Увлекательная энциклопедия английской жизни, составленная русским журналистом Андреем Остальским, который вот уже почти двадцать лет живет и работает в Великобритании.
V.1.0 — andrepa, Indigo
Посвящается Елене Александровне, научившей меня любить Англию, и Светлане Валентиновне, которая Англию не любит
Я сел отдыхать на вершине горы, и великолепнейший вид представился глазам моим. С одной стороны — вся Кентская провинция с городами и деревнями, рощами и полями, а с другой — бесконечное море, в которое погружалось солнце и где пестрели разноцветные флаги, где белелись парусы и миллионы пенистых валов.
Неподалеку от того места, где Николай Михайлович двести с лишним лет назад наслаждался морским пейзажем, стоит сегодня кафе «Гугиз». А я стою снаружи и через дымчатое стекло наблюдаю, как грузный человек со светлыми волосами играет на пианино. Стекло толстое, и наружу не доносится ни звука, только видно, как яростно взлетают его руки, страстно обрушиваясь на клавиатуру. Сомнений нет, это он, лорд Пристли.
Удивительно: никак не ожидал его здесь увидеть. Ведь кафе «Гугиз» в центре Фолкстона — чужая, почти враждебная для лорда территория. Негласная штаб-квартира местной музыкальной богемы нового поколения: здесь собираются в основном любители рока, джаза и, разумеется, всякого рода этнической музыки, заходит и более зеленая молодежь, увлекающаяся хип-хопом и «R-n-В». Здесь часто бывает моя дочь, считающая себя певицей и композитором именно в этих жанрах. Но что тут делает лорд Пристли — страстный поклонник и пропагандист классики и сам талантливый пианист-любитель? Ведь он отказывает всему этому «обезьяньему примитиву» в праве считаться музыкой интеллигентных людей, и как раз на этой почве они и поссорились однажды с моей дочерью — и еще как поссорились! Просто пух и перья летели. Наши отношения с лордом и его семьей из-за этого осложнились самым глупым образом.
Теперь я преисполнен желания, как сказали бы англичане, «перевернуть страницу», — то есть сделать вид, что никакого неприятного эпизода вовсе не было и можно начать снова приятельствовать как ни в чем не бывало. Может, зайти в «Гугиз» и послушать? Тем более что мне действительно нравится, как лорд играет. И еще любопытство разбирает, какой же он мог выбрать репертуар для этой цитадели «обезьяньей музыки».
Подозреваю, что привело его сюда не только стремление сеять доброе и вечное. (Хотя и оно тоже.) Увы, лорду Пристли приходится подрабатывать. Он играет в гостиницах и солидных ресторанах, его зовут на шикарные свадьбы и юбилеи. Его принцип — без особых на то причин не отказываться от идущего в руки дополнительного заработка. А то ведь приходится и семью содержать, и квартиру дорогую оплачивать в престижном районе города — такую, чтобы большой великолепный рояль свободно размещался и можно было устраивать многолюдные домашние концерты.
Случается, что и заезжие знаменитости не брезгуют выступить дома у лорда (для друзей — просто Стивен). Мне, например, повезло: слушал с расстояния двух метров небольшой концерт блистательной пианистки, ученицы Рихтера Елизаветы Леонской — какое удовольствие получил от Шуберта в ее исполнении! И акустика, надо признать, в комнате совсем недурна. Хозяйка прекрасно знает, как трудно, если не невозможно найти в городе другое жилье с подходящим концертным помещением, и дерет с лорда и его семейства три шкуры…
Квартира лорда Пристли в Фолкстоне стала неофициальным культурным центром — здесь на «винно-сырные вечера» (это значит, что каждый приносит бутылку и кусок сыра), встречу Нового года или на что-нибудь еще в этом роде регулярно собирается цвет местной интеллигенции: музыканты и художники, журналисты, искусствоведы и так далее. Наша размолвка по вине дочери отлучила меня от этих вечеринок, и я по ним соскучился. Хочется опять стать «персоной грата».
Но, поколебавшись, решаю все-таки отложить переворачивание страницы до более благоприятного случая, поскольку, подозреваю, что лорд Пристли чувствует себя здесь, во враждебном стане, не совсем в своей тарелке. И лучше проявить такт. Все-таки много тонкостей надо уметь различать в этой стране, где лорды подрабатывают таперами.
Хотя, строго говоря, тапер — слово в данном случае неправильное (на память сразу приходит немое кино), в переносном смысле обозначающее халтурщика, готового играть все, что угодно, как угодно и где угодно, лишь бы платили. Нет, наш лорд Пристли не таков! Да и необходимость подрабатывать хоть и не выдумана, но все же для лорда она в то же время как бы и алиби, и предлог, в оправдание — возможность предаваться страсти своей жизни, отдавать ей все свободное время и силы, ощущая себя при этом кормильцем семьи. В конце концов, слово «лорд» происходит от древнеанглийского «
Впрочем, Пристли — аристократ «малого стажа», лишь совсем недавно он обнаружил, что унаследовал несколько захудалый титул. Захудалый в том смысле, что места в палате лордов он не получил, а от прав на родовое имение Мальмесбери пришлось отречься.
Таких лордов в Англии — пруд пруди. Здесь никогда не знаешь, с кем имеешь дело. Титулованной особой может оказаться обслуживающий вас библиотекарь, настройщик пианино, конторщик, художник, да и вообще кто угодно — поди угадай!
Кто-то из злопыхателей даже нашептал мне, что Пристли, скорее всего — лишь
Самых настоящих, наследственных лордов высшей категории — пэров, которые теоретически могли бы претендовать на места на красных скамейках палаты лордов, более семисот. Но в результате недавних реформ их доля резко сократилась — теперь там заседают в основном так называемые
Лорду Ли, бывшему крупному профсоюзному деятелю (интересно, правда — где профсоюзы, а где лорды?) я помог организовать поездку на озеро Байкал, в которое тот совершенно влюбился. С лордом Робертом Скидельским, очень интересным человеком, имеющим русские корни, я многократно сиживал на всяких конференциях и семинарах. Общался и с лордом Тейлором Варвикским, но с ним связана отдельная, очень грустная история, речь об этом еще впереди.
Так вот, на сегодняшний день «настоящих», наследственных пэров в парламенте осталось только девяносто из семисот восьмидесяти шести (к моменту выхода книги эти цифры могли слегка измениться). Палата выбирает их из общего числа высшей знати путем тайного голосования.
О том, насколько такая система демократичнее и просто разумнее прежней, идут ожесточенные споры. Некоторые требуют перехода к целиком избираемой населением верхней палате, другие выступают за то, чтобы ее и вовсе ликвидировать — из соображений экономии. Третьи же говорят о том, что парадоксальным образом наследственные лорды были свободнее в своем голосовании, не зависели ни от правительства, ни от оппозиции, ни даже от капризов переменчивого общественного мнения, а только от своей совести, кодекса чести и здравого смысла. А потому очень жаль, что страна постепенно отказывается от этого многовекового института, утрачивая одновременно и важную часть своеобразия и самобытности.
Но свою — гигантскую — роль в истории Англии лорды, конечно, сыграли. Англия коренным образом отличается от большинства стран Европы тем, что никогда не отрекалась от своей аристократии. Страна много столетий развивалась эволюционным, а не революционным путем. Знать постепенно приспосабливалась к переменам, присоединяла к себе самых ярких людей из других общественных слоев, смешивалась с ними, обуржуазивалась, служила соблюдению баланса, сдерживала перемены, не давая им набрать слишком высокую скорость. При этом, так или иначе, именно аристократия задавала тон в моде, одежде, хороших манерах и общественной морали. А за ней уже подтягивались все остальные.
Сколь ни парадоксально это звучит, в стране, считающейся примером классового общества, где принадлежность к тому или иному классу особенно много значит, не было тех непреодолимых социальных барьеров, которые существовали в других европейских странах. В каком еще государстве Европы середины XIX века еврей, пусть и крещеный, мог стать премьер-министром, причем выдающимся, легендарным. Столпом консервативной части истеблишмента. А в Англии Дизраэли стал. Даже еще и фамилию такую сохранил вызывающую — да, из евреев мол, а что? Случаям, когда купцы еще в Средние века превращались в баронов, виконтов и графов, вообще несть числа (об одном из них, тесно связанном с Фолкстоном, расскажу вам позже). Сам Дизраэли получил титул графа Биконсфилда.
Всем известна знаменитая американская мечта — каждый может стать миллионером. Но более старинный английский вариант покруче будет — есть вероятность попасть во дворянство, а то и в лорды! Понятно, что, также как и в Америке, в реальность эта мечта воплощалась лишь в малой толике случаев. Неважно: главное, что теоретически такой шанс существовал. Отчасти потому и видимость классового деления была столь сильна и в какой-то мере сохраняется до сих пор. Англичанам такое устройство нравилось! А разве плохо, если каждый рядовой может мечтать о маршальском жезле, а каждый купчина — о мантии лорда, пусть даже не для себя, а для сына. Зачем же такую замечательную систему разрушать, ею очень даже можно гордиться. И заранее примерять на себя дворянское достоинство, подражать аристократии.
И не страшно, что получается поначалу не очень, даже пародийно; неважно, время поднатореть есть, а уж у сына — тем более.
Так родилась и распространилась идея джентльменства — дворянского кодекса поведения, принятого затем всем средним классом. А со временем уже и практически всем обществом.
Случалось мне встречать и деклассированные элементы, тоже «косившие» под джентльменов. Этаких подтянутых молодцов с испитыми лицами и в затертой до дыр одежде, не отказавшихся от утонченной вежливости и хороших манер. Выглядит смешно, даже нелепо, но разве это не великое дело, когда большая часть общества, вплоть до таких вот опустившихся бездомных, считает идеалом образ джентльмена и как может пытается ему соответствовать? Разве это не о многом говорит?
В школе Святой Энсвиты Фолкстонской — день открытых дверей, и ее узкие коридоры заполнены родителями и детьми. Во дворе школы — небольшая, тесная площадка для игр. Под невысокой деревянной горкой на четвереньках стоит женщина лет сорока пяти, одетая в невообразимую, грязно-желтого цвета шкуру. На расстоянии примерно пяти метров от нее в тазике с водой вымачивается губка. В стеклянную чашу на табуретке надо опустить деньги — столько, сколько вы готовы пожертвовать на расширение площадки, и тогда ваш ребенок получает право бросить губку в женщину.
Каждому полагается три броска, вне зависимости от того, сколько вы дали денег, да никто и не проверяет, сделали ли вы это вообще, теоретически можно получить все удовольствие и на халяву, дело вашей совести. Но все родители исправно опускают монетки и купюры в чашу, а дети выстраиваются в очередь и один за другим с энтузиазмом швыряют губку в цель. Вот подходит очередь и Амиры Роберты Мариам. Ей всего пять, и ходит она еще только в «нулевой» класс, в котором малыши скорее играют, чем учатся.
С меткостью у Амиры пока неважно, и дважды подряд она промазывает. И только на третий раз губка со смачным шлепком попадает женщине прямо в лоб. Вода заливает бедняжке лицо, течет за шиворот… Она непроизвольно морщится — не больно, но о-очень неприятно…
Имя этой женщины написано прямо над входом в школу святой Энсвиты. Ее зовут миссис Джейн Гаррет
Не совсем обычно уже то, что директор сообщает во всеуслышание, что она замужем. В нынешние политкорректные времена стало модным в таких ситуациях прятаться за невнятным титулом
Не все владеющие английским задумываются, откуда вдруг появляется буква «г», произносится ведь «миссис». А все дело в том, что сокращение Mrs происходит от слова
В такого рода делах еще много забавного. Знаете, как следует в официальных бумагах называть мальчика моложе двенадцати лет? Не мистер, а мастер, «маета».
Но вернемся к миссис Джейн Гаррет.
Качество диплома о высшем образовании по-прежнему имеет в Англии куда большее значение, чем в России, но особенно важно это для учителей. Поэтому торжественное, вынесенное аж на фронтон школы, сокращение
Но как насчет готовности получать от учеников мокрой губкой по физиономии? Думаю, что такого от будущих учителей в университете не требуют.
У миссис Гаррет, судя по всему, железный характер и непререкаемый авторитет в школе. Возглавив ее несколько лет назад, она быстро навела здесь образцовый порядок. Директрису слегка побаиваются и ученики, и учителя. И даже, говорят, ее начальники. Познакомившись с миссис Гаррет поближе, я первым делом выразил свое восхищение ее самоотверженностью и чувством юмора. Ведь с кем бы я ни обсуждал увиденное в день открытых дверей в школе Святой Энсвиты, все соглашаются: подобное возможно только в Англии, да и в Англии — далеко не везде. Чтобы на такое решиться, помимо суровой необходимости (а новая площадка нужна школе позарез) требуются также и отвага, и великолепная уверенность в себе, в своем авторитете. Надо точно знать, что его не смогут поколебать ни на йоту никакое стояние на четвереньках и никакие публичные шлепки мокрой губкой по лицу. Должна напрочь отсутствовать боязнь показаться смешным. Ну и чувство юмора требуется, самоирония, редкое для любого начальника умение не принимать себя чересчур всерьез.
И подобное сочетание качеств действительно возможно только в Англии. Причем не от каждого джентльмена (или даже джентльвумен) такого можно ожидать.
В ответ на мои комплименты миссис Гаррет лишь сдержанно улыбнулась, повела плечом: что, дескать, такого уж особенного, пустяки, дело житейское. И не на такие жертвы надо быть готовым, чтобы помочь родной школе. Заговорила о том, как давно сражается с начальством и всякими там спонсорами и благотворителями, чтобы решить проблему расширения игровой площадки, рассказала, что уже немало средств добыли, но все-таки еще не достаточно.
Мероприятие имело и большое педагогическое значение: надо с младых ногтей внедрять детям кое-какие непростые представления. Например, что власть, конечно, следует уважать, но недурно в свободное от работы-учебы время и посмеяться над ней слегка, чтобы не зазнавалась. Великое английское слово
Интересно, что в религиозном контексте аналог, хотя и не полный, всех этих слов существует:
Ну и есть еще в русском языке слова «уничижение» и «самоуничижение», но, по-моему, никто до конца не знает, что они означают и какую эмоциональную нагрузку несут. Хотя явно не очень положительную.
Существует еще забавное английское выражение:
«Духовная мать», именем которой названа школа, была внучкой короля Этельберта Кентского, первого британского монарха, принявшего христианство. Но отец Энсвиты — Эдбальд — вернулся в язычество, и Энсвита из-за этого эмигрировала на некоторое время во Францию, где стала монахиней. Но затем вернулась в Фолкстон сеять доброе и вечное, основала здесь монастырь и церковь. Ну и чудеса, как полагается, творила. Ударила один раз рукой о скалу, и оттуда забил ключ. (До сих пор течет по городу небольшой ручей.)
Это был короткий период в истории страны, когда Фолкстон был столицей Кентского королевства, а стало быть, и главным городом Англии, поскольку никто и ничто не могло в те времена сравниться с Кентом.
Здание церкви здесь существовало с VII века, однако ее столько раз разрушали, перестраивали и передвигали, что от оригинальной постройки уже ничего не осталось. Особенно отличились сначала датчане в 865 году, а потом, два века спустя, «великий и ужасный» Гудвин, эрл Уэссекский, отец последнего англосаксонского короля. Была такая гнусная манера в те времена — разрушать церкви «на враждебной территории». А еще христианами назывались… Но Гудвин вообще чуть ли не весь Фолкстон стер с лица земли, кровопивец. Правильно, что именно его именем нарекли мистически роковую береговую полоску Гудвин-Сэндс неподалеку, в районе городка Дил, где погибли тысячи кораблей… И сына его Гарольда II норманны во главе с Вильгельмом Завоевателем разгромили и лишили потом английского трона, (а заодно и жизни), и поделом.
Это последнее утверждение не стоит воспринимать слишком всерьез: во мне слишком разговорился фолкстонский патриот. Нельзя судить с позиций сегодняшнего дня действия исторических персонажей.
Единственное, что мне хотелось бы сказать хотя бы скороговоркой: норманны вовсе не были иностранными интервентами-оккупантами в современном смысле слова. Во-первых, они селились в здешних краях задолго до вторжения Вильгельма Завоевателя, перемешивались с местным населением. Их никак нельзя считать совсем уж чуждым, пришлым элементом. Вильгельм даже состоял в близких родственных отношениях с тогдашними англосаксонскими правителями, с королем Эдуардом Исповедником. Он был свой, родной, не с другой планеты спустившийся. Завоевание он замышлял как приращение своего княжества сопредельными землями, типичные семейные разборки того времени. Так, расширим слегка границы герцогства, а там посмотрим.
Норманны имели скандинавские корни, их предки звались викингами (в Древней Руси их именовали варягами). Французов (франков) они недолюбливали, хотя и говорили на диалекте французского с элементами шведско-датского.
Конечно, официальная версия, что Эдуард Исповедник завещал Вильгельму свое королевство, вызывает серьезные сомнения. Но все они тогда друг друга стоили, эти феодальные удельные князья и правители. Немедленно хватали все, что плохо лежало. Но факт, что норманны принесли на Британские острова свой талант государственного строительства, и это помогло Англии быстро проскочить этап феодальной раздробленности, а в конечном итоге и крепостного права. А потому, так уж случилось, что появление этих разбойников обернулось благом: последовал резкий рывок в социально-экономическом развитии, что помогло обойти европейских конкурентов. Так называемый закон неожидаемых последствий… (Более подробно об этом — в главе «Английская тайна».)
Закрепившись в Кенте, Вильгельм Завоеватель решил развить успех и двинул свои силы на Лондон. Но вот что любопытно: он не стал дожимать город, громить его и сжигать. Наоборот, объявил, что подтверждает практически все существовавшие на тот момент права и привилегии горожан, и дополнительно закрепил их в хартии 1067 года. На берегах Темзы Вильгельм Завоеватель воздвиг мощные оборонительные сооружения, призванные защитить Лондон от нападений его воинственных родичей — викингов. И кстати насчет имени завоевателя. По-английски он никакой не Вильгельм, а Вильям (или, в более современном написании, Уильям). До прихода норманнов в Британии такого имени не было. Но теперь оно одно из самых распространенных. Все бесчисленные Уиллы и Биллы — тезки основателя современного английского государства. В их числе и герцог Кембриджский, принц Уильям, внук королевы Елизаветы II, сын Дианы и принца Уэльского Чарльза. Если он когда-нибудь станет королем под собственным именем (что вполне вероятно), что, интересно знать, будут делать в России? Переименуют его в Вильгельма V? Но сначала надо будет решить, что делать с его отцом, ведь все предыдущие короли по имени Чарльз по-русски называются Карлами… Вообще, по давней традиции имена британских монархов переделываются в России на немецкий манер. Джордж становится Георгом, Джеймс — Яковом. Маленький пример трудностей перевода, которым будет посвящена отдельная глава.
Долгое время после норманнского завоевания Англия и северо-запад Франции были единым целым: где там метрополия, а где колония и кто кем правил, не совсем было ясно. Да и не имело особого значения. А посредине этого всего стоял город Фолкстон, который при норманнах тоже пережил свое второе рождение.
В 1138 году церковь Святых Энсвиты и Марии в очередной раз выстроили заново, от этого здания кое-что уже внутри сохранилось. Затем еще достраивали и в XV веке, и в середине XIX.
Школа святой Энсвиты Фолкстонской была открыта в конце XIX века на средства Англиканской церкви и на частные пожертвования. Церковь поддерживает школу и сегодня, но школьную программу определяет государство. Тут учатся и турчанки, и арабы, и евреи, и несколько детей из Юго-Восточной Азии, но тем не менее благодаря официальному, прицерковному, статусу Амира Роберта Мариам регулярно приносит домой новости: о том, кто такой был Иисус, что с ним случилось, что он проповедовал и в каких семейных отношениях состоял с Богом. Учеников регулярно водят к «шефам»: в церковь Святых Энсвиты и Марии. Благо идти не далеко: метров тридцать. В следующем учебном году в классе Амиры будут изучать историю иудаизма, потом на очереди — другие мировые религии.
Этому действительно можно только позавидовать — когда твоя школа смотрит окнами не на пустырь, не на задний двор какого-нибудь комбината и не на ржавые гаражи, а на крохотное древнее кладбище, где на плитах уже стерлись имена и даты, и на маленькую старинную церковь дивной, неброской красоты.
Православные признают Энсвиту Фолкстонскую и своей святой тоже, а потому церковь и город входят в число официальных мест православного паломничества.
Мощи преподобной Энсвиты хранятся в свинцовом ковчеге — том самом, в котором их спрятали когда-то давно от погромщиков, замуровав в северной стене храма, в страшные для Церкви времена английской Реформации. Раку обнаружили только во время ремонтных работ в 1885 году — то-то была сенсация!
Здесь, в районе церкви и кладбища, издревле был исторический центр города. Тут стоял «фолкстонский камень», которому молва приписывала магические свойства: здесь, возлагая на камень лезвие меча, приносили свои торжественные клятвы правители.
Рядом и Бэйл — историческое ядро Фолкстона, где были обнаружены остатки неких древнейших, кажется даже докельтских поселений. Тут же потом веками селилась городская знать. А теперь? Теперь что? Сохранилось несколько забавных, аутентичных домиков XV и XVI веков, настоящий старинный паб «Британский лев». Низкие-низкие темные потолки, крохотные секции-комнатушки — зато словно на машине времени прокатился: здесь все такое же, как половину тысячелетия назад.
А с другой стороны — всего-то в полусотне шагов — уже начинается современный коммерческий центр города.
Кафе «Гугиз» расположено в самом центре Фолкстона, на Рандеву-стрит. Переехав в этот город из Лондона одиннадцать лет тому назад, я поначалу посмеивался над такими названиями: тоже мне французы выискались! Но потом выяснилось — именно так! Как раз и выискались! Теперь-то я уже понимаю, что Франция не только физически близка, но она — и в душе, и в генетическом коде города, как, впрочем, и всей Англии. Долгое, очень долгое время две страны были во многих отношениях единым целым. Это ощущение надо было с себя еще сбросить: думаю, что это случилось только после так называемой Столетней войны в XIV–XV веках. Но лишь в 1801 году Георг III формально отказался от титула французского короля, который носили его предшественники.
Победив Францию в себе, Англия стала тем, чем стала, но не до конца оторвалась от родственной породы. Так поссорившийся, даже совсем порвавший с сестрой брат нет-нет, да и покажется вдруг похожим на нее, или в голосе внезапно прозвучит знакомая интонация, или жест выдаст забытое было родство.
Новейшая история города Фолкстон — это история французской гугенотской семьи де Бувери, члены которой получили в Англии высшие аристократические титулы. Рэднор, Плейделл и Бувери — это все имена одного и того же рода. Множество названий в городе так или иначе связано с этой семьей: я и сам живу на улице, названной в ее честь (Рэднор-парк-роуд), а из окна моего кабинета открывается великолепный вид на одноименный парк и живописные окрестные холмы. А всего в пяти минутах ходьбы от моего дома, за железнодорожной станцией, словно спрятанный в низине от посторонних глаз — небольшой, но фантастически элегантный парк во французском стиле — Кингзнорт-Гарденс. В 1928 году лорд Рэднор подарил парк городу, и с тех пор он поддерживается в идеальном состоянии. Но вот что интересно: это именно типично французский, а не английский парк-сад: сплошные прямые линии аллей, строго симметричные клумбы, деревья и прудики. Замечательный розарий, но все кусты посажены на одинаковом расстоянии друг от друга, оттенки розового, желтого и белый цвет различной степени бледности чередуются явно в соответствии с некоей системой. А классический английский сад — он принципиально иной. На первый взгляд, хаотичный и диковатый, вернее, искусно притворяющийся таковым. И кое-кто (я, например) усматривает в этом отличии нечто крайне важное, значительное и символичное. Мне кажется, это многое говорит об английском национальном характере и его кардинальном несовпадении с характером родственников — соседей по географической карте.
Вильям де Бувери бежал в Англию из французского города Лилль в XVI веке, спасаясь от гугенотских погромов. А куда еще ему было бежать? Здесь тогда уже традиционно давали прибежище гонимым. И вообще — вот она Англия, рядышком, через пролив. Если где-то прятаться, пережидать, так здесь, конечно. Как множество людей до и после де Бувери, я вовсе не планировал оседать здесь навечно.
В 1992 году приехал максимум на полгода — так мне тогда казалось. Потом дела мои с английской газетой «Файнэншл таймс» затянулись на пару лет. А затем начались осложнения семейные и несемейные, предложили мне двухлетний контракт на Би-би-си — разве не идеальное, пусть и временное решение? Но работа и новая, вторая, теперь уже английская, журналистская карьера шли неплохо, возвращаться на родину было особенно некуда… И вот остался, кажется, уже навсегда…
За четыреста лет до меня Вильям де Бувери совсем неплохо освоился в новой для него стране. Бизнес пошел прекрасно, он быстро разбогател на торговле шелком, основал купеческую династию. Его потомок пробился в парламент, стал крупным политическим деятелем и удостоился первого титула — виконта Фолкстонского, поскольку к тому моменту был владельцем немалых земельных наделов в нашем городе. Города Лилль с наших холмов не разглядеть, но французский берег в хорошую погоду виден прекрасно. Настал момент, и Рэдноры построили вдоль моря потрясающую набережную Лиз
Одна почтенного возраста жительница города с удовольствием, даже с наслаждением вспоминала, как в двадцатые годы весь местный бомонд (средний класс на самом деле) выходил в выходные прогуляться на набережную Лиз — на людей посмотреть и себя показать.
Приятно, красиво, действует умиротворяюще, да и для здоровья полезно подышать морским воздухом. За порядком и благонравием часто следил сам лорд Рэднор — большой был педант.
Вообще-то прогулками по-над морем некоторые активно занимаются и в XXI веке, да и набережная стала еще прекраснее с тех пор. Но нынешний лорд Рэднор уже не дежурит, бдительно следя за тем, чтобы леди и джентльмены были пристойно одеты, чтобы вели себя соответственно благодати и красоте вокруг.
Набережная давно стала собственностью города, Рэдноры больше не имеют права здесь командовать, да и вряд ли нынешнему эрлу подобное придет в голову.
Но эрлами — то есть графами — де Бувери стали не сразу. Для начала получили наследственный титул «виконт» и только в следующем поколении поднялись еще выше, достигнув нынешних головокружительных высот. Эрлы Рэдноры стали пэрами, то есть получили передающееся по наследству место в палате лордов. Вошли в высшую английскую аристократию. И сегодня уже девятый эрл Рэднор, 1955 года рождения, возглавляет эту влиятельную английскую семью, а заодно и покровительствует нашему городу, в котором он по-прежнему имеет существенные материальные активы.
Зовут лорда Джейкоб. Так уже повелось у них в роду: почти все лорды Рэдноры (они же Бувери-Плейделлы) поочередно то Вильямы, то Джейкобы. И так уже на протяжении девяти поколений! Нечасто встречается подобная верность именам своих предков.
