прилавок, что тебе нужно. А продавец смотрит с укором и может даже что-нибудь сказать, вроде: «А не многовато тебе одному две бутылки вина?» Так что не всегда и решишься зайти в винный.

Но зато, если ты уж совсем пропащий человек, к тебе будет проявлено снисхождение. Шведское общество, обычно такое нетерпимое к пьянству, иногда проявляет настоящие чудеса толерантности. Например, за винным магазином обычно расположен скверик, как бы случайно. Скверик маленький, окружённый кустами, чтобы остальным не было видно. Скамеечек, урны на каждом шагу, туалет. Там, конечно же, тихо сидят алкаши. Хоть распитие спиртных напитков в общественных местах и запрещено, но в этот скверик стражи порядка тактично не суются. Или проходят насквозь, не заостряя внимания, спрашивают вполголоса: «Всё в порядке?» Алкаши хором ворчат: «Ага-ага». И их не трогают. Сидите себе на здоровье, только по улицам не шатайтесь, а уж обычные люди в этот скверик ни ногой. Так что он всецело принадлежит пьяницам. По крайней мере, всегда известно, где кого искать. По вечерам вся алкота расползается обратно в свои алко-дома, и ночной сон горожан не нарушается пьяными воплями.

А что, им неплохо живётся. Они так привыкли, им так лучше. У них там свои друзья, такие же точно, свои подруги-красавицы. Они чувствуют себя своими среди своих, уважаемыми людьми. Я лично не понимаю, как можно жить одним сегодняшним днём, без планов на будущее, без амбиций, без стремления достичь, догнать и перегнать. Но пьяницам, конечно, наплевать, чего я там не понимаю. Их вообще, наверное, ничьё мнение не интересует.

Сегодня видела картину: мороз, пар валит из пивной, а двое в куртках нараспашку чокаются кружками пива, смеются. Обоим примерно лет по пятьдесят. Увидели через дорогу тётку в джинсовой дублёнке, с романтическими длинными осветлёнными волосами. Такую же синячку, как они сами, и того же возраста. Один свистнул в два пальца, та обернулась, тогда они заорали: «Гунилла! Гунилла, чёрт тебя дери!» Она помахала им и побежала через дорогу, улыбаясь и уже протягивая навстречу руки. И вот они все вместе обнялись и стали прыгать, к ним присоединились ещё несколько пьянчуг. Все обнимали эту страшенную синюю Гуниллу, а потом они побежали в бар, крича: «Шампанского даме!» А Гунилла щебетала: «Ой, сейчас девчонки придут. Я позвонила Бритте и Кикки. Ой, они с собой приведут одну малышку, она такая классная!»

Я подумала, что этим алкашам гораздо веселее, чем многим трезвенникам. Им всё ещё интересно жить, хотя, казалось бы, хуже и быть не может. Пока общество ждёт их скорейшей смерти, пьяницы живут в своё удовольствие. Никому ничего не должны и плевать на всех хотели с десятого этажа. Хотя лично я ни за какие коврижки не согласилась бы так жить.

Еду из бассейна вечером, на метро. В вагон влетают с шумом и вознёй двое мальчишек, лет шести от роду. Оба такие распаренные, щёки горят, глаза горят, мокрые волосы торчком, видно, что с тренировки. Первый просунул одну руку в рукав куртки, а другой рукав так болтается. Второй мальчик вообще весь расстёгнутый, взмыленный и, кажется, ничего перед собой не видит. Оба волочат по полу большие матерчатые мешки с формой и каким-то спортивным инвентарём, из них что-то торчит наружу, волочится сзади, падает, теряется. Выпадают кеды, вываливается хоккейная маска, но ребята этого не замечают. Они бегут, толкаясь, в мою сторону и плюхаются с разбегу на сиденья напротив, при этом стукают меня по коленкам мешками, головами и вообще всем, что только у них есть.

Мальчишки эти то ли близнецы, то ли просто братья. Оба рыжие, синеглазые, с крупными белоснежными зубами. Лица все в веснушках, щёки горят.

У одного на лбу шишка, у другого синяк. Господи, таких детей только в журнале «Ералаш» показывать!

За ними плетётся их мама… Женщина моего, наверное, возраста, но очень-очень-очень усталая, лицо просто серое, и морщины от носа к уголкам рта.

Одета по-простому, с огромной хозяйственной сумкой, волосы в хвостик завязаны. Видимо, после работы повезла своих обормотов в спортивную секцию, прождала их часа три, заставила кое-как одеться, утащила от весёлых друзей, а теперь вот везёт домой.

Мама шла по вагону и безропотно подбирала спортивный инвентарь, выпавший из сумок её сорванцов.

Она села рядом со мной, напротив детей, закрыла глаза и стала клевать носом. То есть она вроде бы на сыновей поглядывала, но при этом дремала.

Не разлепляя глаз, она дала каждому из детей по большой булочке и пакету молока. Те надорвали пакеты зубами, разбрызгивая молоко в радиусе двух метров, и стали жадно пить, обливая и себя и вагон, и запихивать в рот огромные куски булки. Я бы, наверное, подавилась. Еда и питьё отнимали у них массу сил! Они с таким восторгом вгрызались в булочки, с таким наслаждением пили молоко, что, наверное, в процессе еды сожгли ровно столько же калорий, сколько и получили. Словом, счёт ноль — ноль. Мальчишки чавкали, хлебали молоко, шумно переводили дыхание, выкрикивая что-то вроде:

— Вот это да! Ну и булочка! Вкуснотища! Круто!

А у меня больше! А если так откусить, то получится восьмёрка! А так — шестёрка! Не получится! Получится! У меня вкуснее! Ты дурак! Заткнись! Я сейчас ещё молока выпью! А я тебе за шиворот молока налью!

Мама при этом покачивалась в такт движению поезда и иногда клонилась в сторону. Когда её голова касалась моего плеча, она испуганно выпрямлялась, но тут же снова засыпала. Иногда на выкрики своих сорванцов она бормотала: «Хорошо. Угу, я вижу. Хорошо, Калле. Угу. Очень хорошо, Пелле». Так я узнала, как их зовут. Карл и Пер, по всей видимости.

Потом мальчишки переглянулись и начали играть в такую игру. Один сказал:

— Мама, проснись, Калле булочкой подавился!

— Хорошо…

— Мам, проснись, Пелле мне молока в ухо налил.

— Угу…

— Мам, Калле не на той станции вышел!

— Хорошо, я слышу…

Потом вдруг мама как вскочит:

— Мы же свою станцию проехали!!!

И она начала хаотически собирать сумки, пакеты, булки, яблоки, детей — и тащить это всё к выходу, ронять, подбирать, опять тащить. Двери захлопнулись, зажав подол куртки Калле, он выдернул его и побежал дальше. После их ухода в вагоне остались следующие вещи: пустой пакет из-под лакричных конфеток, шапка, трое носков, игрушечный человек-паук, собачьи галеты и даже мамины ключи от квартиры!

Сижу в кафе, читаю. Рядом усаживается молодой папа с сыном лет шести. Ставит перед собой чашку кофе и говорит:

— Кай, хочешь шоколадку?

Тот, конечно, хочет. Быстро засовывает шоколадку в рот и с упоением жуёт. Я тем временем разглядываю папу. Красивый высокий спортсмен в белой футболке и джинсовом приталенном пиджаке, коротко подстрижен, а по краям лица как бы лёгкая небритость. Он сидит и читает книгу, как и я.

Тут Кай доел шоколадку, открыл рот и стал распевать:

— А я без трусов! А я без трусов! А я без трусов!

Минуту, две, три. Он и тихо это говорил, и громко, и быстро, и медленно, и низким голосом, и высоким, и тонким, и толстым, и пел, и орал, и шептал. На самом деле, думаю, ему было интересно слушать, как звучит его голос в помещении с такими высокими потолками. Посетители кафе, наверное, уже стали сходить с ума. Папа невозмутимо читал.

— А папа без трусов! А мама без трусов! А я без трусов!

Мальчик столько раз повторил эту фразу, что она потеряла всякий смысл и стала каким-то набором звуков. Ему было всё смешнее и смешнее, и он уже чуть не падал со стула от смеха. Я представила, как в Питере бы всё кафе набросилось на папу: «Мужчина, мужчина, успокойте своего ребёнка!» И через какое-то время мне и самой захотелось, чтобы папа успокоил ребёнка. Посетители кафе мужественно терпели. Ведь не может же это продолжаться вечно, когда-нибудь сорванцу надоест. Но нет, мальчик продолжал блажить:

— А я без трусов! А кофе без трусов! А булочка без трусов! А все без трусов!

И вдруг он замолчал.

Я отчётливо услышала рядом с собой несколько вздохов облегчения. С улицы доносились всякие городские звуки: шум машин, пение птичек, голоса. Телевизор бормотал в соседнем помещении. Ложечка звякала о стакан с чаем. Ветерок шелестел в занавесках.

Молодой папа, не отрываясь от книги, сказал:

— Кай, хочешь шоколадку?

— Хочу!

Зашуршала обёртка, Кай принялся жевать, и через две минуты раздалось:

— А я без трусов! А я без трусов! А я без трусов!

Думаю, шоколад для него был всё равно что бензин для автомобиля. А папа, наверное, мог спокойно читать только при условии, что мальчик будет распевать свои песни. Если Кай кричит где-то около уха, значит, он жив, здоров и никуда не убежал.

Я ждала автобус на остановке возле школы и футбольного поля. Смотрела на футболистов. Играли мальчики и девочки младшего школьного возраста, лет семи-восьми, с несколькими тренерами. Игра шла полным ходом, только одна девочка плакала у забора. И сразу было видно, что она плакала не от боли, не от обиды, а от злости. У неё было такое злое, просто яростное лицо! Она даже не плакала, а ревела, не капризно, не по-девчоночьи, а как разъярённая женщина, чьему терпению пришёл конец. Будь у неё в руках камень, я бы не решилась стоять рядом с забором.

К ней подошёл тренер:

— Улла, почему ты плачешь? Что с тобой?

— Я злая!

— Почему злая?

— На тебя злая!

— На меня?

— Ты идиот!

— Я идиот, о’кей. Но почему же я идиот? Что я сделал?

— Ты идиот! Ты чёртов идиот!

— Улла, ты сама прекрасно знаешь, что ты заступила за линию, а оттуда подавать нельзя. Правила не я приду…

— Захлопни пасть, идиот!

— Улла, все видели, что ты заступила за белую линию, спроси любого. Я не назло тебе это говорю, спроси у ребят.

— Вы все идиоты! Черти! Я не буду играть в твой футбол!

— Улла, мы все тебя любим, мы хотим с тобой играть.

Тут девочка не просто закричала, а взревела, как пожарная сирена:

— Я НЕ БУДУ ИГРАТЬ В ТВОЙ ФУТБОЛ!!! Я! НИКОГДА! НЕ БУДУ! ИГРАТЬ! В ИДИОТСКИЙ! ЧЁРТОВ! ФУТБОЛ!

Она пнула фонарный столб и быстро пошла прочь, широко шагая и размахивая руками. По дороге она продолжала зло всхлипывать. Вдруг остановилась, посмотрела назад, сорвала с себя сине-жёлтую футболку с надписью «SVERIGE», швырнула её в кусты. Потом, ещё через пару метров, в канаву полетели шорты и кеды. Таким образом Улла и взбиралась по тропинке к калитке своего дома: в трусах и носках, по спине били тоненькие беленькие косички.

Тренер крикнул:

— Улла, если ты вдруг захочешь поиграть в футбол, мы всегда здесь!

Та повернулась и плюнула в направлении футбольного поля:

— Чёрт футбольный!

— С пяти до восьми каждый день! Мы будем тебя очень ждать!

Улла хлопнула деревянной калиткой так, что яблоки посыпались с дерева, и взбежала на крыльцо. Со ступенек соскочила кошка. В следующую минуту я увидела рассерженное личико над перилами: Улла плакала и смотрела, как другие ребята играют в футбол.

Я ехала в метро и вязала. Напротив меня сидели мама с маленькой дочкой. Девочка спросила:

— Мам, а чего она?

— Тётя вяжет.

— Сама вижу. Чего она так быстро вяжет?

— Не знаю, спроси у неё.

Девочка тронула меня за руку:

— Чего ты так быстро вяжешь?

— Мне надо успеть… — Я хотела сказать: «успеть до наступления холодов», но девочка меня перебила:

— …До полуночи? Мам, ей надо успеть связать до полуночи, а то её братья навсегда останутся лебедями.

Мы на севере Швеции, в гостях у старшего брата моего мужа. Вокруг всё белое днём и чёрное ночью. Повсюду лежит глубокий снег, темнеет уже в два, солнце совсем не показывается. Небо в одиннадцать утра чуть-чуть зеленеет, потом розовеет, потом голубеет, и снова опускается мгла. На улице холодно, минус двадцать пять, но обещают потепление.

Сегодня Рождество, светлый праздник. Я с самого утра твёрдо решила не устраивать сцен, не плакать, не ждать несбыточного и ничего не сравнивать. Хотя, конечно, сравниваю.

Вспоминаю рождественский, а точнее, новогодний Питер, тридцать первое декабря. Украшенные ёлки на каждом углу, лампочки, свечки, гирлянды. Ёлочные базары, шарики, дождик, ватные деды-морозы. Безалаберная толчея, запруженный Невский, переполненный Гостиный двор. Все бегут, спешно скупают блестящие игрушки. Осталось всего несколько часов! Дома режутся салаты, жарятся курицы, ожидаются гости. В середине дня надо лечь поспать, потом нарядиться, накраситься, встретить гостей, а в одиннадцать уже сесть за стол и проводить уходящий год. По телевизору станут крутить замечательные старые фильмы, мы будем резать салаты и смотреть одним глазом «Иронию судьбы». А в полночь мы (уже подвыпившие) с удовольствием прослушаем речь президента (уже подвыпившего).

В России Новый год отмечается гораздо шире и с большим размахом, чем Рождество. А в Швеции всё наоборот. Рождество — это праздник, а Новый год — просто дата. У меня же в голове эти два праздника слились в один.

В Швеции Рождество знаменует не только факт рождения Христа или переход из одного года в другой. Это, я бы сказала, зимний фестиваль. Он начинается в ноябре и заканчивается в феврале. Вся зима, все самые тёмные и холодные месяцы заняты Рождеством. Рождество по-шведски будет Юль. И в моём понимании Юль — это время года, сезон, а не отдельный праздник. Время, когда семья собирается по вечерам на диване, все пьют что-нибудь сладкое и едят что-нибудь сладкое, смотрят телевизор. Зависит от семьи, конечно. Для некоторых Рождество символизирует единение с родными, походы в церковь, приготовление определённых блюд, визиты гостей. Но это в идеале, а обычно ничего из этого не соблюдается. Покупается красный амариллис в горшке (это цветок вроде огромной красной лилии), зажигаются свечи, вся семья сидит перед телевизором, пьёт глёгг и ест перцовые пряники. И так в течение четырёх месяцев. В один из таких вечеров тихо наступает Рождество…

Так вот, мы приехали в гости. Утром вся семья встала, как обычно, в восемь. Мужнин брат Ёран, его жена Урсула и четверо их детей. Позавтракали, как будто и нет сегодня никакого Рождества. Дети побежали смотреть телевизор, а взрослые отправились досыпать. По телевизору не показывали ничего про Новый год или Рождество, как будто сегодня был самый обычный день.

Взрослые дрыхли до двух, ничего не готовили, вообще ничего не делали. В доме было так тихо, как будто все умерли. В три тридцать начались мультики. Это традиция: вместо фильма «Здравствуйте, я ваша тётя» в Швеции каждое Рождество в три тридцать показывают одни и те же диснеевские мультики. Все обитатели дома бросаются к телевизору. Дети с воплем восторга, взрослые с ностальгическим воплем.

Мы посмотрели мультфильмы, которые не показались мне ни капли интересными. Потом без всякого перехода вдруг стали дарить подарки. Подарков была целая куча, такое чувство, что они покупались в течение всего года. Их было так много, что внимание детей скоро иссякло: они устали и уже не могли радоваться каждому новому сюрпризу. Часов в пять Урсула вяло прошаркала к холодильнику и достала оттуда сыр, ветчину, картошку, хлеб, готовые мясные тефтельки, горчицу и конфеты. Поставила на стол. Дети с восторгом побежали в кухню. Мы поели картошки с тефтельками и кетчупом. Про праздник ничего сказано не было, и вообще всё проходило в тишине. Тут я заметила, что дети начали засыпать прямо за столом. Перевозбудились, бедняжки. Родители перенесли их на руках в спальню.

Мы остались одни, без детей. По телевизору шёл какой-то тупой американский боевик. В камине горели покупные дрова. Мы сидели на диване перед телевизором и молчали, было семь часов вечера. Беннин брат Ёран тяжело встал и прошёл к буфету. Оттуда появилась бутылка шнапса. Разлили в микроскопические рюмочки. Выпили. Разлили ещё раз и убрали бутылку обратно в шкаф. Ёран сел в кресло — с рюмкой в руке — и вытянул ноги к огню. Через пару минут он сказал:

— Да-а-а-а-а…

Ещё через пару минут его жена откликнулась:

— Ага-а-а…

Я посмотрела на своего мужа, и меня поразило выражение его лица. Что-то в нём было светлое, сентиментальное. Он сказал:

— Рождество. Всё как в детстве. Как будто и не было всех этих лет…

Я схватила шапку и выбежала на улицу, просто чтобы никому не портить праздник. Деревянные красные домики стояли глухи и немы. Даже свет в окнах не горел. Эй, люди! Ну где вы все? Сегодня же Рождество, это бывает лишь раз в году! Вылезайте! Ну неужели вам весело сидеть в своих норах и даже света не зажигать? Вам это нравится? Почему? Что в этом хорошего?

Я почти бежала по улице между двух рядов тёмных окон. Во дворах светились гномики и козлики, но в окнах света не было. Не было там и человеческих фигур. С одной стороны синел сосновый лес, с другой светлело замёрзшее озеро. Я бежала в сторону центра городка. Может быть, там всё движение? Жизнь, люди, человеческие голоса, фейерверк, праздник? Может быть, поэтому и нет света в окнах? Может быть, все ушли на главную площадь и свет дома выключили? Мне не пришлось бежать слишком долго. Минут через пять показался центр города. Главная улица, никак не украшенная, тёмный магазин. Я ошиблась, здесь никого не было. Ни праздника, ни фейерверка. Центр города был так же пуст и глух, как и окраины.

Низкая церковь со шпилем, окружённая могилами. Сноп овса перед входом, рождественский подарок для птиц. Для бездомных душ.

Я почувствовала, что потеплело, воздух стал сырым, хлопьями повалил снег. На церковном шпиле сидела чайка — и орала: «Кра! Кра! Кра!» Большая белая птица хлопала крыльями, её перья топорщились от влажного ветра. Я прислонилась к каменному кладбищенскому забору и злобно заплакала.

В эту ночь родился Христос, чтобы всех спасти.

Чтобы отдать свою жизнь за всех нас — и за тех, и за этих. За тех, кто весело отмечает праздник, наряжает ёлку, режет салаты, зовёт гостей. И за тех, кто сидит на диване с рюмкой в руке. Всем обещан мир. Над городами, сияющими электричеством, над небоскрёбами, над деревянными домишками, над сосновым лесом, над замёрзшими озёрами — летит благая весть.

Как в детстве, и как будто не было всех этих лет.

Мы с моим другом Брайаном пошли в Гамластан, чтобы посмотреть на рождественский базар. Сколько же там всего удивительного!

Брайан говорит:

— Ой, какое всё разноцветное и новогоднее! Ёлку поставили! Фонарики горят! Какие вкусности продаются! Поросята марципановые! Интересно, а почему в Швеции поросёнок — символ Рождества?

— Поросёнок — НЕ символ Рождества. А символ — это рождественский козёл. Гномиков не так давно придумали, а в красное их нарядили из-за американской кока-колы, чтобы были как Санта-Клаус. Чёрный рождественский козёл подарки приносил, это же символ плодородия в новом году, как финский Йоулу Пукки. Он жутко страшный, обморочный просто: мужик накрывался козлиной шкурой, приматывал к башке рога и так бегал. Ты что, не знал? А поросёнка едят, потому что в Швеции свиней много.

— Нет, ну всё-таки… Почему именно поросёнок? В Америке, например, индюшка, а в Швеции поросёнок.

— Ну не знаю. Наверное, самая легкодоступная еда и мяса много.

— Не, это потому, что у Христа был поросёнок.

— С какого это перепугу? Ты чего?

— Библию не читала никогда? У каждого святого было по животному. У кого-то там была рыба, у кого-то ягнёнок, а у Христа поросёнок. Их даже на фресках изображали вместе с этими животными.

— Ага, а как тогда быть с американской индейкой?

— Ну, они там, в Америке, баптисты, у них своя интерпретация веры, они по-своему понимают. У них написано, что не поросёнок был, а индейка. У немцев написано, что утка.

— Ага, а у польских католиков в Библии написано, что у Христа был карп?

— Точно! Я же помню, что у кого-то вроде была рыба. А в православной вере считается, что это был цыплёнок.

— Интересно, с какой стати? Какой ещё цыплёнок?

— Ну, в России же едят на Рождество цыплёнка.

— Да ты и в России-то ни разу в жизни не был. И потом «цыплёнок» — не русское слою. Цыплёнок это такой маленький жёлтенький, никто его не ест, а едят курицу. И в России вовсе не обязательно едят курицу на Рождество.

— А что тогда?

— Э-э-э-э… не знаю, все по-разному. Оливье едят.

— Значит, православные считают, что у Христа был этот самый Оливье! Вот мы и договорились.

— Ну разве не странно получается? Разные веры — разные звери. А как оно на самом деле было?

— На самом деле? Наверное, Иисус ходил по городам и проповедовал, а за ним ходили все эти зверюшки. Сперва козёл, то есть мужик в шкуре, потом поросёнок, индюшка, утка, цыплёнок, карп и Оливье.

— Old McDonald had a farm, iha-iha-yo! Получается, как в сказке про лисицу, которая меняла гусочку на курочку, курочку на уточку…

— Не знаю такой сказки!

— А зачем вообще Христу нужны были все эти звери?

— По-моему, они помогали ему творить чудеса. Ну, поросёнок был волшебный или типа того. И он как бы олицетворял собой саму идею.

— Саму идею олицетворял собой как бы белый голубь, Дух Святой, а не поросёнок.

— Ну ладно, ладно, убедила. Но поросёнок умел колдовать! Он всё время превращался то в одно, то в другое. Помнишь воскрешение Лазаря? Там поросёнок наколдовал Лазаря взамен одного мёртвого мужика.

— Ты, случайно, сейчас не пересказываешь какой-нибудь диснеевский мультик? Там всегда главного героя сопровождает зверюшка, наделённая сверхъестественными способностями. Летучая мышь или кошечка…

— Это Дисней из Библии содрал!

— Откуда ты вообще это взял?

— Да я всегда знал, мне казалось, что все это знают. Ну, всё равно что Земля вертится. Ты это знаешь, но точно не помнишь откуда. Подожди, мне это кто-то сказал… Мне это брат сказал, когда я ещё ходил в первый класс, а ему было соответственно лет пять.

— Ах, даже так!

— А ему приятель во дворе сказал что-то про поросё… То есть ты имеешь в виду, что это он пошутил?!!

Слышала передачу по радио, для детей. Нужно дозвониться в студию и правильно ответить на вопрос, тогда получишь в награду велосипед. Первым дозвонился мальчик Бенке, семи лет отроду, из Сконе. Так вот, звонит Бенке, представляется. Ведущий: Итак, Бенке, сейчас ты отв…

Бенке: А что, велосипед дадите?

— Да, конечно, но только если ты правильно отв…

— Честно дадите?

— Да, конечно! Конечно! Но сперва нужно правильно ответить на вопрос.

— Это зачем?

— Такие у нас правила, дружок. Мы тебя спросим об одной вещи, если ты правильно ответишь, то велосипед твой. А если неправильно — тогда нет. Такая у нас игра.

Бенке сопит.

— Ну спрашивайте…

— Итак, это такой зверёк. Он очень забавный. Любит прыгать по деревьям, играть с друзьями и есть бананы. Кто это?

— Э-э-э-э… Я немножко не уверен… А можно ещё?

— Хорошо, давай ещё. Он живёт в Африке. Ну?

— Э-э-э-э… А если я сейчас неправильно скажу, то велосипед, значит, не дадите?

— Нет, тогда не дадим. Нужно правильно угадать!