Поразила меня и другая традиция этой семьи, о которой я узнал совсем недавно и случайно. Оказывается, лорд Рэднор, так же как и его отец, дед, прадед и так далее, возглавляет благотворительную организацию, издавна именующуюся «Французским госпиталем». Но больницы как таковой там давно уже нет, а под этим названием функционирует комфортабельная богадельня на свежем воздухе. Она предназначается для потомков эмигрировавших из Франции гугенотов. Но не любых потомков, а только тех из них, кто впал под конец жизни в нужду. Лорд Рэднор, а также еще несколько англичан с гугенотскими корнями, чье материальное положение беспокойства не вызывает, жертвуют немалые средства на то, чтобы обеспечить этим старикам достойную жизнь.
Интересная история, не правда ли? Иностранцы, приверженцы чужой церкви, да еще купцы, то есть торгаши. И вдруг — такие громкие дворянские звания, принадлежность к высшим аристократическим кругам. Неужели подобнее было возможно в Европе? Насчет континента не уверен, а вот в Англии случай не то чтобы типичный, но и далеко не единственный, а потому никого здесь особо не удивляющий.
Много таких примеров можно было привести — как высшее дворянство, словно губка, всасывало в себя способных и успешных чужаков, обеспечивая и приток свежей крови, и тихую, неприметную, мирную трансформацию общества, нереволюционную, постепенную смену элит…
Я вот недавно любовался Ланкастер-хаусом — одной из самых красивых и величественных резиденций в центре Лондона, в королевском районе Сент-Джеймс. Тем самым зданием, про которое пораженная королева Виктория заметила: «У меня такое чувство, что я угодила из простого дома во дворец». И правда при виде большого зала приемов дух захватывает: такое изящество и величие в одно и то же время. Вот она где, подлинная имперская мощь, а вовсе не в суперскромном домике под номером десять на Даунинг-стрит, где живет и работает премьер-министр. Даже смешно сравнивать.
И решил я поинтересоваться, почему дом-дворец так называется? Наверное, кто-нибудь из ланкастерской королевской династии построил его во времена седой древности? Оказывается, ничего подобного.
Выяснилось, что некий Уильям Ливер из города Ланкастер невероятно разбогател на торговле мылом — и тем самым обеспечил себе место в аристократических рядах. Стал сначала бароном, а потом и — бери выше! — виконтом, получил место в палате лордов. Купил знаменитый дом, называвшийся в то время Стаффорд-хаусом в честь предыдущего владельца, перестроил, придал ему еще больше блеска — и переименовал в честь своего родного города.
Одно время здесь помещался Музей Лондона, но вот уже много лет особняк принадлежит Форин Офису, местному МИДу, и там устраиваются самые торжественные мероприятия, вроде совещаний «Большой семерки» («восьмерки»), проводят пресс-конференции самые важные гости, например иностранные президенты.
В Фолкстоне, конечно, нет своего Ланкастер-хауса, но есть немало красивых домов в классическом стиле и пара могучих красного камня дворцов, а также совершенно великолепные парки, сады и набережные. В огромной степени это заслуга Рэдноров, почти все было построено и создано на их деньги и затем подарено городу.
По-моему, история рода Плейделлов-де Бувери, этих добравшихся до головокружительных высот чужаков и торговцев, показательна и символична. Она помогает понять глубинную суть английской жизни, странную, отличную от континентальной, судьбу страны, менталитет ее жителей.
Питер, наш сосед, стоит около двери своего дома. Вернее, стоянием это можно назвать с большой натяжкой, поскольку ноги его не держат и он сохраняет относительно вертикальное положение в основном благодаря незнакомцу, который крепко ухватил его под руку.
Несколько минут назад этот человек обнаружил Питера лежащим без сознания в луже крови на краю тротуара. Кровь и сейчас льется из глубокой раны у него во лбу, и моя жена, кажется, вот-вот упадет от этого зрелища в обморок. Я пытаюсь тем временем сманеврировать и затащить Питера в его собственный дом, чтобы посадить или уложить на диван и вызвать «скорую».
Но Питер упорствует. Он считает неприличным не отблагодарить незнакомца за спасение и пытается зазвать его на вечерний «дринк» — чашку чая или кофе или бокал чего-нибудь покрепче.
— Нет, право, мне очень хотелось бы пригласить вас, — бормочет он слабым голосом.
Сюрреалистическое зрелище: в бледном свете ночного фонаря — белое лицо Питера, по которому струей течет красная кровь, и белая же копна его седых волос, украшенная противоестественными алыми пятнами. Кровь попадает бедняге в рот, мешает говорить. Голос у Питера тоже очень слабый — ведь всего несколько минут назад он был в обмороке. В любую секунду он может опять потерять сознание. Но негнущимся языком и малоподвижными губами он упорно твердит: прошу вас, сделайте одолжение, зайдите на пару минут.
Прохожий растерян и вопросительно смотрит на меня: меньше всего он хотел бы обидеть Питера, но не входить же, в самом деле, в чужой дом в такую минуту, не вести же светские беседы за рюмкой вина или чашкой чая с раненым, истекающим кровью, возможно, даже умирающим человеком…
Если бы Питер увидел себя со стороны, он, надеюсь, не так бы упорствовал, но сейчас он испытывает боль и дурноту, однако еще того сильнее — жестокое чувство неловкости оттого, что причинил беспокойство чужому человеку, обрек его на хлопоты.
Поэтому наш сосед считает своим долгом преодолевать недомогание, делать вид, что ничего особенного с ним не происходит: ему очень нужно как-то перевести ситуацию в русло нормальности и отблагодарить своего спасителя.
— Прошу вас, зайдите, если у вас есть минута, конечно, — почти уже шепчет он и, качнувшись, чуть не падает, несмотря на поддерживающую его руку незнакомца. Я, испугавшись, тоже делаю решительный шаг вперед и пытаюсь подхватить Питера с другой стороны.
Теперь уже трудно разобрать, что он говорит. Глаза чуть ли не закатываются, но губы упрямо шевелятся, твердят свое нелепое приглашение.
Мы с прохожим переглядываемся и понимаем друг друга без слов: это невозможно! Сейчас не до светских приличий. На поводке у прохожего две собаки, их он и выгуливал, когда случайно наткнулся на лежавшего на земле без движения человека. Собаки пытаются утащить хозяина прочь, он с трудом удерживает их одной рукой, а другой по-прежнему поддерживает нашего соседа. Наконец мне удается прочно схватить Питера с другой стороны: его пальто набрякло, все пропитавшись кровью, я и сам через несколько секунд перепачкаюсь красным, но это все ерунда, главное сейчас втащить его в дом и расположить поудобнее. И как можно скорее позвонить в скорую помощь.
Набираю три девятки. В Англии это универсальный номер для вызова всех служб спасения. И скорой помощи, и пожарных, и полиции. Первым делом вы слышите внимательный, но строгий женский голос, без церемоний требующий от вас быстро ответить: какая из трех служб вам нужна. И как только вы произнесете слово «Ambulance», «скорая помощь», ближайшая свободная машина получит сигнал и двинется в вашу сторону. Но вы пока об этом знать не будете, строгий голос продолжит вас допрашивать, выяснять подробности, с кем и что конкретно произошло, при каких обстоятельствах, в сознании ли пациент, много ли потерял крови. И что вам известно об общем состоянии его здоровья. Ну и еще вы услышите просьбы-рекомендации: в ожидании медиков попытаться остановить кровь, вести разговор, успокаивать больного, но и не давать ему заснуть. И вывод в завершение: не паникуйте, помощь уже совсем близко!
На мое счастье кровотечение замедляется, почти прекращается, в кресле Питер устроен относительно удобно и засыпать явно не собирается. Он настойчиво пытается угостить меня чем-нибудь. Может быть, виски со льдом? У него есть отличный «Джеймисон».
Все никак не успокоится, все переживает, бедняга, что ничем не отблагодарил своего спасителя, а теперь добавилось еще и чувство неловкости оттого, что доставляет хлопоты нам, своим соседям и друзьям. Питер уговаривает нас оставить его одного, отправиться по своим делам. Нет, ведь правда, у нас же куча дел, не так ли? И вообще уже поздно. А он наверняка и сам справится с ситуацией, ничего такого страшного не произошло…
Да уж, ничего страшного… Хорошо, что Питер не видит себя со стороны.
Потом, с трудом выговаривая слова, он пытается обсудить со мной «деликатное дело»: нельзя ли меня попросить… нет, не солгать, лгать, конечно, невозможно… но… может быть, я мог бы в наименее драматической форме сообщить о произошедшем его жене Китти? Ведь она нездорова сама, она в больнице, у нее микроинсульт, ей нельзя волноваться… Ну поскользнулся, ну упал, шишку набил, с кем не бывает, дело житейское… Может быть, даже отложить на максимально возможный срок информирование Китти о событиях этой ночи? Если только это не поставит нас с женой в ложное положение, конечно…
Я как могу успокаиваю Питера, заверяю его, что мы придумаем, как сделать так, чтобы Китти не слишком обеспокоилась.
Питер смотрит на свой старый, но совсем еще недавно чистый пиджак и замечает на нем темно-красные пятна. В лице его что-то дергается. Он разглядывает свои руки и видит, что они все в крови — наполовину запекшейся, а наполовину алой, свежей.
Говорит:
— Вам, наверное, неприятно на меня смотреть…
Действительно, что уж тут может быть приятного… Но я улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Ничего, и не такое переживали.
Но в горечи, звучащей в его голосе, я слышу и другое: Питер понимает, что впереди его не ждет уже ничего хорошего. Ему восемьдесят пять лет, и он очень болен. В последний год под ударом оказалась его психика: видеть наступление старческого слабоумия на человека, совсем еще недавно поражавшего своей энциклопедической эрудицией и блестящим острым умом, куда тяжелее, чем наблюдать сколь угодно обильное кровотечение. Э-эх!
На днях Питер сказал мне доверительно: «Я знаю, я схожу с ума, прошу меня извинить». И добавил: «Но, по крайней мере, могу гарантировать: буйной фазы у меня не будет!» После чего присовокупил еще что-то по-французски (кажется, цитату из Бодлера) и засмеялся.
Скоро уже одиннадцать лет, как мы живем с этой парой стенка в стенку. Вот какое везение: купили дом (строго говоря, полдома, он из категории «
Если и встречал я в Англии нескольких действительно безупречных, совершенных джентльменов, то Питер, пожалуй, возглавляет этот список. Всегда выдержанный, улыбчивый, элегантный, даже дома неизменно при галстуке, что, возможно, есть некий перебор. Долгие годы он маскировался, стараясь как можно меньше говорить о себе и как можно больше — о том, что интересно собеседникам, о России, например, к которой проявлял горячий интерес. Впрочем, как настоящему интеллектуалу, ему было любопытно все вокруг.
Только относительно недавно мы узнали, что до того, как выйти на пенсию, наш сосед был крупным светилом в области истории лондонской архитектуры, что он окончил с отличием один из самых знаменитых и престижных колледжей Кембриджского университета — Тринити-колледж. Тот самый, в котором в свое время учились Исаак Ньютон, лорд Байрон, Владимир Набоков, несколько принцев, ставших затем королями, шесть премьер-министров и множество других знаменитостей. Причем услышали мы об этом от общих знакомых, сам Питер упорно избегал всего, что сколь-либо отдаленно могло напоминать хвастовство.
Его скромное благородство, мягкое чувство юмора, вечная готовность посмеяться над собой (но ни в коем случаем не над другими людьми) — все это было органично, не натужно, это была не поза, а натура или нечто ставшее не второй, а уже первой натурой.
И жутко видеть, как сегодня под влиянием болезни эта замечательная личность претерпевает странные изменения. Мир Питера переворачивается вверх тормашками, разрушаются причинно-следственные связи, и нас всех он видит сквозь искажающую призму. И пытается улыбаться при этом. И острить по-французски.
В самые сложные, самые тяжелые моменты, вроде истории с падением на улице, в Питере неизменно снова проявляется джентльмен. Даже если это принимает иногда несколько гротескную форму. Его пример убедил меня: большая и злая неправда, что, отскоблив с человека нанесенные обществом, воспитанием, чужим примером слои, обязательно получаешь примитивного дикаря или зверя. Ничего подобного. Отчасти ребенка, да. В случае Питера — этакий наивный детский вариант джентльмена.
Пока Китти была в больнице, мы с женой каждый вечер приносили соседу горячий ужин, поскольку подозревали, что в течение дня он забывает поесть. Питер трогательно благодарил, тонко льстил «повару», пытался угостить чем-то в ответ. И всегда шутил. Но в его голубых, по-прежнему выразительных и умных глазах читалась страшная тоска. Иногда он не выдерживал, всхлипывал, закрывал лицо руками. Ему было стыдно своей неадекватности, того, что он причиняет нам беспокойство, — вот что его мучило. Но, взяв себя в руки, Питер снова улыбался и опять пытался шутить.
Поразительная вещь: оказывается, даже сходить с ума можно по-джентльменски! Но от этого еще больнее наблюдать происходящее.
Машина «скорой помощи» приехала очень быстро. Это был совсем небольшой легковой автомобиль, и медбрат сам сидел за рулем. Очень спокойно, доброжелательно, интеллигентно он принялся за Питера. Прежде всего надел ему на палец крохотный прибор — в две трети спичечного коробка. Мы видели такой впервые. Оказывается, эта штуковина измеряет частоту и проверяет наполняемость пульса. Потом, щелкнув еще каким-то портативным прибором, медик взял анализ крови и уже через несколько минут знал, что у Питера нет инфаркта. И острой сердечной недостаточности тоже. Перевязал больному голову. Заодно быстро и ловко вымыл ему лицо, руки; насколько это было возможно, очистил от крови волосы. Потом связался с координирующим центром и договорился о госпитализации — надо было проверить, нет ли у Питера сотрясения мозга и, кроме того, рану на голове требовалось зашить.
Питер попытался отказаться. Стал уверять, что все и так чудесным образом устроится. Дескать, он и без того причинил всем достаточно хлопот. Мол, он прекрасно сам справится, вот повязка, столь любезно сделанная медбратом, вполне решит проблему. Ну никак невозможно Питеру отправляться посреди ночи в больницу: жена очень расстроится, а ее огорчать нельзя.
При всей внешней мягкости, интеллигентности формы в нем проглянуло некое новое для меня упрямство. Но все же он был чересчур джентльменом, чтобы долго сопротивляться нашим совместным с медбратом усилиям. Мы его уломали. Кажется, в конце концов Питеру просто стало неудобно, что столько людей так горячо его уговаривают. И в итоге, опять сострив (что-то насчет старых упрямых ослов, которых не загонишь в стойло), он все-таки позволил увезти себя в больницу. Напоследок умоляя нас с женой пощадить Китти, сообщить ей о случившемся в максимально мягкой форме.
В этом эпизоде, кстати, английская система государственного бесплатного здравоохранения выглядела более чем достойно. Но мы неоднократно сталкивались с менее приглядными ее сторонами.
Поговорите с недавно переселившимися в Англию иностранцами, и они вам немедленно начнут рассказывать ужастики на медицинские сюжеты. И как в больницах люди в коридорах валяются, пока у врачей до них руки не дойдут. И каких жутких, ничем не вытравимых микробов вы можете в местной больнице заполучить. И что лекарств нормальных в Англии не выписывают. И даже аспирин местный какой-то странный: не действует, как положено, и все. А иностранный «Байер» сюда не пускают… И при этом в Великобритании тратятся безумные деньги на странные вещи — на роскошные дома для престарелых, например, или на широчайший выбор еды в меню для пациентов в больницах. На фантастические заведения для матерей с детьми. И очень, чрезвычайно дорого обходится менеджмент здравоохранения.
Недостатки существующей сегодня системы во многом результат не очень удачной попытки внедрить этот социалистический по сути институт в разливанное море рыночной экономики и рыночного, коммерческого образа жизни.
Но отчасти довольно равнодушное отношение к боли и страданиям пациента — как ни странно, оборотная сторона все того же комплекса джентльменства. Замученные невозможным наплывом обслуживаемого на халяву народа, местные «участковые терапевты»
А что касается всего остального — примите обезболивающее или антибиотик. А если не помогает? Ну, тогда терпите. Боль да неудобства не считаются. Ерунда. Стисните верхнюю губу.
Ну и смерти тоже не надо так уж панически бояться, возьмите себя в руки. Ведь все рано или поздно там будем. Одному моему коллеге совершенно спокойно, деловито так сообщили, что у него рак. (Здесь вообще с такими делами особенно не рассусоливают — некогда.) Будете оперироваться, спрашивают? Операции ждать придется довольно долго, ну и вообще… вероятность благополучного исхода невелика. Может, лучше дожить, сколько получится? Все же это несколько месяцев вполне терпимой жизни. Ну, может, разве что кроме самых последних недель… А? И смотрят на больного с надеждой, что он согласится. Слава богу, коллега мой жив до сих пор, и рак то ли рассосался и отступил, то ли как-то вылечился.
Несколько лет назад у меня вдруг «замерзло» плечо. Малейшее движение отзывалось пронзительной болью. Пристроить руку ночью было крайне трудно, спал я урывками, по нескольку часов. Так продолжалось несколько месяцев, английская государственная медицина ничем не могла помочь, и я, кажется, уже сходил с ума и завидовал приговоренным к смертной казни. А местные эскулапы только пожимали своими здоровыми плечами: потерпите, пройдет. Нурофен примите… Ах, не помогает? Ну, тогда потерпите еще.
Но что делать, если нет у меня жесткой верхней губы, если я не в деда пошел: слабак разнеженный, не способен ни работать толком, ни жить с постоянной болью? Пришлось поехать в Россию, где мне тут же, за один день, поставили диагноз и очень быстро вылечили. Правда, не бесплатно, за деньги. Но я уже и всех коней, и полцарства, и все, что угодно готов был отдать за исцеление, не то что пару сотен долларов…
И вот что оказалось прекраснее всего: уже на второй день правильно назначенные уколы и еще какие-то средства сняли острую боль, и я впервые за много месяцев уснул полноценным, глубоким сном и, проспав часов этак четырнадцать, проснулся в состоянии полнейшего безмятежного счастья… Много ли человеку надо…
Много не много, а британцы в середине сороковых годов были лишены самого элементарного. Так получилось, что послевоенные годы оказались чуть ли не тяжелее военных, они были самыми трудными в новейшей истории страны. Не хватало продуктов и товаров первой необходимости, например теплой одежды и обуви, чулок. Все распределялось строго по карточкам. И пайки были весьма скудными, население ходило полуголодным и раздетым. Да еще, как нарочно, и зимы выдались в эти годы какими-то небывало свирепыми, с бесконечными снегопадами и метелями… Из-за заморозков многие районы остались без угля и других видов топлива. Это было самое унылое, самое несчастливое время, эпоха свинцовой беспросветности и тщательно скрываемого уныния. В соседней Франции уже вовсю пили-гуляли и плясали, даже в СССР отменяли карточки и снижали цены, а в Англии всё сурово делили жалкие запасы маргарина, дешевых конфет, примитивных консервов. Британия отменила карточки самой последней в Европе — только в 1953 году.
И главное, самое ужасное — это был холод. Англичане замерзали. И грела их тогда только одна мечта: о бесплатном, всеобщем здравоохранении, таком, как в Советском Союзе. Эта идея была настолько популярна, что даже оказавшиеся в оппозиции консерваторы не осмелились эти планы торпедировать.
Причин бедственного положения было множество: война вымотала все силы, страна наделала долгов, нарушились глобальные экономические связи, взаимодействие с колониями. Да и вообще это дорогое удовольствие — содержание империи — было англичанам более не по карману. (Времена, когда империя, напротив, была прибыльным предприятием, канули в лету.)
Британии, единственной из стран Западной Европы, не досталось помощи по плану Маршалла, а вместо этого она получила кредит на очень скверных условиях, под процент, который надо было погашать в долларах, а долларов-то и не было… Зато удалось выстроить
В значительной мере это был коллективный акт нации джентльменов, которым казалось, что пора уже воплотить до конца великий английский принцип «справедливой игры» — обеспечить беднякам точно такую же медицинскую помощь, как и состоятельным классам. В какой-то степени эта мечта осуществилась, но, как и всякая мечта, она не выдержала в итоге столкновения с грубой реальностью. Мысль изреченная есть ложь, и точно так же мечта воплощенная есть нечто куда менее привлекательное.
Причем создание
Страна будет долго и упрямо двигаться по этому пути, то отступая на несколько шагов, то снова решительно устремляясь вперед. До тех пор, пока и эта мечта не закончится крахом в конце семидесятых, и правительство Маргарет Тэтчер не будет вынуждено прибегнуть к жестким, непопулярным мерам, чтобы вывести страну из глубочайшего кризиса.
Но вот что интересно: уже и после окончания Второй мировой войны возникало впечатление, что Англия отброшена куда-то на задворки истории навсегда. Казалось, что остановить упадок уже невозможно. И это в стране, считавшейся на протяжении многих десятилетий и даже веков самым богатым, могущественным и процветающим государством мира, магнитом для эмигрантов со всей Европы, эталоном свободы и прогресса. Тем более болезненным стало сокрушительное падение. И теперь, оглядываясь назад, не совсем даже понятно, каким образом Британии удалось выбраться из той глубокой рытвины на дороге истории. Для этого Англии не в первый и далеко не в последний раз пришлось изобрести себя заново.
Пытаются не допускать физического сближения с посторонним человеком, да и с непосторонним тоже («правило шести дюймов»);
Стараются не подавать виду, если огорчены, но и восторг свой скрывают тоже; всё преуменьшают и вечно недоговаривают, недосказывают; не восхищаются ничем, кроме погоды, а хвастаются только успехами в садоводстве;
Играют в игру «Расследование убийства» по выходным;
Не заговаривают с незнакомыми на улице или в общественных местах, сколько бы раз ни сталкивались с ними (например, в поезде или метро);
Смотрят телесериал «Доктор Кто»;
Говорят «извините», если вы наступите им на ногу;
Лучшие из них жалеют (а худшие — презирают) всех иностранцев. Между первыми и вторыми — довольно большой слой недоумевающих: как такое вообще возможно — не родиться англичанином?
Страна, в которой я живу почти уже двадцать лет, называется Блайти. Вряд ли вам удастся разыскать ее на карте, но если вы прогуглите английское слово
Уж не знаю, встречается ли такое где-либо еще в мире — кажется, нигде больше посмеиваться над собственными патриотическими чувствами не принято. Так что, возможно, это чисто местный лингвистический феномен. Мыслимое ли дело: взять слегка пренебрежительное прозвание вашей родины в одной из бывших колоний, основательно его исказить и так называть свою страну. Нет, такое бывает только в Блайти.
Сколько себя помню, всегда мечтал в Блайти побывать. Вернее, я долго не знал настоящего названия этой страны и по наивности именовал ее Англией. Тем более что появившаяся в моей жизни удивительная женщина Елена Александровна Васильева меня в этом наивном убеждении всячески поддерживала.
Елена Александровна казалась мне в мои восемь лет очень взрослой, чуть ли не пожилой тетей. А на самом деле ей было слегка за двадцать, она совсем недавно закончила иняз и начала работать в «Интуристе» переводчицей. Опыта преподавания языка у нее не было никакого. А потому и брала она за свои уроки совсем немного, что очень устроило моих небогатых родителей.
Теперь-то я понимаю, что мне тогда просто очень повезло. Елена Александровна оказалась феноменально талантливым педагогом от Бога (о чем наверное, и сама не подозревала). И центральной, главной составляющей этого таланта была, уж не знаю откуда взявшаяся, пылкая, неистовая любовь — к языку и к стране, в которой ей так и не довелось побывать. Так что любовь была заочная, платоническая. Но, наверное, именно поэтому — страшной силы, на грани одержимости. И было в ней невыносимое желание, которое буквально жгло ее изнутри — передать эту любовь, этот сумасшедший восторг еще хоть кому-нибудь. И тут я и попался под руку.
Заразила она меня англофильской бациллой — навсегда. Даже двадцать лет жизни в Англии меня от этой болезни не излечили. Хотя, конечно, восторг несколько поумерили. На смену страсти пришла ровная, теплая привязанность: так любишь близкую родственницу, тетушку, например, или сестру, к которой прикипел сердцем с детства, и мила она тебе, даже если видишь все ее недостатки и склеротические изменения. Что же поделаешь, возраст, а все равно — родная душа, и связывающая с ней ниточка прочна, не разорвать.
И все это еще наложилось у меня к тому же на пример моего деда, дедуси, как было принято его называть, в соответствии с украинско-польским происхождением семейства. Именно он, Порфирий Феофанович, занимался моим воспитанием, так как родители были заняты на работе с утра до ночи. Дедуся же был на пенсии и всю недорастраченную жизненную энергию и тоску по недосостоявшейся, недосбывшейся своей жизни обратил на внука.
Но в том-то и было все дело, что тоска эта тщательно, самым непроницаемым образом скрывалась. Потому что дедуся мой обладал ярко выраженным и довольно редким в России характером английского типа (о чем я, конечно, при его жизни не знал, да и сам он вряд ли догадывался).
Неправильное социальное происхождение (из священников). Неправильное образование — филолог и историк, да еще закончивший Варшавский университет. Наличие неправильного близкого родственника — православного епископа, причем с той же фамилией, да еще объявленного опасным врагом советской власти — все это надо было тщательно скрывать всю жизнь, не только от чужих, но и от семьи, от своих собственных детей. Дедуся правильно рассудил, что «лишнее знание» может погубить юное поколение — пусть себе безмятежно растут пионерами и комсомольцами, ни о чем не догадываясь. Сам «переквалифицировался» в бухгалтеры и упорно отказывался от постоянно предлагаемых повышений (чтобы не заполнять анкет). И никогда и ни при каких обстоятельствах, ни на работе, ни дома — ни слова, ни намека, ни полунамека о политике. Только с внуком, в шестидесятые годы, начал себе кое-что позволять, отдельные ядовитые реплики подавать, не понятые мною тогда, но глубоко запавшие в душу.
Какими же воистину английскими свойствами характера надо было обладать, чтобы всю жизнь свою вот так зажать в кулаке? Беспощадно загнать вглубь, захоронить свои взгляды, вкусы и интеллектуальные запросы, запрятать всего себя истинного и так держать в железной узде всегда и везде, ни разу не сорвавшись. Благодаря этой железной воле и выдержке дедуся исхитрился не попасть под каток репрессий, ушел, как Колобок, от ЧК-ГПУ-НКВД, спас себя и семью, хотя чемоданчик со сменой белья и сухарями всегда стоял наизготовке: вероятность ареста он все же считал очень высокой.
К окружающему миру дедуся — тоже вполне по-английски — относился с легким, скрытым презрением. Чего стоили одни только прелести обитания в большой коммунальной квартире, в которую превратился предназначавшийся когда-то для его семьи отдельный домик в Замоскворечье. Грязь, пьяная ругань, клопы и тараканы, мелкое и крупное хамство со стороны случайных, неряшливых и полуграмотных соседей (не все они были такими — но большинство). Все это близко знакомо, без сомнения, моим соотечественникам старшего поколения. Ничего нового я им тут не открою, это англичанам надо объяснять, что такое коммуналка и почему она сыграла столь значительную роль в формировании советского образа жизни и мышления…
Все терпели, все как-то выживали, хотя душа и протестовала иногда яростно. Но дедуся переносил все невзгоды и превратности судьбы стойко и гордо, отвечая ей, этой несправедливой, нелепой жизни, лишь все тем же внутренним молчаливым презрением, раз и навсегда запретив себе всякие жалобы и нытье и неизменно демонстрируя ту самую знаменитую «жесткую верхнюю губу», которой так гордятся англичане.