— Э-э-э-э-э…

— Ну, Бенке, давай! Ты наверняка знаешь, ну подумай! У этого зверька есть длинный хвост, которым удобно цепляться за ветки.

— Ччччёрт… Я, кажется, догадался, но боюсь ошибиться. Вы понимаете, я очень хочу велосипед! Ну я же первый дозвонился! Нет, что ли?

— Да, ты первый, но нужно правильно ответить на вопрос. Этот зверёк — коричневый.

Бенке расстроенно пыхтит и сопит в телефонную трубку. Ведущий раздражается:

— Я не могу тебе всё время подсказывать! Последняя попытка. Если сейчас не угадаешь, то всё. Бенке, ты был когда-нибудь в зоопарке?

— А что?..

— Ничего! Этот зверёк совершенно точно есть в зоопарке, и если ты там был, то ты его видел! Ну?

Бенке (очень осторожным голосом): А может быть, это НЕЕГЕЕР?

Тут перед ведущим явно замаячила на горизонте перспектива увольнения.

— Нет, Бенке, это не негр. Это обезьянка.

Увольнение стало стремительно приближаться к ведущему. Вдруг по радио заиграла музыка, предвещающая следующую игру. В последнюю секунду перед музыкой доносится голос Бенке:

— Ну так а велосипед?..

Я поступила в Стокгольмский университет и уже почти год проучилась на отделении литературы. Мы учимся очень странно, совсем не так, как я привыкла. Я до сих пор не знаю, кто мои одногруппники. У нас не бывает лекций, и мы редко приходим в класс. Нам очень много задают, мы читаем тонны книг. Задания выполняются в маленьких творческих группах, результат обсуждается, заносится в протокол и отправляется преподавателю по Интернету.

Сегодня вместо лекций у нас опять была работа в маленьких группах. Нужно было пересказать то, что прочитал. Берётся учебник, делится на главы, каждый читает сколько-то глав, потом вместе собираемся и друг другу пересказываем. И получается, что наша группа прочла весь учебник.

Вчера сидели по домам и читали, сегодня пошли в гости к Андершу, он живёт близко к университету. У нас в группе две красавицы (длинноногие блондинки), четыре красавца (длинноногие блондины) и я. Молодые люди пришли со своими годовалыми детьми. Ведь сегодня же воскресенье, папин день. Мамы сдают детей на руки своим супругам, а сами целый день занимаются только собой. И если в воскресенье папе хочется пойти на футбол, или к друзьям, или к одногруппникам, то ребёнка ему приходится брать с собой.

Приходим к Андершу. Квартира — как будто взяли страницу из каталога IKEA, «Комната для студента». От и до, всё включено. Чистенько, миленько, полочки, книги, компьютер, музыкальный центр. И ребёнок, конечно же, хоть они и живут раздельно с его девушкой. Остальные папы спустили своих отпрысков на пол, и те начали ползать вместе, засовывая в рот всё, что попадалось им на пути: ботинки, шнурки, лямки от рюкзаков. Дети не плакали и вроде бы отлично развлекали себя сами. Мы сели на диван и включили свои ноутбуки.

Андерш с отсутствующим видом накрыл на стол. Мол, есть-то у меня нечего, ну разве что кофе попить… не всухомятку же разговаривать… сам-то я не очень заинтересован, но если уж так принято… На столе оказались: собственноручно испечённые им булочки, сыр, ветчина, молоко, фрукты, мюсли, кефир, пироги с яблоками, селёдка в маринаде, варенье, картошка, яйца, хлеб, помидоры. Кофе, чай, сок. Гости с недоумением взирали на угощение, послышались неуверенные протесты:

— Ой, зачем же это? Я только что из-за стола.

— Разве можно столько есть? Мне потом на тренировку надо.

— А я не ем белый хлеб. Это молоко — обезжиренное, я надеюсь?

— Нет-нет, спасибо, я ем только дома.

— Ты что, думаешь, мы к тебе в гости пришли? Мы пришли обсуждать научные книги, а не жрать!

Мне стало жалко Андерша: человек старался, готовил, а они…

Сидим, беседуем на полном серьёзе, все такие с компьютерами, технологии просто космические. Одна девушка представила свой проект в программе «Powerpoint» и показывала нам диаграмму того, с какой скоростью она прочла положенные двадцать страниц. Двое парней затеяли спор, как поделить оставшийся текст, ведь нас семеро, а страниц осталось всего шесть. Высчитывалось всё, вплоть до количества слов, текст измерялся линейкой. Вообще шведские студенты очень ответственно подходят к процессу обучения и ценят любые затраченные ими усилия на вес золота. Дискутируем, записываем нашу беседу на диктофон. Никто не ест. Андерш говорит:

— Да вы булочки-то берите. Берите, не стесняйтесь! Они всё равно уже чёрствые, им сто лет, я их выкину, если вы не съедите. Сыр тоже пора выкидывать. Я плесень срезал, думал, что можно его как-то доесть… У меня тут по-простому, ничего особенного в холодильнике не бывает, так, ерунда всякая несъедобная.

Тут молодой папа, которого звали Мартин, очень смущённо сказал:

— Чёрствые булочки тоже можно как-то использовать. Можно их в кофемолке размолоть и сделать панировку для рыбы. Но если ты не собираешься делать панировку…

Второй молодой папа, которого звали Хенке, добавил:

— Ну, если ты всё равно хотел булочки выкидывать… Ну, можно тогда одну и взять…

И Анна тоже сказала:

— Только чтобы доесть, чтобы зря место в шкафу не занимали. Просто как-то нехорошо выкидывать еду, когда она могла бы кому-то пригодиться….

И тут! Все как налетят! И пошло такое обжиралово! Как будто никто со вчерашнего дня не ел. Потом третий молодой папа, которого звали Конни, вдруг вытащил из сумки целый пакет еды для детей. Надо же, принёс кучу продуктов и стеснялся предложить, ждал удобного момента. Так что малыши получили по банке бананового пюре и измазались с ног до головы.

В общем, съели всё, что было на столе, выпили по пакету молока и засобирались домой, про научный диспут больше не вспоминали. Прямо как Винни-Пух в гостях у Кролика: «Ну, если вы больше ничего не хотите…» — «А что, разве ещё что-нибудь осталось?!» Когда мы одевались в коридоре, квартирка Андерша больше всего напоминала поле боя: везде стояли и лежали тарелки, валялись объедки, шкурки, обёртки, пустые пакеты и грязные чашки. Пол и мебель были густо намазаны банановым пюре, корзина для мусора битком набита памперсами. А мы все — сытые и довольные — обсуждали, к кому пойдём в следующий раз и что там такого вкусненького можно будет съесть.

Вроде бы сплю, а вроде бы и нет, потому что спать невозможно. Три часа ночи, но комната залита светом. На окнах спущены жалюзи, задёрнуты синие занавески, и всё равно светло как днём. Конечно, я насмотрелась белых ночей, когда ещё жила в Петербурге, меня ими не удивишь. Но в Питере они другие: светло-серые, прозрачные, загадочные, прохладные, даже холодные. И чаще всего сырые. А в Стокгольме белые ночи — ослепительные. Когда на синем небе ни облачка, вовсю сияет солнце и даже начинает припекать. Но на улице почему-то никого нет, только по этому признаку и понимаешь, что сейчас ночь. Белые ночи в Стокгольме — это просто праздник какой-то! И всё лето целиком — тоже праздник. Но так или иначе, утром нужно вставать, однако вот уже три часа, а я ещё даже не заснула. Может быть, стоит перевернуть подушку?.. Или попить воды?.. А может быть, если я чуть-чуть почитаю, совсем немножко, то сон придёт быстрее?

Мы живём в студенческом общежитии, точнее, даже в студенческом доме. Общежития, как такового, нет. Я имею в виду, нет огромных общих комнат на тридцать человек с рядами коек и кухней в конце коридора. У каждого студента своя отдельная квартирка с кухней, ванной, Интернетом и всеми удобствами. Окна выходят во двор, где растут подсолнухи и акация. Подсолнухи ещё не созрели, ведь сейчас июнь, а вот акация вовсю цветёт и выглядит как белый водопад. «Белой акации гроздья душистые»… А как она пахнет! Особенно по ночам.

Напротив нашего дома — другой такой же дом. Деревянный, с рядом окон и длинной крытой верандой. Из моих окон прекрасно видно, что делается в квартирах напротив, всё как на ладони. Хотя ничего интересного не показывают. Несмотря на то что здесь живут одни студенты, никаких разнузданных оргий не происходит. В окнах напротив я вижу одинаковые спины, согнутые над компьютерами.

Если кто-нибудь идёт через двор, его шаги разносятся эхом по всему студенческому городку. Это очень раздражает, особенно летними ночами, когда нужно спать. За домами блестит море. Плеска волн и шума прибоя, к сожалению, не слышно, зато слышно чаек, которые летают над нашей помойкой и вопят во всю глотку. Я каждый день хожу купаться, хотя вода ещё холодная и, кроме меня, никто больше не купается.

Я лежу, закрыв глаза, но даже так чувствую солнечные блики на веках. Стараюсь считать до ста, а потом ещё до ста, и ещё; наконец мысли начинают путаться и я вроде бы куда-то уплываю. И тут — опять двадцать пять — во дворе раздаются голоса, усиленные и удвоенные эхом. Ну кому ещё не спится? И не стыдно им перед людьми?

— Слышь? Слышь, урод? Эй ты! Ты! Я к тебе обращаюсь! Открой окно!

Свист. Звук такой, как когда в стекло кидают пригоршню гравия. Опять свист.

— Слышь, придурок! Оглох, что ли? Открой окно!

Ну высуни ты своё хлебало на секунду!

Придурок окно не открыл, но зато я открыла своё. Отодвинула занавески, подняла жалюзи. Ну, думаю, сейчас ты у меня получишь, полуночник чёртов.

Тоже мне, «Неспящие в Сиэтле». Сейчас я тебе всё выскажу. Смотрю в окно, а там — мальчик… Такой, как бы вам описать, чтобы вы лучше поняли? Такой лет двадцати, загорелый, где-то метр семьдесят пять, тренированный, но не перекачанный. Тёмный блондин, коротко подстрижен, как школьник. Ноги стройные, а попка круглая, обтянутая красными трикотажными шортиками. Как это называется? Кальсоны? Боксёрки? Я почему про попку пишу — потому что очень уж она была примечательная своей округлостью. У меня квартира на первом этаже, и когда я выглянула в окно, его задница оказалась как раз на уровне моих глаз. Забыла сказать, мальчик был одет в одни только эти красные шортики, и больше ничего на нём не было. Разве что кеды на ногах.

Почему он оказался на улице в такой час полуголый, без штанов и без сумки? Непонятно. Но он стоял и кричал кому-то вверх:

— Эй, ты, пидорас! Ну, кому говорю? Открывай!

У него была такая светло-шоколадная спинка, с выступающими позвонками посередине, с аккуратными лопатками. Стройные ровные ножки, покрытые золотистым пушком. Такой трогательный стриженый затылок со светлым завитком на шее. Такая гладкая бархатная кожа на руках. Плечи, обгоревшие на солнце. Я стояла в ночной рубашке, как тать в ночи, и подсматривала. Тут распахнулось окно на втором этаже в доме напротив и на подоконник сел другой мальчик. Такого же примерно возраста, такой же комплекции, только рыжий. Он вроде бы не замечал этого, внизу. Сел и закурил, романтически глядя в небо. Солнечный свет заливал его всего, и от этого он казался ещё более рыжим. Я его вспомнила, видела на автобусной остановке и в прачечной. Он мне показался, скорее, застенчивым. Мальчик в кальсонах крикнул ему:

— Эй, кому говорю! Оглох, что ли?

Рыжий удивлённо посмотрел вниз:

— Это ты мне? А, ты ещё здесь?

— Здесь! Все ж ещё? Слышь, кинь мне мою одежду!

— Что?

— Что слышал!

— Одежду?

— Да, одежду. Джинсы мои кинь!

— Не буду я тебе ничего кидать. Урод ты и придурок! И без джинсов обойдёшься.

— Не обойдусь!

— Только что замечательно обходился.

— Хватит тебе! Ты, мудофил, кинь мне мои штаны! Ну не будь таким уродом, ну надо же совесть иметь!

— Это какие штаны? Вот эти?

— Нет, не эти! Ты прекрасно помнишь какие.

А чьи это джинсы у тебя валяются?

— Неважно чьи. Тебя не касается. Эти?

— Нет, не эти! Серые джинсы, урод, серые! Узкие!

С кожаным ремнём.

— Ах, серые… Эти, что ли? Ну на, держи!

— Теперь майку мою найди, придурок! Объясняю для тупых: белая майка без рисунка.

— Эта, что ли?

— Нет! Я же говорю, белая!

— Эта? Фу, как она воняет! Ты вообще моешься хоть иногда? Мне до неё дотронуться противно.

— Не твоё дело! Хватит нюхать мою майку, давай кидай её вниз.

Вот и майка полетела во двор вслед за джинсами. Мальчик не стал надевать ни того, ни другого, перекинул вещи через плечо и пошёл прочь. Крикнул напоследок:

— Слышь ты, шлюха! Грязная дырка! Что б ты сдох!

Рыжий на окне махнул рукой, и что-то зазвенело об асфальт двора. Мальчик в красных кальсонах бросился назад, быстро нагнулся и поднял ключи.

Рыжий кинул вниз окурок.

— Так ты придёшь сегодня или нет?

— Приду, урод! И завтра! И если ты, мудофил, только попробуешь не найти мою кепку!..

Мальчик пошёл к остановке автобуса, минуя клумбы с настурциями, над которыми уже вились пчёлы. Шлёпая кедами по асфальту, размахивая своей мятой одеждой, свёрнутой в жгут. Было лето, июньская белая ночь, рядом плескалось море. Впереди был жаркий, блаженный, пустой день. Я снова задвинула шторы и теперь уже заснула по-настоящему.

Я сижу в больничной палате на подоконнике, а моя подруга Оля лежит в кровати. Это не я болею, а она.

Каждый год летом я приезжаю в Мариехамн, чтобы ещё раз посмотреть, как мы здесь раньше жили. Так сказать, по местам боевой славы. Этим летом поездка оказалась невесёлой: заболела моя подруга и попала в больницу. Все неприятности уже позади, операция прошла успешно, но домой Оля вернётся только через несколько дней.

Здание больницы стоит на окраине города, то есть в пятнадцати минутах ходьбы от центра. Сам дом — весёленький, светло-бежевый — напоминает скорее дом отдыха где-нибудь на Карельском перешейке. И природа вокруг похожая: сосны, кусты можжевельника, гранитные скалы. Вокруг посажены цветочки.

Я пришла в больницу, не зная, когда у них приёмные часы, и боялась, что меня не пустят. Насколько я помню, в больницах с этим очень строго. Но двери были открыты, я вошла и не увидела никого, похожего на вахтёршу. Фойе было вообще пустым: ни больных, ни посетителей, ни персонала. Чисто, светло, больницей не пахнет. Похоже, скорее, на какой-нибудь небольшой театр или дом культуры. У дверей стоял автомат с цветами, я кинула в щёлку четыре евро и нажала на кнопку: мне достался букет роз малинового цвета. С цветами в руках я прошла по всему первому этажу, поднялась на третий. Опять никого! Как же мне найти свою подружку? Я побродила по коридорам, открыла несколько дверей, позаглядывалав пару комнат. Хоть бы найти какую-нибудь регистратуру, или как это у них называется? О, наконец-то появилась медсестра в голубом халате. Но на меня она не обратила ни малейшего внимания. Я сама её догнала и спросила, как мне найти свою подругу. Сестра поинтересовалась, как Оля выглядит. Я говорю, такая рыженькая, русская.

— А, русская! Это там! Палата номер три.

Палата у Оли замечательная! Две большие кровати, но лежит она одна. Телевизор, холодильник, душ с туалетом, всё есть. Похоже на номер в отеле. На окнах белые занавески, которые смягчают свет, и кажется, будто на улице идёт снег. Зашёл медбрат Эрик и привёз тележку с едой. Две порции, потому что я ведь, наверное, тоже голодная! При этом он сказал, что для меня обед бесплатный, потому что я «член семьи или близкий человек, поддерживающий пациента после перенесённой операции». Также медбрат попросил меня не ходить по коридорам, потому что я могу заразить пациентов какой-нибудь русской болезнью, к которой у местных нет иммунитета. Он закрыл за собой дверь, и вскоре мы услышали, как в коридоре моют пол.

«Пациент, перенёсший операцию» чувствует себя нормально. Мы сидим на кровати и едим салат и варёную рыбу с картошкой. За окном то и дело взлетает или приземляется маленький красный вертолётик. Стеклопакеты в окнах не пропускают шум, и мы не слышим звук пропеллеров. Окно закрыто, но в комнате не душно, потому что вовсю работает вентиляция.

Снова взлетел вертолётик, это значит, кого-то срочно повезли на материк. В Мариехамне больница совсем небольшая, местные врачи могут многое, но далеко не всё. Не хватает аппаратуры, персонала, определённых специалистов. Поэтому, если нужно, человека немедленно транспортируют на Большую землю. Через двадцать минут вертолёт приземлится на крыше больницы в Турку. Хорошо, что взлётную площадку сделали прямо во дворе, куда выходят окна. Интересно смотреть, как это всё происходит. Мы машем вертолёту руками: «Лети-лети! Поправляйся скорей и возвращайся здоровым!»

Тут снова заходит медбрат Эрик и спрашивает, не хотим ли мы успокоительных капель. Ольге не нужно, а вот мне бы он порекомендовал. Потому что я ведь «близкий человек, поддерживающий пациента после перенесённой операции»: я переживаю, и мне не мешало бы успокоиться. Я говорю, что отлично себя чувствую, однако Эрик не сдаётся.

— Это ты сейчас так думаешь, а через пару часов у тебя может сильно подскочить давление.

Я даю себя уговорить и послушно выпиваю капли. Эрик просит меня вымыть руки с антисептиком и спрашивает, до чего я дотрагивалась, пока искала Олину палату. Он старательно протирает дверную ручку, косяк и даже плинтус, хотя его я не трогала. Мы шутим на этот счёт. Вот смешно: оказывается, я — жутко заразная монструозная русская Матрёшка. Матрёшка-убийца, которая бродит по коридорам больницы и оставляет после себя горы трупов.

Тут снова входит Эрик! Давненько не виделись! Он просит меня надеть на голову пластиковую шапочку и убрать под неё волосы. Меня начинают раздражать этот медбрат и само отношение ко мне. Не очень-то приятно, когда тебя считают разносчиком заразы только потому, что ты приехал из России.

Видите ли, мои русские бациллы могут повредить нежному аландскому организму. Да ему ничего не повредит, этому организму, на аландцах пахать можно! Обращаются со мной, как с зачумлённой. Причём соображают медленно, как истинные «тормоза». Если мои бациллы перепрыгнули на дверную ручку, то они это уже давно сделали. Я ведь здесь сижу целых четыре часа! У меня была масса шансов устроить эпидемию страшного русского гриппа, от которого остров вообще вымрет и перестанет существовать как автономная провинция Финляндии! Чего теперь гоношиться и заставлять меня напяливать на голову пластиковую шапочку? Вы меня ещё в целлофан заверните, чтобы уж точно!

Но медбрат Эрик не унимается. На этот раз он привёз нам ужин: блины с вареньем и чай. Он вручает мне одноразовую пижаму в вакуумной упаковке, так как, по его мнению, я остаюсь ночевать около больной подруги. Я об этом ещё не думала, но почему бы и нет? Он сам расстилает мне постель. Вообще Эрик умело сочетает метод кнута с методом пряника. За блинами с пижамой следует бутылка какой-то моющей жидкости. Он просит, чтобы я сперва помылась в душе с этим средством, а потом уже ложилась спать. Чтобы русские бациллы не перебрались в кровать.

Я раздражённо спрашиваю: а не боится ли он сам бацилл? Он с нами общался целый день и мог уже сто раз заразиться. Ведь его организм так же не имеет иммунитета к восточнославянским болезням, как и организмы его пациентов. Эрик смотрит на меня очень серьёзно и говорит с непередаваемым пафосом:

— Когда мне вручали диплом медика, я поклялся помогать людям в любых ситуациях, невзирая ни на какой риск. Мы, доктора, не имеем права бояться за свою жизнь, если жизнь другого человека в опасности! Не хотите ещё чаю?

На этот раз он исчезает до утра. А мы ещё какое-то время лежим и жуём блины при свете настольной лампы. За окном периодически взлетает красный вертолётик, унося какого-нибудь больного, а также приземляется другой похожий вертолётик, принося уже здорового.

Это было в ту осень, когда я временно работала в школе. В один из дней я пришла на работу к двум, когда обед уже давно закончился. Первое сентября, сегодня учебный год в России ещё только начался, тогда как в Швеции дети вот уже две недели ходят в школу.

В воздухе чувствовался сентябрь. Пахло листьями, хоть они ещё не пожелтели. Всюду по обочинам дорог лежали светло-зелёные яблоки и росли грибы. Я прошла через тихий двор. На улице никого, только маленькая фигурка скрючилась на ступеньках. По розовому платью и бантикам на тоненьких косичках я узнала Агнесс.

Она сидела одна, на ветру, в лёгком «принцессином» платьице и босиком. Почему босиком, почему без куртки? Любит Агнесс разыгрывать из себя несчастную! Нарочно же сидит и мёрзнет, представляет себя жертвой обстоятельств. Я поздоровалась, но девочка не ответила. Тонкие пальчики крепко сжаты в замок, глаза смотрят в одну точку. А на лице — выражение горя. Такого глубокого неподдельного горя!

В начальной школе каждый день что-нибудь случается. Человек получает локтём по носу, ревёт, даёт сдачи, злится, обещает убить, успокаивается, мирится. То и дело кто-то плачет, кто-то ссорится, дерётся, обзывается. Но тут явно другое! Злое лицо, расстроенное, зарёванное, яростное, обиженное, испуганное — это все выглядит не так! У маленькой Агнесс личико просто потемнело от горя. Настоящего, глубокого, взрослого горя. Глухого отчаяния, пустоты, безысходности. Как может столь огромное горе уместиться в таком маленьком хрупком человечке? Я даже испугалась.

Села рядом с ней, посидела. Спрашиваю: как дела? Молчит. Как день прошёл, что делали, что было на обед? Молчит. Закусила нижнюю губу так, что на подбородке выступил сиреневый шрамик.

— Тебя обидели? Ударили? Что-то случилось?

Я нагибаюсь к ней как можно ближе, боюсь, что не услышу, боюсь, что не пойму по-шведски. Агнесс говорит глухим голосом, еле слышно:

— Я жду папу.

Ждёт папу? Но папа же скоро придёт!

— Уже два часа. Через час папа придёт и заберёт тебя домой. Не бойся, папа тебя здесь не оставит, он же каждый день приходит.

Агнесс вздыхает:

— Я знаю…

Что делать в таких случаях? Нужно, наверное, поговорить о папе. Я спрашиваю:

— А как твоего папу зовут?

— Эмиль Сёдерстрём.

— Расскажи мне о нём. Я же его не знаю. Какой он?

Не самая лучшая моя идея. Агнесс начинает плакать. Нет, не плакать, я не знаю, как это называется.

Она просто сидит и льёт слёзы. Без звука. Крупные слёзы катятся из глаз по её лицу и стекают на розовое платье. Я задаю наводящий вопрос:

— Он хороший?

Кивок.

— Он добрый?

Опять кивок.

— Он красивый?

Кивок.

— Он с тобой играет?

Пожала плечами.

— Вы ходите вместе гулять?

Опять дёрнула худеньким плечиком.

Тут Агнесс поднялась и медленно ушла за угол школы. Значит, не хочет больше говорить. Я тоже ушла, взобралась на второй этаж нашей школы-церкви и выглянула из окна. Девочка стояла около куста чёрной смородины, срывала ягоды и бросала на землю.

Потом я была занята, много дел, только успевай поворачиваться. Но я всё время думала о папе Агнесс. Эмиль Сёдерстрём… Какой он, этот Эмиль? Наверное, сказочный принц? Холодный и недоступный красавец?

Я вспомнила, как ждала папу, когда сама была маленькая. Бабушка забирала меня из садика, а потом я садилась в кресло, закутывалась в бабушкин платок — и ждала. Я готова была ждать сколько угодно. Я ждала и ждала, а он всё не шёл и не шёл. Папа работал допоздна. И вот уже за окном было совсем темно, в доме напротив загорались лампы. На лестнице ходили люди, грохотали сумками и колясками, переговаривались, стучали каблуками. Только папа никак не шёл. Я бы узнала его шаги из тысячи! Я бы выбежала к нему в коридор, я бы его обняла!

Он всегда приходил поздно, очень усталый, ужинал и ложился спать. Он был большой, и красивый, и умный, и просто самый лучший на свете. Он был супергерой, мне было достаточно того, что он просто был дома, рядом со мной. Я знала, что у меня есть папа, самый замечательный в мире.

Я зашла за перегородку в классной комнате. Хотела заплакать, но не получилось. Таким образом, я чуть не пропустила явление Эмиля Сёдерстрёма. Успела только на завершающую сцену.

Он действительно оказался прекрасным принцем. Он не зашёл в школу поздороваться и спросить, как прошёл день. Он стоял посреди двора и ждал, пока Агнесс наденет сандалии.

Я смотрела на него через окно. Шведский двухметровый красавец. Лет, наверное, двадцати семи. Тёмный блондин. Длинные стройные ноги, узкое тренированное тело. Короткие волнистые волосы, мягкие и густые. Слегка намечающиеся бакенбарды, которые скорее оттеняли овал лица, чем были, собственно, бакенбардами. Само лицо поражало воображение: одновременно волевое и капризное, нежное и мужественное. Глаза настолько яркие, что казались накрашенными. Одежда: приталенный вельветовый пиджак, белоснежная футболка с глубоким вырезом, узкие джинсы, арабский платок на шее. Ботинки из натуральной кожи выглядели дорогими даже с такого расстояния, на котором я стояла. Тоненький ноутбук под мышкой.

Чтобы не быть многословной, Эмиль Сёдерстрём выглядел так же гламурно, как мальчики из ночных клубов, которые мы с Брайаном с таким удовольствием посещаем по выходным.

Агнесс смотрела на папу во все глаза и больше не плакала. Она улыбалась! Он не сказал дочери ни слова, развернулся и пошёл. Она побежала за ним, забыв в школе свою куртку и рюкзак.

Я вспомнила всё, как оно было.

Шло время, менялись прекрасные принцы. Я всё ждала, и ждала, и ждала. Сгущались сумерки, падал снег, лил дождь, а я всё так же сидела на лестничной площадке в розовом платье, а он всё не шёл и не шёл. Самый лучший, самый умный, самый добрый, самый красивый.

Никогда — слышите? — никогда не шутите со шведами. И уж тем более не шутите с финнами. Никогда. Потому что — и вы в этом убедитесь — получается себе дороже. Русское чувство юмора ни в какой точке Вселенной не пересекается со шведским чувством юмора (и ещё меньше с финским). Если вы собираетесь пошутить — знайте, это не смешно. Вы ещё ничего не сказали, но это уже не смешно. Более того, это глупо, оскорбительно, натянуто и нелепо. Поэтому приберегите свои искромётные шутки для другой компании, а пока молчите, кивайте и улыбайтесь.

Шведы не воспринимают юмора (в нашем разумении). Самое страшное в понимании шведа — это ложь. Врун по определению должен быть уничтожен, по крайней мере, вычеркнут из всех списков. Причём сами шведы врут часто и с удовольствием. Но это тайна за семью печатями. Об этом никто не должен знать. Это постыдная, страшная, смертная тайна. Если швед пойман за руку в процессе вранья, то он может незамедлительно покинуть вечеринку, уволиться с работы, уйти из университета или развестись. Швед не может игриво сказать: «А я пошутил!

Я вообще ужасный фантазёр!» Поэтому все здесь особо осторожны в вопросах правды и неправды.

Наврал ты или пошутил, сложно определить, так что лучше поостеречься и не шутить вообще. А то вдруг ещё не так поймут.

Приведу примеры. Какое-то время я изучала английский язык в Стокгольмском университете. На несколько групп, где учились сплошь шведы, я была одна иностранка. Первая лекция, мы все сидим в аудитории, где деревянные скамьи поднимаются вверх кругами, как в Колизее. На сцене стоит наш преподаватель: профессор английской словесности из Оксфорда, лет сорока. Приятный улыбающийся бородач.

Мы — начинающие филологи, знаем английский на школьном уровне, мы все волнуемся и, пожалуй, чувствуем себя не в своей тарелке. Все замерли, раскрыли тетради, приготовились записывать.

Лектор оглядел ровные ряды совершенно одинаковых белокурых голов и улыбнулся. Насколько я поняла, он попытался сделать обстановку не такой напряжённой. Немножко расшевелить ребят.

— Здравствуйте! Я ваш преподаватель английского языка. Меня зовут Джон Смит, я родился в 1902 году…

Англичанин сделал паузу и посмотрел на нас. Чего он ждал? Улыбок? Смешков в зале? Как бы то ни было, он ничего не дождался. Тишина, все напряжённо всматриваются в его лицо, ручки дрожат над чистыми листами бумаги. Лектор продолжает:

— Смотрите-ка, они это проглотили! Разумеется, я никак не мог родиться в 1902 году, ведь мне всего сорок лет. Я прибыл к вам из Оксфорда, я профессор английской словесности, а это означает, что я чуть-чуть, ну так, самую капельку, говорю по-английски. Так что, надеюсь, наши лекции принесут вам хоть какую-то пользу. Я не претендую на звание гения, но научу вас тому, что знаю. Да, и меня, конечно, зовут не Джон Смит.

Для меня это означало, что степень его учёности настолько высока, что мы все были просто муравьями по сравнению с профессором. Чтобы мы не упали в обморок от страха, он постарался смягчить впечатление. Наш лектор был настолько образованнее нас, что он спокойно мог шутить о степени своей учёности, как бы даже кокетничал с нами. Сознательно принижал уровень собственной образованности. Он мог это себе позволить! И не будет же он — специалист такого класса — убеждать нас в своей учёности. Не будет же он нам доказывать! В этом зале нет решительно никого, с кем он стал бы тягаться.

Но для шведов это звучало совсем не так. После перерыва на лекцию пришла разве что пятая часть студентов. Остальные в расстроенных чувствах отправились домой. Активисты же заявились в деканат — искать правду.

Активистов среди шведов очень много, поэтому в деканат пришла делегация из тридцати человек. И давай возмущаться: «Почему нам дали преподавателя, который знает английский всего лишь чуть-чуть? И если лектор родился в 1902 году, то он, наверное, уже жутко старый? Нам бы хотелось изучать современный язык образца 2007 года. Да и вдобавок профессор признался, что он не гений и что его лекции всего лишь капельку нам помогут. Но нам бы хотелось изучать язык как можно более интенсивно!!! Для этого мы здесь и находимся».

Декан очень удивилась и вызвала Джона Смита на ковёр, где тот долго и с большим трудом доказывал, что это была шутка и что в Англии все так шутят. Декан объяснила студентам про шутку, но тогда возникли другие вопросы: «Зачем же профессор сказал, что родился в 1902 году, тогда как на самом деле он родился в 1968-м? Значит, получается, преподаватель соврал? А с какой целью? Совершенно необязательно было скрывать свой возраст. Сколько тебе есть лет, столько и говори, по-честному. Если ты себе прибавил пару лет, это ещё не значит, что тебя должны за это уважать. А вдруг он и дальше будет так врать? Где ж тогда гарантия, что мы будем изучать настоящий английский язык, а не выдуманный? И почему же лектор назвал какое-то другое имя, когда представлялся в начале лекции? Это уже совсем никуда не годится! Кстати, какое имя он выдумал? Кто-нибудь помнит? Йонн Смиттссон? Ян Смисс? Юхан Шмисс?»

И какое-то количество студентов тут же покинуло курс, что сказалось на зарплате незадачливого юмориста Джона Смита. По мнению шведов, вступительная речь преподавателя должна была звучать так: «Здравствуйте, студенты. Меня зовут Джон Смит, я профессор Оксфордского университета. Сейчас мы начнём наше обучение, и оно вам принесёт массу пользы».

Если ты разговариваешь со шведом — говори то, что ты собираешься сказать. Излагай открытым текстом, что именно ты имеешь в виду. Потому что никаких намёков, полутонов, загадок или шуток швед просто не поймёт. Это совершенно не означает, что у него нет чувства юмора. Есть, и ещё какое! Но не русское, так что не старайтесь понапрасну, если не хотите прослыть идиотом. Говорите то, что требуется, и не пытайтесь… вообще ничего не пытайтесь.

Если уж швед шутит, то он шутит весьма примитивно, чтобы никого не ввести в заблуждение. Кто помоложе, любят грубоватые, «физические» шутки. Измазать спящего взбитыми сливками, например. А потом заснять на мобильник, как человек просыпается, смотрит в зеркало и впадает в удивление. Шутки редко бывают злыми. За это ведь на шутника могут и рассердиться, а это не слишком приятно. Шведы шутят осторожно, с оглядкой. Даже в армии не практикуют злых шуток.

Есть одна вещь, которая приводит шведов в настоящее бешенство. Это амбиции. Желание достичь, догнать и перегнать. Желание быть лучше, чем ты есть. Например, если тебя зовут Лиза, а на вечеринке ты представилась Мирабелль. Ну всё! Умри же, Лиза! Потому что Мирабелль — это звучит красивее, чем Лиза. Лиз много, а Мирабеллей мало. И это решает всё. Тебя просто смешают с грязью и разотрут сапогами в опилки. Никакого снисхождения к тебе никто не проявит, даже собственная мамочка.

И это нагляднейшим образом иллюстрирует, как мне кажется, основную черту шведского характера, главное его противоречие. Я имею в виду постоянную борьбу между желанием быть «особенным» и страхом показаться «не таким, как все». Эти душевные муки порождают такой феномен, как «скандинавское мрачно-суицидальное настроение». Хотя, конечно, я шучу, по древнему русскому обычаю. И подобного рода наблюдения скорее подошли бы для книги «Эти странные шведы».

То, что русскоязычные люди всегда врут, в Скандинавии ни для кого не секрет. В том же университете у меня то и дело возникали проблемы с враньём, хотя я называла это фантазией. Например, однажды нам задали написать рассказ на тему «Как я провёл выходные». Мне показалось скучным писать, что я встала в двенадцать, а потом позавтракала и села смотреть телевизор. Поэтому я написала, что ездила в город за покупками. Рассказ получился отличный, интересный, смешной, лично мне он очень понравился. Также он понравился и преподавательнице, потому что был хорошо составлен с грамматической точки зрения (что и требовалось сделать). Слушателям мое сочинение тоже понравилось, они улыбались и задавали вопросы. Тем более что они только что прослушали пятнадцать одинаковых рассказов своих одногруппников о том, как те встали в двенадцать, позавтракали, а потом смотрели телевизор.

Всё было хорошо, и тут вдруг одна девушка и говорит:

— Катя, но это же неправда… Ты же мне вчера звонила и сказала, что весь день провела дома…

И тут все дружно обернулись и посмотрели на меня огромными от изумления глазами. Я ответила, что это не имеет никакого отношения к домашнему заданию. Вчера я действительно провела весь день дома, делая письменную домашнюю работу по английскому языку. Мне просто захотелось написать весёлый рассказ, и я его написала, соблюдая все правила, о которых мы говорили на лекциях. Какая разница, правда это или нет.

Ой, как я пожалела, что это сказала! Шведы восприняли это следующим образом. Мало того, что наврала, так ещё и не призналась в этом, пыталась выйти сухой из воды. Но самое страшное: я вызвала к себе интерес всей группы, снискала себе поклонников, получила хорошую оценку, и все это — посредством лжи!!! Сказать, что меня тут же невзлюбили всей группой, значит не сказать ничего. Преподавательница разговаривала со мной как с маленькой провинившейся девочкой. Объясняла, что совершенно не нужно выдумывать, что я и так пишу очень интересные работы и лучше уж написать плохо, но правду. Я ответила, что это называется «творчество» и что, например, Сельма Лагерлёф тоже много выдумывала. На самом деле Нильс никуда не летал с дикими гусями, на гусях летать невозможно.

— Это художественный приём, образ, понимаете?

— Ах, так ты сравниваешь себя с самой Сельмой Лагерлёф?!!! А ты не слишком много о себе думаешь? — зашипела моя научная руководительница, как старая гусыня Акка Кебнекайсе. Я пожалела, что вообще начала этот разговор.

Сама я не умею шутить на шведский манер и не понимаю их шуток. Например, я забежала в ларёк у метро, где продаются газеты, журналы и сигареты. Я купила кофе и стояла у кассы, оплачивала покупку. Ко мне подошла пожилая женщина и вдруг тихо сказала на ухо:

— Я так рада, что у тебя всё хорошо.

Я не поняла. Она продолжала:

— Да, ты успела забежать, быстро схватить кофе, быстро справиться с булочкой. И добежать до кассы, минуя тех, кто пришёл в магазин прежде тебя. Поздравляю! Главное, это, конечно, твоё благополучие. Я понимаю. И поздравляю. — При этом она всё время улыбалась.

Как я догадалась, тётка была недовольна, что я оказалась возле кассы прежде неё, хоть она и пришла первая в магазин. Но я тупо не поняла шведского юмора и пошла прочь с кофе и булочкой. Ну что тут поделаешь: у меня нет чувства юмора, я слишком много о себе думаю, я сравниваю себя с Сельмой Лагерлёф и лезу без очереди за булочками.

Я зашла в гриль-киоск, съесть сосиску с картофельным пюре. За окном был уже вечер, осень и дождь со снегом. В киоске сидели трое и в полном оцепенении ждали свои сосиски, каждый в своём углу, глядя в свой квадратный метр пола и думая о своём. Рабочий в промасленном комбинезоне, тихий пьяница и ещё один очень усталый человек. Под потолком лопасти вентилятора перемалывали тяжёлый воздух. Слышались шквалы дождя на улице и шкворчание масла на сковородке. За кассой зевал иранец. За его спиной царило невероятное оживление: там металась женщина в красной кепочке, жарила сосиски. Она открывала и закрывала крышки кастрюль, переворачивала котлеты, насыпала картошку фри в бумажные пакетики, сворачивала конверты из тонкого лаваша, запихивала в них лук и салат, поливала то кетчупом, то горчицей, наполняла пластиковые стаканы кока-колой или фантой. Потом запаковала всё в полиэтиленовый мешок и швырнула на прилавок с криком:

— Сибилла суперменю!

Тогда ожидающий своей очереди рабочий взял заказ и поплёлся к выходу, а тихий пьяница передвинулся поближе к прилавку. Женщина снова начала энергично готовить сосиски. Её руки летали над столом так быстро, что невозможно было понять, что она сейчас делает, лицо сосредоточенное и хмурое, а глаза смотрят как будто сквозь стену. Автоматическими, заученными движениями она запаковала ещё один свёрток и кинула на стойку.

— Картошка фри кебаб ролл!

И это звучало как «Заберите меня отсюда!»

— Большой с двойным огурцом!

И это звучало как «Убейте меня!»

Один швед жил со шведкой, и она ему очень надоела. Пилила его целыми днями, совсем замучила! Она всегда говорила так:

— Я сама знаю, какой купить диван на кухню, не командуй! Ты что думаешь, если у тебя яйца между ног, то ты можешь всё решать? Ошибаешься, я не хуже тебя соображаю. Ты думаешь, самый умный, что ли? Без тебя разберусь, не маленькая. Женщины лучше мужчин, и всё тут. Только не мечтай, что я когда-нибудь выйду за тебя замуж, слишком много чести. Я свою свободу терять не собираюсь!

Тогда он с ней разошёлся и стал жить с русской. Но не долго. Потому что она его чуть со свету не сжила. Каждый день одна и та же история:

— Ну и? Кто будет решать насчёт дивана на кухню, неужели опять я? Всё всегда я! Нет, я не понимаю, у кого из нас яйца между ног: у тебя или у меня? Мужик ты или тряпка? Почему я — слабая женщина — должна со всем этим разбираться? Это вообще не мои заботы. Диваны на шестой этаж таскать — это мужское дело. И вообще, когда ты на мне женишься? Позвони моим родителям, скажи, что у нас скоро свадьба. Господи, ну почему я должна тебе напоминать о таких вещах?

Мужик с ней тоже разошёлся. И призадумался.

И в конце концов нашёл себе по Интернету таиландку. Привёз в Швецию, и зажили они душа в душу. Вот она никогда ничего не говорила насчёт яиц между его ног. И всегда была всем довольна и весела! Что он ни сделает — отлично, что ни скажет — замечательно. Она мало ела, занимала совсем мало места, никогда не бегала по магазинам, не покупала ненужных вещей, не болтала часами по телефону, не смотрела на других мужчин, и его обожала — просто до безумия. У них родилось шестеро детей, они жили долго и счастливо, пока мужик не отослал её обратно в Таиланд.

У нас в университете есть одна женщина, её зовут Янника, ей приблизительно тридцать семь лет и у неё шестеро детей (в Швеции такое встречается сплошь и рядом, и это отнюдь не предел). Живут они достаточно богато. Янника просто повёрнута на дизайне, красивых вещах и своей семье. У её сестры — семеро детей, у мужниной сестры — четверо, живут они на одной улице и всё время проводят в её доме. Соседские дети, которые не родственники, тоже приходят, и получается целый пионерлагерь. Янника любит детей, и ей нравится, когда они все вместе делают что-нибудь у них дома.

Ей хочется, чтобы всё было хорошо и все были бы счастливы. Ещё у них есть лошади, собаки, кролики, кошки, рыбки, хомячки и масса растений.

Так вот, однажды перед Рождеством вдруг выяснилось, что сестра в больнице и её дети будут пока что жить с Янникой. Дети мужниной сестры тоже находились у них по какой-то причине. Муж Янники был в командировке, а сама она просто сбивалась с ног, украшая дом, выпекая булочки, натягивая на деревья сетку из разноцветных фонариков и делая новогодние костюмы. А как я уже упоминала, в Швеции Рождество отмечается с небывалым размахом, совсем не как в России. Готовиться начинают за несколько месяцев. Конечно, есть и такие, кто вообще никак не готовится, но обычно принято украшать дом уже где-то за месяц. Чтобы всё было красно-белое: занавески, скатерти, салфетки, коврики, везде гномики и козлики из соломки; снаружи дом опутывается лампочками, иногда меняют почтовый ящик на более праздничный, покупается масса новогодних цветов. Везде зажигаются свечи, чтобы светили и грели в самый тёмный месяц года. Каждые выходные — очередной адвент, устраивается обед: гости, выпечка, определённые блюда. За месяц до Рождества на стену вешают специальный календарь с кармашками, а в каждом кармашке — подарочек, чтобы не так тяжело было ждать праздника. А теперь представьте: тридцать подарков, умножаем на шестерых детей плюс ещё дети родственников…

И вот чувствует наша Янника, что зашивается. Не успевает ни физически, ни морально, ни материально. И ужасно нервничает по этому поводу: в этом году у детей не будет настоящего Рождества, а ведь они не виноваты. Бедняга давай таблетки пить, позвонила маме, пожаловалась. А та говорит: «Почему ты так не доверяешь своим детям? Ты думаешь, они лягут и умрут, если скатерть на столе не будет достаточно красивой? Или если они не получат свои тридцать подарков? Ты думаешь, им нужны только твои деньги и конфеты? Они ведь тоже не дураки, кое-что соображают. Поговори с ребятами, объясни всё, как есть. А главное, спроси, чего им самим хотелось бы больше всего. Как они представляют себе Рождество?»

Янника так и сделала. Собрала всю ораву и объяснила: мол, так и так, в этом году я не буду мастерить кукольный театр с рождественскими мотивами, и строить во дворе дом для гномиков я тоже не успеваю. У меня нет денег на такую кучу подарков, хотя в сам праздник, конечно, под ёлкой будут лежать мешки от рождественского гнома Томте. Я не успеваю печь пряники каждый день, но в субботу обязательно куплю несколько пакетов печенья.

Как вы догадываетесь, никто и ухом не повёл. Похоже, детям было вообще наплевать на все эти приготовления. Потом Янника спросила, как они сами хотели бы отметить Рождество. Что, по их мнению, самое весёлое. Возникла заминка: дети не знали, что сказать, у них как-то вообще не было никаких пожеланий. После долгих обсуждений они наконец пришли к единому мнению. Самое классное было бы, если б мама посидела с ними на диване и… посмотрела школьные фотографии, которые делались как раз перед Рождеством. Чтобы она переворачивала страницы, а дети бы рассказывали, кто есть кто в альбоме.

Янника плакала в ванной. Оказывается, дети совсем не хотели подарков. Они хотели побыть с ней, ну хоть полчасика, хоть раз в году — на Рождество.

Видела в тренажёрном зале такую картину.

На скамейке лежал огромный мужчина и поднимал тяжеленную штангу. Не знаю уж, какой он был национальности, похож на сирийца. Грудная клетка у него была размером со шкаф, а задница — со стиральную машину. Весь в шерсти, половину лица занимали чёрные усы, а другую половину чёрные брови, само же лицо было невероятно свирепым. Он поднимал штангу и страшно кричал от натуги. Бывают же такие зверюги в этой жизни!

А рядом с ним, опершись рукой о стену, стоял шведский юноша с секундомером. Такой худенький, изящный, беленький мальчик. Белёсые ресницы, розовые ушки и отсутствие бровей придавали его лицу выражение беззащитности. Тоненькая шейка, мягкие вьющиеся волосы, маечка, шортики и ножки, покрытые светлым пушком. Он посматривал вниз на янычара и детским голосом говорил:

— Ну давай, Сулейман. Это уже «два». Давай ещё. Три-и-и-и. Хорошо, Сулейман, молодец. И четы-ы-ы-ы-ыре. Не расслабляйся, осталось ещё шесть. У тебя уже получается.

Но главное, каким взглядом юноша одаривал всех присутствующих в зале! Он как будто хотел сказать: «Да, и это всё моё. Понятно? Что я скажу, то он и сделает!»

А я, со своей стороны, желаю вам всем весеннего настроения!

У нас в университете недавно был диспут об агрессии. Майя-Кайса рассказала об отсутствии таковой у её подруг. И что из этого получилось.

Майя-Кайса собралась выходить замуж, а накануне устроила девичник. Платье посмотрели, кофе попили. А там, где она живёт, существует неписаное правило: перед свадьбой надо сделать невесте что-нибудь плохое, в шутку, конечно. Не то чтобы гадость, а шалость какую-нибудь. Потому что она-то, хитрая, замуж выходит, а своих подруг в девках оставляет. Но пусть не зазнаётся, скоро и они себе мужей найдут, да ещё и получше!

Майя-Кайса придумала такое развлечение: взяла напрокат костюм цыплёнка и игрушечные ружья, из которых шариками стреляют, и предложила, что она будет бегать в костюме по полю за домом, а подружки станут в неё стрелять. Старшая сестра всё заснимет на камеру и покажет потом в Интернете, вот умора будет! Всем её затея очень понравилась.

А надо добавить, что Майя-Кайса — здоровенная девушка типично финской наружности, под два метра ростом и недюжинной физической силы. Так что цыплёнок получился большой, как Годзилла. Гипертрофированный такой цыплёнок-убийца. В костюм влезть было непросто, молния почему-то находилась сзади. Хорошо, что подружки помогли: запихали, застегнули, развернули и указали на дверь. Самой Майе-Кайсе было не повернуть голову, чтобы посмотреть по сторонам, клюв мешал.

Вот переоделась она цыплёнком, и все пошли на перепаханное поле. Дело было поздней осенью, погода плохая, поле всё в лужах и колдобинах. Но девчонкам было тепло и весело. Майя-Кайса стала бегать, спотыкаться и кричать: «Kill me! Kill те!»

Устала уже бегать, а никто пока что так и не выстрелил. Причём ей не видно, что происходит. Прямо по курсу наша невеста видела только чёрную землю и горизонт.

Оказалось, подружки не смогли стрелять в цыплёнка. Они очень старались, но им было совсем не смешно. Девушки стояли с ружьями под моросящим дождиком и не знали, что делать. Наводили прицелы на движущееся жёлтое пятно и снова опускали стволы в землю. Потом одна из них заявила: «Вы как хотите, а я в Майю-Кайсу стрелять не буду!»

Они вернулись в дом, а сестра поймала перепачканную Майю-Кайсу и сказала, что это была дурацкая затея. Невеста вырвалась и побежала вперёд, шлёпая лапами по грязи. Потом она покурила под дождиком со злости, сидя в ближайшем лесу, промокла, замёрзла и тоже пошла домой.

Развлечение с ружьями и цыплёнком не удалось. Очень жалко. Зато теперь Майя-Кайса могла быть уверена, что её подруги — душевные и славные люди!