Лишь в одном он нарушал неписаные правила джентльмена — позволял себе иногда открыто саркастические, издевательские реплики в ответ на хамство и оскорбления. Мог, например, витиевато, с никому вокруг не понятными аллюзиями, извиняться перед пьяным жлобом, отдавившим ему ногу в трамвае. Настоящий англичанин в такой ситуации просит прощения искренне, без всякого сарказма, просто даже машинально, так крепко в него это вбито с детства — говорить «сорри», если тебя невзначай толкнули или наступили тебе на что-нибудь.
А мой дед доводил иногда жлобов почти до исступления и рисковал спровоцировать их на насилие. Но в большинстве случае хамы просто терялись, не понимая такого языка и не зная, как на него реагировать. Иногда даже имел место желаемый педагогический эффект, когда обидчик решал вдруг повиниться: «Ну что вы, это же я вас толкнул, а не вы меня».
Сарказм — штука в Англии весьма популярная, но применяемая обычно за глаза. Очень даже принято в разговоре с общим знакомым поиздеваться над отсутствующим или — и того лучше — над правительством, местными властями или, например, глупой модой. Но почти никогда, даже в легкой форме, сарказмом не бьют человеку в глаза: это запрещенный прием, удар ниже пояса. Несколько раз я попадал впросак, и друзья и даже начальники в ужасе восклицали:
Реакция при этом была такая, как если бы я выругался в чей-то адрес трехэтажным матом. Поначалу мы с женой недоумевали: разве не лучше сострить, пусть едко, чем прямо сказать резкость? Нет, не лучше, утверждают англичане. Ведь сарказм — по определению — преувеличение, нечто противоположное традиционному преуменьшению, недосказанности. Здесь на такое попрание неписаных правил хорошего тона идут разве что, когда хотят кого-то сильно обидеть…
Но посмотрел бы я на англичан с их «недосказанностями» в России! Хотя почему — «бы»? Собственно, я на них там смотрел, и не раз. Видел, как округляются их глаза и раскрывается в недоумении рот.
Впервые я увидел живых англичан в конце шестидесятых годов. Это были лондонские школьники, мои ровесники, подростки, приехавшие в Москву по обмену. Я был прикреплен к замечательному, веселому, контактному парню по имени Клайв Камберс.
Уже тогда меня поразило совершенно взрослое достоинство, с которым держались наши гости. Не надменность, но именно достоинство, при неизменно спокойной, улыбчивой доброжелательности. Сильный, сдержанный, уверенный в себе Клайв неожиданно чуть было не расплакался, когда я завел ему дома на своей скрипучей «Яузе» сомнительного технического качества запись «Битлз» — «Клуб одиноких сердец». Для него это был просто шок и невероятный сюрприз — на окраине коммунистической Москвы, в хрущевской пятиэтажке, в самый разгар холодной войны — и вдруг любимый диск любимой группы. А для английского подростка того времени «Битлз» были не просто увлечением, а иконой, знаменем, смыслом жизни.
Глядя из дня сегодняшнего, видишь, что, произведя полнейшую революцию во всем мире современной популярной музыки, подняв ее на принципиально новый, более сложный и художественный уровень, «Жуки» доказали своей стране и всему свету еще кое-что. Англия только что лишилась своей империи и казалась теперь уже маленькой хиленькой страной, не имеющей больше особого значения для остального мира. (Говорят, что Хрущев якобы как-то сказал английскому премьеру: «Десятка наших ракет хватит, чтобы от вас осталось мокрое место, но на всякий случай мы приготовили для вас в несколько раз больше».) И вот всемирный феномен «Битлз» убедительно доказал: нет, Англия еще много чего значит, страна все равно остается одним из законодателей и лидеров мировой культуры — совершенно непропорционально ни своей территории, ни размеру, ни даже ВВП. Но, видимо, вполне пропорционально чему-то другому, не исчисляемому в цифрах.
Например, музыкальному гению Маккартни и Леннона. Или величию души британских лидеров, таких как министр обороны Денис Хили, который в разгар холодной войны решил для себя: даже если Британия будет уничтожена в результате внезапного советского ракетного нападения, ответного ядерного удара наносить не нужно. Какой в этом смысл: взять и убить в отместку несколько миллионов русских, большинство из которых — мирные жители. Ведь погибших британцев все равно уже не вернешь… Так считал не он один в британском руководстве, но до поры до времени об этом нельзя было говорить вслух, иначе перестал бы работать фактор сдерживания. Тайна эта была раскрыта только после окончания холодной войны.
И еще величие страны в ощущениях, которых не выразить словами. Иногда даже в каких-то пустяках, в мелких деталях бытия. В том, какие безупречные манеры и произношение у кондуктора в поезде, как остроумен и приветлив твой слегка ироничный дантист. Как часто ты слышишь диковинное слово «сэр» в свой адрес. Как прекрасны старинные улицы Лондона, например Флит-стрит. Сколько бы раз ни ходил я по ней, она никак не может мне надоесть. Несмотря на то, что мне иногда приходится идти по ней к зубному врачу и, честно говоря, веселее любоваться ею бывает на обратном пути. Хотя нелепо мне бояться своего дантиста, но это, видно, какое-то древнее и подсознательное, иррациональное чувство. Неизбывный рефлекс, приобретенный в детстве. А ведь Тимоти Блэкни, которого когда-то порекомендовали мне коллеги по «Файнэншл таймс», выполнил свое обещание, данное восемнадцать лет назад: за все эти годы мне ни разу не было больно. Он давно лечит всю нашу семью и сам стал для нас кем-то вроде родственника. Иногда я говорю, якобы в шутку, что ради одного этого — возможности поручить ему заботу о своих зубах — стоило переехать жить в Англию.
И все равно приятно бывает сознавать, что визит к зубному позади, что теперь я не увижу друга Тимоти целых полгода. А если еще погода выдастся приличная, если выглянет солнце, ветер стихнет… Флит-стрит предстает во всем своем великолепии. Никогда не устаю от этого сюрреалистического зрелища — готических силуэтов на фоне бледного нежного неба, особенно любо смотрятся они, когда солнечные лучи ласково обтекают их со всех сторон, подчеркивая торжественность линий. Знаю, знаю, готика не настоящая, стилизация более поздней игривой эпохи, но все равно красиво. И узкие разноцветные трехэтажные дома словно декорации в кукольном театре, все вокруг как будто чуть-чуть игрушечное, однако дела здесь, на Флит-стрит, всегда творились нешуточные: и в адвокатских конторах и, тем более, в банках, где ворочали миллионами, и в редакциях газет, которые теперь, впрочем, все отсюда переехали подальше, уж очень здесь дорого… Вон «Брэкен-хаус», где долгие годы размещалась моя родная «Файнэншл таймс», открывшая мне ворота в Англию. Здесь, в этом здании, газета обрела свою всемирную славу. А здание, кстати, удивительное. Некоторые говорят: уродство, а мне кажется — поразительной красоты! Классический, фундаментальный фасад и необычная, из стекла и черного металла, «гармошка» с боков… А каким мрамором отделан холл! Любой банк позавидовал бы… Ну и дозавидовались — здание купили богатые японцы. Вырученных денег хватило на то, чтобы построить неподалеку, на южном берегу Темзы, модернистский черный куб, вызывающий у меня ассоциации с квадратом Малевича — квадратом в квадрате, в кубе. Когда-то работая здесь, в редакции, я постепенно добился того, что меня перестали замечать, перестали оглядываться на меня, как на некий чужеродный элемент. Именно тогда я почерпнул для себя много новых английских выражений, которых, может, и сама Елена Александровна не слыхивала. Например, узнал, что
И это странное слово: Блайти, его я там тоже впервые услыхал. Не сразу разобрался, что это такое. Постепенно выяснилось, что мне его лучше не употреблять никогда — неизбежно получится и не к месту, и с неправильной интонацией. А откопали его англичане в Индии, где слово «билайати» стало означать иностранца (возможно, придя от арабов через Турцию и Иран и несколько раз по пути трансформировавшись и поменяв смысл).
Особенно широко стали это слово-замену употреблять в окопах Первой мировой войны, где всех мучила тоска по Англии, но нельзя было в этом признаваться. Никак невозможно было выговорить высокопарное слово «родина», вот и приходила на помощь
Тем не менее в 1916 году, в разгар войны, одним из хитов сезона стала песня «Как я рад, что заполучил небольшую Блайти». Содержание: солдат вполне откровенно выражает свой восторг по тому поводу, что вражеская пуля, не убив и не покалечив, отправила его на родину.
И вот что весьма показательно: подобную совсем не героическую песню не позволили бы распевать ни в России, ни в Германии, да и во Франции вряд ли бы это допустили. Ни в Первую, ни тем более во Вторую мировую войну. Да и вообще нигде, кроме Англии, такое, наверное, невозможно. Английским генералам, кстати, эта песня тоже активно не нравилась, но они могли ворчать по этому поводу сколько угодно — запретить ее они все равно не могли.
И еще хорошее название модного мюзикла тех же времен:
При этом англичане хорошо воевали. Хотя случались и у них, разумеется, дезертирство и самострелы.
Во время Второй мировой войны слово «Блайти» снова стало очень популярно. Но вот за последние пятьдесят лет правила дополнительно усложнились. Теперь в живом разговоре, скажем на улице, этого слова вообще никогда не услышишь, однако изощренная интеллигенция, вроде моих коллег по «ФТ», использует его, но в очень сложном и запутанном контексте — этакой двойной иронии. Потому что как слово-заменитель «Блайти» уже больше не работает. Оно само теперь стало звучать слишком сентиментально для сегодняшнего иронического века. Но если есть желание подтрунивать над нравами прошлого, над ностальгией, над империей и так далее, тогда оно вполне сгодится. Или если хочешь посмеяться над смеющимися… В общем, двойной, тройной смысл.
Прямо напротив кафе «Гугиз» в самом центре Фолкстона стоит несколько странно здесь смотрящееся здание со стеклянными стенами. Раньше в нем размещалась пиццерия (с претензией), но претензия не сработала, и заведение разорилось. Теперь тут находится ресторан восточной кухни, работающий по принципу «ешь до отвала» — и днем, и вечером — так называемый шведский стол. С неограниченным количеством подходов. Около шестидесяти блюд китайской, индийской, индонезийской, сингапурской, таиландской и прочей азиатской кухни.
Таких заведений довольно много в графстве Кент, а тем более в Лондоне. Таких, да не совсем. Прежде всего здесь необычный обслуживающий персонал.
Долгое время, регулярно встречая в поезде группы молодых, подтянутых, серьезных, молчаливых мужчин ярко выраженной азиатской внешности, я терялся в догадках: кто это такие? И не китайцы, и не японцы, и не корейцы. И на филиппинцев тоже не похожи. И почему они всегда передвигаются группами? И откуда взялась выправка?
Оказалось, что это непальцы. Гуркхи. И у них тут, на окраине Фолкстона, «гнездо» — официальная штаб-квартира.
Гуркхи — это непальские солдаты, издавна составляющие особое подразделение британской армии. Славятся отчаянной, феноменальной отвагой, строжайшей дисциплиной и в то же время страшной свирепостью. Они всегда на самых опасных участках фронта, первыми идут в прорыв, и, говорят, нет ничего страшнее, чем штыковая атака гуркхов.
Много десятилетий порядок был такой: британское правительство заключало контракт с молодыми непальцами, которые, отслужив и провоевав за Альбион лет двадцать, не имели права затем остаться в Англии, а должны были отправляться восвояси. Деньги им платили достаточно скромные, но, учитывая нищету в Непале, солдатские переводы кормили большие семьи.
Однако постепенно порядок смягчался, стали делать все больше исключений — для женившихся на британках, для награжденных высшими военными наградами и тяжело раненных в бою и так далее. Сейчас, кажется, уже всем, выполнившим условия контракта, предоставляется право поселиться на Британских островах: им платят пенсии и так далее. Но это — недавнее достижение английской общественности, организовавшей мощную кампанию в поддержку гуркхов.
Еще несколько лет назад в Фолкстоне образовалась небольшая колония, и дело дошло до того, что отставные гуркхи открыли в городе свой ресторан. Они здесь и повара, и официанты, и уборщики, и администраторы. И все организовали с присущей им военной четкостью — и обслуживание, и неукоснительное следование рецептам, и идеальную чистоту обеспечили. Правда, обстановка — тоже по-военному аскетичная, без излишеств, украшений и выкрутасов. Но главное, еда: все очень качественное, свежее, вкусное.
Недавно в Фолкстоне снова побывали наши друзья — Уилл и Лори. Мы ждали их приезда целый год, и все, слава богу, прошло без сучка и задоринки.
Поначалу мы с женой и дочкой собирались потчевать гостей образчиками русской кухни, но в последний момент передумали. Во-первых, весь наш русский кулинарный репертуар Уилл и Лори уже перепробовали, а изобретать вариации на одну и ту же тему довольно скучно. Во-вторых, удалось выяснить, что оба они любят восточную кухню, которая еще не успела им надоесть, поскольку супруги вращаются в основном в кругах, где такая пища не очень принята. Так что для них в утке по-пекински, королевских креветках в чесночном соусе, лапше по-сингапурски и прочих подобных блюдах сохраняется элемент еще не поблекшей экзотики. И вот пришло нам в голову пригласить друзей в ресторан гуркхов.
Через неделю, как полагается, пришло благодарственное письмо, адресованное нам обоим.
Помню, как мы удивились, когда такое случилось в первый раз: мы получили тогда эпистолярное послание от Лори после их первого с Уиллом обеда в нашей лондонской квартире. Откуда нам, приехавшим из России, было знать про это английское правило: после домашнего обеда, ужина и так далее надо обязательно послать хозяевам подробное письмо с выражением благодарности. Это как раз одно из редчайших исключений из правила недосказанности и недоговоренности. В таких письмах, наоборот, допустимы и даже необходимы преувеличения. Полагается выразить определенный восторг по поводу угощения. При этом надо довольно подробно перечислить основные блюда, напитки и так далее. Написано письмо должно быть непременно от руки и дамой, супругой гостя, а не главой семьи.
Судя по всему, это правило действует теперь уже только в высших слоях английского общества, а средний современный британец в лучшем случае пришлет пару слов по электронной почте или скинет короткую эсэмэс-ку на мобильный, а то и вовсе забудет поблагодарить хозяев.
Но в особых, торжественных или печальных случаях это правило — отправлять написанные от руки послания благодарности (или соболезнования) — все еще широко соблюдается.
Например, однажды на Би-би-си неожиданно умер молодой и талантливый русский журналист. Отпевать его надо было по православному обряду, нашелся замечательный священник, но английское начальство пребывало в замешательстве, не зная точно, как себя вести и как следует держаться, чтобы не нарушить наших, неведомых им правил. И мне выпало быть чем-то вроде неформального лидера во время этой грустной, но красивой церемонии.
Я далеко не специалист в таких делах, но вроде бы справился: все прошло гладко. Через пару дней я получил подробное благодарственное письмо, написанное от руки лично директором-распорядителем Всемирной службы Би-би-си Марком Байфордом. Из чего я сделал вывод: такие вещи здесь обязательны.
А вот воспоминание, относящееся к тому периоду, когда «Файнэншл таймс» сотрудничала с «Известиями». Тоже, кстати, связанное с траурной темой. Скончался один из технических руководителей российской газеты. Англичане немедленно послали партнерам свои соболезнования. И удивились, когда не получили на них ответа. Один из директоров «ФТ» даже спросил меня потихоньку: не является ли это признаком охлаждения отношений? Уверен ли я, что «Известия» хотят продолжать сотрудничество? Вот такие далеко идущие выводы были почти уже сделаны из молчания российской стороны. Я, конечно, заверил директора, что это ровно ничего не значит, что это лишь проявление различий в культурах и традициях двух стран. В России редко отвечают на официальные соболезнования, разве что в каких-то исключительных случаях. Хотя, кстати, до революции, насколько мне известно, такая традиция существовала. (А в советское время отвечали всем скопом через газету.)
Благодарственное письмо есть, конечно, лишь дань вежливости, но все-таки нам с женой показалось, что гостям ресторан гуркхов на самом деле понравился. Все-таки разнообразие по сравнению со всеми этими фуа-гра, перепелками в трюфельном соусе, фазанами и всяким таким прочим. (Фазанов, кстати, они разводят в своем поместье в Суссексе).
Помню, как много лет назад, во время их первого визита в наш английский дом, мы угостили Уилла и Лори болгарским красным вином — что-то на уровне достославной «Гамзы» (во был позор, но я совсем ничего не понимал еще тогда в винах).
А Уилл так искренне, на таком голубом глазу, то вино нахваливал! Говорил: оригинально! Недаром в роду у него были актеры… Жена его правда, опустив глаза, промолчала. А в благодарственном письме потом напитки обошла тактичным молчанием. Не сомневаюсь: вздумай я и сейчас проявить такой же садизм и налить Уиллу подобного класса напиток, он будет хвалить его столь же горячо, как и в начале нашего знакомства.
Вообще Уилл — воплощение джентльменства. Он настолько интеллигентен и деликатен, что наше вопиющее имущественное и социальное неравенство почти не мешает нашему с ним общению. Он, разумеется, никогда не комментировал вслух ни мою манеру одеваться, ни свою.
Между тем в свое время я был поражен тем, как не то что скромно, а вроде бы даже бедно Уилл был одет. Видавший виды костюм, старомодный, слегка потертый галстук и — да, больше всего поражали меня меня слегка приспущенные от старости носки. Все, правда, безупречно чистое и отглаженное, но почти ветхое. И машина у него была БМВ, но не самой дорогой модели и к тому же этакая старенькая, заслуженная б/у.
И все это плохо сочеталось с его титулом —
Настало время, и я побывал в особняке Уилла на улице, признанной недавно самой дорогой в Великобритании. А потом и в родовом поместье в десятки гектаров площадью, с холмами, речками, угодьями, парками, садами и лесами. (И с повсюду бегающими фазанами.)
К тому же выяснилось, что Уилл — внук основателя компании, он представлял в ней семью, по-прежнему владевшую в то время блокирующим пакетом акций и вообще имевшую огромное влияние на то, как велись дела.
Как-то это все с трудом уживалось вместе в моей еще не англизированной к тому моменту голове…
Я же не знал тогда еще великого «правила потертого смокинга». И знакомство со странным эмигрантом по имени Генри Феофанофф мне еще только предстояло.
Да и в английских представлениях о дружбе мне тоже не сразу удалось разобраться.
Закадычных друзей в русском понимании у англичан, как правило, вообще не бывает, по крайней мере если речь идет о среднем классе. Вот в низших слоях — другое дело. Там это встречается часто, обычно еще и сдобренное и укрепленное обильной и беспорядочной выпивкой, а у более юного поколения — марихуаной.
Правда, в моем конкретно случае я дошел-таки до состояния почти русской дружбы с одним довольно известным кинорежиссером-документалистом, причем даже без помощи каких бы то ни было видов «допинга». Но мы оба нетипичны: он слишком эмоционален и богемен для англичанина, да еще вдобавок несчастен в личной жизни и одинок, ну а я… Куда же денешься от усвоенного в детстве и юности.
С ними обоими — режиссером Дэниелом и крупным менеджером Уиллом — мы познакомились еще в Москве, в самом начале девяностых.
Дэниел снимал фильм, я ему немного помогал, и мы довольно много времени провели вместе, даже съели несусветное количество картошки и селедки на даче: времена в России были голодные, но для Дэниэла и его ассистентки Терезы это была искомая русская экзотика, да и не в еде, в конце концов, счастье…
Что же касается Уилла, то он приехал в Москву, впервые в жизни оказавшись в России, вести деловые переговоры. Вечером они с помощником сидели на кухне блочного дома у нас в Черемушках и с видимым удовольствием вкушали запеченную свинину с рынка.
Впрочем, до нашего дома в Черемушках надо было еще доехать. И это оказалось не таким простым делом. Почему? А потому, что мой начальник выделил ради такого гостя свою «Чайку». Та с большим трудом пробиралась по узеньким дорожкам вдоль стандартных, не отличимых друг от друга домов. Вдобавок дело было зимой и дорожки эти были занесены тонким слоем снега, под которым постоянно обнаруживался лед. Поэтому «Чайка» ехала медленно. Вдруг к нам подбежала энергичная старуха в платке и в валенках: надо думать, она впервые увидела «Чайку» вблизи и решила воспользоваться случаем. Старуха звучно ударила ногой по колесу и торжествующе закричала: «У-у, слуги народа!»
Уилл был заинтригован. «Что случилось?» — спросил он. И когда я ему объяснил, как мог, что такое «слуги народа» в данном контексте, он пришел в полный восторг. Я тогда еще не мог догадаться, что мой гость получил замечательную тему для рассказов в аристократических салонах Лондона.
Когда мы приехали в Англию, Уилл в ответ позвал нас с женой к себе домой пообедать, в тот самый трехэтажный особняк в центре Лондона. Но сидели мы тоже на кухне, расположенной в подвале, впрочем уютной и удобной. Хозяина, видно, беспокоила мысль: как бы не задеть наше самолюбие. Вдруг мы начнем комплексовать, задумаемся над тем, прилично ли было принимать на советской кухне, в блочном доме, мультимиллионера и аристократа, владельца этакого вот домища. А так вроде квиты: все нормально, никто не в обиде.
В следующий раз Уилл, кажется, пришел к выводу, что мы достаточно освоились, и решился обедать с нами в столовой. В последнее же время мы в основном ездим в гости в его родовое гнездо на юге Англии. Ездим раз в год. И также единожды в год он с женой приезжает к нам в Фолкстон. Еще, может быть, раз-другой за год Уилл зовет меня в клуб «Гэррик»: пообедать, обменяться семейными новостями.
Клуб этот считается в Лондоне чрезвычайно престижным местом. Темное снаружи, мрачное, но основательное здание в районе Ковент-Гардена, без всякой, разумеется, вывески и опознавательных знаков. Стать членом этого клуба — все равно что получить удостоверение, что ваша жизнь удалась. Свидетельство высокого социального статуса.
Причем даже если вы богаты и знамениты, это еще не гарантирует вам приема в «Гэррик». Все члены клуба будут голосовать, и если вам накидают «черных шаров», то тут уж никто и ничто не поможет. Солидных вроде бы кандидатов регулярно прокатывают. Одним из самых громких был случай, когда здесь забаллотировали знаменитого тележурналиста и писателя Джереми Паксмана, прозванного коллегами Паксо, книга которого «Англия: Портрет народа» была недавно переведена на русский язык.
Одна из причин, почему его постигла неудача, видимо, в том, что он крепко достал нескольких видных политиков — особенно министра внутренних дел середины девяностых, а в начале нулевых лидера тори Майкла Хауарда. Мне эта история была особенно интересна, потому что я знаком с обоими — правда, с Паксманом ближе. Он приглашал меня в качестве гостя в свою передачу «Ньюзнайт» — местный вариант «Времени» для интеллигенции. «Несносный и грубый», по мнению политиков, с коллегами Паксо был предельно мил, вежлив и уважителен. Но стоило в студии появиться политику, он действительно менялся на глазах, делал охотничью стойку — я это сам видел! Просто вервольф какой-то! Майклу Хауарду задал четырнадцать раз подряд один и тот же неприятный вопрос, связанный с проблемами в английских тюрьмах. Умный, блестящий политик, тот ловко и интеллигентно уклонялся, но Паксман был неумолим и неукротим. И снова и снова спрашивал его одно и то же. И все это в прямом эфире, разумеется!
Майкл Хауард тоже живет в Фолкстоне, он был долгое время депутатом парламента от нашего округа. Я познакомился с ним на конференции Консервативной партии в Борнмуте, где вместе с коллегами из Би-би-си рассказывал о ситуации в Восточной Европе. А затем сталкивался с ним и в телестудиях, и просто на улицах Фолкстона. И даже один раз в поезде. Хауард неизменно был приветлив, мил, человечен. Совершенно не похож на ходульного высокомерного политика… Так что нападение на него Паксо буквально разрывало меня на части: с одной стороны, я восхищался коллегой, а с другой — сочувствовал симпатичному земляку Хауарду. Думал: не хотел бы я оказаться на его месте. Хотя с точки зрения свободы слова, защищенности общества это, наверное, замечательно, что можно вот так вот действующего министра — одного из самых главных в правительстве — прямо на глазах многочисленных зрителей — припирать к стенке. Надо сказать, что во времена Паксо «Ньюз-найт» смотрели все, кто так или иначе интересовался политикой, а таких набирались сотни тысяч, если не миллионы…
Политической цензуры в Англии нет и быть не может — ни прямой, ни косвенной. Но истеблишмент способен иногда отомстить резвому журналисту — не принять в члены клуба, например.
Клуб назван именем своего основателя актера Дэвида Гэррика. Ох, вот уж был знаменитый лицедей, и при этом богатый. И главное — принятый в свете. Директор королевского театра Друри-Лейн. И вот что еще я думаю: не так много в мире стран, где в XIX веке актеры могли проникать в среду аристократии, получать титулы и даже основывать привилегированные, закрытые джентльменские клубы. Кстати, и Гэррик тоже был потомком бежавшего из Франции гугенота.
Но вот с женщинами дело тут обстоит несколько иначе. До недавнего времени их не только в члены «Гэррика» не принимали ни при каких обстоятельствах, но даже и в качестве гостей они могли быть приглашены лишь со множеством оговорок. Во-первых, только в дневное время, а в золотые вечерние часы — ни-ни! Во-вторых, входить они должны были через черный ход, как прислуга. Но ведь такого рода клубы джентльменов и придуманы были в значительной степени для того, чтобы дать им возможность вырваться из семьи, отдышаться, понаслаждаться свободой вдали от неусыпного ока супруги… Какой же смысл женщин туда допускать — вся концепция летит вверх тормашками…
Но в нынешние политкорректные времена такая аргументация уже не работает. Дело дошло до того, что порядки в клубе «Гэррик» стали предметом разбирательства в парламенте. Левые фракции пытались провести закон, который вынудил бы подобные клубы предоставлять членство лучшей половине человечества. Но потерпели поражение. У противников законопроекта имелся сильный аргумент: негоже парламенту вмешиваться в частные дела, нельзя создавать столь опасный прецедент, это же попрание английских свобод!
Знаменитый анекдот о традиционной роли клуба в жизни джентльмена. Попали англичанин, француз и русский на необитаемый остров. Русский с французом построили себе по шалашу, а англичанин вынужден был трудиться дольше — сооружая сразу три. «Зачем вам столько?» — удивились его товарищи по несчастью. «Это минимальное количество, без которого я никак не могу обойтись, — отвечал англичанин. — Первый — это мой дом, второй — это мой клуб. А третий — это клуб, в который я ни ногой!»
Впрочем, «Гэррик» сделал небольшой шаг навстречу времени: женщин, приглашенных в гости, теперь пускают через парадные двери. Но видел я там «живую» женщину, по-моему, только один раз.
Когда член клуба приходит на обед или ужин, он должен по правилам сесть на пустующее место за гигантским овальным столом посреди зала — по левую руку от последнего из пришедших до него. Смысл в этом следующий — заставлять членов общаться между собой без разбору, знакомиться и так далее. Но те, кто позвал гостя (а теперь, возможно, и гостью), получает право на отдельный столик. За каковым я и сиживал многократно. И надо сказать, что, особенно в первый раз, испытал острое разочарование. Как-то все… нафталинно, что ли. Тяжелые портьеры, высоченные потолки, стены, обшитые деревом, огромное число здоровенных портретов каких-то напомаженных мужиков в париках и в кафтанах или смокингах… Но главное, признаюсь, кухня… Скажем вежливо: не оставляет ярких воспоминаний. Не соответствует высоким ожиданиям. Возможно, дело в том, что меню существенно не менялось последние лет двести. А вот обслуживающий персонал — все больше теперь из Юго-Восточной Азии, причем не из Непала… Видно, «Гэррику» приходится экономить, находить рабочую силу подешевле.
Но бармен — тот, конечно, похож на настоящего камердинера из кино. Держится с неподражаемым чувством собственного достоинства и говорит со старинным аристократическим акцентом, резко отличающимся даже от классики — так называемого оксфордского английского. От собеседника в зале такое услышать, наверное, показалось бы претенциозным. А вот от бармена — круто.
В первой половине девяностых позвали меня как-то в клуб вместе с заезжим главным редактором одной московской газеты. Тот в Англии был чуть ли не впервые и вообще по миру еще мало совсем тогда поездил. И вот повел нас радушный хозяин перед ужином в бар — принять, как положено, аперитив. Я заказал себе джин с тоником, банально, конечно, но здесь не очень-то принято оригинальничать. А вот московский гость удивил: попросил коньяка. Но мне кажется, бармен почти не изменился в лице, только правая бровь чуть приподнялась, буквально на миллиметр какой-нибудь. И то, возможно, мне показалось. Люди, вкушавшие свои аперитивы вокруг нас, на долю секунды замолчали, но тут же вернулись к своим разговорам, как будто ничего особенного не произошло: ведь выдавать свое удивление считается крайне неприличным. И рассматривали русского оригинала совсем незаметно, ловко прикидываясь, что ищут глазами кого-то или что-то другое. Наш любезный хозяин тем более не подал виду, что случилось нечто сверхъестественное. Ни глазом не моргнул, ни ухом не повел. А вот я, чурбан неотесанный, чуть не поперхнулся от неожиданности. Хотя, если подумать, что уж такого, в конце-то концов? Разве Англия не славится своими эксцентриками? Ну да, никто никогда здесь коньяк — главный и самый дорогой вид дижестива — перед едой не пьет.
Водку, джин, виски, как правило чем-то разбавленные, сколько угодно. Но только не коньяк.
Ну, так тем более интересно. Свежо.
В советские времена так могли поступить очень многие — я в том числе. И не такое творили…
Я собирался при встрече обсудить происшествие с Уиллом, но забыл: уж больно много времени прошло, пока он меня опять позвал в «Гэррик» пообедать. Не знаю, что бы он сказал, может быть, перевел бы разговор на другую тему — негоже подмечать, а уж тем более обсуждать чужие промахи…
Видимся и перезваниваемся мы с Уиллом нечасто. Но при этом он без тени сомнений называет меня своим другом. Мало того, как-то раз у него вырвалось: «Знаешь…»
Я вот написал: «знаешь», во втором лице единственного числа, и вдруг задумался, а действительно ли мы с ним на «ты»? Формально, наверное, да, ведь он же зовет меня «Андрей», а я его — «Уилл». Вот если бы он называл меня по фамилии и мистером, тогда это уж точно — «вы». А как иначе разобраться с двумя формами обращения? Ведь в современном английском слово «
А потому мой вывод: нет, фамильярность в общении с ним невозможна. А значит, и в переводе, однозначно — «вы».
Так вот, однажды Уилл сказал: «Вы знаете, со времен моей работы в компании я сохранил только одного друга — вас».
Я был и польщен, и поражен. До своего ухода из компании Уилл годами работал в тесном контакте с десятками людей — британцев, между прочим. А другом остался только я, представитель чужой страны и культуры, вливающий в английские животы кислое болгарское вино, лишь недавно начавший понемножку что-то понимать в этой стране и ее жителях. И разбираться в том, что прилично пить перед обедом или ужином в закрытом клубе, а что — нет.
Но пишу я это все не для того, чтобы похвастаться, а для того, чтобы объяснить, что именно называется здесь близкой, особенной, доверительной дружбой. Обмен семейными визитами — по одному разу в год. И пара обедов в клубе… Правда, если умножить число наших встреч на двадцать, то набегает приличная цифра.
Справедливости ради надо сказать: если потребуется, Уилл, конечно, придет на помощь. Пару раз за свою английскую жизнь, попав в материальный переплет, я подумывал: не стрельнуть ли у него несколько тысяч на пару месяцев или даже на год? Уверен, Уилл бы не отказал. Но мне этого делать чрезвычайно не хотелось. Мне казалось, что это будет конец нашей дружбы, требующей хотя бы иллюзии равенства.
Еще один мой вполне состоятельный английский друг (приятель, добрый знакомый?), всемирно известный экономист, при этом даже по английским меркам очень сухой, вроде бы совсем лишенный эмоций человек, однажды шепнул мне на ухо, тихо, чтобы никто не слышал: «Если будут денежные затруднения, я всегда с удовольствием помогу». У него взять деньги было бы морально куда легче, но, слава богу, обошелся я и без его помощи. А вместо этого написал по заказу японцев брошюру и получил немалый, по моим меркам, гонорар. Что позволило расплатиться с налоговым ведомством, не влезая в долги. А потом все вообще как-то легче пошло…
Знаком я с одной знатной и чрезвычайно богатой английской семьей, владеющей помимо долей в могучих, всемирно известных компаниях еще и огромным поместьем на юге страны. Из двух братьев один работает бесплатно в нескольких благотворительных организациях, используя свой немалый менеджерский опыт. Но у другого нет таких талантов или, может быть, терпения, зато он великолепно выпиливает по дереву (типа лобзиком), настоящий художник.
Поместьем, кстати, коллективно владеют их дети-подростки. Получили они его от дедушки, минуя одно поколение. Так многие состоятельные люди в Англии делают, чтобы платить «через раз», избежать лишних налогов, которые могли бы заставить продать родовое гнездо.
Дело это — передача земельной и прочей собственности через поколение — абсолютно легальное. И вообще для англичан очевидно: правовое государство начинается с того, что преступлением считается лишь прямое нарушение буквы закона. Осуждение же за некие намерения и цели (избежать налогов, например) невозможно, если в законе прямо и четко не прописан запрет на те или иные действия. Иначе, если позволить судам интерпретировать да экстраполировать и судить-рядить по «духу закона», «по понятиям», открывается широчайшая перспектива для произвола.
А потому легальная «оптимизация» налогов — это целая индустрия здесь, в Англии. А в языке существуют два выражения, которые нелегко перевести на русский: «
Финансовый кризис сказался на уровне пожертвований, однако меньше, чем в большинстве стран. По неполным данным за 2011 год, тридцать самых щедрых благотворителей стали жертвовать даже больше, хотя первая сотня и оплошала: вместо почти двух с половиной миллиардов пожертвований они вместе осилили лишь миллиард шестьсот семьдесят миллионов… Есть такие, кто хранит свою благотворительность в тайне, но про некоторых богачей кое-что известно. Например, Кристофер Купер-Хон пожертвовал семьдесят шесть миллионов фунтов — примерно половину своего состояния. Ричард Росс — тридцать три миллиона отдал, и «всего» пятьдесят восемь миллионов у него осталось. В 2011-м в почетные списки попал и, по крайней мере, один меценат российского происхождения — Леонард Блаватник, пожертвовавший семьдесят пять миллионов фунтов Окефордскому университету — самый щедрый подарок за всю историю этого знаменитого учебного заведения.
(Правда, общее состояние господина Блаватника измеряется миллиардами, а потому для него эта жертва, наверное, не столь чувствительна… хотя что я понимаю в чувствах миллиардеров!)
Кембриджу повезло меньше: он получил от своего выпускника, менеджера успешного хедж-фонда Дэвида Хардинга «всего» двадцать миллионов фунтов. Деньги даны не абы как, а на конкретную цель — ни много ни мало — «произвести революцию в исследованиях в области физики». Но по размеру состояния Хардингу далеко до Блаватника, а потому его вклад, наверное, субъективно ощущается им как более значительный.
Джоан Роулинг, создавшая Гарри Поттера, пожертвовала десять миллионов Эдинбургскому университету на поиск новых средств лечения рассеянного склероза. Впрочем, знаменитая писательница регулярно занимается благотворительностью в больших масштабах и раздала немало.
Но главную благотворительность в Англии творят не миллиардеры и даже не миллионеры, а «простые граждане» — британский средний класс.
Замечательная штука — телемарафон
Накануне и в день телемарафона усиленно подогревается интерес публики и проводится день «красного носа»: покупаете в супермаркетах «Сэйнзбириз» соответствующие «носы», а деньги идут все в тот же благотворительный фонд помощи бедствующим. Народ ходит по улицам, а то и на рабочем месте трудится в таком виде — с нацепленным красным носом. Эксцентрики…
За годы своего существования фонд
Богатому, да что там, просто состоятельному британцу считается неприличным не давать денег на благотворительность. При этом одна из любимых тем «болтливых классов» — сетовать на то, что американцы все-таки дают больше. Конечно, больше, они ведь и богаче в несколько раз! Но и в Британии, на мой взгляд, немалые суммы набираются.
Я и сам был, можно сказать, реципиентом благотворительности в первые годы своей жизни в Англии.
Так случилось, что у дочери сложилась критическая, если не сказать, катастрофическая ситуация: из местной средней школы (где царили ужасные нравы) ей надо было срочно уходить, но куда? Менять шило на мыло? И вот мои коллеги по газете «Файнэншл таймс» нашли решение. Среди знакомых друзей знакомых наших друзей нашелся весьма состоятельный, кстати, близкий к баронессе Тэтчер человек. И вот обнаружилось, что он не весь еще положенный им процент на благотворительность к тому моменту истратил. Хотя обычно это планируется заранее — за год вперед, а то и больше. Но на этот раз то ли дивиденды ему выплатили внеочередные, то ли от налогов отбиться удалось на большую сумму, чем он рассчитывал, как бы то ни было, но он как раз размышлял в тот момент, на какое бы такое доброе дело пустить некоторую часть непредвиденной прибыли. И вот образование русской девочки показалось ему подходящим объектом.
Чеки, которые вскоре стали от него поступать, позволили моей дочери немедленно перейти в замечательную частную школу —
В учебе дочери мы немедленно заметили позитивные перемены. Несколько месяцев спустя я сам достаточно встал на ноги, чтобы отказаться от благодеяний незнакомого человека (знакомиться в таких случаях считается делом не очень приличным; по крайней мере, наш спонсор явно хотел избежать личных расшаркиваний, которые на английский вкус несколько унизительны для обеих сторон).
Я лишь послал ему короткую благодарственную записку, он ответил еще более коротким, вежливым, но сухим посланием, точно головой сдержанно кивнул на расстоянии: не стоит, дескать, особенно распинаться по столь ничтожному поводу, и все.
А еще через несколько месяцев моя неблагодарная дочь из школы сбежала, слишком строгими показались ей там порядки. Боюсь, что это главная ошибка ее жизни.
Но речь не о ней. А о так называемой английской жадности. Многие иностранцы, и особенно русские, числят ее среди не самых привлекательных черт английского характера. Один уважаемый диссидент-писатель так это сформулировал: две мили пройдут, чтобы добраться до паба, где пинта пива на два пенса дешевле. И он совершенно прав: пройдут! Только так ли уж это ужасно? Действительно ли достойно нашего презрения?
Мне кажется, мы иногда не видим разницы между жадностью и бережливостью. Вот тот же лорд — благодетель моей дочери, как я слышал, как раз из числа тех, кто каждую копейку (она же пенс) считает. И тратит сбереженные деньги очень расчетливо, в том числе на благотворительность. Израсходовать несколько тысяч фунтов на то, чтобы помочь неизвестной ему девочке-иностранке получить образование, — это, с его точки зрения, достойная и естественная статья расходов. А вот переплатить лишний пенс за кружку пива или бокал вина — нет. Так же как и выбросить старую вещь, если она еще служит. Или машину заменить на новую лишь потому, что прежняя надоела.
Такое отношение к деньгам мне самому совершенно не свойственно. Но постепенно я научился, по крайней мере, уважать его, увидев, что оно распространено среди многих моих английских знакомых, причем принадлежащих к самым разным социальным слоям. Вот разве что стоящие на самых нижних ступеньках социальной лестницы, хронические безработные и неквалифицированные разнорабочие денег особенно не считают, судя по тому, как болтают непрестанно по мобильным телефонам, как не вынимают изо рта сигареты. А цены на них в Англии такие — фунтов этак пять (двести пятьдесят рублей) за пачку. За пачку, а не за блок!
И вот курят, курят, пиво пьют из банок, болтают по мобильникам, а потом сидят в долгах, когда пособие кончается. До получения следующего.
Но все известные мне социально ответственные англичане (за исключением нескольких представителей богемы) в России ходили бы, наверное, в «жадинах-говядинах». Один мой близкий приятель из суперинтеллигентной, профессорской семьи и сам очень успешный журналист, брал одно время уроки русского у моей жены. Она удивлялась: посреди урока предлагает принести чаю из автомата, я с благодарностью соглашаюсь, но потом берет с меня деньги — несколько жалких пенсов! И не думает даже приличия ради предложить меня угостить, от денег поотказываться.
Дома англичане среднего класса принимают друзей тоже подчеркнуто скромно, неприличным считается гостей закармливать — ведь это вредно для здоровья! Да и зовут в гости нечасто, за исключением богемы и журналистов, среди которых домашние посиделки гораздо более распространены.
Но при этом существует великое множество слов в английском языке для обозначения понятия «скупердяй».
Помню свое первое Рождество в Англии: меня вдруг позвали на семейный рождественский обед сразу два человека — главный редактор газеты «Файнэншл таймс» и один из руководителей компании — издателя той же газеты. В результате я пообедал в Рождество у одного, а на следующий день, в так называемый «день коробок» — у другого. Тогда мне это показалось приятным подтверждением интереса ко мне, к «Известиям», которые я в то время представлял, и к России. Насколько это было необычно и оригинально по местным меркам, я даже не догадывался. В Москве-то в те времена считалось более шикарным делом пригласить в ресторан, а домой звали больше по бедности. Ну и по дефициту хороших ресторанов тоже.
Но тут все оказалось наоборот.
Один наш соотечественник — человек очень одаренный — пробился в известную транснациональную финансовую корпорацию в Лондоне. Занимал там немалый пост, кажется директора по Восточной Европе. В первые мои месяцы и годы в Англии он меня очень поддерживал, то и дело звал в гости и так далее. И вдруг однажды обмолвился: гады все-таки эти англичане. В рестораны приглашают все время, а вот домой — никогда.
Я удивился, но потом узнал, что его случай был типичнее моего. Хотя надо учесть и разницу в среде общения. В Сити вообще-то общаются больше в ресторанах и барах. Но и для многих других слоев характерно дома собираться в основном с семьей или с какими-то уж совсем близкими людьми. И уж тем более — на рождественский обед.
Так что то мое первое английское Рождество было, конечно, совершенно нехарактерным случаем. И хотя интерес ко мне, моей газете и стране тоже сыграл свою роль, но главным было другое. Согласно вековой традиции считается очень хорошим тоном позвать на Рождество домой, в семью, кого-нибудь одинокого, скажем, путника, оказавшегося временно вдали от родной земли и от своей семьи. Я как раз подходил под все эти категории. И потому побывал в узком семейном кругу двух больших английских боссов. А в ходе застольного разговора как-то случайно вдруг выяснилось, что они-то двое друг у друга дома никогда не бывали! Ни одного раза!
И это после доброго десятка лет работы в одной компании, находясь практически в ежедневном рабочем контакте!
Я был поражен, даже шокирован. И не решился спросить: почему? Вроде бы не враги же…
Теперь-то я понимаю: зачем обязательно ходить друг другу в гости? Разве не надоедают одни и те же лица на работе, чтобы еще и домой, в семью их непременно тащить? Нет, семья — это дело интимное. И пусть существует совершенно отдельно от служебных интересов, от которых дома нужно отдыхать.
Состоятельные люди, владеющие большими домами, имеют обыкновение устраивать регулярные приемы, коктейли и так далее. Но эти светские мероприятия тоже к семейной жизни никакого отношения не имеют. И там существует свой кодекс поведения, определенные правила, о чем можно говорить, а о чем нельзя. Что
Тысяч триста нашего брата живет в Великой Британии, а значит, всем нам приходится осваивать «английские правила», свод неписаных норм поведения. Я считаю себя почти отличником в этой «школе», но и то иногда теряюсь, не знаю, как реагировать на очередные странности и проявления несравненного местного снобизма.
Причем я не о таких элементарных, давно освоенных мной вещах, как правило
При этом молодые представители среднего класса могут достаточно громко ругаться матом, к месту и не к месту употребляя пресловутое слово
Смеяться тоже можно, но только не тогда, когда смешно. Иначе рискуешь прослыть вульгарным.
Ну а о том, что с незнакомыми людьми в лифте допустимо говорить только о погоде, знает уже каждый ученик российской школы с продвинутым изучением английского языка. Тем не менее это действительно так.
Ближе чем на шесть дюймов к англичанину приближаться нельзя — это тоже ясно. Если вам ногу отдавят в транспорте или толкнут, надо обязательно извиниться. Побеждает тот, кто извинится первым. Это все элементарно. Но есть и более высокий уровень сложности.
Например, сижу я как-то на званом ужине у японского посланника. Слева от меня — высокопоставленный чиновник из Форин Офиса, местного МИДа, а справа — известнейший специалист по странам Восточной Европы, профессор Лондонской школы экономики. Реально выдающийся педагог, я уже несколько десятков его учеников в жизни встретил, и все, как один, занимают видные позиции в обществе. И вспоминают о своем менторе с большим пиететом.
Званые обеды, они же ужины, вообще-то скучное дело и чаще всего бесполезная трата времени. Ну, от дипломатов, понятно, кроме улыбок и политкорректных вопросов, ничего не дождешься. Но профессор неожиданно вступил в контакт. Осмотрел мой итальянский костюм и безупречные черные ботинки и говорит:
— Вот, вы наверняка думаете, что подобающим образом оделись на прием, а на самом деле сразу выдаете свою вульгарность и низкий социальный статус.
— Что? Как это? — опешил я. Даже рассердился чуть-чуть: — Да вы что? Замечательный костюм, отлично на мне сидит и гораздо дороже выглядит, чем есть на самом деле!
— Вот именно, — говорит профессор, — а должно быть ровным счетом наоборот! Вот, посмотрите: у меня брюки на сгибах блестят от старости, пиджак на локтях слегка потерся, носки так застираны, что немного сползают… Все должно быть, конечно, безупречно чисто и никаких, не дай бог, дыр, но с первого взгляда ясно, что одежду эту я ношу много лет и вообще мне по большому счету совершенно все равно, как я одет, я как бы выше этого. Хотя в то же время заведомо дешевых предметов одежды и туалета быть не должно, да они, дешевые, собственно, и не выдержат долгой носки, это уж само собой…
Профессор увидел, что я слушаю его с раскрытым ртом, и совсем в раж вошел, дипломатов вокруг уже в упор не замечает, весь сосредоточился на благодарном слушателе.
— Ведь раз вы на такой уровень забираетесь, — продолжает он, — то, наверное, ведь и приглашения с припиской
— Бывает, — признался я.
— Ага, значит, в смокинге надо приходить. И вот тут вы совсем себя выдать можете, всю карьеру испортить. Если явитесь на такое торжественное мероприятие, на «черный галстук», в новом смокинге, то сразу исключите себя из круга влиятельных людей. Поверьте, никто вас всерьез принимать не будет. Потертость смокинга — это вообще, если хотите знать, наиглавнейший признак принадлежности к избранным. К элите нашего общества. К тем, кто достоин хоть какого-то интереса. И вообще, в новом смокинге, — тут профессор, оглянувшись, наклонился к моему уху и вторую часть фразы прошептал, чтобы никто, кроме меня, не слышал, — так вот, в новом смокинге вас даже за лакея принять могут!
Убедившись, что нагнал на меня достаточного ужаса, профессор смягчился:
— Но дело, конечно, не в этом — это ведь не снобизм. Или не совсем снобизм. Это на самом деле кастовые признаки, наша униформа, если хотите, по которой мы отличаем своих от чужих.
Тут я с благодарностью вспомнил тестя, который подарил мне свой слегка видавший виды смокинг. Правда, размер у нас с ним не совсем одинаковый.
— А ничего, — спросил я профессора, — если смокинг мне будет чуть-чуть маловат, если он мне слегка жмет?
— Из двух зол, конечно, это наименьшее. Щиколотки не видны?
— Нет, вроде не видны.
— Ну, тогда сойдет, — сказал профессор.
Тут моя жена, слышавшая лишь часть беседы, принялась рассказывать, как поразили ее англичане своим небрежным отношением к одежде. Особенно она обратила на это внимание, когда летела из Москвы и рейс сильно задержался. Англичане улеглись прямо на пол, некоторые женщины даже в кашемировых пальто. Сразу было видно, кто есть кто: все русские мучились, но стояли, а англичане валялись и отдыхали.
— Ну, это они просто боялись показаться смешными, нелепыми, слишком серьезно относящимися к своей одежде, — задумчиво сказал мэтр.
— Скажите, — продолжала жена, — а правда ли, что в Англии считают: если мужчина красиво, элегантно одет, то он, видимо, того…
— Что — того? — не понял профессор.
—
— Тише, тише, — испугался профессор, — об этом нельзя говорить вслух!
— …и потому гетеросексуалы стараются, чтобы их не приняли за «голубых», а в свою очередь «голубые» — многие из них — скрывают свою ориентацию. И поэтому все — и те и другие — одеваются ужасно.
Профессор прижал палец к губам.
— Вот именно! — не успокаивалась жена и, повернувшись ко мне, сказала: — У тебя есть на работе английский приятель, Майкл, он все время восторгается твоими рубашками и галстуками, а сам одет не очень… Это он, наверное, сигналы тебе подает.
— Сигналы? — обеспокоенно переспросил я.
— Ну да, а ты их не замечаешь, — подвела итог жена.
А профессор и вовсе отвернулся, решил прекратить опасный разговор с варварами. Лучше уж беседовать с дипломатами — о погоде.
Но я подумал про него: сам-то хорош. Англичанин всего в третьем поколении. Дедушка его из России от большевиков бежал. Оно и видно: настоящий, коренной англичанин никогда в лицо такие вещи не скажет. Только за глаза.
Только в конце вечеринки японский посланник нас порадовал. Стал расспрашивать, осторожно так, тактично, в курсе ли мы, что же именно сказала актриса епископу?
Много лет я каждый день ездил на работу в Лондон из Фолкстона. Часа полтора с лишним в один конец. В поезде, конечно, работал, но трудно было удержаться, не бросить взгляда в окно: уж больно живописно и прекрасно Кентское графство — до горизонта зеленые поля, луга и леса на холмах. И сколько лет прошло после отъезда из России, а все поражался я состоянию полей — не так, может быть, как в Германии, не так все вылизано, но почти. И почему-то не видно никогда, как люди работают, а лишь результаты работы. Что это, роботы какие-то, что ли, по ночам трудятся?
Англичане уже много веков выжимают максимум из этой почвы, не самой, мягко говоря, плодородной в Европе. Все до полного предела — до каждого грамма гумуса. Сельское хозяйство высокой интенсивности, такой, что хлеб английский невкусен, и овощи есть скучно — настолько они пресны (особенно помидоры). Но что поделаешь, все выжали, что могли. За столько столетий-то.
Но вообще подумать только: а с какой такой стати некий каменистый остров, не имеющий особых природных богатств и выгодного географического положения (никаких вам перекрестков международных дорог и прочего, какая-то дальняя, забытая Богом провинция, периферия недоразвитая) вдруг стал сердцем величайшей империи в истории?
Римлянам вполне логично казалось: эта дальняя земля бесперспективна — бедная, нищая, окраина Европы. Так, жалкий довесок какой-то, выселки. Не стоит особого внимания.
Что такого должно было произойти, чтобы население этого острова вдруг обрело необыкновенную силу, накопило такую фантастическую энергию, чтобы она, выплеснувшись наружу, покорила полмира? Чтобы она перекроила под себя уже существующую цивилизацию и основала новую?
Что за мистика?
Есть версия, что своим ускоренным экономическим развитием Англия якобы обязана черной смерти, чумному мору, обрушившемуся на Европу в середине XIV века.
В результате традиционные центры могущества и власти на континенте ослабели, вот тут эти англосаксонские выскочки и подсуетились и вырвались вперед.
Может быть, и так. Может быть, действительно подсуетились и вырвались. Но только почему — именно они? Ведь чума ударила по Англии не меньше, чем по остальной Европе, гораздо сильнее, чем, скажем, по востоку континента. России, например, в этом смысле сильно повезло.
Но, может быть, есть доля истины в этой злопыхательской теории: та чудовищная пандемия чумы погубила не только миллионы человеческих жизней, но и крепостное право в Британии.
Численность работников, в том числе на селе, вдруг упала раза в два. Первая реакция помещиков была та же, что и в других европейских странах: крестьян стало меньше, надо их посильнее прикрепить к земле — любой ценой.
Но в итоге оказалось, что цена эта все чаще и чаще стала получать денежное выражение, дефицитная рабочая сила начала превращаться в товар.
Весь фокус заключался в том, что Англия к тому моменту была уже вполне готова к такому повороту событий. Уже была принята
Тенденция к росту значения наемного труда в сельском хозяйстве наметилась задолго до этого. Фригольдеры — мелкие свободные фермеры, полноправно владевшие вдобавок участками земли, — составляли значительный и активный слой сельского населения. Были и другие свободные и полусвободные категории сельских работников. Безземельные наемные батраки, правда, часто завидовали прикрепленным к земле полукрепостным вилланам, о чьем благосостоянии помещик обязан был заботиться.
Несколько раз в истории Англии выпадал счастливый жребий. Один из таких случаев — удивительное совпадение двух факторов, позволивших стране необычно быстро проскочить фазу крепостного права. Когда норманны завоевали страну в XI веке, они унаследовали раннефеодальную структуру сельской экономики от англов, саксов и ютов. А это означало, что крепостной зависимости тогда еще почти не было. Предоставленные сами себе эти германские племена прошли бы не спеша через стадию феодальной раздробленности и заодно закрепощения крестьянства. Но при норманнах общество перескочило эту стадию, сразу же попав в государство сильно централизованное. На селе же сохранились в основном прежние отношения. То есть новое общество взяло лучшее из двух систем: Англия не ведала ни такого периода междоусобицы и раздробленности, как большинство других европейских государств, ни такой степени закрепощения крестьян. Свободный производитель фригольдер так и остался становым хребтом сельскохозяйственного производства. А после удара, который нанесла черная смерть, роль свободного производителя еще более возросла — ведь его труд был гораздо более эффективен.