Везде цветёт черёмуха. Всё белое, такое свежее и волшебное. Сегодня видела сцену с цветами и тинейджерами.

Идут мимо метро два подростка лет по четырнадцать. Такие крутые, оба в кенгурушках с логотипом местного футбольного клуба, у одного на плече висит огромная спортивная сумка, у другого рюкзак. Волосы у обоих зачёсаны беспорядочно вверх, джинсы болтаются на середине задницы, пройма у колен, как сейчас носят, на пояснице видны цветные трикотажные кальсоны. Штаны вот-вот упадут: честно, ребятам приходится загребать ногами, чтобы не упали. Из карманов свисают шнуры, наушники, провода всякие. Идут, значит, болтают. Один сорвал веточку черёмухи, понюхал и протягивает другому:

— На!

Тот возмутился:

— Да фига мне?

— Да на!

— Да на фига?

— Понюхай, чем пахнет!

— Говном твоим пахнет.

— Сам ты говно. Твоя мама говно.

— Твоя!

— Ты пидор.

— Сам пидор и говно.

— Ты жопа.

— Отвали.

— Ты жопа.

— Отвали!!!

— На, возьми! Ну чего ты как пидор?

Второй взял веточку, поднёс к лицу, постоял так. Первый спрашивает в полном восторге:

— Ну чо, пахнет?

— Мёдом пахнет.

— Докаж, круто!

— …и говном.

Где случаются основные шведские драмы? Неправильно! В прачечной! Потому что люди пытаются влезть без очереди.

Обычно в каждом доме на первом этаже организована прачечная, чтобы не нужно было покупать свою стиральную машину и платить за электричество, которое она потребляет. Это очень удобно. Заказываешь заранее время и стираешь целых пять часов. Три машины, сушилка, гладильная доска, всё необходимое. За пять часов успеваешь постирать всё, что накопилось за пару недель.

Но зловредные соседи, конечно же, хотят всё сделать наоборот. Не заказывать время, а просто прийти и занять пустующую машину, а потом сделать вид, что они только вчера родились на свет и ничего знать не знают. Также соседи стараются скрыться с места преступления, не убрав за собой и не вытащив свои длинные рыжие волосы из барабана стиральной машины. Из-за этого в шведских прачечных то и дело вспыхивают ссоры и даже драки. Иногда в газетах пишут, кто и как получил увечья во время прачечных разборок. Поединок на утюгах и гладильных досках часто заканчивается в зале суда.

У меня сегодня «большая стирка» с семи до двенадцати утра. Заказала время за две недели. Спускаюсь вниз с корзиной белья и слышу, что кто-то возится в прачечной. Гудит сушилка и горит свет. Ну, думаю, вот ты и попался, сейчас-то я тебя настигну! Вот получишь у меня! Правила одинаковы для всех. Я заказала время — мой черёд стирать. А твой наступит тогда, когда ты сам обо всём заранее позаботишься. Тогда и стирай, сколько твоей душе угодно, хоть обстирайся.

А потом думаю: а что, если это старушка и мне будет её жалко? А что, если это какой-нибудь страшный мужик и я не осмелюсь его прогнать? Или вдруг это окажется мой приятель Бьёрн или его девушка, а с ними ссориться я не хочу! Ну ладно, надеюсь это будет тётка или разгильдяй с третьего этажа. Врываюсь, сделав злое лицо. А там… очень красивый и очень молодой шатен, весь такой испуганный. Глаза синие-синие. В коротких шортах, в маечке, и на голове такие трогательные беспорядочные локоны. И я его впервые вижу.

Ну, у меня сразу злость вся прошла, я его мягко так спрашиваю: стираешь, мол? А он такой:

— Нет, у меня кошка поспала на пиджаке, всё в шерсти, а мне надо на важную встречу, так я его сунул в сушилку, чтобы шерсть снять, но я уже всё, извини, пожалуйста, я так боялся, что кто-нибудь придёт и увидит, я же занял чьё-то время, но не было же никого, вот я и подумал, но я уже ухожу…

Ах! Какая прелесть! Ну бывают же настолько красивые люди! Как они такие получаются? Наверное, приятно быть красивым и всем нравиться?

Оказалось, юноша только позавчера переехал в наш дом, поэтому я его никогда и не видела. У меня сердце прямо растаяло, как сливочное мороженое. Суши, конечно, свой пиджак, на здоровье. Не только можно, но и нужно.

Апдейт: Чёрт, этот малолетний фавн в кудряшках не почистил фильтр в сушилке!!! И мне пришлось самой вытаскивать оттуда шерсть его кошки! Лучше бы я его отругала и выгнала мокрой тряпкой, честное слово!

Я ехала в поезде, а напротив меня сидели две очень старенькие бабушки. Очень-очень старенькие, лет по девяносто. Они обе были элегантно и дорого одеты: в шляпках, перчатках, длинных пальто и туфельках на каблуках. У обеих в руках маленькие сумочки. Из-под шляпок выглядывают светлые завитые кудряшки. Бабушки были весёлые и очень славные, такие трогательные в своих завитушках и красной помаде. Похожи на двух фарфоровых пастушек из серванта моей собственной бабушки. Я обратила внимание на их ноги: несмотря на возраст и неудобную обувь, они были ничуть не опухшими, а совсем наоборот.

Бабушки кушали конфетки с запахом фиалок и улыбались. Не знаю даже, как описать такую улыбку. Ласково и немного мечтательно?

Поезд шёл мимо полей, синеющих цветочками льна, мимо озёр, мимо новых районов с бетонными высотками. Когда мы проезжали новостройки, одна из бабушек удивлённо сказала:

— Ах, Алиса, какой ужас! Посмотри только на эти дома. Неужели это правда? О, неужели кто-то действительно живёт в этих коробках?

Другая бабушка ответила, оживлённо повернувшись к окошку:

— О боже, Лиллемур, какой кошмар! Нет, я не верю. Отказываюсь верить. Этого не может быть.

— Не надо прятаться от правды, Алиса. Так оно и есть на самом деле, и мы ничего с этим не можем поделать. Что же толку прятать голову в песок, как страус? Теперь люди так живут, им так нравится: забираются аж на пятый этаж или даже на седьмой. — конечно, ты права, дорогая. Живут прямо на пятом этаже, как моя племянница. И знаешь что? Она выходит на балкон и ничуть не боится. Мало того, даже детям разрешает! Там, конечно, перила и вообще… но я всё равно очень боюсь!

— Да, Алиса, лично я бы не смогла жить на такой верхотуре. Подумать только, пятый этаж! О, боже мой! Мне бы всё время казалось, что я сейчас упаду и разобьюсь. Можно ведь случайно вывалиться из окна: просто подойти посмотреть, какая сегодня погода, и вдруг!.. О нет, какой кошмар! Особенно если летом стоит жара и окна открыты, то можно ведь не заметить, что нет стекла, и просто упасть.

— Подумай, Лиллемур, какое несчастье жить вот так! Вместе с другими людьми. Ни своего сада, ни своего дома. Делить коридор с какими-то чужаками. Да, я знаю, они, конечно, все очень милые. Я имею в виду соседей моей племянницы, они очень славные. Но всё-таки: какие-то чужие люди… Ходят вокруг, шумят. А ещё бывает так, что они даже друг друга не знают. Им даже всё равно, представляешь? И приходится жить среди них… Как будто до тебя никому нет дела, как будто у тебя нет лица. Как будто тебя вообще нет. Я бы так не смогла, никогда бы не смогла. Я бы, наверное, умерла.

— А знаешь, Алиса, я ведь однажды жила в таком доме. В небоскрёбе! Меня ведь в сорок седьмом родители отправили в Нью-Йорк. Помнишь? А помнишь Джона и Бетти? Аха-ха, ихи-хи! Джон и Бетти! О, это были такие весёлые ребята!

— Да, Лиллемур, я их прекрасно помню! Джон так замечательно играл на рояле! А у Бетти были такие стройные лодыжки, я ей ужасно завидовала!

— Так вот, в Нью-Йорке нет никаких других домов, кроме небоскрёбов, представляешь? И я целых полгода жила на девятнадцатом этаже. И ничуть не боялась! Ну нисколечки! Из моего окна был виден весь город. И небо, и облака. Особенно ночью было красиво, просто море электричества!

— О, Лиллемур, как тебе повезло! Я бы тоже очень хотела увидеть Нью-Йорк!

— Да, там было на что посмотреть. Но я в Америке почему-то всё время плакала. Особенно по вечерам, как стемнеет. Я смотрела из окна на небо и представляла, что я совсем одна в городе. Я думала: где же на небе моя звезда? Почему её не видно? Что мне уготовано в жизни? Что меня ждёт? Вот все говорят, что молодой быть хорошо, а старой плохо. А я вот так не думаю. В молодости было так много вопросов, и все без ответов. Я так плакала, я так ждала. Где же она, моя звёздочка? Почему не подмигнёт мне, не подскажет? А мне бы хоть одним глазком подсмотреть, как оно будет потом, в будущем! Хоть бы мне кто-нибудь полсловечка сказал бы, что всё будет хорошо. Но ведь разве наперёд угадаешь! К тому же звёзд там было не видно из-за электричества…

— Да…. Я вот не была в Нью-Йорке и в небоскрёбах не жила. Но зато из нашего окна по ночам были видны звёзды. Помнишь окошко в моей спальне? Когда наш старый дом ещё не перестроили. Помнишь, мы любили сидеть там на подоконнике без света, когда все думали, что мы спим? Замечательный был подоконник, на нём было так удобно разговаривать. Я частенько стояла у окна и смотрела в небо. А там звёзд целое море, и все такие яркие. У нас ведь тогда не было электричества. И я спрашивала: «Звёздочка, скажи мне, как зовут моего суженого? Ну ты же знаешь! Почему ты не хочешь мне сказав Ведь он уже где-то есть на земле, он где-то ходит, что-то делает и ни разу обо мне не слышал.

А я живу себе, поживаю, мечтаю о нём. Каким он будет? Узнаю ли я его, когда он придёт? Узнает ли он меня? Или мы так ничего и не поймём и разойдёмся, каждый сам по себе? Смогу ли я прочесть в его глазах тот тайный знак, который придуман лишь для нас двоих, или нет? Придёт ли он? Придёт ли он?

И если да, то когда? И как так сделать, чтобы мы друг друга узнали, и не пропустили, и не испугались бы?»

— И что, он пришёл?

Старушка смотрит из вагона поезда на проплывающие мимо острова, обрамлённые тростником. Поезд идёт через озеро. По её лицу расплывается мечтательная улыбка.

— Пришёл, только ненадолго. Он потом умер.

— Алиса, не выдумывай!

— Ты просто не знаешь! Ты тогда была в Америке!

— Я знаю! Ты мне подробно обо всём писала.

И никогда не упоминала ни о каких прекрасных принцах.

— Нет, ты не знаешь! Мы были помолвлены, но он умер, понятно? Он очень меня любил, и я его любила, но он умер до свадьбы!

— Ладно-ладно, я тебе верю. Разумеется, я тебе верю. Конечно, он очень тебя любил. Я, кажется, даже вспомнила: ты мне что-то такое писала… Да-да, теперь я точно помню. А я вот так никого и не встретила.

— Ну и что? Невелика беда, правда? Так даже, может быть, и лучше. Может быть, твоя звёздочка там, в Нью-Йорке, она ничего и не знала, правда? Ты её спрашивала, ты ей верила, и она подмигивала в ответ, словно бы что-то обещала. Но на самом деле она ничего не знала. Она тогда тоже была совсем ещё девчонкой — твоя звёздочка. Она светила тебе, вела куда-то, давала надежду. И была такая блестящая! Но на самом деле она ведь ничего не знала.

Бабульки берутся за руки с такой непосредственностью и сердечностью, как будто им всё ещё по десять лет от роду. И улыбаются так мягко, так ласково, без единого грамма горечи, без иронии, без насмешки над прожитыми годами. Как будто так действительно лучше. Хрупкие и сильные одновременно. Едут по своим старомодным делам в совершенно новом блестящем поезде. Мимо озера, мимо островов, заросших осокой, мимо льняных и рапсовых полей, мимо бетонных небоскрёбов, заселённых иностранцами. И исчезают навсегда: становятся сперва далёкими, потом прозрачными и, наконец, совсем невидимыми.

Мы тогда остановились на неделю на хуторе близ Фалуна. Фалун — это столица того округа Швеции, который называется Даларна. От Стокгольма на север два с половиной часа, если ехать на поезде. Мы снимали маленький домик в лесу в двадцати километрах от города. Домик принадлежал пожилым супругам, которые жили неподалёку в двухэтажном особнячке. А близлежащие коттеджи сдавали. Так многие делают. Видимо, раньше это был «господский дом», а вокруг стояли всякие служебные помещения, в которых жили слуги. Или не знаю кто там жил. В наш век, когда слуг не стало, эти постройки решили сдавать туристам. Обычно хозяева публикуют объявление в местной газете или сообщают в турбюро, а там уж знают, что делать.

Мы не были туристами, мой муж со своей бригадой ремонтировал церковь в городе, а жили мы соответственно в съёмных домах, чтобы не тратиться на отель. Они на весь день уезжали в город, а я оставалась одна. Хорошее начало для сказки: «Вот уехали семеро братьев на промысел, а сестрица Алёнушка осталась в доме хозяйничать…»

В первый день я с самого утра пошла гулять в лес. Я встала вместе с ребятами в шесть часов. Было рано, поэтому лес был ещё весь в тумане. Вы бы видели, какой это лес! Вокруг Фалуна он совершенно сказочный: огромные деревья, рощи без подлеска, видные насквозь. Исполинские дубы, холмы, долины, всё монументальное. Стоял июнь, земля под дубами была белая от цветов. Постепенно туман рассеялся. Лес наполнился солнечным светом, пахло мёдом, вокруг порхали бабочки и птицы, которых я раньше видела только на картинках. А какой там был мох! Светло-зелёный, мягкий, как пуховая перина. Какие пышные папоротники! И ландыши, целые поляны ландышей. Упоительнейший лес, нереальный, как будто из сна. Я бродила до самого обеда, не боясь заблудиться. Я вообще никогда не теряюсь в лесу.

Когда я снова подошла к съёмной избушке, мне помахала с крыльца усадьбы наша хозяйка. Она поманила меня рукой, и я подошла. Старушка оказалась словоохотливой и пригласила меня попить с ней кофе. Внутри её дом выглядел очень симпатично. Тканые половики, клетчатые занавески, медная посуда на кухонных полках и расписные тарелки на стенах. Дед сидел за компьютером и играл в покер по Интернету, но очень обрадовался гостье и тоже к нам присоединился.

За кофе мы разговорились, и я в шутку спросила, нет ли в округе диких зверей, которые могли бы напасть на меня и растерзать на мелкие кусочки. Бабуля взяла себе ещё одну булочку и говорит:

— Как же нет? Конечно есть! Куда же без них? Тут у нас полно медведей, спасу никакого прямо. А уж в этом году тем более! Их лет пятнадцать никто не отстреливал, вот они и расплодились.

— Да-а-а-а-а… — протянул дед, — много развелось медведя в последнее время. Наш хутор ведь так и называется Медведемор, потому что медведи уморили тут у нас всю живность. И посевы, и кусты, и деревья, — ну ничего посадить нельзя. Они даже кур иногда давят, вот какие лютые. Хотя, конечно, куры — это больше по части лис. А уж лис здесь много, господи боже мой! Ни одной куры не оставят, всех подчистую перетаскают. Мы уж и не сажаем ничего, а всё равно к нам лезут. У нас же пчёлы…

Бабуля подлила мне ещё кофе.

— Мы весной вообще из дому не выходим. Только до машины пройдём разве что. Вот и сейчас я тебя с крыльца позвала, а во двор даже и не спускалась. Хотела раньше к вам сходить, да не решилась. Ждала, пока ты сама появишься. Весной медведи очень уж злые, голодные. Их еда ещё не поспела. Потом, к осени, станет поспокойнее, когда грибы да ягоды пойдут, а пока что ни-ни, судьбу испытывать не надо. У нас тут каждый год то одного медведь задерёт, то другого. К нам во двор чуть не каждый день приходит, в мусоре копается. Мы уж мусорный бак на замор; стали запирать. А ему-то что? У него ж силища, как у дракона какого-нибудь. Махнул лапой, и мусорный бак развалился. Вместе с замком!

У меня по спине пополз холодок. Я живо вспомнила свою многочасовую прогулку по весеннему лесу. И представила: иду я, ничего не подозреваю, рву цветочки, напеваю весёлую песенку, а за каждым деревом затаился голодный медведь, обладающий силой, как минимум, дракона. А то и хуже. Тут дед вскричал, тыча крючковатым пальцем в окно:

— Вот! Что я говорил! Видите? Опять этот пятнистый людоед пришёл! Этот, с серым боком, который в том году Эрикссону ноги оторвал! И ходит, и ходит, как мёдом ему тут намазано!

Через окно было видно, что во дворе и впрямь происходит нечто странное. Один из десяти ульев был открыт, его крыша валялась на земле, вокруг ошалело летали пчёлы, а рядом сидел медведь, запускал лапу в улей, вытаскивал и облизывал. Медведь был действительно гигантский, намного больше, чем по телевизору. С одного бока его громоздкая туша была серой, поэтому его, наверное, и назвали пятнистым. Мишка сперва пошуровал в улье лапой, потом ему этого показалось маловато, и он засунул внутрь всё рыло. Он повернулся в нашу сторону, и я увидела, что его морда была вся в меду, даже уши.

К мёду прилипли пчёлы. Остальные пчёлы (которые не прилипли) носились над двором гудящим роем.

Ну и что ты будешь делать в таком случае? На твоих глазах этот людоед разоряет хозяйство, а ты даже носа высунуть не можешь. Не побежишь ведь на двор с кочергой и не станешь отбирать соты!

С другой стороны, всё это происходит прямо у тебя на глазах. Душераздирающее зрелище! Мы стояли и смотрели, как медведь доел мед в первом улье, а затем разломал другой. Бабушка с дедушкой чуть не плакали от досады. Над двором летали уже два роя потревоженных пчёл. Тут мне позвонил Бенни и сказал, что они скоро приедут. Я ему ответила, чтобы ни в коем случае не приезжал, потому что во дворе свирепствует медведь-людоед и всё вокруг черно от разъярённых пчёл. В итоге мы решили, что ребята останутся на ночь в отеле, а я переночую у бабки с дедкой.

Бабуля стелила мне постель и приговаривала:

— Ох уж эти мне медведи! Всё зло от них. От них, от кого же ещё? Это мне ещё свекровь покойная рассказывала, что медведи даже детей подменить могут. Такое случается, и даже чаще, чем можно было бы подумать! Например, зазевается мать, недосмотрит, ребёнок у неё сам по себе играет. А потом поворачивается — а сыночек-то совсем не тот! Так вроде всё на месте, и курточка та же, а лицо совсем дикое. Или вот ещё случай был: одна положила ребёнка спать на улице, на крыльцо коляску поставила, а сама пошла в дом по делам. Телевизор посмотрела, электронную почту проверила. Приходит, а дитя совсем не то! Не её сын, и всё тут. Какой-то весь стал как будто волосатый и мычит по-звериному. Она закричала, побежала, да уже было поздно. Унесли ребёночка. А на его место другого подложили, вот и все дела. У нас все думают, будто это тролли человеческих детей уносят, а своих взамен оставляют, да только это всё враки. Кто ж в это поверит? Тролли, как же! Кто этих троллей хоть раз видел-то? Суеверие это всё и выдумки. Нет никаких троллей. Медведи — вот кто детей уносит. Медведи, и никто другой. У нас поживёшь — сама в этом скоро убедишься!

Я вернулась из поездки на север Швеции, как Карл Линней из Лапландского путешествия. Он тогда написал толстенную книгу о флоре шведской тундры. Я тоже чувствую себя первооткрывателем и хочу рассказать об отношении местных жителей к женщинам и времени.

Женщины ценятся на севере на вес золота. Любые: страшные, старые, злющие, — словом, какие угодно. Нарасхват. Некрасивых женщин не бывает, это знает каждый северянин. Мужчины прямо бегом бегут, чтобы не прозевать. На женщин тут едва ли не молятся. Желающих много, и на всех не хватает.

Часто бывает так, что одна женщина живёт сразу с несколькими мужчинами, и это никого не удивляет. То есть не совсем так: встречается с несколькими, а живёт одна. Например, у одной моей знакомой бабули трое бойфрендов. Если можно сказать «boy» о шестидесятилетием мужчине. Ну, видимо, можно. Она ещё не выбрала, с кем жить: с отцом первого ребёнка, с отцом второго ребёнка или с отцом третьего. При этом она ещё время от времени заводит интрижки, но это так, несерьёзно, детей от тех мужчин не было. Бабуля говорит, что не такая она дура, чтобы променять свою свободу на пустые обещания. Больно жирно получится, если она согласится выйти замуж и будет принадлежать кому-то одному! Не надо делать таких глупостей. Повстречаться, поиграть раз в неделю — это всегда пожалуйста. А под венец, уж увольте. Не создана бабуля для семейной жизни! Да и на «бабулю» она меньше всего похожа. Высокая, стройная, совсем не седая, ездит на мотоцикле, а в гараже стоят четыре машины. Как я заметила, у северных женщин есть вкус к самостоятельной жизни. Им совершенно не требуется сильное плечо, к которому можно было бы прислониться.

Этой нашей знакомой семьдесят лет. А другая соседская бабуля постарше, ей уже восемьдесят. И вот стало ей что-то скучно, она дала объявление в газету: «Ищу симпатичного спортивного юношу не старше шестидесяти для нечастых встреч на его территории». Откликнулось пятьдесят человек, она выбрала самого красивого и богатого. Они так провстречались четыре года, а потом он как-то устроил весеннюю уборку и говорит ей: «Я пока полы помою, а ты бы окна протёрла». Ну, этого бабуля не стерпела, кричит: «Тоже мне, нашёл уборщицу! Пошёл вон, я тебя больше не люблю!» И завела себе другого, который её очень уважает. Который понимает, что женщины — они не для мойки окон предназначены.

Так вот, на севере Швеции просто беда с женщинами, их там совсем нет. Рождаются одни мальчишки. У моего мужа в классе было двадцать девять мальчиков и всего одна девочка. И такая мужеподобная! Выросла с девятью братьями и дралась не хуже их всех. Только она ни с кем жить не стала. В девятом классе её убили, тело расчленили и бросили в озеро. Убийцу до сих пор не нашли. «Так не доставайся же ты никому!»

Трудно на севере заполучить жену. Где ж её взять? В окрестностях свободных женщин нет, а с юга никто к ним туда жить не поедет. Мужчины же тут все как на подбор: высокие, статные, сильные, работящие, непьющие. Несмотря на нежелание женщин выходить замуж, детей на севере заводят очень рано. Собственно, молодости, как таковой, нет. Не существует и подростковой культуры. Сначала ты ещё ребёнок, а потом у тебя самого уже ребёнок.

Словом, дорогие читательницы, если у вас нет супруга, а очень надо, — теперь вы знаете, куда ехать. Некоторые русские женщины, особенно с севера России, отправляются в Швецию с целью создать семью. Кое-кому это удаётся, но лишь немногим. Я слышала массу весёлых историй про русских жён, которые не знали, куда применить свою бьющую ключом инициативу в условиях Крайнего Севера. Промучившись так пару лет и промучив своих ошалевших от их инициативы мужей, они возвращаются на родину. Зато тут прекрасно приживаются девушки из Таиланда! Их не пугают холода и полярная ночь. Как ни странно, но дети, рождающиеся от таких браков, удивительно похожи на коренное население.

В городке Стурюман мы ждали автобус, который повёз бы нас в аэропорт. Пока ждали, я рассматривала прохожих. Масса мальчишек, парней, мужчин, стариков. И ни одной женщины! Мальчишки бегали стайками, парни ходили группами, мужчины разгуливали стадами, старики ковыляли тоже стадами, правда чуть поредевшими. Причём все такие статные богатыри, что глаз не отвести! И ни одной женщины, девушки, девочки, бабушки… Если какая представительница прекрасного пола и появлялась, то только в сопровождении нескольких мужчин и непременно беременная. Причём мужчина вёз коляску, нёс слинг с малышом, вёл за руку или нёс на плечах мальчонку. А рядом — папа, дяди, братевья, дедушка, целая свита. А она идёт, вся сияет, несёт спереди свой живот. Богиня. Такая простая, ненакрашенная, непричёсанная, одета кое-как, но горда собой и красива внутренней самоуверенной красотой. И во взгляде у неё — превосходство, нечто магическое. Волшебство!

На границе с Норвегией установлен памятник женщинам: стол, а вокруг, взявшись за руки, сидят каменные шведка, норвежка и лопарка. На столе горит вечный огонь. Пока есть женщины — есть жизнь на севере.

Ещё я расскажу вам о местном образе жизни и отношении ко времени. На севере времени не существует. Люди встают, ложатся, едят, выходят на улицу тогда, когда у них есть к этому охота, а не когда это было бы разумно с точки зрения времени. Детей вечером не укладывают спать. Заснёт, когда устанет. При этом сами родители спят так крепко, что хоть из пушки пали — не разбудишь, и вопли ребёнка их не беспокоят. Спален тут нет. Люди спят там, где их застал сон. На диване в гостиной, на полу, на стуле за столом. Чтобы спать, не обязательно ложиться в постель, переодеваться в пижаму или чистить зубы. Никаких приготовлений нет, переход ко сну происходит внезапно, и так же внезапно наступает пробуждение. Никто не обращает внимания на спящих, окружающие не выключают телевизор, не стараются говорить тише. Но и не будят нарочно, не трогают.

Гости тут могут нагрянуть в любое время суток. Сколько раз случалось, что в час или два ночи раздавался звонок в дверь и вваливались наши родственники. Тут же включался свет, ставился на огонь кофейник, начинались разговоры. Поход в гости не может быть приурочен к какому-то времени, нет.

Наоборот, время для визита гостей наступает тогда, когда на пороге возникают знакомые лица. Мне объяснили, что это, наверное, зависит от стародавней привычки, когда ещё саамы жили в тундре и от одной семьи до другой порой было не близко. Люди приезжали друг к другу тогда, когда позволяли погода и обстоятельства. Когда получилось, тогда и приехали. Бабушка мужа раньше работала в больнице и видела много местных жителей, так она рассказывала, что для них вообще не существует понятие времени. Например, они не понимали, что значит: опоздать на завтрак. Что значит, завтрак уже кончился? Я ещё не ел, а он уже кончился? Но я ещё даже в столовую не ходил. Мой завтрак начнётся тогда, когда я приду. Если еды сегодня нет, то так и скажите, что нет!

Каково было моё удивление, когда однажды в два часа ночи к нам приехали дальние родственники и все тут же вскочили и начали готовить кофе и разговаривать. Мало того, родственники заявились с детьми, и те стали с грохотом носиться по дому, их никто и не думал укладывать. Мы снова легли спать часа в четыре. А в семь уже опять загрохотали на кухне противни с булочками и закипел чайник. В гости пришла бабушкина подруга! Семь утра — отличнейшее время для визитов, правда? На кухне так громко разговаривали, что спать я не могла и выползла в халате поздороваться. На кухне я увидела маленькую бодрую старушку в красной шали, с огромной серебряной бляшкой в форме переплетающихся оленей. Она макала в кофе сыр моцарелла, вылавливала его ложкой и ела. Сложно привыкнуть к такому способу кофепития, но так уж северянам нравится. Интересно, как приживаются тут иностранные продукты, как они находят своё место в рационе людей, ещё недавно и слыхом о них не слыхавших.

Так вот, бабулечка, оказывается, явилась с другого берега озера. Вышла в четыре и к шести как раз дошла. Побывала в церкви, а потом заглянула к нам. Но церковь же закрыта в такую рань! Да, но пастор спит чутко, он услышал шаги и встал. Открыл ей дверь.

Когда бабуля ушла, я попробовала снова лечь, но в девять к нам привезли четырёх маленьких мальчиков, чтобы они пока побыли у нас, а то не с кем оставить. Я подумала: когда же мы будем спать, если к нам то и дело приходят гости? Я не могла спать несколько суток, пока мы жили в этой квартире, но остальных это не смущало. Они время от времени засыпали и просыпались, как кошки. То один, то другой разваливался на диване, закрывал глаза и дремал часик-полтора, потом снова вставал. К моменту отъезда домой я совершенно озверела от недосыпа и буквально кидалась на своих родственников.

Они меня утешали: ничего, выспишься в самолёте. Спать в самолёте? Вы бы ещё сказали, выспишься на аттракционе «Американские горки»! Маленький самолётик кидало вверх и вниз, как фантик от конфеты, я сидела, панически вцепившись в кресло, и держала наготове бумажный пакет. Моя жизнь определённо была в опасности. А справа и слева от меня сладко спали муж со своим братом, как будто мы никуда не летим, и кошмарные дети не бьют ногами в спинку кресла, и стюардесса не вопит над ухом: «Вам кофе или чай?!»

Мой знакомый с севера Швеции рассказывал о своей школе. В его родной деревне было (и есть) две школы: шведская, обычная, и саамская.

Вторая — школа-интернат, потому что саамы кочуют по тундре и им было бы трудно каждый день привозить детей на уроки. Интернат представляет собой одноэтажный длинный дом, сложенный из брёвен и покрашенный в красный цвет. В окнах вывешены всякие предметы искусства, сделанные руками учеников: геометрические фигуры из дерева и шкур, зачастую невероятно сложные. Внутри школы все стены от пола до потолка увешаны такими же народными промыслами: деревянными резными птицами, ткаными половиками, плетёнками из кожаных ремешков, картинами из бисера и керамической посудой. Шведская же школа представляет собой серый бетонный куб, обнесённый сеткой.

Разница поразительная! Два разных мира. Хотя очень сложно определить, кто из жителей деревни саам, а кто нет. По крайней мере, внешне все похожи. Отличие только в образе жизни и в желании (или нежелании) говорить на саамском языке. Те, кто выбирает шведский, впоследствии никогда не могут избавиться от акцента и грамматических ошибок. Всегда слышно, что человек приехал с севера Швеции.

В саамской школе количество учеников колеблется в зависимости от времени года. Родители забирают детей, когда нужна помощь в уходе за оленями.

В общем и целом в школе живут примерно пятьдесят детей. Но в деревне их не видно. Что есть они, что нет — всё одно! Чтобы кто-то из них вышел на улицу — это большая редкость. А уж чтобы пойти, например, в магазин!.. Не представляю себе такой ситуации. Обитатели интерната испытывают чуть ли не панический ужас перед деревней. Слишком много людей и собак. Хотя это самое тихое место, какое только можно себе представить, где никогда ничего не происходит, а живого человека увидишь разве что в окне проезжающей мимо машины! Я там провела целых три недели, и за это время только я одна ходила по дороге от дома и до магазина. Выпал снег, и дорогу замело. Так вот, там не было ничьих следов, кроме моих. Я одна ходила туда и обратно. Я прошла в магазин, я прошла из магазина. Постепенно сугробы росли, снега наметало всё больше, тропинка становилась всё уже.

Но для интернатских это всё-таки слишком шумно. Их школа стоит на отшибе, и дверь её выходит прямо в лес, чтобы можно было в любое время незаметно уйти и вернуться.

Занятия ведутся не каждый день, и присутствовать можно по желанию. Уроки в основном сводятся к предмету под названием «труд». Дети готовят еду, плетут макраме, ткут, прядут, чешут шерсть. Другие науки почему-то даются им тяжело. Их пытались приобщить к спорту, но ничего не вышло. Отличительная черта саамов — они ни за что не будут двигаться без крайней необходимости. Если можно сидеть в жарко натопленной комнате, они будут сидеть. Беречь силы, отдыхать. Так что, какая там физкультура, остаётся один труд.

Наша бабушка, которая работала в местной больнице, рассказывала, что саамов всегда отличишь по ногам. Саамы никогда никуда не ходят. Если надо и если погода позволяет, то они едут на санях, запряжённых собаками. Либо на снегоходах, если уж на то пошло. Если погода не позволяет, остаются дома. Если есть хоть один шанс из ста никуда не поехать — саам остаётся дома. Если можно просто полежать и ничего не делать, саам лежит и ничего не делает. Мозоли, шершавые пятки — это совершенно не саамские ноги. Они носят меховые сапожки с мягким сеном внутри и предпочитают лишний раз не утруждать ноги. Но их можно понять. Если саам заболеет, велика вероятность того, что он умрёт. По крайней мере, так было ещё совсем недавно. Поэтому нужно всё воспринимать спокойно, беречь силы, долго запрягать, медленно ехать. Лучше опоздать, лучше вообще не приехать, чем выбиться из сил, устать, замёрзнуть, заболеть и — умереть. Пусть будет медленно, зато надёжно!

Среди местного населения всегда существовало противоборство двух школ. Сказать, что саамская школа приравнивалась к дурдому, значит не сказать ничего. Хотя дети здесь не были буйными и тихо ткали свои половики. «Шведским» детям всегда хотелось подстеречь и побить детей из саамской школы, но те никогда не давали им такой возможности. Сидели себе дома и носа на улицу не высовывали, даже к окнам не подходили. Что происходит за стенами школы, их ничуть не интересовало. Вроде бы они находили достаточно трудным вообще присутствовать в школе, а уж выходить — это было за пределами их понимания.

Мой знакомый рассказывал, что однажды они с друзьями караулили у саамской школы, пока оттуда не вышли трое мальчишек. На голову ниже «шведских» школьников, в национальных костюмах, со стриженными в кружок волосами. Накинулись на них, те не кричали, не дрались, дали себя побить.

Под конец потасовки один из пацанят вдруг вынул откуда-то охотничий нож и, ни слова не говоря, отрезал нападавшему ухо. В то время как пострадавший вопил на залитом кровью снегу, трое саамских школьников не стали убегать и прятаться, а преспокойно пошли куда-то по своим делам, даже не обернулись. Потом, конечно, вызвали полицию, устроили разбирательство, но саамы вели себя так, будто не понимали, о чём речь, и на вопросы не отвечали. Их, конечно же, отпустили.

В классе у моего знакомого был один саамский мальчик, его звали Утти Умма. О нём никто ничего не мог сказать, потому что тот всегда молчал. Его считали дурачком. Утти ходил в школу далеко не каждый день, мог появиться в середине дня или в конце и всегда обязательно в национальном костюме, в шапке с лентами, с огромной серебряной бляшкой на ремне.

Чтобы попасть в школу, ему требовалось проделать неблизкий путь. Его семья жила отдельно от всех, за болотом, и нужно было сперва пройти на лыжах до шоссе, там сесть на школьный автобус и приехать в деревню. Утти это удавалось не всегда. Если он по какой-то причине опаздывал на автобус, то этот день был потерян для школьных занятий и можно было возвращаться домой. Автобус ходил раз в день. Если на улице была пурга, ливень или сильный мороз, Утти не решался отправиться в такое рискованное путешествие. Иногда посреди урока вдруг открывалась дверь и заходили его родители, ни слова не говоря и ни на кого не глядя. Тогда Утти вставал и уходил вместе с ними. Это означало, что они по какой-то причине оказались в деревне и собрались ехать домой, ну и сына забрали заодно, чтобы уж сделать два дела одновременно.

Утти Умма сидел на первой парте и постоянно вырезал из дерева домики. Приносил с собой в школу нож и дерево и вырезал целый день напролёт. Если его о чём-нибудь спрашивали, он отвечал: «Не знаю».

Количество домиков множилось. За день он мог сделать с десяток. Складывал их в кожаный заплечный мешок и уходил. Учителя поставили на нём крест. Сначала пытались жаловаться родителям, но оказалось, что те не сильны в шведском. Пытались его стыдить — без толку. Остальные дети попробовали бить Утти. Но он так отчаянно и жестоко сопротивлялся, будто на карту поставлена его жизнь. Не считался ни с чем, дрался как сумасшедший, раздирая в кровь всех вокруг, и от него отступились.

В итоге все отстали от Утти, он получил возможность тихо сидеть за первой партой и вырезать домики.

Когда мальчику исполнилось десять лет, стало ясно, что писать и читать он никогда не научится, и его перевели в соседнюю саамскую школу. Утти и его родители восприняли это без эмоций. Говорят, там он продолжал делать то же, что и всегда.

Однажды под Рождество разбили рынок на главной площади. Хотя это нельзя назвать площадью. Перекрёсток двух главных улиц в деревне: Центральной и Торговой. Зимой на севере много туристов, на лыжах катаются. Может, и купят какие-нибудь товары народного промысла. Выставили лотки, на них сушёная оленина, копчёный лосось, тапки из оленьего меха, всякая бисерная мишура. Пришёл Утти с большим мешком, встал и выставил деревянный домик на вытянутой руке. Сто крон. За день он продал все домики.

Когда ему исполнилось тринадцать лет, он зарегистрировался как частный предприниматель, оформив бумаги за подписью мамы и папы. Зарегистрировался бы и раньше, да местная администрация сочла этот шаг несерьёзным. Сейчас Утти Умма — самый богатый человек в деревне. У него есть всё. У его семьи четыреста оленей, восемь саун, двадцать снегоходов и пять коптилен. Выдал замуж четырёх сестёр, достойно схоронил восьмерых бабок. Утти продолжает вырезать деревянные домики и продаёт их туристам по сто крон. Он уже стал местной достопримечательностью, и с ним фотографируются японские туристы.

Совершенно похмельные люди с серыми лицами еле-еле сходят утром с парома. Они бредут по терминалу «Викинг Лайна», а впереди бежит экскурсоводша, и ей не менее плохо, чем самим отдыхающим.

Мои знакомые приехали на день в Стокгольм, и я их встречаю. Их поездку никак не назовёшь приятным отдыхом. Ночь в автобусе, следующем из Петербурга в Хельсинки, стояние на границе, день в столице Финляндии с посещением максимума музеев, ночь на пароме, потом день в Стокгольме, ещё одна ночь в автобусе, Копенгаген, поход в театр, и обратно по тому же маршруту. Неслабая нагрузка для пожилых людей! Причём вся группа состоит из пенсионеров. И зачем только они решились на такую поездку?

Мои знакомые (назовём их дядя Сеня и тётя Лена) остановились в стороне от толпы и растерянно озираются. Они выглядят очень устало, но улыбаются. Мы обнимаемся и дальше уже идём вместе. Решено, что я поеду с ними на экскурсию и по дороге мы поболтаем.

Автобус старый, грязный, тесный. Сиденья допотопные, с низкими спинками: не облокотиться и не поспать. Багажного отделения нет, и сумки приходится держать в руках. Пахнет бензином. На чумазых окнах висят розовые занавесочки. Автобус выезжает с паромного терминала и едет через промзону. Почему-то именно в это утро зарядил дождь, всё кругом какое-то особенно серое и неприглядное. Стокгольм выглядит непрезентабельно, на улицах мокро и гадко. Мне даже стало обидно, что не удастся показать город с наилучшей стороны. А ведь до этого целую неделю стояла замечательная золотая осень!

Я говорю:

— Вы не подумайте, у нас не всегда так мерзко, это просто сегодня день такой.

Но дядя Сеня с тётей Леной с интересом смотрят в окно, и это меня немножко успокаивает.

Мы разговариваем о том о сём, они передают мне посылку из дому: палку колбасы, русские кроссворды и таблетки, которых не купить в Швеции. Словом, то, что среди моих здешних друзей ценится на вес золота. Я улыбаюсь, представляя, как приду вечером домой и съем колбасу — всю сразу, в одно лицо.

Сзади нас устроились два мужика, от которых ужасно воняет перегаром. Они прихватили с собой бутылку и начинают опохмеляться прямо здесь же. Слева от нас сидят ещё два мужика, которые оказались не столь предусмотрительны и теперь обсуждают, как бы им слинять из автобуса, найти магазин и купить чего-нибудь.

Экскурсоводше, кажется, не до шуток. Скрыть своё состояние она не может, тяжело вздыхает и шепчет в микрофон: «Ох, Господи, что ж такое…» Её мутит, она не может стоять спиной по ходу автобуса, поэтому извиняется и садится на переднее сиденье. Но, так или иначе, экскурсию провести надо, как бы плохо ей ни было. И вот раздаётся её хриплый голос:

— Итак, мы въезжаем в город Стокгольм…

Почему-то она говорит «Стохолм». С сильным ударением на оба «о». Вот так: «СтОхОлм».

— Этот город очень красивый, очень старинный и очень культурный. (Господи, плохо-то как…) В городе СтОхОлме много старинных домов и улиц. И дворцов. Посмотрите направо, вы увидите дом, построенный в 1761 году, его площадь занимает семьсот квадратных метров, крыша весит четыре тонны, а всего в нём насчитывается пять этажей. (Господи, да что ж такое…)

Экскурсоводша открывает бутылку воды и пьёт, бульканье усиливается микрофоном.

— Теперь посмотрите налево. Вы увидите дом восемнадцатого века постройки, его фундамент занимает двадцать метров квадратных, и он насчитывает пятнадцать метров в высоту. А вот это — чурка! Да-да, не смейтесь, так по-шведски будет «церковь». Чурка святой Биргитты.

В автобусе слышен дружный смех. Пассажиры повторяют:

— Чурка! Ха! Ты слышал, Толян? По-шведски «церковь» будет «чурка». Прикинь! Вот бы у нас в Москве так назвали! Ну, вообще!

Экскурсоводша, видимо, повторяет эту шутку каждый раз, как бывает в Стокгольме. И всякий раз срабатывает. На самом деле «церковь» по-шведски будет «щирка», но тётка этого не знает и с удовольствием шутит ещё раз:

— Чурка святой Биргитты! Хи-хи.

Спереди сидит полная женщина в спортивном костюме, а рядом её дочка в чёрных очках, на голове — наушники, капюшон надвинут на самые глаза. Перед ними — испуганный муж и мальчик лет десяти в вязаной шапочке, как мы носили, когда я была маленькая. Такая шапка с завязками под подбородком и с помпоном на макушке. Я и не знала, что мальчиков всё ещё заставляют носить такие стыдные шапки!

Женщина в спортивном костюме громко комментирует рассказ экскурсоводши, всё вызывает у неё агрессивный восторг. Она то и дело толкает локтем свою дочку или хлопает рекламным проспектом по макушке мужа.

— Света, ну Света, что ты не слушаешь! Сними немедленно эти свои наушники! Ну мы же в Стокгольме, Света! Вон, посмотри, какие дома! Дом похож на тот, где тётя Нина жила, ну на Пороховых, помнишь? Коля! Ты же не слушаешь! Потом ничего не запомнишь! Коля, толкни Витю, чтобы слушал. Он не смотрит! Витя, смотри скорей! Вон, видишь, какой дом? Тётя сказала, двадцать метров в высоту. И фундамент весит четыреста тонн. Коля, он всё опять пропустит! Света, а ну немедленно сними очки, ты ничего не увидишь!

Её дочка демонстративно разглядывает потолок и лениво отвечает, не переставая жевать:

— Пошла на фиг.

Тут женщина со второго сиденья спрашивает звонким голосом:

— Скажите, пожалуйста, а когда мы поедем в музей Карлсона?

В автобусе начинается оживление, прокатывается ропот:

— Да, точно, когда Карлсона-то покажут? Надо было билеты заранее купить, а то не попадём. Были в Стокгольме, а в музей Карлсона не зашли! Я своим обещал, что обязательно схожу.

Надо сказать, что в Стокгольме НЕТ музея Карлсона! И сам он совершенно непопулярная фигура. Это произведение Линдгрен тут читают гораздо реже, чем, например, книги «Роня, дочь разбойника» или «Братья Львиное Сердце». Честно говоря, я лет до двадцати вообще не знала, что эти книги переведены на русский язык, и прочла их уже во взрослом возрасте. Шведский фильм про Карлсона сильно отличается от нашего русского любимого всеми мультика. Там самый лучший в мире Карлсон похож на толстого глуповатого мальчишку, который почему-то умеет летать. Он в основном ест. Замечательной истории про фрёкен Бок и дядюшку Юлиуса в шведском фильме нет и в помине, а ведь в этом же весь смак! Без фрёкен Бок рассказ о Карлсоне становится просто перечнем детских шалостей. Ребята играют в привидение, гуляют с собакой, едят торт, ломают игрушки. Трогательные отношения между скучающим в одиночестве мальчиком и сомнительным проходимцем, который называет себя Карлсоном, отсутствуют напрочь.

В Стокгольме имеется Музей-квартира Астрид Линдгрен на Уденплане. Есть Музей книг Линдгрен — развлечение для самых маленьких — с паровозиками, домиками и куклами. А музея Карлсона нет. Но этого экскурсоводша знать не могла. У неё в путеводителе написано: «Юнибакен. Музей Астрид Линдгрен» — туда и повернул автобус.

И вот мы вышли на острове Юргорден, где каких только музеев нет. Это Мекка, куда возят всех туристов, чтобы они не разбредались по городу, а концентрировались бы в положенном месте. Шведы вообще всегда умеют локализовать проблему и решить её самым элегантным способом. На острове масса интереснейших музеев, есть даже зоопарк и парк аттракционов. Но русских туристов почему-то всегда водят по одному и тому же маршруту: корабль Густава Вазы и Юнибакен, тот самый, где Карлсон. Наверное, когда-то давно кто-то составил туристическую программу, и с тех пор не было смысла её менять. Спросите любого, кто был в Стокгольме в составе туристической группы, что он видел. И вам ответят: корабль и Карлсона.

Люди вышли из автобуса под дождь, на улице было холодно и противно. Фасад музея выглядел облезлым, мокрая вывеска не казалась особо привлекательной. Мужчина рядом со мной сказал:

— Так, ладно, ребята, вы пока постойте, а я в магазин сбегаю.

Какой ещё магазин? На острове нет магазинов!

А если бы и были, ничего крепче трёхградусного пива мужик бы там всё равно не нашёл. Но он об этом не знал и быстрым шагом удалился в направлении серпентария. Мы вошли в музей. Кроме нас там были ещё четыре группы русских туристов и две шведские семьи с детишками от трёх до пяти лет. Одна мама сказала своему малышу:

— Это Карлсон… Видишь, летает? У него на спине моторчик, он вот так: тыр-тыр-тыр — и полетит.

И тут тётка в тренировочном костюме понеслась вперёд, перепрыгивая через искусственные клумбы, скамейки и деревца.

— Ой, вы только посмотрите! Карлсон! Света, иди же сюда! Иди скорее! Коля! Я кому говорю! Давай сюда, фотографируй скорей! Давай меня с Карлсоном! Коля, скажи Вите, пусть посмотрит! Такое раз в жизни бывает! Больше нигде не увидишь!

Похмельные мужики набились в паровозик и поехали по железной дороге в путешествие по миру сказок Астрид Линдгрен. Играли песенки из кинофильма «Эмиль из Лённеберги», поезд шёл со скоростью полкилометра в час, переезжая из домика Пеппи в домик сыщика Калле Блумквиста, а шестеро бугаев визжали от восторга.

— Блин, Толян! Снимай скорей! Я такой еду! Блин, Пеппи Длинныйчулок! Как настоящая! Мать твою перемать! А это что за лошадка? Ой, смотри, обезьянка! Ну бывает же такое!

Молодые родители с детьми в полном недоумении глазели на туристов, которые с воплями носились по музею. Тут вернулся мужик, который ходил в магазин. Он разочарованно развёл руками:

— Порожняком пришёл, ребята. Всю округу обегал, магазина не нашёл. Ни одного ларька нет, я уж пять автобусных остановок пробежал, даже на остановках ничего не купить. Я в какую-то будку сунулся, думал, там продаётся, а там змеи какие-то. Где у них тут бар-то? Ой, а это что такое? Карлсон?!!!

Страдающие похмельем отправились к билетёрше, и самый смелый из них сказал с вопросительной интонацией: «Бар? Дринк?» — и показал рукой, как будто подносит рюмку ко рту. Билетёрша попыталась им объяснить, что здесь нет бара. «Нет. Здесь нет бара. Нет бара. Бара нет, нет бара». Страждущие отошли, ропща. Девушка, проверяющая билеты у входа, тихо сказала своей напарнице:

— Знаешь, так странно. Я уже четыре года здесь работаю, и всегда одно и то же. Русские туристы кричат: «Карлсон! Карлсон!» Потом начинают кататься на детском паровозике. Потом спрашивают, где у нас находится бар. Их так много! Целыми группами приезжают. Почему-то им обязательно нужно в наш музей. Никак не пойму, чем он им так нравится.

Да всё просто: русских только сюда и привозят — вот они и приезжают целыми группами.

Пора было уходить, мы начали выбирать сувениры. Одна пенсионерка жаловалась, что она так хотела привезти домой Карлсона, а ничего подходящего в продаже нет. Разве это Карлсон? Какая-то рыжая кукла, совсем не похож. Ей бы хотелось нормального, как в мультике. И Пеппи тоже не та, похожа на злобную клоунессу.