Но на этом везение вовсе не кончилось. Уже при сыне Вильгельма Завоевателя Генрихе I рыцарская служба королю начинает заменяться денежным налогом, так называемыми «щитовыми деньгами». Вскоре государство переводит армию «на контрактную основу» — она становится в основном вольнонаемной. Такая армия лучше воюет, она более мобильна, что было особенно важно, учитывая, что англичанам в основном приходилось воевать на континенте. Рыцари же по норманнским правилам обязаны были служить бесплатно в королевском войске всего два месяца в военное время и лишь сорок дней — в мирное.
Основой новой, наемной армии стали, во-первых, джентри — младшие сыновья феодалов, оставшиеся без земельных наделов в результате правила единонаследия. А во-вторых, вольные йомены-фригольдеры, из которых и произошли знаменитые английские лучники. Ведь английский «длинный лук» — это, конечно, великое, роковое изобретение англичан. Но для того чтобы он работал в полной мере, к нему должны были еще прилагаться мастера-лучники, эти средневековые «снайперы», воевавшие не по принуждению, а за деньги и во славу родины и своей профессии. Неподготовленному человеку с тем луком было не справиться, требовались и достаточная физическая сила, и сытый желудок, и годы тренировок, и профессиональная гордость свободного человека.
Факт остается фактом: другие армии английский длинный лук скопировать могли, а вот вырастить английских лучников им было не из кого.
А те дали своей стране огромное преимущество, сравнимое разве что с внедрением танков в двадцатом веке или с появлением реактивной артиллерии. Французские кавалеристы, защищаясь от града могучих и метких стрел, все утяжеляли и утяжеляли свои доспехи, что делало их все более неповоротливыми, однако по-прежнему терпели поражения. Вольнонаемный характер армии имел и другое далеко идущее последствие. Королю, государственной власти позарез нужны были живые деньги, чтобы такую армию содержать. Значит, надо было развивать товарно-денежные отношения и торговое право, следовало «дружить» с городами, помогать укрепляться городской буржуазии. И в сельском хозяйстве «щитовой налог» заставлял феодалов обуржуазиваться, деньги зарабатывать, а не барщиной и оброком заниматься. К концу XV века с остатками крепостничества, даже в его более легких формах, было покончено. Проскочили эту тяжелую фазу — почти и не заметили.
Одно из главных исторических отличий Англии — общество не успело пропитаться гнусным, унизительным, уничтожающим человеческое достоинство духом крепостничества, развращающего и рабов, и господ. Гены вольных землепашцев соединились в современных англичанах с генами предприимчивых купцов и джентри — мелкоземельного дворянства, джентльменов по рождению и рыцарей по воспитанию.
Но, конечно, прав был Вольтер, писавший, что не состав крови делает общество свободным, а прежде всего институты, их прочность и укорененность. Но одно, наверное, бывает иногда связано с другим.
Однако и здесь англичанам повезло. Парадоксальным образом им помогли все те же военные нужды короля. Не самым удачным монархом был Иоанн Безземельный, но сыграл, помимо воли своей, великую роль. Не хватало ему денег на войну, на содержание вольнонаемной армии. И вот он он все жал и жал на баронов, «щитовой налог» взвинтил до небывалого уровня. И довел баронов до восстания. Пытался подавить его силой и потерпел унизительное поражение. Пришлось ему под давлением аристократии, скрипя зубами, подписывать грамоту, которая во многих отношениях покруче манифеста 1905 года будет. Только произошло это на семь столетий раньше…
То есть опять парадокс, и опять пошедший на пользу развитию страны. Казалось бы, весьма реакционное событие — победили феодалы центральную власть. Но, во-первых, не до конца победили, а лишь поставили ее на место. И каков главный результат: принят беспрецедентный государственно-правовой акт, закрепляющий права и свободы граждан, в конечном итоге признающий великой ценностью достоинство личности.
Исключительно для себя бароны старались, ограничивали королевский абсолютизм и волюнтаризм. Вольницу свою хотели восстановить, а получилось, что подарили свободу своему народу и будущим поколениям.
До чего же хорошо перевели русские историки латинское название
Впервые власть монарха признавалась не абсолютной, а связанной законами, правами подданных.
Для сравнения: семьсот лет спустя Николай И искренне считал, что он отвечает не перед людьми, а только перед Богом, который отдал в полное его распоряжение Россию и ее народ.
Глубоко верующие немедленно возразят, что ответственность перед Богом выше, чем перед людьми. Но и они согласятся, что так дело обстоит теоретически, а на практике монархи чаще оказывались плохими христианами, воспринимая такую постановку вопроса как индульгенцию, разрешающую творить любой произвол во имя далеких от христианской этики целей. Причем так было почти во всех случаях: редчайшие исключения, когда набожные монархи действительно чувствовали себя ответственными перед вечностью, можно пересчитать по пальцам. А потому ограничение монаршей власти законами следует считать безусловным прогрессом.
В том же году вероломный король Иоанн отрекся от своей подписи, но было уже поздно. Джинн выпрыгнул из бутылки, и назад его было не загнать.
В дальнейшем английские монархи вынуждены были неоднократно подтверждать свою приверженность этому документу (с небольшими купюрами), и в конечном итоге он стал фундаментом всего государственно-правового устройства Великобритании, а через нее — и стран Содружества, а также Соединенных Штатов Америки. Это правда, что у Британии нет письменной конституции, но есть свод законов и первооснова всего —
Тюдоры, Карл Первый и Карл Второй, а особенно свергнутый в 1688 году Яков II Стюарт, завидовали абсолютным монархам континента. Яков выступал якобы за веротерпимость и послабления католикам, а на самом деле — за союз с католическими, сильно централизованными государствами Европы. И за реформирование Англии по их образцу. И главное — за восстановление принципа правления «волею Божьей», то есть за то самое, сакральное: чтобы монарх отвечал только перед Господом, а не перед обществом и людьми (на практике — чтобы не отвечал ни перед кем).
Почитаешь историческую литературу, и покажется, что все, что произошло дальше, было какой-то чисто религиозной историей. Но тогда будет непонятно, почему среди якобитов были и протестанты тоже и почему в таком едином, горячем порыве восстали против них все остальные, то есть большинство. Почему так легко был произведен государственный переворот и с такой готовностью позвали на царствие чужого дядю из Голландии — короля Вильгельма Оранского, который даже по-английски был ни в зуб ногой и до конца жизни так толком и не выучился. Зато Вильгельм был протестантом из протестантов и настоящим сыном Нидерландов, страны в то время наиболее близкой к английской модели свободной торговли, к англиканскому пониманию свобод и прав.
Произошедшее назвали «Славной революцией», ибо все понимали в глубине души, что на самом деле на кону. Некоторые историки и поныне считают этот эпизод важнейшим в истории страны. Важнейший не важнейший, но очень важный — то была последняя реальная попытка направить Англию по чуждому ей пути сильной, тиранической государственной власти, по которому бодрым шагом шло большинство европейских государств.
Вольтер и многие другие европейские мыслители, напротив, надеялись на торжество идей Великой хартии вольностей на континенте и видели английские корни и в освободительных, либеральных движениях Европы.
Вольтер, страстный, убежденный сторонник «английского пути», парламентской демократии и личных свобод, придумал забавную метафору: дескать, если англичанам удалось вырастить на своей не слишком плодородной земле «кокосовые орехи» свободы, то и остальные страны могут вывести их на своей почве, надо только позаимствовать у англичан правильные семена и грамотно, настойчиво за ними ухаживать.
Недавно британский голландец (голландский британец), журналист и писатель Иэн Бурума выпустил на эту тему блистательную книгу «Кокосы Вольтера».
По ассоциации не могу тут же не вспомнить и Всеволода Овчинникова и его «Корни дуба».
Одно название чего стоит (вдумайтесь!), ведь все мы, пишущие об этой стране, включая и Иэна Буруму, именно с этим и пытаемся разобраться — с корнями мощного английского дуба.
В свое время книга Овчинникова произвела в СССР фурор. Думаю, ничего подобного про «вражье забугорье» от советского автора население давно не слышало: наверное, со времен «Одноэтажной Америки» Ильфа и Петрова, в которой при всех оговорках явственно проглядывало искреннее восхищение.
Овчинников написал о беспредельной терпимости англичан, об их приветливости и человечности, о чувстве долга и терпимости. Автор не скрывал своего восхищения свободой британцев от чувства зависти.
После этого легко было простить Овчинникову любые продиктованные советской эпохой предубеждения и предрассудки. Все содержащиеся в книге рассуждения о классовом антагонизме в британском обществе, об эксплуатации и империализме, непонимание сути конфликта в Северной Ирландии, наивную веру в превосходство советского образа жизни и социализма. И так далее, и тому подобное. Ведь во многих местах в книге вылезает «правдист-пропагандист».
Но удивляет другое: как часто этот пропагандист уступает место умному и зоркому наблюдателю, сумевшему очень многое увидеть и понять. И полюбить, бесспорно, тоже. Не слепой любовью, конечно, но это и хорошо!
Еще раз вчитайтесь в определение, которое Овчинников дал англичанам: терпимы, человечны, честны. И далее по тексту. Как ему разрешили сказать это в семидесятые годы — ума не приложу. От общих знакомых слышал, что пробивание книги, при всех его связях и весе, которым он обладал, в советской системе, далось Овчинникову нелегко.
При всем при том есть в «Корнях дуба» один важный содержательный момент, с которым я, пользуясь классическим английским выражением, «не вполне готов согласиться». То есть получается смешно: готов согласиться, но разве что не вполне. На самом деле в переводе на нормальные языки это значит «категорически не согласен». Но я в итоге скажу вежливо: со всем моим уважением хотелось бы возразить.
Речь о природе английскости, о прелестях и странностях национального характера и, так или иначе, особой роли Англии в мировой истории. В чем же корень? Овчинников сводит все в основном к индивидуализму, выросшему из единоличного крестьянского хозяйства.
Но ведь оно существовало во многих других европейских странах! Мало того, Англия как раз выделяется своим долгим периодом общинного земледелия, системой открытых полей.
Для эффективности сельскохозяйственного производства на достаточно суровой английской земле крайне важно было сохранить единое пахотное пространство, не размежевывая отдельные полосы друг от друга.
Такого рода общины возникли здесь гораздо раньше и просуществовали намного дольше, чем в России. Они были, конечно, иными по своему характеру: где чья собственность, где чья земля — об этом в Англии никогда не забывали. Но и сотрудничество, солидарность, взаимопомощь, общие усилия, умение подыграть друг другу — все это тоже было для данного способа земледелия характерно, и не оттуда ли идут и принципы коллективизма в том же английском футболе, равно как и понятия «честной игры» и «ровной площадки».
Не стоит излишне идеализировать порядки в средневековом английском селе, много и там было всякой гадости, но в целом, я думаю, можно утверждать, что они все-таки были на порядок человечнее, чем в большинстве других стран того времени.
Скорее можно задуматься о странном и парадоксальном единстве ярко выраженного индивидуализма, с одной стороны, и коллективизма, командной игры, с другой. Мне кажется, такой комбинации этих двух вроде бы несовместимых начал не существовало и не существует больше нигде. И, возможно, корни надо искать именно там — в открытом английском поле.
Это фактор номер один. Фактор номер два — уже упомянутая необходимость содержания вольнонаемной армии, которая резко убыстрила развитие товарно-денежных отношений. И третий фактор, конечно,
«Открытые поля» вполне эффективно функционировали веками, пока в результате печально знаменитого огораживания в новую капиталистическую эпоху «овцы не съели людей» (по выражению Томаса Мора). После чего с системой открытых полей было покончено.
Трагический поворот для множества индивидуальных судеб, но, увы, исторически совершенно неизбежное развитие событий. И парламент, и правительство, и церковь пытались смягчать эти процессы, ограничивать действия крупных землевладельцев, сгонявших крестьян с земли ради более выгодного производства шерсти, но ничто не могло этот процесс остановить. «Рука рынка» беспощадно крушила старый уклад. И прокладывала путь новому.
Все-таки не знаменитая на весь свет овечья шерсть и даже не каменный уголь стали самым главным в мире английским товаром. Я согласен с Генри Феофанофф и некоторыми другими писателями, которые считают, что основным предметом английского экспорта на протяжении веков были все-таки
Джентльмены возникли так. Поначалу это были младшие сыновья аристократов-землевладельцев. Лишенные наследства в силу обычая единонаследия. Таким образом, люди благородные и воспитанные, обладавшие всеми хорошими дворянскими манерами (но при этом не имевшие титула, не принадлежавшие к высшей элите) — и совсем не богатые, иногда даже весьма бедные! Для них прежде всего и было придумано это звание — джентльмен. То есть человек благородного происхождения и соответствующих манер (второе как бы свидетельствовало о первом).
В результате образовался целый социальный класс, называвшийся джентри. Часть этого класса все же получала небольшие земельные наделы. Другие шли на военную службу, образуя вторую, наряду с йоменами, основу наемной армии. Третьи мигрировали в города.
И там с джентри происходило вот что: они женились на дочерях купцов — таким образом осуществлялось сращивание двух классов. Глядя на них, становились джентльменами (и поначалу снобами) и купеческие сыновья.
Так появился пресловутый денди. Родоначальником дендизма был Джордж Браммел по прозвищу Красавчик Бо. Он возвел в абсолют культ красивой, стильной, но в то же время не слишком бросающейся в глаза одежды. Не уверен, что Красавчика Бо можно считать совершенным джентльменом: его вклад был односторонним, однако все же важным. Он создавал кодекс внешности джентльмена, но не только. Порожденное им движение имело глубокий социальный смысл, помогая мирному смешению классов, формированию новых элит. Сам я пижонов недолюбливаю, но вынужден признать: исторически в Англии они сыграли крайне важную роль.
Поначалу грань между снобом и джентльменом была достаточно тонкой. Но уже в начале XVIII века общественное мнение вкладывало в понятие «джентльмен» прежде всего личные качества индивидуума, а не его происхождение. Пророком этих новых веяний стал знаменитый публицист тех времен сэр Ричард Стил, основатель журналов «Тэтлер» и «Спектэйтор».
Он немало размышлял над природой джентльменства и вот что надумал: «Отважные, наделенные здравым смыслом, образованные люди — все они встречаются достаточно часто, но истинного джентльмена найти гораздо труднее». И продолжая тему: «Стремление послужить обществу — вот главная черта человека чести и джентльмена, она должна занять место удовольствий, доходов и всех других форм личного удовлетворения».
И наконец: «Ничто не может компенсировать отсутствия скромности: без нее красота лишена грации, а ум вызывает отвращение».
Еще раз напомню: речь идет о начале XVIII века. Конечно, далеко не каждый претендент на звание джентльмена соответствовал этому идеальному представлению.
Оскар Уайльд издевался над снобами, парадоксально выворачивая все наизнанку: «Настоящий джентльмен — это тот, кто никогда не оскорбит ближнего без намерения».
Американский писатель и знаменитый педагог Уильям Фелпс свел все к одной простой, но действительно решающей вещи: «Окончательный тест для джентльмена — насколько он способен уважать тех, от кого ему не может быть никакой пользы».
Считалось — теоретически, — что джентльмен презирает обман, воровство и взяточничество, грабеж, убийство (не в честном бою) и вероломство.
Во времена дуэлей джентльмен никогда бы не вызвал на поединок человека, которому он должен деньги, — сначала расплатился бы с долгом. На войне джентльмен сражался, соблюдая все правила: он не убегал из плена, но и не соглашался на позорную смерть (таковой, например, считалось повешение). В подобном случае джентльмен должен был покончить жизнь самоубийством. Вообще, в ходу было такое выражение:
Но сегодня, когда нет дуэлей и джентльмену редко предлагается бежать из плена, да и воевать приходится не так часто… Как в наши дни проявляется джентльменство?
Внешне: в сдержанности, неизменной, невозмутимой вежливости, немногословности, вернее, осторожной точности в выборе слов.
Сложнее дело с внутренним содержанием. Самое подробное определение современного джентльмена дал — ну разумеется! — американец. Звали его Джон Уэйлэнд.
«Истинный джентльмен — это человек, чьими поступками руководят добрая воля и тонкое чувство приличия; тот, кто способен контролировать себя в равной степени при любых обстоятельствах: тот, кто не напомнит бедняку о его бедности, не позволит человеку не знатному чувствовать себя ничтожеством, а страдающему от физического недостатка — ощущать свою неполноценность: джентльмен — тот кто, если обстоятельства вынудили его принизить другого, сам ощущает унижение: кто не льстит богатству и не лебезит перед властью: кто никогда не хвастается своим имуществом или достижениями: кто неизменно говорит откровенно, но искренне и доброжелательно: чьи дела не отстают от его слов; кто думает о чувствах и правах других людей прежде, чем о своих; кто достойно выглядит в любой компании; это человек, в присутствии которого честь священна и добродетель в безопасности».
Уф-ф… Сие пафосное определение стало официальным лозунгом американского студенческого братства «Сигма Альфа Ипсилон», но и его лидеры признают, что это скорее провозглашение светлой цели, к которой «братья» клянутся стремиться, нежели реальность.
В других странах, в том числе и в России, было немало людей, старавшихся быть — или казаться — джентльменами. Чаще в русском варианте дворянин называл себя «человеком чести». (Но ведь и сэр Ричард Стил считал два эти выражения синонимами.) Вспомним Пушкина и его окружение. Позднее «людьми чести» считали себя и многие разночинцы, иногда даже революционеры. Например, приговоренный к смертной казни за покушение на царя Александр Ульянов, объясняя матери, почему не может просить о помиловании, якобы сказал: «Это же была дуэль, я свой выстрел сделал, как я могу просить теперь противника отказаться от своего?» Кстати, младший брат его, заявляя впоследствии, что пойдет другим путем, имел в виду не только отказ от индивидуального террора в пользу террора организованного и коллективного, но и призыв отбросить все эти дворянские и интеллигентские предрассудки.
Однако большинству «людей чести» не хватало элементарной английской сдержанности, контроля над собой. И может ли джентльмен быть революционером и тем более цареубийцей?
Вряд ли. Булат Окуджава, чьим переводчиком и гидом в Лондоне один раз посчастливилось мне быть, считал, что настоящий интеллигент — и джентльмен — должен презирать насилие.
Насчет интеллигента согласен… Хотя в самом Окуджаве, невероятно обаятельном и вроде бы мягком человеке, угадывалась некая внутренняя сталь, даже нечто почти военное. В чем-то он оставался солдатом — хотя одновременно и совершенным интеллигентом. И при этом была в нем настоящая английская сдержанность, а еще и способность к самоиронии…
Нельзя забывать, что джентльмены — все же наследники средневековых рыцарей-воинов.
В середине XX века лорд Бертран Рассел так сформулировал свое отношение к рыцарской этике: «Если избавить понятие чести от аристократической спеси и склонности к насилию, то в нем останется нечто такое, что помогает людям сохранять порядочность и распространять принцип взаимного доверия на общественные отношения. Я не хотел бы, чтобы это наследие рыцарской эпохи было утрачено».
Рассел был выдающейся, высокоодаренной личностью, блистательным философом, логиком и математиком. И, между прочим, аристократом, лордом, маркизом, внуком герцога и премьер-министра. И, конечно, настоящим джентльменом. Приверженность к идее «справедливой игры» не давала ему покоя, терзала по ночам. Какая же может быть честная игра, когда изначально силы, возможности так неравны? Если человеку, родившемуся бедным, нищим, настолько трудно выровнять потом площадку, играть на равных с теми, кто от рождения все получил на блюдечке с голубой каемочкой?
Эти муки привели лорда Рассела (как и многих других англичан) в левый стан. Он объявил себя социалистом. Правда, узнав подробности советской жизни при Сталине, написал знаменитую статью «Почему я не коммунист», отшатнулся от «реального социализма», не отрекаясь в то же время от самой социалистической идеи.
После смерти Сталина лорд Рассел примирился с Москвой, и СССР его использовал, и довольно успешно. Искренний джентльмен, он не подозревал коварства, считая, что если Москва поддерживает его борьбу за ядерное разоружение и против американской войны во Вьетнаме, то значит и она, так или иначе, за безъядерный мир и за самоопределение и свободу народов. В шестьдесят восьмом, когда советские войска вошли в Чехословакию, чтобы «помочь» местному населению «самоопределиться», он испытал новое острое разочарование.
Одно из свойств истинного джентльмена — не предполагать плохого, пока не получишь определенных доказательств. Это чудеснейшее и не часто встречающееся качество в человеческом общении, но оно же может обернуться опасной наивностью в международной политике…
Итак, наследники рыцарей, это понятно. Но ведь рыцари существовали по всей средневековой Европе. Почему же именно в Англии продолжатели их «дела» создали международный идеал джентльменства? Чем только не пытались этот феномен объяснить, даже климатом, а также столкновением и срастанием различных культур — кельтской, датской, англосаксонской, норманнской: дескать, имел место синтез, при котором происходил некий внутренний отбор специфических черт национального характера. Отчасти это правда. Но прежде всего джентльмен — результат особого исторического пути, пройденного Англией, порождение своеобразной, созданной ею модели цивилизации. Разговор об этом пойдет чуть позже, но сперва следует назвать одно простое, очевидное и совершенно необходимое условие для произрастания такого человеческого типа — на любой почве.
Для того чтобы вырасти джентльменом, человек, прежде всего не должен испытывать сильного давления со стороны государства, да и общества в целом. Нужен минимум защищенного, личного, частного пространства. Для начала необходимо просто некоторое — большое! — количество свободы в воздухе.
Я стою недалеко от того холма, с вершины которого Карамзин когда-то любовался и все никак не мог налюбоваться разноцветным морем и белыми парусами. Он так расчувствовался, что, кажется, даже перепутал стороны света…
Но я вдруг понимаю его, знаю, чем он любовался: он любовался свободой. Море — ее великолепный символ. И я наконец могу даже сформулировать, зачем одиннадцать лет назад переехал сюда, в Фолкстон, из прекрасного города Лондона. Здесь можно в любой момент так вот запросто выйти на красивейший берег, набрать полную грудь морского воздуха и смотреть бесконечно на то, как море меняет цвет несколько раз до самого горизонта. Если повернуться спиной к дуврским скалам, то слева видна узкая полоска французского берега, а правее — бесконечное море, и тонущее в нем солнце, и карамзинские «парусы». А дальше краешком глаза, может быть, и на самом деле можно углядеть маленький кусочек зеленой Кентской провинции. Или намек на нее. А за ней дальше — вся Англия, самая свободная страна на свете. Вот в чем все дело, вся штука, вот что влекло сюда веками и влечет до сих пор. Любые другие недостатки и раздражающие свойства этой страны и ее странного населения — сущие мелочи по сравнению с главным. Почему-то именно здесь, на берегу Ла-Манша, я это ощущаю острее всего. Как и Карамзин за два с лишним столетия до меня.
Если это место попадется на глаза англичанам, они меня убьют. Или, по крайней мере, разочаруются во мне. Скажут, тоже мне англофил: целых двадцать лет в Англии живет, а до сих пор не освоил простого факта: что никакого Ла-Манша, черт побери, не существует. Узкая полоска моря между югом Британии и Францией называется, конечно же, Английский канал,
В том месте, где в замечательную фолкстонскую набережную Лиз вливается Кастл-Хилл-авеню и где начинается привилегированный Вест-энд (западная часть города), стоит и смотрит в море высокий бронзовый дядя. Фигуру в старинном кафтане облюбовали чайки, и городские власти не всегда успевают отчищать ее от продуктов птичьей жизнедеятельности. Что неизбежно придает памятнику несколько комичный вид. Пафоса не получается.
Между тем монумент изображает самого знаменитого сына Фолкстона — Уильяма Харви (в сложившейся русской традиции его фамилия пишется и произносится как Гарвей), описавшего в конце 20-х годов XVII века систему кровообращения.
В некоторых справочниках Гарвея вообще называют основоположником всей современной физиологии и эмбриологии. Но и одного лишь учения о кровеносной системе было бы достаточно, чтобы навсегда войти в мировую историю.
До исследований Гарвея в медицине господствовала теория Аристотеля и его последователей, убежденных, что кровь производится печенью и потом растекается по всему телу, обратно не возвращаясь. Это было давнее и глубоко укоренившееся среди тогдашнего ученого мира представление. Когда Уильям Гарвей в 1628 году опубликовал во Франкфурте свой сенсационный доклад, где подробно описал истинное положение дел (включая центральную роль сердца, которое именно гонит кровь по организму, а не вырабатывает какой-то «жар тела»), то его подняли на смех.
Но Гарвей был истинным джентльменом, а потому не стал унижаться до ответного сарказма и обидных обобщений, а вместо этого, демонстрируя выдержку и достоинство, продолжал кропотливо работать, предоставляя все новые и новые доказательства своей теории. Упорство и труд все перетрут, или, как сказали бы англичане:
В отличие от высокоумного ученого мира король Карл верил Гарвею с самого начала: и его теориям, и особенно практическим талантам врача. Поэтому, несмотря на остракизм коллег, Гарвей при жизни был и богат, и уважаем. До сих пор вполне современно звучат некоторые его афоризмы, например: «Мы слишком поклоняемся именам, пренебрегая сутью вещей, которые этими именами названы».
Но что же касается его собственного имени, то ему поклоняются в Англии в достаточной мере: в честь Гарвея названы и ближайшая к городу крупная больница, и известная на всю Англию грамматическая (классическая) школа для мальчиков (о том, что это за школы и какую колоссальную роль они сыграли в истории страны, чуть позже).
Собственно, англичане, британцы так много всего в мире придумали, изобрели и открыли, что трудно найти мало-мальски крупный город, в котором бы не было своего такого памятника.
Даже скучновато перечислять, да и места не хватит. Исаак Ньютон открыл закон всемирного тяготения, Майкл Фарадей — электромагнитную индукцию. Томас Ньюкомен изобрел, а Джеймс Уатт усовершенствовал и практически изготовил первый реально работающий паровой двигатель, чем положил начало промышленной революции в Англии и во всем мире — фактически открыв современную эпоху. Джозеф Свон изобрел электрическую лампу накаливания (да-да, на несколько лет раньше Эдисона), а заодно еще и фотобумагу, которая с тех пор несколько видоизменилась, однако применяется и по сей день. Микробиолог Александр Флеминг — пенициллин. (Не путать с Яном Флемингом, открывшим миру Джеймса Бонда.) И даже гильотину изобрели в Йоркшире, потом применяли в Шотландии и Ирландии, а доктор Гийотен ее лишь усовершенствовал для нужд французской революции. (Хотел написать: «но этим вряд ли стоит гордиться», и осекся — пожалуй, гильотина была делом прогрессивным, ведь людей все равно убивали бы «за политику», но только гораздо более страшными и болезненными способами.)
И, кстати, подобное случалось сплошь и рядом: англичане что-то изобретали, а кто-то другой подхватывал и совершенствовал. И это нормально: английские идеи проникали глубоко и шли далеко.
Взять хоть футбол — это чисто английское изобретение, ставшее главнейшим международным спортом, даже в нем чаще всего теперь не англичане побеждают.
Футбол воплотил интересные принципы — того самого открытого поля. Взаимодействия командного, уважительного отношения к талантам коллеги. Кто-то скажет: баскетбол и волейбол тоже. Ну разумеется, но мне кажется, все-таки не в такой степени. И потом в футболе видны и принципы джентльменства (да-да, не в самой рафинированной форме, но все же): самоограничение — только ногами можно трогать мяч (странная идея, не правда ли? Кому в голову, кроме англичанина, такое прийти могло?). Опять же нельзя из неджентльменского положения — офсайда — голы забивать, запрещается подножки ставить…
Без англичан что-нибудь в этом духе тоже бы существовало, но было бы, наверное, больше похоже на американский футбол: с непременным ломанием рук и ног в большом количестве, с литрами крови и гектолитрами боли, проливающимися на поле. И с гораздо более грубыми нравами и культом силы, а не ума, не умения видеть поле и нефилигранного владения дриблингом… (Регби, правда, тоже придумали англичане, но американцы развили эту идею дальше.)
А вместо бокса было бы что-нибудь ближе к кикбоксингу, наверное… И в боксе ведь тоже принцип честного противоборства прежде всего, сам термин «удар ниже пояса» пришел оттуда и стал использоваться в переносном смысле: красноречивее не скажешь… И раунды, и беспристрастные рефери, и открытой перчаткой бить нельзя… Словом, честный поединок — для тех, кому такой спорт нужен.
То, что весь современный мир финансов вырос в Англии, это уж само собой. При всех, кстати, его проблемах и несовершенствах, ничего лучше никто другой все равно не придумал.
До реформы 1971 года на протяжении столетий британские денежные единицы повергали в отчаяние иностранцев. Один фунт состоял из 20 шиллингов, каждый из которых в свою очередь делился на 12 пенсов. Помимо пенсов и шиллингов чеканилась крона, равная 5 шиллингам, монета в полкроны (2 шиллинга 6 пенсов), флорин (2 шиллинга). Были и более мелкие монеты, чем пенс: полпенни и фартинг (1/4 пенса). Не забудьте еще и золотую гинею, равную 21 шиллингу. В иностранных головах это просто не укладывалось. Особенно любили издеваться над такой архаичной системой французы.
Но вот поразительный факт: приказчик в магазине, кассир, а то и продавец-мальчишка в бакалейной лавке мгновенно ориентировались в таких деньгах, многим удавалось без труда подсчитать и держать в голове, сколько шиллингов и пенсов, а также флоринов и фартингов дать сдачи каждому покупателю, с фунта, кроны или полукроны. Разумеется, такая математически и финансово подготовленная нация просто не могла не стать лидером мировой торговли.
Для собственного удобства английская финансовая система придумала золотой стандарт. В 1844 году парламент принял закон, согласно которому банкноты Банка Англии гарантированно обменивались по первому требованию на золото по курсу 7,32 грамма за один фунт. Эта мера обуздала инфляцию, сделала экономику стабильной и предсказуемой. В конце XIX — начале XX веков к золотому стандарту присоединились все серьезные валюты мира.
Была создана система единых всемирных финансов, вплоть до Первой мировой войны работавшая четко, как швейцарские часы. Фактически это были единые мировые деньги. О такой степени финансовой интеграции даже в нашу эпоху глобализации пока можно только мечтать.
А в искусстве? Весь мировой театр в его более или менее современном понимании вышел из Шекспира. (Правда, у тех, кто считает, что под этим псевдонимом писал герцог Оксфордский, имеются убедительные аргументы. Но какая разница?)
Без Шекспира, кто бы ни скрывался под этим именем, не могло быть ни Ибсена, ни Стриндберга, ни Чехова-драматурга, ни великого множества их более поздних последователей. Байрон в свое время перевернул всю европейскую поэзию — Пушкин без него, наверное, все равно бы состоялся, но это был бы другой Пушкин.
Конан Дойл и вслед за ним Агата Кристи породили всю современную детективную литературу или, по крайней мере, лучшую ее часть.
Льюис Кэрролл «всего лишь» создал «Алису в Стране чудес» и «Зазеркалье», внедрив абсурд в литературу десятков языков, перевернув новую страницу в истории литературы. Без него невозможно себе представить появления Ионеско или Беккета.
Конечно, и у многих других стран есть чем похвастаться — один Эйнштейн, например, чего стоит. А у России есть Толстой и Чехов, творчество которых стало (и остается до сих пор) явлением всемирного характера. Много было в мировой истории замечательных врачей, художников, гениальных инженеров-изобретателей, внесших большой вклад в мировую цивилизацию.
Но у англичан уж очень густо. Причем часто в решающие, неожиданные моменты, они не просто что-то усовершенствовали, но происходили настоящие прорывы, скачки на качественно новые уровни.
Вот несколько относительно недавних примеров.
Когда мир музыки, казалось, зашел в тупик, появились «Битлз» и начался новый отсчет времени.
Когда дети перестали читать, появилась Джоан Роулинг, придумавшая Гарри Поттера, и по всему миру юное поколение вновь взяло в руки книгу.
Есть вещи менее известные — проходческий щит, с помощью которого стало возможно поставить рытье транспортных тоннелей на поток. Его сконструировал и впервые применил (в 1825 году) британец французского происхождения сэр Марк Брюнель. Еще более знаменит его сын, Изамбард Кингдом Брюнель, родившийся уже в Англии и осуществивший всемирную революцию в инженерном деле.
И даже сливной бачок, очень сильно изменивший к лучшему жизнь человечества, тоже английское изобретение…
Вообще туалетная тема, наверное в силу специфики, не очень подробно разработана в литературе.
Бачок был изобретен в конце XVI века сэром Джоном Хэрингтоном. Правда, звание рыцаря он получил не за это изобретение, а потому, что был аристократом по рождению и даже крестником королевы Елизаветы I.
По преданию, именно королева и подтолкнула его на
Однако когда агрегат установили у нее во дворце, королева разочаровалась и отказалась им пользоваться, поскольку он производил слишком много шума. Но предприимчивый рыцарь поставил производство гигиенического приспособления на поток и даже успешно продавал его Франции.
Кстати, в условиях отсутствия канализации англичане находили паллиативные решения и для городской жизни. По улицам ходили люди в странных шляпах с невообразимо гигантскими полями и ведром в руке. Мелкая монетка — и прохожий получал возможность быстро, гигиенично и пристойно удовлетворить свои физиологические потребности. Шляпа же использовалась для того, чтобы закрыть происходящее от посторонних взглядов… Ерунда, думаете? Совсем даже не ерунда. Насколько чище благодаря представителям этой странной профессии стали городские улицы, сколько эпидемий удалось предотвратить, жизней спасти… Не говоря уже об эстетике.
Потом, в викторианские времена, началось создание сети городских туалетов, которыми британцы справедливо гордились, подавая пример всему миру. Так и говорили: английские туалеты должны быть достойны великой империи. Вход стоил один пенс. Приезжие французы до глубины души возмущались надписью: «Для мужчин — бесплатно, для джентльменов — один пенс». Считали это проявлением возмутительной социальной спеси. Сугубо классового характера английского общества. Проявляя тем самым глубочайшее непонимание сути термина «джентльмен» и природы английского юмора. Да и сам факт, что бедные могли, пусть и попереживав слегка по поводу своего «неджентльменства», все же воспользоваться уличным туалетом бесплатно, тоже следовало бы, в конце концов, оценить. Пойди-ка поищи такое во Франции, лично я что-то ни о чем подобном даже и не слыхал…
Кстати, до сих пор в современном английском языке идиома «пойти истратить пенс»
Но это все дела давно минувших дней. А что теперь?
С туалетами по-прежнему все в порядке. Но вот что касается великой империи… Британия давно уже не владычица морей, не сверхдержава, не метрополия, не лидер мировой экономики. Маленькая, в общем-то, страна с не очень большим населением — двадцать вторая в мире. По всей логике, вроде бы должна превращаться уже в европейские задворки, в глухую провинцию западного мира. Но сколько раз за историю ее туда списывали. Пару раз уже на моей памяти. Ан нет, до сих пор удивляет человечество, все еще оказывается родиной слонов: то есть задает тон и в рок-, и поп-музыке, и в мировых финансах.
Кредитный своп
Однако успехи англичан в области науки, техники, медицины — это даже не удивительно. Но вот поди ж ты — и в моде тоже! Поразителен сам факт, что в области высокой моды Англия, страна совершенно не показушная, вдруг в последнее время стала вырываться в мировые лидеры. Александр Маккуин погиб, но созданная им дизайнерская компания в последнее время у всех на устах. Особенно она прославилась королевским свадебным платьем, созданным для Кейт Миддлтон.
А ведь если страна продолжает создавать новые явления, а потом придумывает для их обозначения слова, которые быстро входят во все языки мира, то это верный признак ее жизнеспособности и международного лидерства. Так, вся терминология новой эпохи Интернета идет из английского. (Американские внуки, разумеется, тоже немало помогают.) Причем если об этимологии самого термина «Интернет» можно спорить, то уж «Всемирную паутину» изобрел (и понятие, и сам собственно предмет) точно англичанин. Зовут его Тим Бернерс-Ли. Правда, теперь уже, после соответствующей процедуры в Букингемском дворце, его следует считать рыцарем и именовать сэром Тимоти. Вместе с ним в качестве соизобретателя значится также его помощник, бельгиец Робер Кайо. Но, судя по всему, шеф вписал его в историю Интернета, демонстрируя широту натуры и благородство, свойственные истинному джентльмену.
А том, что сэр Тимоти достоин этого звания в самом высоком смысле слова, сомнений нет. Судите сами: он создал и первый в мире веб-сайт. А также придумал и разработал все эти загадочные для дилетантов
Но — вот оно джентльменское великодушие и благородство! — сэр Тимоти Бернере-Ли отказался запатентовать свое детище, и вовсе не потому, что недооценивал его значение, а как раз наоборот, поскольку догадывался о его великом будущем. Аморально присваивать себе такую вещь, даже не вещь, а эпохальное явление, оно может быть только всеобщим достоянием, рассудил он. Но нельзя было позволить какому-нибудь прохиндею, которого и «рядом не стояло», присвоить себе чужое открытие. А желающих хватало, ведь обладатель такого патента автоматически становился как минимум мультимиллионером. Чтобы защитить «паутину» от посягательств, а заодно помогать ее развитию, сэр Тимоти учредил Консорциум Всемирной паутины, который возглавляет и до сих пор. Человек он не бедный, но до Цукерберга, Брина или до любого российского олигарха (или даже полуолигарха) ему далеко. Да что там, на одном только спаме делаются в России (да и в других странах) куда большие состояния.
Кстати: сам термин «спам» тоже имеет чисто английское происхождение. И еще какое английское! Ведь оно родилось в культовом телевизионном шоу
Итак, Монти Пайтон. Перевести это название никак не возможно, но звучит оно по-английски громко и вычурно, как пародия. Причем непонятно на что. На что-то такое замечательно бессмысленное.
Обычно слово «Монти» — сокращение от фамилий Монтгомери или Монтагю. Во время Второй мировой войны «полным Монти» называли солдатский паек в войсках под командованиеми маршала Монтгомери. После войны это выражение обрело еще одно значение: заиметь «полного Монти» означало получить костюм-тройку, полагавшийся некоторым категориям демобилизовавшихся солдат. В условиях обрушившейся тогда на Англию чудовищной, невиданной доселе страной бедности это был выигрышный лотерейный билет. Потом, в полном соответствии с законами английской логики, слово иронически перевернулось и обрело противоположное значение. «Проделать полного Монти» стало означать на жаргоне рабочего класса не одеться, а, наоборот, полностью, догола раздеться. (Отсюда и название популярного фильма «Полный Монти»: там рассказывается об английских рабочих, решивших с горя, от жестокой безработицы, подкормиться коллективным мужским стриптизом.)
Но если со словом «Монти» все так сложно, то и с «пайтоном» не проще. «
Впрочем, именовать «Монти Пайтона» банальным термином «шоу» язык не поворачивается. Нет, это не просто еще один телевизионный проект, но мать всех комедийных сериалов, современное воплощение, реинкарнация традиционного английского юмора. Мало того, «Питон» оказал революционное воздействие на всю мировую телевизионную индустрию: точно так же в свое время «Битлз» изменили судьбу и направление развития современного рока и популярной музыки, подняв их на принципиально новую высоту.
Сегодня по всему миру в большом количестве производятся телесериалы, состоящие из связанных общими героями абсурдных скетчей, и в титрах практически каждого из них уместно было бы пометить:
Впрочем, большинство современных российских телешоу имеют английских предков: от «Кто хочет стать миллионером?» до «Танцев со звездами», не говоря уже о «Слабом звене», «Х-Факторе» и прочем. Не всеми этими разработками английская интеллигенция гордится, чаще она их откровенно презирает и смотреть не станет, а если вдруг станет, то ни за что в этом не признается. (Но согласитесь, ловко придумано. Работают английские мозги, ох работают.)
И все-таки «Монти Пайтон» — это нечто особое. Этого «продукта» даже снобы из снобов не стыдились. Недаром его создатели заканчивали лучшие университеты Англии. И уже студентами прославились в университетских театрах. Существовал бы здесь КВН, быть бы им в нем чемпионами. Но только в его самом утонченном варианте.
Конечно, «Питон» не на голом месте родился. Нельзя его себе представить без «Алисы в Стране чудес». А за той, в свою очередь, стоят целые столетия развития своеобразного, странного юмора.
Но почему же главные составляющие этого юмора — абсурд и сюрреализм — оказались теперь так востребованы по всему миру? Ведь веками подобный юмор оставался непонятен для обитателей континента, где было принято над ним издеваться, крутить при этом пальцем у виска: дескать, сами видите, что за странный, слегка чокнутый народ эти островные жители. Теперь же, в эпоху глобализации, что-то произошло с человечеством, если оно вдруг научилось ценить этот особый специфический юмор (каждый народ, впрочем, в своей национальной вариации). Не хочется, чтобы это звучало высокопарно, но трудно отделаться от ощущения, что английское мышление и английское мировоззрение победили конкурентов, глубоко вошли в фундамент всемирной культуры. Причем это вовсе не комплимент в чистом виде. Ведь вышеупомянутые поделки циничных телеловкачей, например, также сделались неотъемлемой частью массовой, отупляющей культуры сегодняшнего мира.
Но все это наводит на мысль: а не войдет ли наша эпоха в историю как англосаксонская, точно так же, как эпоха античности была греко-римской? Мы, современники, разумеется, не можем дать окончательного ответа на этот вопрос. Не зря ведь существует афоризм: эпоха получает название только тогда, когда она заканчивается.
Однако с происхождением термина «спам» можно разобраться уже сейчас. В 1970 году в одной из серий «Монти Пайтона» герои пытаются пообедать в ресторане, где им предлагают странное меню. Каждое блюдо обязательно включает в себя некий «Спам» — название мясных консервов, очень хорошо знакомых военному, и особенно самому голодному, послевоенному, поколению англичан. (В России «американская тушенка» тоже многих спасла от голода в войну.)
Но в сытые шестидесятые тушенка в Англии уже всем надоела и стала символом однообразной, примитивной и не очень здоровой еды. Тем не менее служащие ресторана будто великий деликатес навязывают посетителям этот продукт, причем на усиление абсурдности работает хор викингов, вдохновенно распевающий на разные голоса: «Спам, спам, спам! Замечательный спам! Потрясающий спам!»
В конце серии некий мистер «Спам» фигурирует в титрах — в качестве то ли действующего лица, то ли исполнителя.
Так что надо отдать должное чувству юмора человека, который догадался к месту вспомнить тот сюжет и назвать «спамом» эту заразу, эту чуму электронной вселенной XXI века. Жалко, что история не сохранила его имени… А может, это было все тот же скромняга — сэр Тимоти, придумавший так много других интернет-терминов? Ведь он просто не мог не смотреть в молодости «Питона»…
Одна из моих любимых (нет, вернее, нелюбимых, но произведших просто незабываемое впечатление) историй — рассказ последнего английского палача о том, как он вешал девятнадцатилетнего юношу. Кажется, это была одна из последних таких экзекуций в стране, потому что в конце шестидесятых смертную казнь здесь отменили.
Собственно, в истории этой меня более всего поразило то, как палач успокаивал дрожавшего и готового упасть в обморок молодого человека. Делал ли он это из соображений гуманных или прагматических, не знаю. Сами понимаете, вешать упавшего без сознания или потерявшего контроль над своим телом — то еще занятие. К доске пришлось бы привязывать, колпак на голову натягивать и так далее, в общем, хлопотно и, наверное, неприятно. Даже для профессионала.
Ну так вот, увидев состояние клиента, опытный палач улыбнулся ему ласково и сказал:
И что вы думаете? Молодой человек почти совершенно успокоился! Перестал дрожать, шел самостоятельно, своими ногами, к месту казни. Вставал куда надо, терпеливо и смирно переносил все подготовительные операции, которые с ним проделывали. И умер очень достойно, тем более что палач не зря гордился своим изумительным фирменным узлом на веревке. Точно выверенным, в соответствии с весом и ростом казнимого. Творение мастера, этот узел в секунду сломал юноше шейные позвонки, так что и мучиться ему почти не пришлось.
Но все же этот
«Да нет, — поморщился Дэвид, — не обязательно. Хотя некоторый… э-э… как бы выразиться… скажем, не переизбыток интеллекта, конечно, помогает: и во многих жизненных ситуациях и тем более перед лицом жестокой казни. И, наоборот, слишком развитое воображение — оно, как известно, не способствует. Не облегчает — ни жизни, ни смерти».
Может, и пострадать-то придется самую малость, ерунду какую-нибудь, не больше, чем в кресле у иного дантиста… А потом хлоп, свет выключат, будто заснешь, и всего-то делов. А воображение разойдется перед этим, нарисует невозможные адские ужасы. Никто же не расскажет, что и как при этом на самом деле бывает…
Но это все не принципиально. Потому что для любого нормального англичанина правильно, вовремя сказанные чудесные слова
Если вы заплачете посредине улицы или, например, упадете на землю, то к вам непременно подойдет англичанин или англичанка и негромко, чтобы не привлекать ничьего внимания, спросит:
И если вы ответите положительно или хотя бы кивнете, сразу же тактично оставит в покое и поспешит по своим делам. Даже если вы истекаете кровью и слегка подвываете.
Потому что неприкосновенность частной жизни — это очень важно. Так же, как «жесткая верхняя губа», то есть физический стоицизм. Человек имеет право беспрепятственно страдать и даже погибать, это его частный выбор. Вполне возможно, что бедняге стыдно показать, что он нуждается в посторонней помощи. В таком случае зачем же его конфузить.
Видимо, именно из-за этого качества англичане и позволяют местному государственному здравоохранению так с собой обращаться — ни в одной другой стране подобного терпеть не стали бы. Я и сам уже проникся этой философией и ничуть не возмущаюсь, когда получаю предписание, например, ждать элементарной процедуры месяц-другой.
«Но ведь болит, доктор!» — не удержишься и шепнешь врачу, пока никто не слышит. «Ну так принимайте парацетамол. Или нурофен, — скажет тот, — итс олл райт!»
Вот и на ужасы финансового кризиса тоже реагируем мы хладнокровно.
Дэвид как раз в Сити работает. И совершенно виду не подает, что его хоть что-нибудь беспокоит. И даже слегка раздражается, если его начинаешь припирать к стенке разговорами о крахе.
— Подумаешь, — говорит он, — ну переживем как-нибудь пару неприятных лет. Потом-то все вернется на круги своя: капитализм есть капитализм, его не истребишь.
— А ты уверен, что только пару? — спрашиваю. — Может, больше? Посмотри на динамику.
— Ну, хорошо, пусть даже пять лет будет плохо. А потом все равно обязательно станет хорошо.
— А может, не пять, а десять?
— Ну и десять. Да хоть пятнадцать.
Хотел я тут ему сказать: знаешь, десять или пятнадцать лучших лет жизни выкинуть — это совсем не олл-райт… Но промолчал, надо приличия соблюдать.
Тем более что Дэвид стал мне рассказывать, как мужественно и хладнокровно ведут себя попавшие под сокращение, оставшиеся без работы брокеры, банкиры, риелторы. Как улыбались, вынося пожитки в картонных коробках, сотрудники лондонского филиала «Лиман Бразерс», которые пришли с утра на работу, а глядь, работы-то и нет…
— А как же те фотографии в газетах, где люди плачут, обнимаются горестно и прочее? — спрашиваю.
— А это все ерунда, нездоровый сенсационализм. Раскопали пару нетипичных случаев.
То есть я так его понял, что это еще одно исключение из правил и национального характера — склонность бульварной прессы к истерическим преувеличениям.
Очередное испытание для англичанина — начитаться такого вот, насмотреться, наслушаться, а потом выйти на улицу и приветливо говорить с соседом о погоде, а на вопрос, как дела, отвечать неизменно: файн, отлично дела. Кто-то из местных острословов придумал такую метафору про реакцию британцев на финансовый кризис: вполне рационально ухватиться за кактус, если потерял равновесие и если под рукой не окажется никаких других опор.
Вот так и стоим, держимся за кактус и улыбаемся.
Если обогнуть церковь святой Энсвиты и святой Марии с правой стороны, пройти через старинное кладбище, затем повернуть снова направо и идти вдоль смотрящих на море нарядных белых домов, в одном из которых жил Чарльз Диккенс (он написал здесь «Крошку Доррит»), можно выйти на променад Лиз. Это гордость Фолкстона, его парадная «верхняя» набережная — одна из самых элегантных в Южной Англии, а может быть, и во всей Европе. На протяжении двух с лишним километров вьется она над морем, в хорошую погоду с нее невооруженным глазом видна Франция, а вечером набережную подкрашивают таинственным бледно-абрикосовым цветом изящные, под старину, фонари. Можно спуститься на пляж на гидравлическом лифте викторианских времен (настоящем!) с забавными красными деревянными вагончиками. Пляж плавно переходит затем в дивный Коастэл-парк — приморский парк с великолепной детской площадкой посредине.
В конце XIX и начале XX века эта часть Фолкстона служила летним прибежищем для тогдашнего принца Уэльского, почти шестьдесят лет ждавшего своей очереди на престол и взошедшего наконец на трон, после кончины своей матушки королевы Виктории, под именем Эдуарда VII. Долгое время он считался официальным рекордсменом по ожиданию, пока нынешний принц Уэльский Чарльз не превзошел его.
У принцев Уэльских с XIV века есть свой двор, который содержится за счет доходов от герцогства Корнуольского. Эдуард обитал в Фолкстоне с многочисленной свитой и прислугой в огромном красивом доме-дворце темно-красного кирпича, названном «Гранд». Рядом с ним стоит его близнец — красавец, нареченный без особого воображения «Метрополем».
В «Гранде» в наши дни располагается апарт-отель, в который со всей Англии съезжается народ. Неделя стоит не очень дорого, но бронировать надо заранее — место популярное. Мои российские гости выразили ощущение от его посещения: атмосфера вечного праздника, вот что подкупает. На нижнем этаже «Гранда» находится ресторан с огромными окнами, из которых открывается потрясающий вид на нарядную набережную и море. Если продвинуться в глубь здания, то, поднявшись на пару ступенек, попадаешь на ресепшн с баром: здесь наслаждение посидеть зимой перед большим камином, глядя на открытое пламя. А еще этажом ниже, практически в подвале, располагается другой тихий красивый бар с дверями, открывающимися в сад. Он называется «Кеппелз».
Кеппелы — старинная английская аристократическая фамилия. Но владелец «Гранда» Майкл Стейнер признался мне, что бар назван не в честь всего рода, а в честь одного конкретного человека, женщины по имени Элис Кеппел.
Мало того, было время, когда весь ресторан назывался так. Но потом по некоторым соображениям было решено все-таки спрятать это имя чуть глубже, чуть ниже, чуть дальше от случайных глаз. Так что же это за женщина?
Элис Кеппел была не просто любовницей, но фактически второй, неофициальной женой Эдуарда VII. Первая, законная жена королева Александра, закрывала глаза на то, что ее супруг проводит курортный сезон с другой женщиной. Обе, кстати, были красавицы. В 1909 году король открыл новый бальный зал в «Гранде»; на этот раз обе главные женщины его жизни были с ним. Первый танец он танцевал с королевой, а второй — с Элис Кеппел.
Помимо Элис у будущего короля было много и других женщин; вот, они, пожалуй, пойдут уже под рубрикой «любовницы». А Элис — нет, она была практически членом королевской семьи. В такой степени, что, когда король умирал, королева сочла необходимым позвать ее к смертному одру, попрощаться. Получила Элис приглашение и на похороны. За долгие годы все так к этому треугольнику привыкли, что не видели тут ничего особенного, хотя, казалось бы, после строгих нравов, царивших при дворе матушки Эдуарда, великой королевы Виктории, это должно было бы вызывать некоторый шок.
Знаменитая карикатура конца XIX века: на первом плане грустная и рассерженная старушка в чепце сидит, неприязненно поджав губы. На заднем плане — толстячок, поставленный в наказание в угол. Подпись под карикатурой: «Редкий и печальный визит принца Уэльского к матери». Королеву Викторию действительно очень огорчал беспутный образ жизни, которую вел наследник престола; она также полагала, что стресс, вызванный поведением Эдуарда, ускорил смерть ее обожаемого высоконравственного мужа Альберта, и не могла простить этого сыну.
Появление подобных карикатур королеву тоже расстраивало, а уж как гневались придворные и министры… Но поделать ничего не могли — свобода-с… А теперь представьте себе, что случилось бы, если бы русские карикатуристы конца XIX века попытались зубоскалить по поводу любовных похождений членов семьи Романовых…
У Элис Кеппел были дети — не от короля, а от законного мужа Джорджа. Дочь Соня в свое время родила девочку Розалинду. А та, в свою очередь, вышла замуж за аристократа Брюса Шэнда, и в этом браке появилась еще одна девочка, которую назвали Камиллой. Ее муж Эндрю Паркер-Боулз дал ей свою фамилию, но ныне она более известна как герцогиня Корнуольская, супруга наследного принца Чарльза. И, кто знает, может быть, и будущая королева Великобритании.
Ходят упорные слухи, что вся эта история началась с того, что Камилла на каком-то приеме решилась сказать: «А вы знаете, ваше королевское высочество, что моя прабабушка, с вашим прапрадедушкой…»
И странная какая-то мысль якобы отразилась в тот же момент на лице принца.
Впрочем, я в эти сплетни не очень верю: незачем было Камилле и Чарльзу произносить это вслух — все было и так понятно без слов. Но заведомого любопытства по отношению друг к другу они не могли не испытывать.