Закончился день в Стокгольме. Уже стемнело, и не переставая моросил осенний дождь. Перегретый автобус, где сильно пахло бензином, увозил нас назад к терминалу парома. Люди устали, обмякли на сиденьях. Экскурсоводша притихла в своём углу около водителя и уже не считала нужным развлекать почтеннейшую публику рассказами о квадратных метрах городских зданий. Уже у самого парома она всё-таки встрепенулась, включила микрофон и сказала, как ей и полагалось по долгу службы:

— Итак, мы покидаем город СтОхОлм. Желаю всем приятно отдохнуть на пароме. Завтра у нас по плану — город КОпехаген.

В Стокгольме ноябрьский вечер, пять часов. Сегодня стемнело в два. Небо затянуто плотными чёрными тучами, фонари зажгли сразу после обеда. Дождь не идёт, но так сыро, что каждый вдох кажется глотком воды. Освещение на улицах какое-то тусклое, жёлтые огни фонарей и совсем грустные окна. На Сёдере старинные деревянные особнячки перемежаются каменными современными домами. Я стою как раз на старинной улице, и здесь вдвойне темно, вдвойне сыро, как будто наступила осень в квадрате. Осень-осень. Как на картинке. Деревянные заборы из красных досок, треугольные крыши одноэтажных домиков, низкие маленькие окошки. Ветви яблонь свешиваются из-за калиток, сегодня их нещадно треплет ветер.

Нужно сказать, что только очень богатые люди могут позволить себе жить в таких частных деревянных домах в центре города. Через окошки видны старинная мебель, кафельные голландские печи и серебряные подсвечники. Там внутри, наверное, уютно, красиво. Наверное, и жизнь там идёт какая-то более гармоничная, упорядоченная, счастливая, лишённая тех мелких проблем и дурацких недоразумений, какими полно моё существование. По крайней мере, мне нравится представлять, что в этих сказочных домиках и жизнь тоже сказочная.

На церкви пробило четыре, из ворот детского сада потянулись к остановке дети с родителями. На улочку, где я стою, свернули две маленькие фигурки и побежали по брусчатке. Девочка и мальчик лет четырёх. Она — вся нараспашку, растрёпанная — тащила мальчика за руку, увлекая за собой. Он, аккуратно одетый, явно был менее доволен происходящим, чем она. Девочка кричала: «Расмус! Расмус! Ну Расмус же! Побежали скорей! Давай, давай! Смотри скорей! Давай сейчас побежим к тебе и будем играть! Ну, у тебя же есть двор? Будем там играть во дворе! Давай я буду паровозом, а ты — пассажиром! Ту-ту-у-у-у-у! Или нет, я буду лошадью, а ты — всадником, давай? И-го-го-о-о-о-о! Я всё могу, и лошадью тоже! А хочешь, а хочешь, а хочешь, ты будешь пилотом, а я самолётом? Самолёт-бомбардировщик, хочешь? Ну, давай скорей побежали уже играть!»

Мальчик споткнулся и упал. Девочка его подняла, отряхнула, чмокнула в щёку и потащила дальше. Он тихо всхлипывал, но не решался сопротивляться. Тут из-за поворота показались двое взрослых: мужчина и женщина. Почему-то сразу было видно, что они не муж и жена, но родители этих детишек, и почему-то было понятно, кто чей. Видимо, забрали малышей из садика и вели домой. Какой-то отрезок улицы им было по пути. Они представляли собой такую же колоритную пару, как и дети. Молодой мужчина лет тридцати в светло-сером коротком пальто, в полосатом шарфе розово-оранжевого цвета, в очень дорогих очках с дымчатыми стёклами, в узких брючках, подвёрнутых снизу, и в кедах «Конверс». В руках у него ничего не было, кроме ноутбука в розовом футляре. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад. Он шёл медленно, с отсутствующим видом глядя по сторонам, иногда деликатно подавляя зевок. Рядом с ним подпрыгивала на камнях брусчатки женщина его же возраста. Выше своего спутника на голову, настоящая такая шведка. Высокая, худая, с фигурой мальчика-подростка. Джинсы, засунутые в боты на меху, огромная куртка, застёгнутая не на ту пуговицу. Синтетический шарф, замотанный так, что получался какой-то безумный узел без конца и без начала. На голове грязно-белая флисовая шапка, из-под которой во все стороны лезли наэлектризованные светлые волосы. Женщина несла за спиной огромный рюкзак, а в каждой руке по нескольку полиэтиленовых пакетов, и при этом она ещё умудрялась вести велосипед. К велосипеду была привязана собачка неизвестной породы. Последняя радовалась жизни и рвалась во всех направлениях, запутывая поводок вокруг своей хозяйки. Женщина улыбалась во весь рот и всё время что-то говорила:

— Линус, а вы уже нарядили ёлку? А мы нарядили! Ну и что, что до Рождества ещё месяц, а мы уже. Детям нравится, так вот я и подумала: чего ждать-то? Так тяжело ждать! Всегда хочется поскорее! Ну так пусть радуются, жалко, что ли? Линус, а вы приходите к нам в Рождество! Мы будем ужасно рады! Будете отмечать в узком семейном кругу? А, да-да, я понимаю, конечно… А вы тогда потом приходите, на следующий день, пусть дети поиграют, а мы посидим, поболтаем. Сразу уезжаете на Ривьеру? А, да, понимаю, конечно. Ой, я такая всегда бестактная, вы извините, Линус, что я так вас приглашаю. Лотта! Лотта, не бегай на дорогу! Играйте здесь! Фрассе, не прыгай на него! Осторожно! Ой, извините, собачка вам запачкала подол пальто. Давайте я сейчас вытру!

Да нет же, я вытру, я сейчас. Простите нас, пожалуйста. Ну, вот уже и не видно ничего, вы потом дома солью посыпьте, а потом мокрой рукой сотрите, и всё сойдёт!

Тут взрослые подошли к крыльцу одного из красных домиков, мужчина сказал «до свиданья» (по-шведски это будет «хей-хей») и вставил ключ в замочную скважину. К нему подбежали двое детей. Девочка скакала от восторга.

— Дядя Линус, дядя Линус, а мы сейчас пойдём домой и будем с Расмусом играть в лошадь. Он будет на мне кататься по двору. У вас же есть двор?

На что мужчина ответил:

— Расмус сейчас пойдёт домой — к себе, а ты пойдёшь домой — к тебе. Вы поиграете завтра в садике.

— Ну пожалуйста, ну дядя Линус, ну мы хотим играть у вас дома!

— Нет, я сказал, что Расмусу пора домой — к себе.

Ты живёшь не здесь, а вон в том доме. До свиданья, Лотта.

— Но дядя Линус!!!

Пока они говорили, мальчик уже проскользнул в прихожую и спрятался за висящим пальто, однако продолжал одним глазом подсматривать за тем, что происходит на улице. Девочка тоже с удовольствием забежала бы внутрь, но Расмусов папа загораживал дверной проём. Тогда в разговор вмешалась растрёпанная мама:

— Лотта, как ты можешь быть такой навязчивой?

Вы поиграете завтра в садике, а сегодня с нами не хотят играть. Слезь с крыльца и не трогай пальто дяди Линуса. Пойдём, ну пойдём же. Видишь, дядя Линус устал на работе. Он так устал, что даже разговаривать не может. Видишь, какие у него усталые глаза? И Расмусу тоже надо отдохнуть.

Тут мужчина, воспользовавшись моментом, закрыл дверь у Лотты перед самым носом. Та соскочила с крыльца и взяла маму за руку. То есть за ручку полиэтиленового пакета, который несла мама.

— Мам, а почему они устали? А почему мне никогда не надо отдохнуть?

И они пошли вниз по улице, мимо красных маленьких особнячков, мимо садов, где за заборами всё ещё цвели поздние астры, по направлению к современным высотным домам, светившимся всеми окнами сразу. Высокая нескладная женщина с растрёпанными волосами катила велосипед и гремела банками в полиэтиленовых пакетах. Вокруг скакала и лаяла бодрая собачка. Подпрыгивала такая же нескладная девчонка в расстёгнутом комбинезоне, обещая лет через двадцать стать точной копией своей мамы.

Они прошли, и всё стало тихо на старинной улочке. Вдруг запела какая-то птица. Вы не поверите, в ноябре месяце, в темноте, в дождливый холодный вечер, в воздухе разнеслось нежное птичье пение, как будто наступил май. Где же этот удивительный певец? Я осмотрела все окрестные деревья. Вот он! За забором утомлённого мужчины с ноутбуком, на облетевшем кусте сирени в свете тусклого фонаря сидел скворец. И так заливался, такие выводил трели, таким чистым высоким голосом! Как будто вот-вот распустятся на деревьях почки. Как будто это не скучный ноябрьский дождь поливает улицу с самого утра, а майский шумный и тёплый ливень умыл весь город. Такая вдруг свежесть разлилась в воздухе, мне даже показалось, что я чувствую запах сирени.

Покуда есть такие вот певчие птички, которые вдруг прилетают и поют, и прыгают с ветки на ветку — совершенно бесплатно и ничего не требуя взамен, — покуда случаются на свете чудеса в самый разгар осени, может быть, ещё не всё потеряно?

У нас есть знакомый, его зовут Магнус. Здоровенный такой жеребец, метра два ростом. Краснощёкий, широкоплечий парняга: белозубая улыбка до ушей, мягкие штаны, растянутый свитер. Глаза горят, брови вразлёт, на щеках ямочки, светлые волосы падают на спину крупными беспорядочными кольцами. Занимается тяжёлым физическим трудом. Он известен тем, что у него очень много детей. Уже девять, и десятый на подходе. И все дети — от разных женщин, представляете!

Бедняга работает на трёх работах, то есть на трёх заводах, чтобы прокормить всю эту ораву, и днём работает, и ночью. От этого Магнус стал совершенно рассеянным, всё на свете забывает и путает, но не теряет весёлого расположения духа. Так даже веселей, если ничего не помнишь. Он искренне любит всех своих детей, и они его обожают, но вот их мамы с Магнусом жить не хотят. Из-за его безответственности. Ну кому ж нужен такой недотёпа? И вообще, шведские женщины не очень-то заинтересованы в семейной жизни. А он бы с удовольствием женился, но куда там! Никто не желает серьёзных отношений. Поэтому Магнус встречается несерьёзно, через интернетные сайты знакомств.

И такой уж он человек: как встретится с девушкой — так ребёнок. Это просто невероятно! Всего один раз, и вот Магнус скоро опять станет папой. Некоторые годами пытаются завести ребёнка, но не могут, а наш Магнус со всех сторон окружён малышами примерно одного возраста. Причём сам он никогда не может объяснить, как так получилось. Вроде бы занимались любовью в презервативе и никакой неожиданности не произошло, а потом оказалось, что Анна беременна. Ну и дела! Дальше — больше. Магнус даже не кончал, а результат всё тот же, девочку назвали Гретой. В предпоследний раз он не только не кончал, но даже и вообще не трахался! Посидели за бокалом вина, поговорили о литературе, а потом у любительницы изящной словесности вдруг начал расти живот. Необъяснимо! Не иначе тут замешаны высшие силы.

Над Магнусом все смеются, называют его простофилей. Друзья заподозрили неладное и даже посоветовали ему сделать тест на отцовство, чтобы узнать, точно ли это его ребёнок. А он отказался. Говорит, конечно мой, чей же ещё? Я отец! Вы разве не видите, что малышка похожа на меня, как две капли воды?

Я думаю, что мы имеем дело со шведским богом плодородия. Всё, чего он ни коснётся, тут же начинает расти и прибавлять в весе.

Магнусу надоело жить одному, он сдал одну комнату немецкому студенту Фрицу. Не знаю уж, что там между ними было, но Фриц вдруг начал толстеть как на дрожжах. Такое пузо выросло, еле в дверь пролезает. А был худой, я точно помню.

Мы дали Магнусу почитать книгу, он вернул две одинаковых. Говорит, не помню, которая из них ваша. Я подарила ему на день рождения герань в горшке, через полгода эта герань заняла уже всё окно и цвела гигантскими агрессивными ярко-алыми соцветиями. Я на всякий случай держусь от Магнуса подальше, а то как бы чего не случилось.

По шведским народным обычаям дети имеют право жить с обоими родителями, даже если те не живут друг с другом. А также им нужно видеться со своими сводными братьями и сёстрами. Поэтому одну неделю дети проводят с мамами, а другую с папами. Соответственно и Рождество они так справляют: один год там, другой здесь. И вот наступило Рождество 2008 года. Все девять детей приехали в гости к Магнусу в его тесную холостяцкую квартирку, где толстый (бывший худой) Фриц готовился к экзамену по шведской литературе. Магнус очень обрадовался, погрузил всех отпрысков в старую ржавую машину и повёз в магазин, затариваться едой к празднику. Ну, поскольку мам нет, они не стали брать картошку с фрикадельками, а купили на всех конфет, пирожных, печенья, варенья, кока-колы и рождественского кваса. Поехали назад. А надо сказать, что декабрь в 2008 году выдался невероятно снежным, ну просто первый раз такой. Всё занесло, ни проехать, ни пройти. Магнусова машина застряла в сугробе, села на брюхо и ни с места. Холодно, снег валит, темно, скоро по телику начнутся мультики, но Магнус с детьми не унывали. Они открыли мешки с покупками и принялись есть и пить. Магнус начал толкать машину, ему помогали прохожие, и — ура! — дело сдвинулось с мёртвой точки. Машина рванула с места, но при этом Магнус зацепился джинсами за бампер и напрочь оторвал весь перед штанов. А машина села в снег ещё глубже. Рядом остановился полицейский патруль, вышли бравые ребята в униформе и с рациями. Спрашивают, что случилось. А Магнус стоит, штаны держатся на честном слове, сверкает красными кальсонами, всё видать, в каждой руке по ребёнку. «Daddy is coming home!» Гаишники спрашивают:

— Куда везёте детей?

— Домой.

— К кому домой?

— К себе.

— Чьи дети?

— Мои.

— Но… они же все одного возраста.

— Всё равно мои.

— Этого не может быть.

— Ох, знали бы вы, тогда б не спрашивали!

Полицейские посмеялись, вытащили машину и проводили их до самого дома.

Говорят, под Новый год случаются самые невероятные чудеса. И это правда, я сама видела. Магнус познакомился по Интернету с девушкой, и скоро у них родится ребёнок. Для неё — первый, а для него — десятый. Её зовут Изольда. Грустная такая, маленькая, худенькая девушка, учительница младших классов из заштатного городка. Она всю жизнь была одинокой и хотела завести ребёнка, но у неё ничего не получалось. То ли мужчины ей попадались какие-то не такие, то ли дело было в ней. Она и по врачам бегала, и в санатории всякие ездила, и таблетки пила — ничего не помогало. Она смирилась с перспективой одинокого существования. А потом Изольда решилась на искусственное оплодотворение, уже и дата была назначена, и деньги уплачены. Остался месяц. И тут вдруг — чудо! Наш Магнус! И откуда только он взялся? Не иначе, спустился с неба на золотом облаке. Всего один вечер с пивом в его разгромленной квартире, и вот уже она на третьем месяце. Ангел, светлый мой ангел!

И с Магнусом тоже случилось новогоднее чудо. Раньше никто и никогда не хотел с ним жить. Спать — да, но жить, делить стол и дом — нет. Никому он не был нужен. А теперь Магнус вовсю готовится к свадьбе, у них с Изольдой всё серьёзно. Он, когда рассказывал, чуть не плакал. Говорит, прихожу с работы, а она меня ждёт, радуется, что я дома.

Недавно они были у нас в гостях. Изольда такая стала красивая, загадочная, как будто она знает что-то такое, чего никто не знает (и это правда). Сидит и улыбается. Скоро на свет появится новый человек, и он будет самым-самым замечательным. Начнётся новая жизнь. Спасибо нашему Магнусу — шведскому богу плодородия.

Дело было в Нурланде, два года назад. Один саам женился на русской.

Он сперва женился на саамке и нажил четверых детей, но жена захотела кочевать и ушла в тундру. Он думает что же делать? Посидел за кофе, пораскинул мозгами. Ну не дурак же! Посредством этих размышлений саам изобрёл замечательнейший выход из положения и решил проблему самым элегантным образом.

Он задумал найти себе новую жену через Интернет. Совсем другую, не такую, как его Кюликки. Хорошую, домашнюю, которая не хочет кочевать. Да и поумнее хотелось бы, а то Кюликки больно уж была простовата.

Ну, залез он в Интернет на сайт знакомств. Нашёл себе там русскую девушку из Питера. Лучше не придумаешь! Тридцать пять лет, юрист, два высших образования. Красавица, на фотографии такая вся в вечернем платье, на высоких каблуках, с мобильным телефоном. Написал ей, съездил, встретился, подарил ей всякие подарки. Они вместе гуляли по городу, посетили музей и балет. Её мама кормила жениха домашним супом и называла «Степаша». Всё с самого начала складывалось хорошо. Влюблённые не стали долго ждать и вскорости поженились. У них была настоящая свадьба с белым платьем и фатой.

Поженились, и она быстро переехала в Нурланд. И что же было дальше? Она ждала заграницы, Монте-Карло, огней большого города, красивой и беззаботной жизни. Он ждал новой жены, которая и готовила бы лучше прежней, и с делами управлялась быстрее. А вышло всё иначе.

Питерская жена заартачилась. И то ей не так, и сё не эдак. Нет, ну всё ей не нравится! Платьев вечерних четыре штуки, а надеть некуда! По тундре, что ли, она будет гулять в вечерних туалетах? Туфли на каблуках, в Питере купленные, никуда не годятся! Муж — козёл! Ничего сам решить не может, всё её спрашивает! А главное, нет работы. В Питере она была юристом, а здесь вся деревня живёт на пособие по безработице, из дома выходят раз в неделю — в магазин. Жене, как иностранке, пособие не полагалось, и она сидела на шее у мужа.

А тут подоспел Новый год, сами понимаете, критическое время. Она привыкла отмечать шумно — он привык отмечать тихо. Ну, новый, ну, год… Ну, пошли к родственникам, ну посидели… В час ночи пришли назад. Она вдруг как разозлится ни с того ни с сего, как схватит хрустальный шар с полки, как жахнет об пол! А этот шар, между прочим, в Стокгольме куплен. В девяносто втором. Он триста крон стоил. И вся деревня приходила на него посмотреть. Шутка ли, целый круглый шар, и весь из чистого хрусталя, предмет гордости, ни у кого такого не было. А дура-жена взяла и разбила его на мелкие кусочки!

Ну, тут уж саам не стерпел! Всё ей высказал, что думал! И про колготки, которые очень дорогие, и про билеты в Питер. Ничего не утаил. Ну, она говорит: а что, давай я вообще уеду назад. А он отвечает: давай, скатертью дорожка. Она и уехала.

А саамский мужик взял обратно свою старую жену. Трудно, что ли, бабу в тундре найти? Разве она умеет прятаться? Дура же: дурой была, дурой и помрёт. Нашёл да задал ей трёпку: дома сиди, нечего туда-сюда ходить.

Живут вот, пятый у них недавно родился. Мальчик.

Молодой человек вышел из метро на станции Мариаторьет. Было второе февраля. В тот день наконец-то выпал снег, впервые за зиму. Снег мёл так, будто Господь решил вывалить весь годовой запас осадков на крыши Стокгольма. Дул сырой ветер. Молодой человек поднял воротник и огляделся.

На вид ему было лет девятнадцать. А звали его, предположим, Арвид. Беспорядочные кудри трепал ветер, снег таял на пушистых светлых усах. Так странно было видеть усы на совсем юном лице. Но это его совсем не портило, скорее, придавало лицу пикантности. Пальто на молодом человеке было тонюсенькое, чёрное, до колен, застёгнутое на одну только среднюю пуговицу.

Перчаток у него не было. Покрасневшими пальцами юноша вытащил из кармана блокнот и ручку. Это тоже было несколько странно. Кто же пишет ручкой в блокноте, когда у каждого есть ноутбук, или айфон, или хотя бы мобильник? Тем не менее молодой человек открыл блокнот и записал:

«Шведская литература закончилась сто лет назад. Всё, что было нужно, уже написал Стриндберг. А если что-то и осталось, то об этом написал Сёдерберг. Остатки дописал Бергман и снял по этому сценарию фильм».

Он закрыл блокнот, втянул голову в плечи, сунул руки в карманы и пошёл вперёд, к Слюссену. Был будний день, одиннадцать часов, и на улице оказалось совсем мало народу. Арвид ничем не был занят, потому что он только что покончил с курсом литературы при университете. Об этом ещё никто не знал, он принял решение всего лишь два часа назад. Утром вышел из дома, чтобы поехать на поезде в Уппсалу и в девять тридцать приступить к занятиям, но, не дойдя даже до метро, понял, что с университетом покончено раз и навсегда.

Ложь, ложь, везде ложь. Зачем это всё нужно? Читать книги, которые уже кто-то когда-то написал? Делать вид, будто что-то в этом понимаешь? Делать вид, что тебе интересно! Обсуждать роль Стриндберга в скандинавской литературе двадцатого века. Читать свой доклад перед двадцатью студентами, у которых таланта не больше напёрстка, а важности — море. Арвид почувствовал, что его тошнит от злости, и остановился посреди дороги, прижав руку к животу.

Вдруг около него кто-то упал на тротуар. Он посмотрел, это была сомалийская женщина в хиджабе. Она поскользнулась и тяжело рухнула на задницу прямо у ног Арвида. На уровне его груди оказалось круглое шоколадное лицо, перекошенное от удивления или от боли. Лицо было намазано чем-то блестящим. Под нарисованными бровями горели огромные чёрные глаза, жирно подведённые карандашом, так что стрелки шли до самых ушей. На женщине были оранжевый платок, потом красный платок, а совсем сверху — чёрное длинное покрывало до пят. Так как сомалийка упала и теперь сидела на земле, стало видно, что на ногах у неё джинсы и кроссовки. Арвид заметил огромный выпирающий живот и понял, что она, наверное, беременная.

Пока они находились в таком глупом положении, к ним подошёл маленький худенький мужчина в белой вязаной тюбетейке и сказал несколько слов на непонятном языке. Слов Арвид не понял, но голос звучал требовательно и жёстко. Мужчина был, видимо, мужем этой сомалийки или каким-нибудь родственником. Он не стал помогать женщине, даже руку не протянул, и она попыталась встать сама. Сперва перевернулась на четвереньки, проползла метр до столба, ухватилась за него и начала тяжело подниматься на ноги. Мимо шли дети и смеялись.

Арвид чуть не бегом бросился в сторону по переулку. Он задохнулся от бега и остановился у красного дощатого забора. В щели заметала вьюга, а за забором виднелся двор, весь в снегу, и голые деревья. Перед калиткой росла яблоня. Арвид обнял ствол одной рукой. Попытался отдышаться. Он вынул из кармана блестящую фляжку, отвинтил крышечку и глотнул коньяку. Потом снова достал блокнот и ручку и написал:

«Жизнь, я не понимаю тебя! Отец Всемогущий, который на небе, если Ты есть, зачем Ты всё так устроил? Какой в этом смысл? Неужели Тебе это нравится? Может быть, Тебя это развлекает?»

А в это время в Уппсальском университете начиналось практическое занятие по скандинавской литературе. Арвид мог по минутам представить, что там сейчас происходит. Классная комната с белыми стенами, белые столы поставлены буквой «П», так, чтобы каждый сидел лицом к преподавателю. Железные жёсткие стулья. Студенты с ноутбуками и бумажными стаканчиками кофе. У них в группе целых семь девушек, которых зовут Мария, и четыре Лизы. Марии носят джинсы и свитера разных оттенков розового, длинные светлые волосы расчёсаны на прямой пробор. Впрочем, Лизы выглядят точно так же и, несмотря на длинные волосы, совершенно мужеподобны. Молодые люди более разнообразны, но Арвид никак не может запомнить их имён. Все они изображают романтиков, носят носки разного цвета, не бреются по три дня и надевают вельветовые пиджаки сверху на футболки с глубоким вырезом. Все они совершенно женоподобны, несмотря на короткие волосы. Вот сейчас одна из Марий выходит к доске с ноутбуком, открывает программу «Powerpoint», и на доске у неё за спиной появляется крупный портрет Сёдерберга. Она говорит:

— Яльмар Сёдерберг, шведский писатель и журналист. Дебютировал романом «Заблуждения», 1895 год. Самое известное произведение Сёдерберга — роман «Доктор Глас», 1905 год. В прессе выступал против нацизма. Лауреат стипендии Фрёдинга за 1941 год.

Конечно, все тут же узнали статью из Википедии, но преподаватель и ухом не ведёт. Остальные Марии и Лизы заметно занервничали, ведь их заготовленные выступления начинаются с точно таких же слов! Когда Мария заканчивает свой доклад, один из романтических юношей вытягивает ноги в проход между столами, качается на стуле, покусывает кончик карандаша и изрекает:

— Feedback. Если мне позволят высказать своё мнение, то я назвал бы выступление Марии — не побоюсь этого слова — блестящим.

В университете шли занятия, а на Сёдермальме шёл снег. Арвид по-прежнему стоял, опершись о красный забор, с фляжкой в руке. Он заглянул в щель между грубо сколоченными досками. Там было снежно и тихо, двухэтажный дом не подавал признаков жизни. Кусты смородины превратились в сугробы, никаких следов не было, от крыльца к калитке не была прокопана даже самая узенькая тропинка. Дверь дома вела на веранду, застеклённую зеленоватыми мутными стёклышками. Казалось, что в окна веранды вставили ледышки, но на самом деле, наверное, эти окна просто несколько лет не мыли. По бокам веранды было ещё по окну, за одним из них угадывалась комната, оклеенная обоями в цветочек. Арвид разглядел кафельную голландскую печь и часы на стене.

За домом зияла белая пустота, там был обрыв над морем. Арвид подумал, что если подойти к самому краю и глянуть вниз, то закружится голова. Он снова вынул блокнот и написал:

«Старый милый дом. Спокойствие над хаосом северного моря. От уюта гостиной с камином и креслами до ледяной пропасти — один шаг. Что ты смотришь своими тёмными окнами? Или ты видишь меня насквозь?»

Перелезть через забор оказалось не так уж сложно. Арвид встал на спинку скамейки, опёрся о перекладину, подтянулся и упал в сугроб уже с той стороны. Он боялся нашуметь, но снег «съел» все звуки. В доме вроде бы никого не было. Несмотря на ранние сумерки, в окнах свет не горел. И всё-таки Арвид принял меры предосторожности: пригнулся, спрятался за кустами и быстро пробежал вдоль забора к самому обрыву. На эту сторону не выходило ни одно окно, и его не могли здесь увидеть.

Он подошёл к самому краю и заглянул в бездну. Метель вихрем падала сверху вниз и взлетала снизу вверх, кружась, как вода в водовороте. Миллиарды белых мух носились над незамёрзшим морем. Внизу светились точки огней на Кунгсхольмене, жёлтыми вспышками проносились машины. В сгущающихся сумерках Арвид вынул свой блокнот, уже намокший от снега, и записал в нём:

«Хотя я не знаю зачем. Безнадёжно. Стынет верёвка, облитая водой на морозе. Пальцы не гнутся, и не распутать узел».

Он набрал в грудь побольше воздуха, зажмурился, раскинул руки и замер. Сейчас. Навсегда, никогда, сейчас.

Вдруг юношу сильно качнуло, какая-то сила схватила его за воротник пальто, кинула, швырнула, он со всей дури упал назад и остался сидеть в снегу, как та сомалийка на улице у метро. Над ним стоял старый дед с бородкой клинышком и был одновременно похож и на режиссёра Бергмана и на Отца Всемогущего, который то ли есть на небе, а то ли его и нет. Дом полыхал всеми своими окнами, а в снегу виднелась борозда следов, как раз от крыльца и до обрыва. Дед запыхался, его клетчатая рубаха была застёгнута не на ту пуговицу, а ботинки едва не сваливались с ног, потому что не были зашнурованы. Дед Бергман, яростно сдвинув кустистые брови, страшно ругался, потрясая своей стариковской палкой, и это было совсем не смешно. Палка обрушилась на плечи Арвида, и тот откатился в сторону, чувствуя, как снег забивается в рукава. Следующий удар пришёлся по спине. Дед, видя, что его жертва намеревается улизнуть, сделал несколько прыжков и крепко схватил Арвида за шиворот, проявив тем самым неожиданную силу. Удары сыпались один за другим, а старик приговаривал:

— Маленький подонок! Ворюга! Щенок! На тебе! На тебе за Стриндберга! На тебе за Белльмана! За Сёдерберга твоего любимого! За Бергмана! За Лукаса Мудиссона! За Пушкина, за Гоголя, за Эрланда нашего Лу! Вон отсюда, вон из моего сада! Стырить что-нибудь хотел? Все ко мне лезут, все, кому не лень! Заходите, люди добрые, берите, что хотите! Что за народ пошёл паршивый? Вон отсюда, и чтобы больше ни ногой! Я тебе покажу Фрёдинга, я тебе покажу Гарделля, я тебе такую Лизу Марклунд устрою — чертям в аду тошно станет!

Литературным чертям в литературном аду!

У нас есть приятель Ярри — очень большой и весёлый рыжий парень. Они с моим мужем вместе учились в школе. Это человек невероятного оптимизма, всё время хохочет и рассказывает анекдоты. Вот такой замечательный у него характер, никогда не унывает. И даже если иногда ему бывает невесело, Ярри всё равно не теряет присутствия духа.

Он время от времени нам звонит и рассказывает, что его бросила очередная девушка. Ярри находит девушек по Интернету, переезжает к ним жить, а через пару месяцев снова оказывается не при делах. Таким образом он пожил и поработал во всех крупных городах Швеции. В последнее время он придумал хитроумнейший план: познакомиться с многодетной одинокой женщиной, не очень молодой и уж совсем не красивой, и быстренько затащить её под венец. Вот и получится у него семья! А жених наш Ярри хоть куда! Красивый, заботливый, много зарабатывает, дома не мусорит, вкусно готовит, обожает детей, не пьёт, не курит, компьютерными играми не интересуется. Золотые руки! Всё может починить, хоть табуретку, хоть машину, хоть мобильный телефон. Странно, что его никто не хочет. Всё-таки шведки — непонятные существа.

Ну, сказано — сделано. Нашёл Ярри себе многодетную женщину за сорок, она с ним разок сходила на дискотеку, потом переночевала у него дома, а утром он проснулся — её нет. По телефону сказала, что не очень заинтересована, хоть вино было и вкусное. Использовала его как сексуальную игрушку, и привет. Ну, Ярри наш совсем озверел и поклялся, что не нужны ему никакие бабы, он и сам как-нибудь свой холостяцкий век проживёт. Не сахарный, не растает, вот так.

Вскоре нам позвонила бабушка и сказала, что Ярри взялся за ум и вернулся в деревню своего детства, работу ему тут же устроили, живёт в собственном доме, который от деда остался. Он переехал, чтобы ребёнок человеком вырос, на природе, на воздухе. Хотя ребёнок не совсем его, а его друга. От первого брака. Бывшей жене ребёнок не нужен, да и его папаша тоже. Ну, не важно, дети — это ведь дети, какая разница чьи. А отец ребёнка родом из соседней деревни, на год старше Ярри, в той же школе учился. Они теперь вместе живут. Я спрашиваю бабушку:

— Так что, наш Ярри наконец-то вышел из гардероба? Давно пора!

— Да нет, — отвечает, — какой там гардероб? Парень просто хочет жить нормально! Надоело ему по бабам шляться. За ум взялся!

Потом позвонил и сам Ярри, рассказал, как ему теперь хорошо живётся. С парнем жить — никаких проблем! В доме всегда всё есть, зарабатывают оба прилично, никогда не ссорятся, есть с кем поговорить. Опять же, ребёнку лучше в полной семье. Ярри сказал:

— Эрик и дров нарубит, и машину помоет, и снег уберёт. А я пока по хозяйству. У нас всегда чисто, посуда в раковине не лежит, как у моей бывшей. Вместе в лес ходим, он мне свою винтовку подарил, а себе купил новую. А вечером мы вместе можем выпить по пиву и посмотреть телевизор, нам нравятся одни и те же программы. Понимаешь, я просто хочу жить нормально! Как все люди! Я взялся за ум.

И это наш Ярри очень правильно сделал. Так что, ребята, пора бы нам всем тоже взяться за ум!

Мы быстро идём по вечерней улице. Сегодня суббота, толпы нарядных людей стоят в очереди у дверей ресторанов и дансингов. Холодно, но многие одеты в совершенно открытые платья на бретельках и куртки нараспашку. Девушки в летних туфельках на высоком каблуке. Мужчины в розовых рубашках, все с набриолиненными волосами.

Мы пробегаем мимо очередей, сворачиваем на широкий проспект. Мы — это я, Брайан и его новый приятель Жан-Пьер. Этот Жан-Пьер только что прилетел из Парижа, и одет он по-французски: в растянутый бежевый свитер с высоким воротом. На шее у него длинный узкий шарф, а на голове — берет. Честное слово, берет! Наш друг выглядит настолько не по-шведски, что на нас оборачиваются прохожие. Конечно, мы же находимся на Остермальме, в самом гламурном районе города, где тусуется вся блестящая и стильная молодёжь. Брайан нашёл Жан-Пьера через Интернет, они договорились встретиться, и вот теперь француз прилетел в Стокгольм, но вдруг оказалось, что в нашу весёлую компанию он никак не вписывается. Брайан шепчет мне на ухо:

— Слушай, он так мне надоел! Я, как увидел его в аэропорту, сразу всё понял. В Интернете-то он выглядел гораздо лучше. Без свитера этого дурацкого. Ещё и берет надел! Ну и что мне с ним теперь делать? Надо было сразу сказать, что ничего не получится, но мне не хватило смелости, а теперь уже поздно. Он такой душный, грузит про ситуацию во всём мире.

Хорошо хоть, что остановился не у меня, а в отеле.

А то о чём бы я с ним разговаривал? Вот с Интернетом всегда так: фотография одна, а человек — другой!

Мы забежали в нужную нам дверь, и холод стазу закончился. В фойе тепло и пахнет парфюмом, громко играет музыка. Веселье уже в полном разгаре. Вокруг масса знакомых лиц, хоть я и не знаю по именам, кто есть кто. Брайан комментирует:

— Вон, видишь? Это Маттиас, он всем даёт. А это — Тобиас, его можно снять каждый четверг в бассейне «Эриксдалсбадет».

— Откуда ты знаешь?

— Это написано в его профайле на Фейсбуке!

Мы берём по джину с тоником, а Жан-Пьер предпочитает бокал красного вина. Ну как можно пить красное вино на дискотеке? Он пытается завести разговор о беспорядках в Париже, но, к счастью, вокруг такой шум, что мы ничего не слышим.

Кстати, про Париж. Младший брат Брайана недавно был в Париже, и город ему жутко не понравился. Знаете почему? Брат не нашёл магазина. Он пробыл там целых два дня и не видел ни одного путного магазина. Вот ведь какой странный город, а ещё столица! И как только эти французы вообще там живут? Как оказалось, младший брат Брайана приехал из маленького шведского городка, где существуют две главные улицы: Центральная и Торговая. На их пересечении стоит торговый центр, где под одной крышей расположены все магазины, какие только можно себе представить. А в Париже так много улиц, и все такие разные, и повсюду масса каких-то маленьких лавочек. Ничего не понятно! Таким образом, брайановский младший брат ничего не купил и вернулся домой сильно разочарованный.

Пока мы всё это обсуждаем, на сцене начинается шоу. Полуголые моряки исполняют какой-то морской танец вроде нашего «Яблочка» и поют: «Когда наш корабль пришёл в Амстердам». Постепенно они раздеваются всё больше и наконец остаются в одних серебристых трусиках. Посетители визжат от восторга, хлопают в ладоши и суют деньги танцорам под резинку нижнего белья. Я рвусь на сцену и трогаю одного морячка за живот, он в ответ игриво шлёпает меня по рукам.

Вечеринка набирает обороты. На четырёх танцполах играет совершенно разная музыка, и мы переходим из одного зала в другой, чтобы потанцевать под что-нибудь новенькое. К нам подходит элегантный пожилой фотограф и спрашивает, не хотим ли мы сняться для журнала. О, это мы всегда хотим! Выкаблучиваться перед камерой, а потом любоваться на свою фотографию в модном журнале — что может быть веселее? Поэтому мы позируем и так и эдак, стильный фотограф щёлкает своей дорогостоящей камерой, а менее удачливые посетители смотрят на нас с завистью. Им не повезло!

Тут мы замечаем, что куда-то подевали нашего французского друга, его уже давно не видно и не слышно. Ну и фиг с ним, наконец-то он отстал. Вскоре выясняется, что Жан-Пьер попал в надёжные руки. Его покровительственно обнимает двухметровый Тобиас, которого можно снять в бассейне «Эриксдалсбадет» по четвергам. Жан-Пьер смотрит на него, как кролик на удава, и, кажется, доволен поворотом событий.

Кого здесь только нет! Кожаные мотоциклисты в ошейниках и фуражках, в начищенных сапогах по колено. Королевны в мехах и перьях. Балетные мальчики, которые танцуют совершенно профессионально, с чувством. Стайка тоненьких тайских юношей с кукольными личиками, больше всего похожих на бабочек. И масса обыкновенных шведских ребят в джинсах и футболках. Есть даже несколько девушек, так что не я одна такая.

Я замечаю одну очень колоритную фигуру: парень, одетый под Гитлера. Весь в коричневом, галифе, характерный пиджак по моде сороковых годов, даже стрижка как у Гитлера, с чёлкой на один глаз.

Усов, правда, нет. Никогда не видела ничего более эффектного. Выглядит потрясающе! Мы какое-то время на него смотрим, потом я подхожу и говорю в полном восторге:

— Слушай, твоя фашистская униформа — просто супер! Ты это сам сшил?

А он вдруг как заорёт:

— Что ты сказала?! Повтори! Какая униформа? Фашистская? Да я за мир! Да я состою в антифашистском движении! Да я вообще! Ты, русская мразь, убирайся в свою Россию, чего тебе здесь надо? Жалко, что вас всех не перерезали в сорок первом! Да ты вообще соображаешь, что ты говоришь? Немедленно выметайся отсюда, чтобы я тебя больше не видел! А ну быстро собрала вещи и пошла к чёрту! Давай-давай, проваливай, а то я долго церемониться не буду, сейчас как вломлю!

Я никогда не видела, чтобы кто-то был на меня так зол, честно. На меня ещё так ни один человек в жизни не орал. Вид у Гитлера был самый решительный, я даже подумала, а уж не обкурился ли он.

И действительно, что ему стоит хорошенько вломить мне по лицу? Парень не шутил, это было видно, он еле сдерживался. Мы с Брайаном схватились за руки и побежали к выходу. Не скажу, чтобы мы испугались. Скорее, было весело, что за нами гонится Гитлер. Как в мультике или в компьютерной игре. Вот мы уже у входной двери. И тут откуда ни возьмись снова выскочил этот фашиствующий, как чёртик из шкатулки.

— Ага, ты ещё здесь! Мразь большевистская! Я что тебе сказал? Во-о-о-о-о-о-он!

Он нагнул голову и понёсся на нас, собираясь, видимо, боднуть с разбегу в живот. Мы с визгом отскочили в сторону и вылетели на ночную улицу. Мы стояли на тротуаре, держась за сердце и отдуваясь, а с той стороны двери слышались возня и вопли. Один охранник сказал другому:

— Опять пришёл этот Гитлер. Мы его пытаемся не пускать, но он всё равно всякий раз пролезает. Совсем больной человек, живёт на таблетках, уже два раза в дурдоме лежал.

Охранники помогли нам раздобыть пальто в гардеробе, и мы побрели к станции метро. В Стокгольме поезда ходят даже ночью, хоть и не часто. Ждать оставалось ещё полчаса, и мы решили пройти несколько остановок пешком. По дороге Брайан вдруг вспомнил, что у него с собой кое-что есть.

— Ой, у меня же в сумке пирожки с капустой!

— У тебя в сумке пирожки? Ты бредишь, что ли? Откуда?

— Парикмахерша дала.

— Господи, какой-то бред: парикмахерша дала пирожки, а ты их принёс в ночной клуб… Ну давай их съедим, что ли.

Мы шли по ночному городу и жевали очень вкусные домашние пирожки. Я таких не ела с тех пор, как умерла моя бабушка. Бабушка у меня пережила войну и считала, что пирожки — это самая лучшая еда, потому что от них быстро поправляешься. Мы шли и говорили про фашизм. Не понимаю, как можно фашиствовать, ведь Вторая мировая война уже давно закончилась и человечество осознало, к чему привёл весь этот ужас. Как можно после этого делить людей на касты, обзывать меня «русской мразью» и всё такое прочее? Костюм Гитлера — это всего лишь костюм, такой же смешной, как, например, костюм клоуна или Микки-Мауса. Надев на себя коричневые галифе и зачесав чёлку на один глаз, ты не становишься фашистом. Ты становишься ряженым на шведской гей-вечеринке, и не более. И если кто-то говорит, что твой гитлеровский костюм очень прикольный, то совершенно необязательно бить его головой в живот. Так я рассуждала. Ну что ж тут поделать? Наверное, охранники были правы: нам попался чокнутый тип, который живёт на таблетках. Иначе как объяснить такое странное поведение?

Я рассказала Брайану, что когда ещё только переехала на Оланд и начала работать, у нас на кухне была фашиствующая повариха, финская тётка средних лет. Она в первый же день мне всё высказала: дескать, я должна говорить по-фински, раз уж я ем финский хлеб, а иначе могу убираться в свой свинарник, откуда приехала. И жалко, что русских всех не перебили, а то бы воздух в Европе стал значительно чище. Дальше она со мной принципиально говорила только по-фински, и её не волновало, что я не понимаю. А через несколько недель разразился скандал, потому что эта повариха уже всех достала: она, оказывается, ко всем относилась так же, как ко мне, независимо от национальности. Её уволили, а на её место взяли очень приветливую милую женщину, тоже финку.

Вот так мы прошли шесть остановок и сели на свой поезд. А я всё никак не могла успокоиться. Нет, ну это же надо? Мне тридцать два года, и меня сегодня впервые выгнали из ночного клуба. Прямо взашей вытолкали, как какую-нибудь хулиганку. Даже не верится! Мне очень нравится эта мысль: Гитлер выкинул меня за дверь гей-клуба.

Уже в вагоне Брайан получил эсэмэску от нашего французского друга: «Прости, сегодня к тебе не поеду. Я встретил совершенно особенного человека, пока что не могу открыть его имя. Спасибо за всё. Твой Ж.-П.».

Видела сегодня в метро потрясающую сцену! Если бы в кино такое показать, так никто бы не поверил, сказали бы, что это режиссёрская выдумка. Сейчас расскажу, тут главное дело в том, как участники были одеты.

Еду домой. Наискосок от меня сидят четверо эмо. Трое мальчиков и одна девочка. Думаю, я правильно определила их пол, но могла и ошибиться. По крайней мере, трое были высокие и худые, а девочка кругленькая. Такие все яркие, разноцветные: чёрные чёлки, розовые футболки, клетчатые жилетки, узкие брючки с цепочками. У одного на голове шляпа, у другого цилиндр. Мальчишки с накрашенными губами, на ногтях чёрный лак. Феерические ребята! Девочка очень полненькая, но в белых колготках и в майке, юбочка коротенькая, всё видать. Под белой майкой нет лифчика, мягкая грудь невероятного размера. Сквозь белые колготки просвечивают красные трусики в горошек. На ногах совершенно стоптанные кеды со здоровенными дырками на пятках. Вся такая в японских зверюшках и штучках, на предплечьях масса шрамов. В руке девушка держала леденец на палочке, который она то и дело яростно лизала.

Мальчишки — один мрачнее другого. У одного на щеке нарисована слеза. Другой сам плачет, без рисунков. У третьего лицо закрыто чёлкой, и ничего не видно. А девочка, наоборот, такая вся восторженная, шумная, то и дело принималась петь какую-то песенку мультяшным голосом.

Один мальчик сидел на коленях у другого и громко рыдал, остальные его демонстративно обнимали. Разговор был примерно такой:

— Господи, есть ты или нет? Ненавижу! Всё кончено! За что? Я хочу умереть. Зачем мне эта жизнь? За что мы все так страдаем? Сегодня же! Прощайте! Хватит с меня! Последний день! Сейчас приду домой, и всё. Только бы этих придурков дома не было!

— Мика, возьми меня с собой!

— И меня!

— И меня!

— Не бросай нас, не уходи! Мы все вместе уйдём! Мика, мы всегда будем вместе, даже после смерти!

— Не могу больше, сейчас достану нож и начну себе руки резать!

— Не надо, нас же высадят с поезда, как в тот раз!

— А я буду!

— Господи, зачем я только родилась?

Ну точно как я в школьном возрасте! Какие милые, славные, смешные ребята. Эх, мне бы их годы, я бы тоже нарядилась во всё чёрное и пошла бы сидеть на ступеньках площади Сергельс Торг. Я бы купила себе такие розовые колготки в сеточку, сумочку в виде японской зверюшки, сапоги на огромнейшей платформе и стала бы вся такая очень разноцветная. А что, я бы смогла. В своё время мы с ребятами тоже неплохо повеселились! У меня были армейские ботинки, мини-юбка, гольфы выше колен, малюсенький рюкзачок, круглые чёрные очки и вязаная шапка. В любую погоду, зимой и летом, я бегала тусоваться на улицу Гончарную, около Московского вокзала. Курила сигареты с ментолом, слушала «The Сиге», и у меня были такие же точно друзья. И мы тоже клялись умереть вместе, но сначала — дружить всегда-превсегда!

Еду, любуюсь ими. А напротив меня сидит парочка, ну просто герои фильмов Кустурицы. Юноша и девушка лет семнадцати. Судя по говору, уроженцы южных регионов бывшего СССР. Он худой, ушастый, носатый, смуглый, с чёлочкой, похож на цыгана. Пёстрая рубашка, пиджак ниже задницы (неужели такое до сих пор бывает?), штаны от костюма и начищенные БЛЕСТЯЩИЕ остроносые ботинки. Она крашеная блондинка, русопятое личико, и фигура самая что ни на есть женская. Сказала бы «бабская фигура», но про юное создание так не говорят. Клеёнчатая юбочка, туфли на каблуках и белая блузка. В ушах маленькие золотые серёжки с камушком, на шее крестик. Он сидел, расставив ноги и сцепив руки в замок. А она, наоборот, сжав колени и подогнув слегка в сторону. На коленях у девушки стояла белая сумочка, на замке которой крест-накрест покоились её руки. Рядом с каждым из них на полу стояло по огромному клетчатому баулу, на вид тяжёлому.

Даже не верится, что в наше время до сих пор есть такие типажи. Да ещё и в центре Стокгольма! Как будто на машине времени их сюда перенесли из девяностых.

Всю дорогу девочка пилила мальчика, что-то ему строго выговаривала по старой доброй славянской традиции. На что он отвечал:

— Да ты шо, Марина! Ты ж знаешь, я за тебя горы сверну! Я тебе клянусь, ты одна только в моём сердце!

А она ему вполголоса:

— Ну ты же мне обещал, разве не помнишь? Ты сказал, что будешь вести себя прилично. Какой же ты всё-таки странный парень: говоришь одно, а делаешь другое. Ты сказал, что мы поедем к маме и возьмём батарейки для телефона, разве не помнишь? И что? Ну как я могу тебе после этого верить? Если ты мне и дальше так будешь врать, я тебе вообще ничего не стану рассказывать. Господи! Ты посмотри на себя! Ну где ты уже так заляпался? Ты себя в зеркало-то видел? Я тебе говорила, не ешь на улице, ты же обещал не есть. А сам? Купил на улице сосиску в тесте. Ну как мы теперь явимся к моему брату? Мне с тобой и по улице-то стыдно идти. Ну, дай я вытру. Да подожди ты, не вертись. Ну вот, почти не заметно. Господи, за что мне такое наказание?

Ушастый хватал её за руку, в которой был зажат носовой платок, и целовал, и оправдывался:

— Мариночка, ну прости! Прости, я больше так не буду. Ну шо я могу с собой поделать?

Похоже, парнишка, в отличие от своей подруги, совсем не понимал по-шведски. И ему стало любопытно, что там эмо кричат на соседних скамейках. Он на них всё время украдкой поглядывал, а Марина, наоборот, демонстративно не интересовалась шумными соседями. Парню становилось всё любопытнее, к тому же на него в упор смотрела японская девочка в белых колготках, ну та, которая почти без юбки. Ей вроде бы тоже было интересно, и она по шведскому народному обычаю совершенно не стеснялась разглядывать соседа напротив.