Так или иначе, но то ли гены взыграли, то ли это было самовнушение или просто очередное курьезное совпадение, но принц Уэльский навсегда, на всю жизнь, смертельно влюбился в Камиллу, и чувство это оказалось взаимным и неистребимым…
Казалось бы, надо пользоваться привалившим счастьем: разве современный принц не может жениться на том, на ком хочет? Не во времена же династических и морганатических браков живем…
Но нет, оказывается, члены королевской семьи по-прежнему несвободны в своем выборе. Во-первых, в момент, когда вспыхнула любовь, сама Камилла была замужем, за тем самым Паркер-Боулзом. Но это препятствие было как раз преодолимо — Камилла вскоре благополучно, без скандала, развелась. Но вот беда, двор и даже сама королева Елизавета сочли, что принц, тем более принц наследный, будущий король, не может, просто не имеет права жениться на разведенке. Ведь именно в этом (вроде бы!) и заключалась главная причина, вынудившая дядю нынешней королевы, короля Эдуарда VIII, отречься от престола — во имя брака с Уоллис Симпсон, дважды разведенной американкой.
В семидесятые годы двадцатого века юридически вопрос этот оставался до некоторой степени спорным.
Но вот морально-политическая сторона дела ни у кого в королевском окружении сомнений не вызывала: считалось, что британское общественное мнение ни за что не одобрит такого брака, а поэтому, пойдя на него, Чарльз нанес бы сильнейший удар по авторитету монархии, а значит, и по ее будущему.
От Чарльза ожидали, что он, как и многие его предшественники, принесет себя, свои чувства и эмоции в жертву высшим интересам монархии и государства. Он и впрямь смирился, согласился с этим. Рассчитывал ли он при этом, хотя бы подсознательно, на то, что и компенсация за принесенную жертву может быть похожа на ту, какую получил его прадедушка? Я имею в виду возможность вести параллельную официальному браку «личную жизнь»? О чем думал принц, этого, конечно, никто не знает.
Между прочим, тогда считалось, что в стране набирают силу республиканские настроения, и столь опрометчивый поступок наследника, как женитьба на разведенной женщине, мог бы их усилить.
Республиканцы, как раньше, так и теперь, пока остаются в меньшинстве, но их немало, и они, разумеется, имеют возможность открыто высказывать свою позицию (правда, в рабочих районах за антимонархические разговоры могут и морду набить, но там выступать совсем необязательно, лучше среди своего брата, среди представителей «болтливого класса», такие идеи толкать).
Так вот, республиканцы предлагают отменить всю эту «оперетту», назначить королевичам приличную пенсию, прекратить «дурака валять» и войти, наконец, в новую эпоху.
Другие яростно возражают, говорят: без королевской семьи Англия будет уже не Англия, а неизвестно что. Потому что вековая монархия и ее слегка подретушированные ритуалы — это знак стабильности, преемственности и уверенности в завтрашнем дне. Верности и уважения к своему прошлому, а это тоже важно для психического здоровья нации. И вообще, монархия — не только символ или украшение, но инструмент, важная составляющая часть устройства, позволившего Британии меняться без революций и гражданских войн.
Но все это вовсе не означает, что перемены происходят совсем уж гладко, без сучка и задоринки, что страна и монархия идут вперед, никогда не проваливаясь в глубокие рытвины.
Ничего подобного, и монархия переживает порой жестокие кризисы.
Последний из них назывался Диана.
С близкого расстояния ее глаза кажутся невероятно, сверхъестественно огромными и бездонными, в них сразу проваливаешься, и вырваться невозможно, да и не хочется.
До ее появления прием был скучноватый, знакомые, которых я встретил, не сообщили ничего интересного и неожиданного, ни с кем любопытным увидеться не удалось, и вообще за долгую жизнь в журналистско-дипломатическом мире приемы мне опостылели. Рядом оказалась знакомая русская певица. Но и с ней мы быстро исчерпали темы для разговора. Мне уже хотелось на свободу, прочь, на свежий воздух, когда в зале начались странные завихрения. Будто водоворот, человеческий поток закручивался вокруг одной точки. Кто-то рядом произнес: «Леди Ди… Дайана!» Не может быть, подумал я. Не так уж давно они официально развелись с мужем — принцем Уэльским Чарльзом, но тот брак уже несколько лет был фикцией, общественное мнение сильно переживало происходившую драму. «Народная принцесса!» — иронически хмыкнул кто-то. Я тоже приготовился иронизировать и внезапно осадил себя. Понял: зелен виноград! Ерничаем потому, что до принцессы нам — как до неба.
И вдруг к небу протянулась лестница. Мимо пробегал пресс-атташе посольства, спросил: как дела? Я сказал: ничего, жаль только принцессе никто не представит.
Пресс-атташе взял меня за рукав и потащил сквозь толпу — заслоны и неодолимые барьеры. Сначала мне казалось: мы не прорвемся. Но вдруг пробились, толпа раздвинулась, и в круге света оказалась Леди Ди, как будто поджидавшая меня специально: она тут же своим неподражаемым, известным благодаря телевидению жестом протянула мне руку… Рука была теплая, мягкая, но сильная. Впрочем, я тут же забыл о руке, потому что уже не мог оторваться от глаз своей собеседницы.
Есть такая мужская побасенка: дескать, если, говоря о женщине, всё толкуют о глазах, то со всем остальным у нее, скорее всего, проблемы.
Возможно, но только не в данном случае. Просто это были такие глаза… совершенно особенные. Они так к себе приковывали, что до остального дело просто не доходило, не получалось ее толком разглядеть. И она так на меня смотрела, что мне показалось: для принцессы сейчас существую только я.
Мы потом сравнивали свои впечатления с другими счастливчиками, и все говорили об одном и том же — удивительном свойстве Дианы (она же Дайана) так сильно фокусироваться, концентрироваться на собеседнике, что у вас возникает полное ощущение: для нее нет никого важнее на всем белом свете.
Такой же редкий талант имелся и у Тони Блэра, но у Дианы он был стократ усилен ее тонкой женственностью.
Прошла секунда, и я уже был потрясен, околдован, очарован, да что там очарован, бери выше! Жаль, нет полного русского эквивалента английскому слову «smitten»; приблизительно это можно перевести как «сбит с ног». И ко всему прочему — острейшее ощущение ее почти трагической уязвимости, ранимости, ее отчаянной надежды именно на тебя и ни на кого другого. Эх! Вот бы стать рыцарем, прийти, увидеть, победить, бесстрашно вырвать прекрасную принцессу из лап чудовища и получить заслуженную награду.
— Вы едете в Пакистан? — с усилием спросил я.
Ну, в самом деле, нельзя же было дальше молчать и просто глазеть… Где-то я прочитал накануне, или кто-то сказал мне на ходу, что она уезжает на днях в Пакистан, вроде как навестить свою подругу Джемайму Хан, в девичестве Голдсмит. Очень интересную, яркую, красивую до невозможности, огненную, с червонного золота буйной шевелюрой, дочь знаменитого миллиардера, общественного и политического деятеля сэра Джеймса Голдсмита и не менее знаменитой аристократки леди Аннабель, дочери маркиза Лондондерри. Джемайма вдруг всех удивила и вышла замуж за пакистанского крикетиста Имрана Хана, да еще вдобавок приняла ислам и стала большей пакистанкой, чем натуральные пакистанцы. Все это она сделала по большой любви, как все говорили.
Впрочем, через восемь лет любовь закончится, и Джемайма вернется в Англию, сойдется, опять же по страстной любви, со знаменитым актером Хью Грантом, чем-то, кстати, похожим на Имрана Хана; наверное, ее один и тот же тип мужчин привлекал… Потом, уже расставшись с Грантом, она еще прославится как одна из главных защитниц и болельщиц основателя сайта
В тот день, летом 1997 года, на приеме в посольстве я, не зная, что бы еще такого осмысленного сказать, взял и спросил принцессу про предполагавшуюся ее поездку в Пакистан. Спросил без всякой задней мысли.
Секунду поколебавшись, принцесса ответила:
— Да! Еду — завтра же.
Но что-то там такое прозвучало особенное за этим коротким решительным ответом. Как будто она призналась мне в чем-то, приоткрыла какую-то тайну. Я же, идиот, не знал, что так оно и есть! Остальной мир для меня совсем уже закрывался, захлопывался, но откуда-то издалека вдруг донеслось:
— Андрей, Андрей, ну что же вы, ну переведите же, наконец, принцессе, что я хочу ей сказать! — Это певица, каким-то образом оказавшаяся рядом, дергала меня за руку. — Скажите ей, что я пою много русских старинных и современных романсов… Например, «Дорогой длинною…»
Как ни странно, во мне сработал многолетний рефлекс, и я почти машинально принялся переводить сказанное на английский. Тем более что я помнил, как называют в Англии и США этот романс:
Диана быстро взглянула на певицу, вежливо кивнула ей головой (хотя было ясно, что и английское название романса принцессе ни о чем не говорит) и вернулась ко мне. В мои глаза.
— Вы собираетесь навестить там свою подругу, — продолжал я прерванную беседу.
Но ведь по-английски «подруга» и «друг» звучит одинаково — «френд»! О, коварный английский язык!
Принцесса вдруг покраснела. На секунду закрыла глаза, потом открыла их снова. И теперь она как-то смотрела на меня… в упор? Да, но не только в этом дело. Эпитет трудно подобрать, это был просто какой-то проникновенный, особый, почти интимный взгляд, прямо в самую глубину души.
— Вы слышали об этом? Что я еду навестить друга?
— Читал где-то…
Диана повела головой, кажется, выражая удивление тем, что я мог где-то такое прочитать, и, понизив голос, совсем доверительно, почти прошептала:
— Вы знаете, это такой необыкновенный человек… Таких очень мало в мире. Он, наверное, мой самый близкий друг, он понимает меня так, как никто…
«Он! — теперь, кажется, покраснел я. Он, он, не она! Диана едет вовсе не к Джемайме! Кажется, я действительно натолкнулся на что-то очень важное!»
А принцесса горячо продолжала рассказ — о «нем»! Рыцарь давно найден, и это не я! Он живет в Пакистане, оказывается!
— У меня иногда возникает необходимость с ним срочно поговорить. Когда я его долго не вижу, мне как будто чего-то не хватает… И сейчас, когда в моей жизни выдался не самый лучший момент… Бывает такое, что стоит все бросить и поехать на край земли, даже если тебе уделят всего час или полчаса… Согласны?
Да-да, конечно, согласен, еще бы! Я бы вот тоже ринулся куда угодно ради… Судорожно киваю головой, что-то еще пытаюсь бормотать… Кажется, я понравился Диане, да, да, да! Она действительно мне доверяет. Она готова раскрывать мне свои секреты. Она даже хотела бы познакомить меня со своим лучшим другом.
— А еще я пою «Очи черные» и «Мой костер в тумане светит», — говорит тем временем певица, снова дергая меня за рукав: переводи, дескать! И я, как дурак, перевожу.
И волшебство вдруг кончается. В глазах Дианы что-то гаснет. Она поворачивается к следующему собеседнику и, кажется, уже ему проникновенно смотрит в глаза. А на меня напирают со всех сторон: я, видимо, неприлично себя повел, на несколько минут монополизировал Ее Высочество.
Мгновение, и вот меня уже отделяет от Высочества целая толпа. И тщетно я привстаю на цыпочки, пытаясь увидеть принцессу еще хотя бы разочек… Представится ли еще когда-нибудь в жизни шанс поговорить с ней?
Не представится. Диане оставалось жить всего несколько недель. И не спасет принцессу ее пакистанский рыцарь.
Я, конечно, не эксперт по королевской семье и по ее страстям. Но после той встречи я стал не только читать, но и расспрашивать знающих людей. И только уже после гибели принцессы мне удалось выяснить, что главной любовью, любовью жизни Дианы был никакой не майор Джеймс Хьюитт, лихой наездник, и не пиарщик Джеймс Гилби, о которых трубила бульварная пресса, а пакистанский врач, кардиохирург Хаснат Хан. Он получил как специалист широкое международное признание, работал в знаменитом на весь мир британском центре сердечно-сосудистой хирургии «Хэйрфилд хоспитал». Но тогда, летом 1997 года, Хаснат Хан находился на родине.
Если верить некоторым осведомленным источникам, он был для Дианы и отцом, и гуру, и возлюбленным и просто внимательным ласковым собеседником в одном лице. Спасал ее от тоскливого безысходного одиночества. Каким-то удивительным образом им удавалось скрывать свои отношения от журналистов. Один из общих знакомых уверял меня, что отношения эти на самом деле были чисто платоническими, но Диана мечтала стать женой Хасната Хана (якобы: за что купил, за то и продаю), но тот категорически отказался.
И вот тогда (опять же — якобы) с горя, отвергнутая, она решилась откликнуться на ухаживания Доди Аль-Файеда, сына египтянина, владельца универмага «Хэрродс», который внешне напоминал ей любимого человека. И даже помышляла, не стать ли ей в связи с этим женой Доди.
В тот момент, когда мы с Дианой встретились, все это мало кому было известно, а уж я-то вообще не имел ни о чем ни малейшего понятия. А она, кажется, ехала в Пакистан попрощаться, сообщить, что, видимо, выйдет замуж. За человека не очень любимого. («Но он напоминает мне тебя, и этого достаточно».) И, не исключено, что в тайной надежде, что ей в последний момент скажут: «Не делай этого! Может быть, и у нас с тобой есть будущее!»
В любом случае для Дианы это была крайне важная, глубоко волновавшая ее поездка. И я самым нелепым образом набрел на этот ее секрет. А она почему-то решила мне довериться. Может, и поговорить бедняге об этом больше не с кем было в тот момент? А тут вдруг подвернулся сочувствующий собеседник. Который почему-то все равно уже в курсе… Так люди доверяют вдруг свои самые деликатные тайны случайным попутчикам в купе поезда. Я надеялся, что удастся еще как-нибудь повстречаться с принцессой, может быть, взять у нее интервью, почему-то мне казалось, что она меня запомнит…
Но ничему этому не было суждено свершиться. Диане было уготовлено судьбой иное: пьяный и безрассудный водитель Аль-Файедов Анри Поль, сумасшедшая гонка по ночному Парижу в попытке уйти от опостылевших папарацци и чудовищная автокатастрофа, разбитый вдребезги «мерседес» в темном подземном туннеле.
А меня все это коснулось еще вот как. В конце августа 1997 года я взял двухнедельный отпуск, но семья моя неожиданно оказалась в отъезде, вылетев по неотложным делам в Москву. В одиночестве я решил проделать то, о чем теоретически мечтал всю жизнь, да все никак не получалось. Отправиться на вокзал и сесть на ближайший по времени отправления поезд. Поехать не то что куда глаза глядят, а даже и того круче — совсем не глядя. Куда нелегкая понесет. И попутешествовать так по Англии недельку, ночуя в недорогих ББ. (То есть в «бед энд брекфаст» — небольших семейных пансионах, где тебе дают скромную комнату и завтрак утром; это совершенно замечательный английский институт, отрада путешественников). И вот в предвкушении долгожданного приключения я поставил будильник на девять часов, надеясь хорошенько выспаться…
Но в начале восьмого утра меня разбудил телефонный звонок из Москвы. Звонил главный редактор НТВ.
От него-то я и узнал, что произошло ночью в Париже. Спросонья не мог до конца поверить.
Главный редактор просил, почти умолял поработать несколько дней на их телекомпанию — постоянного корреспондента в Лондоне у них в то время не было, ближайшие корпункты тоже почему-то не сразу могли откликнуться. Через несколько дней соберется и приедет целая бригада, но пока не согласился бы я прикрыть амбразуру?
Если бы не совпадение (отпуск), это было бы совершенно невозможно. А так случилось то, что случилось, Я несколько дней — неделю почти! — был телекорреспондентом. Очень интересный опыт, но для меня важнее оказалось другое: это был способ как-то особенно попрощаться с Дианой, выразить свое восхищение этой удивительной, незаурядной личностью, отважно бросившей вызов истеблишменту и покорившей не только Англию, но и половину земного шара.
В 2002 году Диана была признана одним из самых влиятельных людей в истории своей страны, заняв третье место в проведенном Би-би-си общенациональном опросе «100 величайших британцев», опередив Шекспира, Ньютона, Кромвеля и многих других. (На первом оказался сэр Уинстон Черчилль, с которым Диана состояла в дальнем родстве. На втором — уже упоминавшийся гениальный инженер Изамбард Кингдом Брюнель.)
Третья строчка в подобном списке, на мой взгляд, это все же перебор, некое эмоциональное преувеличение, дань магическому обаянию этой женщины (про которое мне кое-что известно не понаслышке) и трагическим обстоятельствам ее жизни и гибели. Тем не менее я уверен: сама того не подозревая и вовсе не ставя перед собой такую цель, и вопреки упорному и упрямому сопротивлению самой королевской семьи, принцесса Диана спасла британскую монархию. Или, по крайней мере, помогла ей в очередной раз изобрести себя заново.
Ведь подобное уже бывало не раз: при всей своей удивительной гибкости, своем умении приспосабливаться, время от времени даже королевская семья проходит через кризисы. Отрывается от времени, от людских настроений, и начинается опасное, чреватое потрясениями отчуждение. Кризис в итоге обязательно удается преодолеть. Но не всегда это происходит безболезненно.
И вот как раз очередной такой, очень даже болезненный, момент настал в девяностые. Диана стала для августейшей семьи великим раздражителем, но в то же время катализатором, инструментом перемен.
Изнутри дворца это выглядело примерно так. Дочь лорда Спенсера, отпрыск одного из самых знатных английских родов, оказалась на поверку взбалмошной девчонкой, не очень хорошо образованной, толком не умеющей себя вести. С этой своей школьной непосредственностью и вульгарными вкусами, она не знала своего места, не понимала, какая невероятная честь ей оказана, какую огромную ответственность приняла она на себя, вступив в священный институт. Ведь это ей не детский сад, в котором она когда-то работала нянечкой. Своими дурацкими выходками конфузила семью и монархию на каждом шагу.
Разумеется, в такой оценке, нигде публично не высказывавшейся, но просачивавшейся в прессу, была доля истины.
Однако с точки зрения самой Дианы, все обстояло иначе.
Неожиданно и непонятно по какой причине она оказалась выбранной на роль жены наследного принца и будущей королевы. Чарльз был на тринадцать лет старше нее, некрасив. Не остряк и не душа компании; наоборот, он слыл человеком основательным, но несколько занудным и медлительным, тяжелым на подъем.
Куда же, скажете вы, она смотрела? А куда могут смотреть двадцатилетние девушки, если вдруг, как гром среди ясного неба, в их жизни случается подобное событие: им предлагают руку и сердце наследные принцы? Многие ли из них смогут в такой ситуации не принять сильнейшее волнение за большую любовь? И откуда тем, кто не вырос при дворе, знать, каково это — «служить принцессой», а потом еще, может быть, и королевой. Какой это тяжелейший груз, сколь многим надо будет ради этого в жизни пожертвовать.
Крайне редко случалось, чтобы и более зрелые женщины находили в себе силы отказаться от столь лестного предложения. Известен только один случай: в 1761 году двадцатитрехлетний король Георг III по уши влюбился в красавицу леди Сару Леннокс. И сделал ей предложение — через посредника. Видно, не хотел рисковать, вдруг его унизят отказом? Но избранница молчала. Наконец король не выдержал, добился личной встречи и попросил прямо дать ему ответ, сказав, что от этого зависит «счастье его жизни!». «Мне нечего ответить вам, ваше величество», — сказала, потупившись, Сара.
Как потом выяснилось, леди Сара отказалась прежде всего потому, что могущественные придворные плели против нее интриги, и девушка понимала, что с ними не совладать ни ей, ни юному наивному королю. Но одновременно испытала и облегчение, поскольку монарх был ей не мил, она любила другого. И все-таки она, наверное, не выдержала бы соблазна троном, если бы столь влиятельные силы не препятствовали браку. Король же расстроился, сильно горевал, но в конце концов утешился, а женившись на Шарлотте Мекленбург-Стрелецкой, был ей примерным мужем, и та родила ему пятнадцать детей.
«Все же не так глупо было устроено, когда мы должны были жениться только на своих — на тех, кто с детства знал, что такое жизнь монарха и его окружения», — грустно заметил один близкий королеве человек.
Совсем неглупо и сказано, но, увы, жизнь не стоит на месте, и королевская семья больше уже не имела возможности действовать безопасно и наверняка. Приходилось рисковать. И риск иногда оборачивался серьезными осложнениями, которые Виндзоры, разумеется, должны выносить стоически, все терпеть, не подавать виду на публике.
Но Диана совершенно не готова была терпеть безрадостное, вымученное, тусклое существование с нелюбимым и не любящим ее человеком, неодолимое презрение семьи, которая в ее глазах выглядела нафталиненной командой ничего не знающих о реальной жизни, живущих в искусственном, фальшивом мире снобов.
Суждение это было несправедливо и поверхностно, но и у нее тоже была своя правда — правда обычного, нормального, теплокровного человека, сильной, страстной и темпераментной натуры, которой было невыносимо тесно и тоскливо в золотых оковах королевского двора. Равно как страшной правдой было и то, что в этой семье ей не от кого было ждать поддержки и слов приободрения, где для нее не нашлось ни грамма, ни фунта, ни унции любви и тепла.
Некоторое время Чарльз снисходительно прощал жене
Взломав устои ценой своей жизни, Диана освободила и Чарльза. Освободила и от нелюбимой жены, и от неодолимых вековых условностей. После такой трагедии старшее поколение уже не смогло возражать против его женитьбы на Камилле, а юристы, хорошенько поломав головы, нашли-таки аргументы и прецеденты, почему-то не находившиеся во времена Эдуарда VIII. Кроме того, Диана успела произвести на свет замечательных наследников-мальчиков, и потому можно было не беспокоиться о династических осложнениях. Условие было вроде бы выдвинуто такое: Камилла не сможет при этом именоваться принцессой Уэльской и не станет называться королевой, когда (и если) ее муж взойдет на престол. (Но в последнее время упорно говорят, что и этот, последний запрет вроде бы может быть отменен.)
Сама же Диана, конечно, не погибла, а, симулировав свою смерть, убежала, спряталась где-то за рубежами Британии и от королевской семьи, и от доставшей ее бульварной прессы и папарацци. Вот во что хочется верить наиболее радикальным поклонникам «народной принцессы». Эту идею подхватила модная британская писательница Моника Али, выпустившая роман под названием «Нерассказанная история».
В этом романе Диана выжила в катастрофе, сделала пластическую операцию, изменив внешность, и тайно уехала в США, где поселилась в заштатном городке Кенсингтон под русским именем Лидия. Но и тут ее, к несчастью, случайно узнает заезжий журналист — ведь никакая косметическая хирургия не могла скрыть ее «магнетически красивых глаз» (ага!).
Мнения критиков в оценке произведения разделились: одни сочли, что получился неплохой развлекательный триллер, другие объявили сюжет невыносимой глупостью, третьи — несмешным фарсом. И все, как один удивились: не ожидали ничего подобного от лауреата Букеровской премии. Но видно, и Монике Али не дают покоя история Дианы и ее прекрасные глаза.
Две трагические фигурки подростков-принцев, бредущих за гробом Дианы, сдавленных горем, с неподвижными, напряженными лицами (на публике заплакать нельзя, надо это все как-то выдержать) — эта картинка навсегда вошла в национальную память. Уильям был человеком, объединявшим Диану и с Чарльзом, и с бабушкой-королевой. Всеобщий любимец в семье, он стал и любимцем публики.
Уильям вырос, и оказалось, что он не только физически похож на мать, но и сочетает в себе унаследованные от Дианы обаяние, искренность, отвращение к позе с естественным королевским достоинством и выдержкой, которых матери при всех ее талантах все-таки не хватало. И — так кажется множеству англичан — с глубоко запрятанной, но всегда присутствующей в глубине глаз пожизненной грустью. Трагедия стала для него школой. Не суровой, а просто жестокой, но многому раз и навсегда научившей.
Уильям вдруг показался англичанам воплощением достоинств обоих несовместимых, казалось бы, начал, взяв лучшее от каждого из родителей. Выяснилось, что он и пару подобрал себе под стать, что Кейт Миддлтон обладает каким-то фантастическим врожденным умением держать себя с людьми, чем-то напоминая и Диану, и молодую королеву Елизавету одновременно. Подкупала и ее великолепная, теплая, совсем не державная улыбка. И тут стало ясно, что монархия вышла из кризиса в хорошей форме. Показалось: у нее снова появилось радужное будущее.
Кейт, конечно, перевернула страницу.
Два с лишним миллиарда жителей Земли смотрели свадьбу по телевизору, наблюдая в прямом эфире, как сказка становится былью — прекрасный принц женится на прекрасной простолюдинке, почти Золушке, пусть и из семьи миллионеров.
А каждый из счастливчиков-гостей (а их было тысяча девятьсот человек) на всю жизнь и на гордость внукам сохранит как сувенир картонную карточку с золотым тиснением: «По велению Ее Величества лорд-камергер приглашает Вас…»
Как дико, как архаично и как красиво звучит. Почему бодрая восьмидесятипятилетняя старушка, пусть как угодно замечательно воспитанная, ухоженная и элегантно одетая, может повелевать всякими такими лордами, камергерами и прочими, почему перед ней склоняются толпы? И не только толпы простых людей, но и великие мира сего: мужчины, будто простые смертные перед лицом высшего существа, отвешивают поклоны, а женщины и того пуще — делают книксен…
Никто ее никуда не избирал, да и не назначал. Она не рок-звезда и не супермодель. И тем более, не диктатор, да и не свободно избранный президент, получающий по конституции под свое начало армию, полицию, спецслужбы… Да и конституции, собственно, никакой нет, так что все это — весь этот мир роскошных дворцов, старинных нарядов и вековых обычаев — некий придуманный, призрачный, нафантазированный мираж, развлечение для старых и малых.
Но, с другой стороны, ничего себе мираж, если два миллиарда по всему миру смотрели не отрываясь, боясь упустить что-нибудь важное из церемонии свадьбы принца Уильяма и теперь уже принцессы, даже герцогини, Кейт Миддлтон.
Есть люди, которые пренебрегают этикетом при встрече с монархом. Кое-кто заявлял, что принципиально не собирается кланяться, или делать книксены, или говорить дурацкое:
Вот храбрились, зарекались, настраивали себя на сопротивление колдовству, но невольно поклонились и книксен, если надо, изобразили. Как будто подсознание вступило в дело. А сама королева воспринимает все это с невозмутимой королевской улыбкой — без какого-то особого удовольствия или раздражения — как должное, неизбежное и необходимое. Скучно, может быть, даже занудно, но необходимо.
А вот госпожа Обама не только никакого книксена не делала, но и вообще взяла и публично приобняла королеву! На лицах придворных, да и не только придворных, появилось выражение ужаса! Шока! Лишь на лице самой королевы не отразилось ничего — ни удивления, ни волнения, ни огорчения, никаких вообще эмоций.
Долю секунды поколебавшись, Ее Величество тоже обняла Мишель Обаму за талию, непринужденно, как будто делала она это не впервые в жизни, а каждый день. А ведь королева до того момента даже представить себе ничего подобного не могла. Вот это выучка!
С тех пор Обамы и Виндзоры встречались снова, как старые друзья. Но, подозреваю, королева оценила все-таки, что Мишель научилась быть более сдержанной: больше королеву ни за какие части тела не хватает и даже держится на некотором почтительном расстоянии.