Парень попросил свою Марину перевести, чего это ребята так кричат. Она переводит:

— Да ничего там интересного нет! Глупости какие. Тебе делать, что ли, нечего? Тоже мне, нашёл интерес. Ну, он говорит, типа, что жить не хочет. Ага, этот в клетчатом. Что он типа страдает. И нож достал, чтобы себе руки резать. А эти другие говорят, что типа с ним умрут вместе. Что жить друг без друга не могут.

Тут ушастый мальчик посмотрел на эмо, потом на Марину и говорит:

— Они шо, совсем дурные?

У нас в офисе работал один армянин моего возраста; назовём его Георгий. Он приехал в Швецию в качестве беженца, когда был ещё подростком. Как я поняла, он получил убежище как жертва армяно-азербайджанского конфликта в конце восьмидесятых.

Этот Георгий был красивым парнем, хорошо образованным, на работе занимал приличное положение, его уважали за целеустремлённость, за профессионализм. В личной жизни у него тоже было всё в порядке: жена, ребёнок, квартира-машина-дача. Вот только имелась у него одна странность: Георгий рассказывал совершенно дикие истории. Причём постоянно. Иногда ему удавалось поймать какую-нибудь жертву и вывалить на бедолагу очередную историю, но чаще он говорил, обращаясь ко всем сразу. Поэтому сотрудники его избегали, особенно в обеденный перерыв.

Все истории Георгия были похожи одна на другую, и одновременно они очень напоминали народные сказки. Кажется, я такое уже где-то читала. В них непременно имелись: мистика, предсказания, вещие сны, старики, появляющиеся из леса, маленькие девочки, превращающиеся в зверей. И обязательно присутствовали родственники Георгия, без этого ему было неинтересно! В истории принимали участие его брат, сестра, троюродный племянник, прадед, жена брата, первая девушка племянника. Так или иначе, но родство по крови должно было быть вплетено в интригу повествования. Ещё в истории неизменно шла речь о смерти, о предсказании смерти или о любви, закончившейся смертью.

По большей части все рассказы создавались по следующей схеме:

1) родственник Георгия влюбляется в самую красивую девушку деревни, она отвечает взаимностью:

2) появляется какое-нибудь необычное существо и предрекает им скорую разлуку и смерть;

3) в деревню входят солдаты и убивают родственника;

4) девушка понимает, что предсказание сбылось.

Всё рассказывалось на полном серьёзе, и я даже несколько дней думала, что это правда. Только представьте: взрослый, образованный, солидный человек в деловом костюме и при галстуке, с ноутбуком под мышкой рассказывал сказки и сам в них верил. Георгий давно «ошведился», так что это всё говорилось по-шведски без малейшего акцента, хоть и с армянской экспрессией. Истории были бесподобные. Я думаю, они заслуживают того, чтобы записать несколько из них на бумаге. Вот, например.

Или другая история.

Ну и, разумеется, история про любовь.

Иногда Георгий рассказывал продолжение этой истории: якобы Арминэ забеременела после первой (и последней) ночи любви и вскоре родила мальчика. Родного племянника нашего Георгия! Не зря оба брата поплатились жизнью, спасая женщину от гибели. Зато их славный род не прервался, а, наоборот, остался жить в веках. Георгий доводил себя этой историей чуть не до слёз. Он всякий раз торжественно говорил, воздев вверх указательный палец: «И даже через тысячу лет, когда никого из наших врагов уже не останется на свете, потомки нашей семьи будут процветать и здравствовать!»

Вообще Георгий жил в удивительном мире пророчеств, говорящих животных и вещих сновидений, как североамериканский индеец. Его сны всегда сбывались. Его приметы оказывались на сто процентов верны. В его мире существовал логический ход вещей, который можно было предугадать, пользуясь тайными знаниями. Можно было предотвратить катастрофу, избежать беды, обрести удачу, если знаешь, как истолковать то или иное явление. Георгию обязательно нужно было, чтобы всё происходило неспроста и чтобы всё на свете что-нибудь да означало, чтобы всё вокруг разговаривало с ним на волшебном языке символов. Наверное, так ему казалось, что он защищён, что он не один на белом свете и что высшие силы незримо присутствуют рядом и помогают.

Например, если мы выходили поесть суши во время ланча, он говорил:

— А я знал, что это будут именно суши! Ну надо же, какое совпадение! Мне сегодня приснилась белая чайка на красной крыше. Я проснулся и подумал: «Чайка — это к рыбе. Наверное, буду рыбу сегодня есть. А к чему тогда крыша? И почему красная?»

Спросил у жены, а она и говорит: «Крыша — это, если рассуждать о еде, какая-то мучнистая пища». Ну я и решил, что суши. Сначала думал, что картошка с рыбой, но нет. Красное с белым — это суши. И точно! Так и получилось, как я видел во сне. Сбылось!

Если мы по дороге к метро покупали кофе в бумажных стаканчиках, Георгий снова приходил в радостное расположение духа:

— А ведь я знал, что буду сегодня пить кофе у метро. Ну вот было у меня такое предчувствие! Надо же, ещё выходя утром из дома, я уже знал, что куплю кофе в киоске. Вот не в кафе, не в ресторане, а именно на улице. А ведь так и получилось, как мне сердце подсказало! Я вообще никогда не ошибаюсь. Всегда знаю, что меня ждёт.

Конечно, с Георгием старались как можно реже разговаривать на посторонние темы, общались только по работе. Никто не хотел ездить вместе с ним домой или обедать в его компании, потому что он мог заговорить собеседника до полусмерти. Одна история сменялась другой, потом третьей, и так далее.

У него просто не закрывался рот. Я понимаю, что он всё выдумывал. Но, с другой стороны, если подумать, это совсем не смешно.

Ведь, похоже, человек и в самом деле немного тронулся умом в результате беспорядков, творившихся у него на родине. Наверное, там и впрямь имели место танки или какие-то войска бесчинствовали в его деревне, действительно убили кого-то из его семьи, и Георгий это видел. Весь его мир тогда рухнул: распадались семьи, рушились дома, дед с братьями овец больше не пасли. Он с кем-то куда-то бежал, прятался, потом их каким-то образом отправили за границу. И он начал рассказывать бесконечные истории, похожие одна на другую. Рассказывал их, наверное, и в иммиграционной службе, и подростковому психологу в лагере, чтобы их оставили в Швеции. Пока сам не начал путать, что правда, а что выдумка. Создал себе предсказуемый понятный мир, где силы добра стоят на его стороне и где есть волшебные средства справиться с внезапно нагрянувшей катастрофой.

Недавно ехала в Большой Магазин, в котором продаётся ВСЁ. Вышла на самой дальней станции и смотрю по сторонам: где же он? Магазина не видно, а ведь это должно быть огромное здание, затмевающее собой всё на свете. Мегасупермаркет — такие обычно строят на окраинах, чтобы им ничто не мешало.

В Швеции так бывает, что метро ведёт в никуда, в лес или поле. И непонятно вообще, зачем это метро провели, для кого потрачено столько денег? Представьте, что к вашей даче провели метро. Не электричку, а вот прям ветку метро, и поезда ходят раз в семь минут. Да что там к даче! Прямо к озеру провели, которое в семи километрах от дачи. Правда, здорово?

Вот я вышла со станции и стою. Озираюсь по сторонам. Ага, вот какой-то указатель. Наверное, там всё написано. Все ведь едут в этот магазин, иначе зачем же ещё сюда ехать? За грибами разве что, так ещё не сезон. Наверное, каждый посетитель магазина, как и я, выходит в чистом поле и думает, куда ж ему теперь идти. Вот для таких-то и установлен указатель.

Смотрю на стрелочки. И что, вы думаете, там написано?

Направо пойдёшь — «Урминге, 0,5 км». То есть деревня Гадюкино. Но никакого Гадюкина в полкилометре не видно. Снесли его давно, годах в семидесятых. А теперь там: «По-о-о-о-оле, шведс-с-с-с-с-ское по-о-о-оле!»

Налево пойдёшь — «Свининге, 1 км». Свиняткино. Но налево я вижу только лес, и никакого Свининге.

Прямо пойдёшь — попадёшь в «Етинге (Козлове), 200 м». Ну это уж вообще! На расстоянии двух сотен метров разве что заправочная станция виднеется. На станции можно разжиться кофе в бумажном стаканчике, что я и делаю. А про Большой Магазин ничего не написано. Когда же, спрашивается, установили этот указатель? В пятидесятые годы? Когда ещё были на карте Урминге и Свининге, и они были нужны людям, к ним вела ветка метро. Сюда ездили из города. Представляете, сколько народу тогда выходило на этой станции и какого народу? Когда ещё не было супермаркета и ездили сюда только те, кому надо было попасть в Гадюкино, Свиняткино или Козлово. А зачем кому-то в эти деревни попадать? Родился в Свиняткино — так и живи там, нечего разъезжать на метро.

Я представила себе пятидесятые годы (правда, смутно). Стокгольм, где мало машин и все продукты покупаются в маленьких специализированных магазинчиках. Колбаса — в колбасном, а сыр — в молочном. По улицам ещё ходят трамваи. И люди тоже ходят. Дамы и господа в шляпах. Няни ведут детей гулять в Васапаркен. Астрид Линдгрен ещё совсем не старая, стоит у раскрытого окна, кормит голубей — и улыбается. Процветает шведский конькобежный спорт. И в часе езды от центра — конечная станция метро. Достижение науки, прогресс! Раньше сюда добирались на лошадях, а теперь, пожалуйста, метро, как в Лондоне!

Вы спрашиваете, ну и кто ездил в Урминге? Сейчас узнаете! Ну… Юханссоны, например, если уж надо обязательно называть имена. Потому что Марта Юханссон — она ведь была урождённая Маттссон. Маттссоны здесь испокон веку живут, а Марта из их семьи, из Маттссонов. Она просто вышла за Юханссоновского мальчишку, за Буссе. Разве вы не в курсе? Ну и уехала из Урминге в Свининге, насовсем уехала, но о своих не забыла. Не такой она человек, чтобы забывать! В Урминге родилась — значит, наша, урминговская. Вот она по выходным и ездила к своим, проверить, что там у них и как.

Вот такие вот дела. Ещё этот парень ездил, этот Эрикссон, который за Лизой ухаживал. Лизой из дома Ларссонов. Ездил-ездил, а потом и не женился. И так бы и пропала она, с ребёнком-то. Она не виновата, не мог же у неё ребёнок просто так появиться, из воздуха. Так не бывает. Вон телята родятся, и то обязательно бык нужен. А если поросята, то хряк. Это всё парень тот, из другой деревни, Эрикссон, чёрт бы его подрал. А потому что он не местный! Понаехали тут на новом этом метро! Вот в мои времена никакого метра не было, так и внебрачных детей тоже не было. Лиза кричит: «В омут брошусь!» Ну, в тот, который рядом с Етинге. А пастор ей и сказал, что это не дело и такого у нас отродясь не бывало.

Внебрачный ребёнок или брачный, а надо свой крест нести и Езуса нашего Кристуса не гневить. А тут и появился тот, другой, который из Свининге, Янссона сын. А в Свининге они там все порядочные, не в пример этому Эрикссону. Он Лизу давно любил и сразу женился, а она потом всё равно померла, а он остался с семерыми детьми, и все не от него. Это потому, что не наша деревня, а на метро все приезжают, кому не лень. А Урминге, между прочим, не резиновая!

Или вот ещё, в пятьдесят седьмом дело было: приезжали к нам сюда кино снимать. Тоже на метро на этом ездили. А самая главная актриса — не то что на метро, а прям на самолёте из самой Америки прилетела! Во до чего дожили. Эти голливудщики понаедут, всю траву тут повытопчут, сигаретами своими воздух нам испортят, а потом раз — и обратно в Америку. Только их и видели. Эта американка такая была красавица! Грудь — во такая! Глазищи — в пол-лица. Белые волосы до пояса, и ноги такие, что убиться можно. Короче, на Биргитту нашу похожа. Ага, на Биргитту-доярку, на придурошную, которую замуж никто не взял. Эта актриса была сильно богатая, она там, у себя в Америке, была миллионеркой. Нос зажала и говорит: «Ах-ах, как здесь дурно пахнет. Чем это?» А рядом Ула оказался, Нильсов сын, ну рыжий, толстый такой детина, не помните, что ли! Он и отвечает: «Так известно чем. Навозом». Актриса — раз! — в обморок упала. Еле откачали. Киношники велели всё вокруг духами побрызгать, А она пришла в себя и говорит: «Никогда я не видела такого красивого мужчину, как этот златоволосый крестьянин. Хочу тотчас же на нём жениться!» И выдали нашего Улу за американскую актрису, он потом уехал с ней в Америку и стал миллионером. Мне подарок прислал — банку гуталина, ботинки чистить.

А киношники эти из города ездили каждый день, столько от них было шуму. Сломали мне жердь в заборе, черти адские. А на жерди был горшок надет, сушился, так и его тоже кокнули. А режиссёр их — адский чёрт — попросил у меня взаймы двадцать крон, но я не дал, и тогда он обозвал меня свиньёй. А я не стерпел, я вообще на расправу скор, и говорю: «Свинья — это ты сам и есть». То есть мне ломают заборы и бьют горшки, а я же ещё и свинья!

А тут, смотрю, кинооператор с бородкой по улице бежит, а за ним — Крилле, рукой портки держит. Добежал, выхватил жердь из моего забора (уже вторую!) и как начал этого оператора по спине бить! Он, говорит, меня подкараулил, когда я купался в омуте, хотел на камеру заснять. Мол, очень уж у вас формы античные, такие теперь редко встретишь. А в городе и совсем нет никаких форм. Ну, Крилле его сперва кулаком отоварил, а потом жердью (моей!). Чтобы не смел на камеру снимать и в кинотеатре показывать. Оператор кричит: «Я только для личного просмотра!» Ага, знаем мы, какой у вас личный просмотр.

Крилле, конечно, красивый крестьянин, и у него действительно очень большая и круглая задница, только вот я ж, к примеру, никогда его не снимаю на камеру. Хоть у меня дома это добро и имеется. Я, может, тоже мог бы снять античное кино по мотивам жизни в Свиняткино. Но я знаю меру! Для шведа главное — это всему знать меру. Я ору: «Так его! Наподдай этому городскому!» Тут оператор суёт нам по сто крон и умоляет не убивать. Ну, мы что, мы люди незлобливые. На те сто крон мы потом напились аквавита, и я потерял по дороге сапог. А не будь этого чёртова метра, и всё бы в целости осталось: и сапоги, и забор.

Вот что я нафантазировала, пока пила кофе на заправочной станции и искала супермаркет. Магазин обнаружился за рощицей, но никаких деревень или омутов в обозримом просторе не было. Вот жалость! А я уже населила деревни Козлово, Гадюкино и Свиняткино такими замечательными людьми!

Три часа ночи, июль. Вокруг светло, как днём, солнце встаёт над крышами Гамластана. Вода в проливе такая спокойная, по ней бесшумно скользит теплоходик. От ночной росы потемнел асфальт. Мокрые ветки сирени свешиваются из-за решётки пустынного сада.

Я сижу на ступеньках ночного клуба и ничего не вижу, потому что мне залило кровью глаза. Я не знаю, пробило мне голову или только оцарапало. И если пробило, то насколько это серьёзно? Боли я не чувствую — может быть, от шока, а может быть, мне просто не больно. На самом деле я вообще ничего не чувствую. Вытираю глаза и смотрю, стараюсь понять, кружится ли та картинка, которую я вижу. Не кружится!

Передо мной на корточках сидит Брайан, его футболка тоже залита кровью, скорее всего моей. У него на лице написан полный ужас. Рядом стоит Лукас, мой питерский друг, который только сегодня приехал к нам в гости из Ирландии. Он отчаянно спорит с охранниками, ему начинают совать деньги.

Вообще всё произошло очень быстро. Дискотека достигла своего апогея, на танцполе было жарко, как в горячем цеху. Два полуголых диджея дошли до верхней точки неистовства и играли несколько композиций сразу, что создавало невероятный шум. Смесь рейва, электро и всего остального. В центре шума угадывался голос Мадонны. Публика билась в экстазе, постепенно оголяясь всё больше и больше. Помню, рядом со мной извивались три загорелых мальчика в одних трусах и поливали друг друга мартини прямо из бутылки. Мы оказались зажаты в кругу переодетых трансух в белых париках. Несмотря на женскую одежду, ребята были под два метра ростом, их мощные мускулы смотрелись угрожающе. Они так рубились на танцполе, что я стала опасаться, как бы они нас случайно не зашибли.

На сцене происходило светопреставление!

Профессиональные танцоры разжигали публику самым агрессивным образом. Смельчаки из зала тоже забрались на сцену и принялись раздеваться и скакать кто во что горазд. Обнимались, прижимались и облизывали друг друга. Дискотека грозила перерасти в свальную оргию под присмотром охранников с рациями. Вдруг из-за кулис выпорхнул худенький азиатский мальчик с короткой стрижкой. Из одежды на нём были только микроскопические шортики и высокие гольфы до колен, дополняемые кедами. У него на груди были нарисованы блестящие бабочки. И вот он начал танцевать! Помню, я тогда подумала, что он, наверное, занимается балетом и что ничего более зажигательного я в жизни не видела. Я смотрела и говорила себе: вот пусть это так и будет всегда, пусть оно не кончается!

И вдруг меня ударило по голове. В первую секунду я подумала, что одна из трансух всё-таки стукнула меня локтем по лбу. Боли не было, я дотронулась до лба рукой и собиралась продолжить петь, плясать и веселиться. Но тут почувствовала, что мне в глаза течёт кровь. В этот же момент я поняла, что именно меня стукнуло. С потолка упал дискотечный шар, и его сейчас держал Лукас, недоумённо глядя вокруг.

Ну, вы себе представляете, что это такое: шар, обклеенный маленькими зеркальцами, который крутится под потолком и делает «снег». Он-то на меня и свалился по непонятной причине. И почему именно на меня, когда вокруг стояло как минимум пятьдесят человек?

Я сказала Брайану, скорее знаками, чем словами, потому что было очень шумно: «Мне разбило голову, давай отсюда выйдем». Он взял меня за руку и повёл к выходу, расталкивая танцующих, поскальзываясь на разлитом мартини и одновременно звоня Лукасу, чтобы тот тоже шёл к дверям. Но я ничего этого не видела, потому что глаза было не открыть.

И вот мы на улице. Я сижу на ступеньках, у меня на плечах плед с логотипом заведения, мне дали понюхать нашатырь, а ко лбу приложили пластиковый пакетик со льдом. Самое неприятное в этой истории лёд, он очень холодный. Я говорю Брайану:

— Я сейчас буду притворяться, что умираю, но ты не бойся. Нас так скорее отправят в больницу.

Делаю вид, что теряю сознание, сползаю из сидячей позиции в лежачую и закатываю глаза. Охранник суёт Лукасу ещё одну бумажку, и тут лихо подъезжает такси. Меня переносят в машину, и мы все вместе едем через свежий, умытый город, сияющий утренними красками.

В больнице я снова разыгрываю тяжелораненую, меня кладут на каталку, и нас вне очереди пропускают в отделение неотложной медицинской помощи. На вопросы отвечает Брайан, а Лукас в это время держит меня за руку, всем видом показывая, что будет рядом до последнего вздоха (моего). Молодой доктор, дежуривший той ночью, одет в короткий зелёный халатик и выглядит настолько геем, насколько вообще гей может быть геем. Он записывает в журнал наши ответы и просит подождать. Мы остаёмся одни, и меня начинает распирать от смеха. Только представьте, как мы выглядели в своих дискотечных нарядах со стразами, весёлые и полупьяные, хоть и испуганные. Мы, наверное, были ещё смешнее от испуга. Ребята тоже начинают смеяться. Может быть, от шока, а может быть, им просто смешно. Они возят меня по коридору на каталке и обсуждают доктора.

Но вот наш доктор вернулся и привёл с собой такого же молодого хирурга. Тот зачем-то попросил меня подуть в трубочку: проверить, насколько я пьяная. Не понимаю, какая разница, сколько я выпила. Главное, что у меня дырка в голове — из-за дискотечного шара! Хирург не может поверить в историю про шар, он думает, что мы врём или даже бредим.

Он строго спрашивает:

— Это вы её ударили? Бутылкой?

— Нет, это не мы, это шар на дискотеке «Connection»!

— «Connection?» — переспрашивает хирург, дотрагиваясь до моего лба ватным тампоном. — Но это же очень приличное место, там никогда ничего такого не случалось!

— О, доктор, неужели вы там бывали? — интересуется Лукас, который уже совсем обнаглел.

— Бывал и посещаю регулярно. Но сегодня я дежурю в ночь, — строго отвечает наш хирург, пресекая тем самым дальнейшие расспросы, и заклеивает мне рану пластырем.

Я думала, меня будут оперировать под общим наркозом, произведут бескомпромиссную лоботомию, а потом зашьют мне голову суровыми чёрными нитками крест-накрест. Но нет, такого веселья не предвидится. Всего лишь перекись водорода и квадратик детского пластыря с нарисованными муми-троллями.

Когда мы выходим из дверей больницы, на часах уже пять. Я настолько хорошо себя чувствую, что могу спокойно ехать домой сама, но мы решаем всё-таки, что ребята меня проводят и переночуют у меня на случай, если мне станет плохо после всех приключений.

Ночь прошла спокойно, и было утро, и наступил день. Когда я встала, дома уже никого не было. Я посмотрела в зеркало — и не испугалась. Пластырь на лбу отлепился, и я увидела рваный маленький шрамик, который, скорее всего, через какое-то время исчезнет. Хотя в этот момент он выглядел довольно-таки кровожадно. Потрогала лоб и почувствовала под пальцами что-то твёрдое. Это был кусочек зеркала, которое оторвалось от дискотечного шара и застряло под кожей, а рафинированный хирург в коротком халатике даже не удосужился посмотреть, как обстоят дела. Ясно, помазал рану антисептиком и залепил пластырем. Я выцарапываю осколок из-под кожи и пишу Брайану эсэмэску: «Доктор пидорас. У меня в голове застрял кусок шара». В ответ приходит эсэмэска такого содержания: «Только что был в душе, смыл с себя твою кровь. Доктор пидорас».

Мы решаем встретиться в кафе, недалеко от театра вчерашних действий. Только что расстались и уже соскучились друг по другу. Как здорово, что Лукас приехал к нам в гости! Всякий раз, как я его вижу, выясняется, что он теперь живёт в другой стране. Заканчивается один контракт, начинается другой. Когда я уехала из Питера в Мариехамн, он ещё пару месяцев прожил без меня на исторической родине, а потом, кажется, отправился в Нью-Йорк. Страны проживания он меняет, как перчатки. Ах да, перчатки же сейчас не носят. Меняет, как мобильники!

Настроение у меня боевое, я наряжаюсь в самое летнее, самое открытое белое платье и сандалии на каблуке. Бегу по солнечным воскресным улицам — и на меня все смотрят. Голова у меня ни разу не закружилась! Сейчас мы встретимся и будем сидеть в уличном кафе, разглядывать проходящих мимо мальчиков и сплетничать. Я закажу себе эспрессо и апельсиновый сок. Ну а Брайан закажет, как обычно, латте. И вот мы будем так сидеть, а вокруг будут ходить туристы из всех стран мира, которые понаехали в наш Стокгольм. И они станут щёлкать фотоаппаратами, чтобы увезти картинку домой и показать знакомым эту улицу, самую красивую улицу в мире, самый-самый лучший город из всех. Туристы уедут, а мы останемся. Нам никуда не нужно уезжать, и мы можем вернуться в это кафе, например, завтра, и послезавтра, и ещё много-много раз, когда будет угодно! Я всегда прихожу в восторг от таких мыслей.

Ребята ждут меня на условленном месте, и Лукас говорит: «Привет, девочка-панда!» Девочка-панда? Ха-ха, классно придумано, но почему это я девочка-панда? Смотрю на своё отражение в витрине и вижу, что Лукас недалёк от истины… Пока я ехала в метро, у меня под глазами расплылись огромные тёмно-сиреневые фингалы — последствие вчерашнего удара. И выгляжу я так, что меня впору класть в гроб. С таким лицом в приличные кафе не ходят! А я стою и этим самым лицом ещё и улыбаюсь! Все, все на меня смотрят! Но разве меня это остановит? Разве меня это когда-нибудь останавливало?

Впереди ещё так много летних дней! Скоро прогреется вода, и можно будет купаться. На улице продают клубнику. На следующей неделе мы снова пойдём в какой-нибудь ночной клуб. Как всё хорошо! Я такая весёлая и счастливая девочка-панда!