Впрочем, несколько лет назад наследного принца Чарлза одна из «Спайс герлз», представительница этой новой вульгарной «знати» времен массовой культуры, игриво потрепала по ягодицам, и сделала это тоже вполне публично. И даже перед телекамерами. И принц только широко улыбался. Народ решил, что ему понравилось…
Так что к этому все и шло. К тому, что случилось 29 апреля 2011 года.
Если закрыть глаза и перенестись на пять с лишним веков назад, то не так уж далеко от Вестминстерского аббатства, в соборе Святого Павла, происходила свадьба по-своему не менее роскошная и шикарная. Телевидения, правда, тогда еще не существовало, но около двадцати тысяч человек, пол-Лондона, пришли поглазеть на жениха — наследного принца Артура и невесту — тоже Кейт. Вернее, Екатерину, принцессу Арагонскую, знойную испанку, мастерицу плясать и играть на кастаньетах. Девочке было, правда, всего пятнадцать лет, столько же, впрочем, сколько и жениху.
Брак диктовался чисто политическими соображениями, и никакие личные чувства в расчет не принимались. Тем не менее публика веселилась вовсю.
С утра до ночи гремела громкая музыка, люди танцевали прямо на улицах и площадях. Из фонтанов било вино. Пиры, народные гулянья и праздничное безделье и пьянство продолжались десять дней — страна была парализована.
Правда, весь этот трамтарарам не принес новобрачным счастья: юный муж прожил после свадьбы всего четыре месяца. Екатерине Арагонской было-таки суждено побыть королевой — она вышла замуж за младшего брата своего покойного мужа, за короля Генриха VIII. Да-да, того самого, который имел привычку прибегать к услугам палача вместо развода. И хотя Катерине самой не привелось отведать топора, конец ее жизни был печален. А вдовец, узнав о ее смерти, ликовал вполне публично — он «оделся во все желтое, а в желтую же бархатную шляпу вставил белое перо». Впереди было еще пять жен!
С тех пор королевские свадьбы уже не были столь роскошными событиями. Низшей точки их история достигла в 1795 году, когда принц Уэльский, будущий король Георг IV, женился на принцессе Каролине Брауншвейгской. Гостей было меньше ста человек, жених напился пьян и всю церемонию смотрел похотливым взором на свою любовницу леди Джерси. Вечером его нашли спящим в камине. Впрочем, он оказался еще и многоженцем. И что хуже всего, его тайная жена была католичкой — прямое нарушение закона 1701 года.
Многие древние правила продолжают действовать. Закон по-прежнему требует от принцев получить согласие на брак от монарха. Женитьба на католичке все еще лишает принца права претендовать на престол. Таким образом вычеркнул себя из списка теоретических наследников принц Майкл Кентский, большой поклонник России, названный в честь великого князя Михаила Романова. Но вот угораздило же его жениться на австрийской баронессе!
Есть и правила, причины которых затерялись в веках, но которые по-прежнему следует неукоснительно соблюдать. Например, в свадебной процессии ни в коем случае не должно быть ни одной гнедой лошади. Ну и конечно, фанфары, колокола, звенящие в Вестминстерском аббатстве, конные гвардейцы в ярко-красных мундирах и диковинных головных уборах, все великолепие дворцов и роскошных экипажей. Все это, наоборот, обязательно должно присутствовать, иначе какая же сказка!
Ведь вся фишка в этом — в традиционности. Именно на святости традиций и незыблемости ритуалов держится и ради них существует это весьма дорогое удовольствие — монархия со всеми ее атрибутами.
Но все не так просто, как кажется на первый взгляд. На самом деле королевская семья уже много раз вынуждена была изобретать себя и свои отношения с обществом заново. Потому окутанность традицией не должна отделять монархию от народа, иначе она ему быстро надоест. Публику следует развлекать — подобными вот помпезными зрелищами. Которые надо, соответственно, приспосабливать под нужды и вкусы народа. А то…
Вот и пышные, очень публичные свадьбы — это не просто возрождение старого, а хитрая придумка короля Георга V.
Время было тяжелое: и морально, и материально. Только что закончилась Первая мировая война, принесшая небывалые невзгоды, стоившая жизни чуть ли не миллиону британцев. Экономически страна была отброшена на десятилетия назад. В обществе зрело недовольство верхами, в том числе и королевской семьей. В военные годы августейшее семейство уже попыталось приспособиться к общественному вкусу, переименовав себя на патриотический лад. Вместо немецких, вражеских слов «Саксен-Кобург-Готская» династия стала называться по имени любимого дворца короля и вполне по-английски — Виндзорами. Кроме того, мудрый король постановил: хватит британским принцами и принцессам сочетаться браками непременно со своими германскими родственниками, теперь народ этого не поймет. Да у нас и своих, родных британских юношей и девушек благородного происхождения сколько угодно! Так был сделан первый шаг на пути, который впоследствии приведет во дворец «всего лишь» дочь лорда принцессу Диану, а затем — и вовсе простолюдинку Кейт Миддлтон, ставшую ныне герцогиней Кембриджской.
А ведь, по давней традиции, монарх вполне мог быть иноземного происхождения (но только не католиком!). У королей, принцев и знати вообще в те времена не было национальности или же она не имела значения, — все равно все они были родственниками, одна большая семья (что не исключало жестокости по отношению друг к другу). Но вот что важно: закон запрещал иностранцам службу в королевском совете. То есть, по крайней мере, советчики у монарха должны были быть стопроцентными британцами! Что же касается самого монарха, то юридически существовало одно, главное ограничение — кто бы он ни был по крови и воспитанию, он принимал обязательство не вести войны в интересах какой-либо страны, кроме Британии. Теперь, впрочем, это правило звучит нелепо: давно уже не монарх, а правительство и парламент решают вопросы войны и мира.
Не существует более и династических соображений в пользу браков с иностранцами. Все равно короли теперь не правят, а только царствуют, то есть участвуют в бесконечной и очень трудной, утомительной ритуальной игре со сложнейшими правилами….
По инициативе короля Георга состоялась и первая публичная свадьба. Мол, посмотрите на нас, дорогие подданные: какие мы милые, вполне нормальные люди, при этом глубоко преданные своей стране. Нормальные-то нормальные, но все-таки чуть-чуть из сказки…
В 1923 году архиепископ Кентерберийский запретил вести прямой радиорепортаж со свадьбы родителей нынешней королевы, заявив, что не уверен, что все слушающие трансляцию дома догадаются снять головные уборы. А слушать такой репортаж с покрытой головой, согласитесь, все же ужасное святотатство!
То ли дело сейчас — смотри себе хоть в шляпе, хоть в плавках, хоть нагишом. Правда, в день свадьбы Уильяма и Кейт было модно собираться на завтраки с шампанским — и устраивать коллективный просмотр торжества по телевидению. На такие завтраки приходилось прилично одеваться; разумеется, быть в костюме и при галстуке.
Но вот бывший премьер-министр Тони Блэр на свадьбу принца Уильяма и Кейт Миддлтон не попал. Других бывших премьеров и тем более нынешнего позвали, а его — нет. Скандал вышел изрядный, даже некоторым чуть-чуть подпортивший настроение.
Официальное объяснение было следующее: Блэр, в отличие от Джона Мейджора и Маргарет Тэтчер, не член Ордена Подвязки. (По этой же причине не получил приглашения и Гордон Браун.) Но никто этому не поверил. Решили: Блэру не могут простить его резкого вмешательства в королевские дела после смерти Дианы.
Тогда кризис достиг апогея. Королева, посоветовавшись с придворными и мужем, решила не преувеличивать значения гибели Дианы. Не придавать событию государственного значения, ведь, в конце концов, та уже не была супругой наследника престола, после развода ее даже лишили титула
А раз не обязательно, то королева решила не возвращаться в Лондон из Шотландии. Остаться в стороне от происходящего.
А происходило тем временем небывалое общенациональное горевание. Я даже не подозревал, что сдержанные англичане могут так эмоционально реагировать на что-либо. Правда, волосы на себе не рвали, надрывно на улице никто не рыдал, но бесконечные молчаливые толпы собирались вокруг резиденции погибшей принцессы в Кенсингтонском дворце, заваливали ограду тоннами цветов, создавая нешуточную проблему для районных властей: куда их девать? Телекамеры выхватывали из толп сосредоточенные мужские и женские лица, глаза с наворачивающимися, с трудом удерживаемыми слезами…
Газеты и телевидение усиливали эффект национального горя. Никто в тот момент не осмеливался пойти наперекор общественному мнению, добавить ложку дегтя в эту бочку меда, вернее, в гигантскую цистерну общенациональной горечи. (Это потом появятся также критические статьи, выражающие недоумение по поводу столь преувеличенной, столь неанглийской реакции.)
Однако против общественного мнения фактически пошла королевская семья. В массах началось роптание.
Королеву и ее окружение обвиняли в черствости, в неумении сочувствовать народному горю, в отрыве от своих подданных. Бульварные газеты потихоньку разворачивались в направлении атаки, возникало ощущение, что сейчас вот-вот произойдет какой-то прорыв плотины, жуткое наводнение, случится нечто ужасное, непоправимое, что навсегда разлучит еще совсем недавно столь любимую монархию и народ Британии.
Тони Блэр решил, что придется вмешаться, хотя и понимал, что это может обидеть королеву и ее домочадцев. Он сам среагировал на сообщение о гибели Дианы блестяще, раньше всех остальных: произнес короткую, обманчиво простую речь, которая таки довела половину нации до слез. Это теперь понимаешь, что то была всего лишь актерская игра, продуманная «импровизация», а в тот момент это было именно то, что хотели услышать британцы. (С текстом речи вы можете ознакомиться в Приложении 1.) Блэра вообще, по моему убеждению, можно считать самым блестящим оратором второй половины двадцатого века…
Премьер уговорил королеву изменить решение и срочно вернуться в Лондон. Мало того — пойти навстречу громко высказываемым пожеланиям масс и приспустить флаг над Букингемским дворцом.
Однако тут возникла серьезная проблема. Нельзя же нарушать вековые традиции, которые в Англии имеют почти силу закона.
Всем известно святое правило: развевается флаг над Букингемским дворцом — значит, монарх на месте. Нет флага, значит, монарха тоже нет. И флаг вывешивается не простой, а королевский штандарт Виндзоров. Но приспусканию он не подлежит, поскольку это может означать что-то вроде капитуляции или отречения династии или, по крайней мере, смерти монарха.
Что же делать? Кто-то придумал выход: водрузить над дворцом не королевский флаг и не флаг Англии, а так называемый «Юнион Джек», официальный государственный флаг Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии. И вот его-то уже приспустить до половины мачты в знак траура. Что и было сделано. Вся Британия, казалось, облегченно выдохнула. Все-таки очень не хотелось ссориться с королевой…
Давно уже английские монархи не спорят с премьер-министрами. Если те настаивают на чем-то, то это принимается без унижающих королевское достоинство дебатов. В крайнем случае можно едва заметно поджать губы, если уж очень что-то не по нраву. Ведь даже знаменитые тронные речи королевы в парламенте хоть и произносятся ее голосом, но каждая запятая в них — творчество правительства. При этом речь читается так убедительно и красиво, что трудно поверить, что не сама королева ее сочинила. А ведь не все же в ней монарху нравится. Но виду подать ни в коем случае нельзя.
Вот и в данном случае королева действовала так, будто и возвращение из Шотландии, и история с флагом — ее собственная идея.
Но кто знает, что творилось в глубине ее души? Что говорили в узком кругу менее сдержанный принц Филипп или его сын, наследный принц Чарльз, и его возлюбленная Камилла?
Блэр был уверен, что спасает единство нации и репутацию монархии и даже, может быть, ее будущее.
Но, судя по всему, не все во дворце придерживались такой же точки зрения…
По крайней мере, на королевскую свадьбу бывший премьер не попал.
Недавно смотрел по телевидению репортаж о переговорах премьер-министра Кэмерона и президента Обамы на Даунинг-стрит, 10. И не удержался, сказал домочадцам: «Вон, видите, где сидит Обама? А ведь было дело, и я там сидел. Может, и не на том же самом стуле, но уж точно на том же месте за столом. А напротив меня сидел Тони Блэр. Мы с ним долгонько так просидели: я брал у него интервью для Би-би-си».
На секунду я закрыл глаза — и тут же нахлынули картинки… Банально говорить: будто это было вчера, но точнее не скажешь…
Слишком много сильных впечатлений сразу. Во-первых, Тони Блэр оказался неожиданно высоким. На телеэкране это почему-то не бросалось в глаза. Может, отчасти потому, что он очень пропорционально сложен, а может, просто, сознательно или нет, премьер избегал ситуаций, когда бы он смотрел на людей сверху вниз. Второе — поразительно, сколько энергии он излучал. И это посередине тяжелого рабочего дня, начавшегося где-то на рассвете. «Вот что делает человека успешным политиком — сверхъестественная энергетика и выносливость», — подумал я.
Первое, что Блэр сделал, поздоровавшись, это бросился к окнам в зале заседаний кабинета министров и принялся их закрывать. «Я знаю, здесь слишком шумно, это может отразиться на качестве вашей записи», — объяснял он деловито. А я сидел за огромным овальным столом, где обычно заседает правительство, и с изумлением наблюдал за тем, как один из самых влиятельных государственных мужей современного мира азартно залезает на подоконники, вставая на них коленями, и защелкивает шпингалеты высоченных окон. Такого я никак не ожидал. Не знаю, была ли это продуманная тактика (что вполне возможно) или нет, но после общения с политиками, считавшими зазорным лично поднять с пола упавший носовой платок, это производило сильнейшее впечатление. Лидеры, доселе мне встречавшиеся, не могли или не хотели скрывать переполнявшего их чувства собственного величия. Более того, я считал это логичным: в конце концов, что кроме жгучего, неуемного и ненасытного честолюбия может заставить человека отказаться от всякой нормальности, подчинить всю свою жизнь беспощадному, пожирающему все его время, мысли, чувства политическому молоху.
Мало кто из государственных руководителей утруждается включать свое обаяние в полном объеме в очередном разговоре с каким-то очередным журналистом, тем более в отсутствие телекамер. Тони Блэр принадлежал явно к другому, более редкому племени — политиков, отрабатывающих каждую секунду своего времени на полную катушку. Для подобных интервью он выработал очень точный, тонкий, выверенный стиль: смесь доверительности, легкой самоиронии и элегантно подчеркнутого уважения к собеседнику. Создавалось ощущение разговора на равных, а не императора с простым смертным. И хотя я прекрасно понимал, что манера эта явно много раз опробованная и тщательно рассчитанная, все равно противостоять обаянию премьера было нелегко.
Усевшись напротив меня за стол заседаний правительства, Блэр мельком посмотрел на досье, подготовленное к интервью помощниками. Посмотрел с выражением чуть ли не досады: дескать, это еще зачем? Я что, сам не справлюсь? И тут же решительно отодвинул досье в сторону и ни разу потом не заглянул в него.
Интервью было приурочено к официальному визиту Тони Блэра в Россию, и британский премьер очень хотел, чтобы оно звучало максимально позитивно для российской аудитории. Он обходил острые углы, привычно парировал неудобные вопросы о Чечне и так далее. Я знал, что это не только тактическая вежливость, что подход премьера к отношениям с Россией был вполне последователен. Он заключался в том, что Россию необходимо «не отталкивать», а «ангажировать».
И все же российско-британские отношения сейчас переживают самые худшие после холодной войны времена. Особенно ситуация обострилась после убийства в Лондоне Александра Литвиненко — это преступление заодно сильно испортило и отношение англичан к России и русским.
Простые британцы даже особенно не хотели разбираться, кто это сделал и зачем. Очевиден был факт: русские сводят между собой счеты на английской земле, причем страшными методами. Ведь это ядерный терроризм! Таксисты, узнав, что в машину сел русский, начинали коситься подозрительно и не слишком дружелюбно, не то что раньше…
Вовсе не в оправдание кому бы то ни было хочу сказать: многое здесь происходило и происходит от взаимного непонимания. Например, российская сторона, хоть убей, не способна поверить, что судебные решения о предоставлении убежища в Англии «личным врагам российского президента» могли приниматься без санкции британского премьер-министра (который, возможно, и сам был этим решениям не рад, но в любом случае поделать ничего не мог).
А британская сторона никак не могла взять в толк, что происходит в головах «кремлевских небожителей», и даже представить себе не могла их образ мыслей.
Не мешало бы англичанам ознакомиться с письмами князя Курбского к царю Ивану Грозному и протоколами заседаний Политбюро сталинского периода.
А российской стороне надо бы почитать о
Буквально это латинское выражение означает «ты должен иметь тело», то есть арестованного следует представить лично в суд. В нем коренится универсальное и центральное положение уголовного права, согласно которому никто не может быть лишен свободы или подвергнут наказанию без основанного на законе судебного решения. Требование физического привода арестованного в суд не только позволяло точно установить личность, но, что гораздо важнее, судья и задержанный могли посмотреть в глаза друг другу. Официально объявлялось и заносилось в протокол, о подозрении в каком именно преступлении идет речь, на основании какого конкретно закона подозреваемый заключается под стражу. Последний пример: адвокаты заключенных в лагере Гуантанамо выдвинули требование
Интересно, что поначалу монархи в Англии считали, что
Так или иначе, но, подводя итоги своего правления, Блэр никак не мог назвать российское направление среди своих внешнеполитических успехов. Правда, самое жуткое — убийство Литвиненко и его последствия — досталось на долю Гордона Брауна, но уже при Блэре отношения между двумя странами стали всерьез портиться, в основном разногласия касались британского участия в иракской войне. Хотя истинную подоплеку возникшей в Москве острой неприязни, думаю, надо искать в другой области — тех самых судебных решений по делам так называемых «лондонских сидельцев».
Впрочем, во всем мире и прежде всего в самой Британии многие считают иракскую политику Блэра его главной ошибкой. Он же и по сей день продолжает упорно утверждать, что решение о начале войны в союзе с американцами было правильным и что только история его рассудит.
В то время, поздней осенью 2002 года, когда я брал у него интервью, ничего еще не было понятно. Блэр публично отказывался подтвердить возможность военного варианта развития событий и настаивал на том, что Лондон будет лишь добиваться более решительных действий со стороны ООН.
Большие начальники из Би-би-си дали мне понять, что я должен обязательно добиться от премьер-министра хоть намека, хоть полунамека (а лучше и вообще четкого заявления), проясняющего будущее. Дескать, вся эта российская тематика — это замечательно, но что по большому счету успех или неуспех моего интервью будет зависеть от того, прольет ли оно хоть какой-то свет на иракскую тему.
А тут еще коллеги пугали. «Учти, — говорил мне маститый продюсер из английского отдела, — Блэр чрезвычайно опытен и вообще мастер, почти гений общения со СМИ. И он непременно попробует тебя приручить, околдовать, сделать так, чтобы ты ел у него из рук. Тебе надо попытаться сопротивляться, иначе результат будет невразумительный, если не плачевный». Так что я, взявший за свою жизнь сотни интервью, в том числе и у сильных мира сего, пребывал в тот день в сильном напряжении, даже ладони потели.
Блэр умел помочь человеку расслабиться. Но на своих условиях. Своей обаятельной улыбкой он приглашал в мир, где надо только ему довериться, все принять на веру, и никаких проблем не будет.
Но я сопротивлялся. Тоже играл в психологию — старался создавать у высокопоставленного собеседника ощущение ложной успокоенности невинными вопросами, с тем чтобы потом неожиданно, коварно ударить снова. Несколько раз возвращался к иракской теме, задавал ему по сути один и тот же вопрос в разных редакциях. Думаю, что я был наивен, и Блэр на самом деле видел меня насквозь. Но добродушно позволял мне поиграть в жесткого интервьюера.
В какой-то момент я обнаглел и сказал ему: «Ведь вы же не были бы премьер-министром, не будь у вас плана „Б“ — на тот случай, если с помощью ООН ничего сделать не удастся».
У Блэра мелькнули в глазах веселые огоньки. «Но я не был бы премьер-министром, если бы я…» И дальше последовал хитрый ответ, смысл его сводился к следующему: почему я вдруг должен раскрывать тебе, дорогой друг, все механизмы политики и показывать заранее козыри, которые у меня припрятаны?
Тут я, видимо, настолько заметно пригорюнился, что премьер решил меня пожалеть, вознаградить за упорство, что ли. Все равно же планировалось намекнуть наконец публике на неизбежное направление развития событий, так почему же не сделать это на пару дней раньше и не подарить этому расстроенному русскому маленькую сенсацию? Пусть себе тешится…
И в самом конце, когда я уже поднял руку, чтобы выключить микрофон, мой собеседник вдруг произнес: «И возвращаясь к вопросу, который вы несколько раз задавали…»
Далее Блэр четко сказал, что в случае неудачи «ооновского маршрута» придется прибегнуть к «другим методам». Потому что в любом случае нельзя позволить Саддаму Хусейну пренебречь волей международного сообщества. Формулировка была по-прежнему осторожной, дипломатичной, но куда более откровенной, чем все, что он говорил до тех пор.
На следующий день, к великому изумлению, я обнаружил свое интервью во всех крупнейших газетах. «Таймс» так вообще посвятила его изложению всю первую страницу — со своими собственными пояснениями, разумеется. Эта газета, да и многие другие издания, интерпретировали слова премьер-министра так, что Британия твердо решила готовиться к военной кампании. Мол, будет война.
После этого я видел Блэра еще пару раз, когда посещал сотрудников его аппарата в резиденции на Даунинг-стрит, 10. Как-то раз я сидел в смешном высоченном кресле, с чем-то вроде «капюшона» над головой — в имперские времена в нем восседал полицейский. (Столь странная мебель в приемной — свидетельство своеобразного чувства юмора британских премьеров.)
Блэр пробегал мимо с озабоченным видом: с засученными рукавами и кружкой чая в руке. Узнав меня, на секунду остановился, помахал рукой. Улыбнулся и побежал дальше. Какой колоссальный контраст с Кремлем (да и американским Белым домом)! Эдакая домашняя, обманчиво простая атмосфера.
Блэр — великий драматург. Наверное, заранее придумал, что последним аккордом его премьерства будет приведение к присяге правительства Северной Ирландии, где впервые согласились вместе работать и самые непримиримые ранее протестантские унионисты, и католики-республиканцы. Объявлял о своей отставке Блэр не в Лондоне, не в Вестминстере и не на Уайтхолле, а в сверхскромной обстановке: в своем избирательном округе, среди своих прямых избирателей. И говорил всего минут пятнадцать, простыми, короткими фразами, с несколькими эмоциональными паузами. И тем драматичнее по своей сути была эта короткая процедура.
И тем сильнее оказался эффект от нее. Не знаю, войдет ли Блэр в историю как великий политик. Но искусство общения с журналистами (и с общественностью вообще) он поднял на новый, несравнимо более высокий уровень. Некоторые даже скажут: на слишком высокий.
Да — 42,55 %
Нет — 49,68 %
Затрудняюсь ответить — 7,77 %.
(Примечание. Данное голосование, в котором участвовало 2162 человека, не является официальным опросом)
Мы с крутым профессионалом вольнонаемным оператором Джимом застряли посередине огромной демонстрации в самом центре Лондона, где должны снять интервью для документального фильма. И пока суть да дело, Джим рассказывает мне о своих впечатлениях от нового премьер-министра Дэвида Кэмерона, которого он недавно снимал для одной из телекомпаний. Портрет, нарисованный оператором, таков: настоящий джентльмен, безупречные манеры, вежлив, предупредителен. До предела. Может быть, даже с перебором. От этой почти утрированной вежливости может возникнуть ощущение скрытого высокомерия. Впрочем, это очень английская вещь, философски заключает Джим.
И продолжает: ум у нового главы кабинета остр как бритва. Реагирует мгновенно, формулирует блестяще. Но при этом в глаза не смотрит. Для этого, чтобы общаться интенсивно, личностно, с элементом некоего даже гипноза, как это умели Тони Блэр и принцесса Диана, нужны особые качества. Слегка даже неджентльменские. Как-никак, а вламываешься в чужую душу чуть-чуть.
Вот такой философ и психолог мой Джим, хоть университетов и не кончал. Но начитан, нахватался много чего, разговаривать с ним интересно. Кого он только не снимал…
А сейчас, в марте 2011-го, мы с ним и знаменитым российско-украинским телеведущим снимаем документальный фильм о предстоящей королевской свадьбе. Ведущий слегка опаздывает, а мы пытаемся сообразить, как сделать интервью в такой обстановке.
Надо же было так влипнуть: попали прямо в водоворот огромной демонстрации.
Британия без сокращений. Каламбур. Выражение из мира кино, это про фильмы обычно так говорят:
Мы с Джимом торчим в районе пересечения улицы Пэлл-Мэлл и Ватерлоо-плэйс, где должны были снимать интервью, но теперь все под вопросом.
Полицейские давно обещали нам, что колонна скоро кончится. А она все не кончается. Люди идут и идут. Бесконечный поток тянется со стороны Трафальгарской площади и уходит в сторону Пикадилли. Несут лозунги, флаги какие-то, песни поют. Шумят, страшное дело. Как же нам все-таки интервью записать?
Но мы с Джимом ощущаем с демонстрантами некоторую солидарность, несмотря даже на то, что мы с ним оба теперь фрилансеры, вольные художники. Редкий случай, когда британцы выходят на улицы по поводу, пытаясь разрешить свои конкретные, материальные проблемы. А то обычно это французская прерогатива. Большая же часть британских демонстраций посвящена чему-то абстрактно-политическому. Гигантские толпы, например, собирались по поводу иракской войны.
Нет колонне конца и краю. Троцкисты, как всегда, примазались. Раздают листовки, призывают к национализации и социализму. Но это так, эпизод, в основном нормальные люди идут, смеются, что-то скандируют.
Общаются. Хорошие лица, в основном это английский средний класс. Сами себя называют с великолепной долей самоиронии
Где-то анархисты разбили витрины магазинов, ворвались в здание банка. Но здесь у нас все пока спокойно и добродушно. Вполне джентльменская демонстрация. Только шумно.
С горя стоим с Джимом и болтаем, комментируем происходящее. Джим уверен, что анархисты, как всегда, наломают дров, вернее, витрин и машин. И дискредитируют весь марш в целом. В глазах и властей, и обывательских масс. Запомнятся новости о погромах, а не лозунги и требования демонстрантов. В ходу теория заговора: мол, полиция нарочно анархистов поощряет. Я в это не верю, Джим колеблется. Рассказывает, что видел сегодня анархистов в каких-то боковых улочках, как они перестраивались неподалеку, разбивались на хорошо организованные группы, у каждой свой лидер, но есть и общий координатор. Какие же это анархисты? Штурмовики какие-то! В чем их отличие от скинхедов, от нацистов? Мы обсуждаем наше общее подозрение, что этим молодым людям просто хочется размять кости, выплеснуть накопившуюся внутри агрессивную злую энергию, а лозунг может быть в конечном итоге любой. Хотя приятно вдобавок ощущать себя революционером, борцом против всесильных зловещих корпораций и банков, одним из тех, кого так убедительно изображают во всяких триллерах. Но главное все-таки подраться, подебоширить, поломать что-нибудь. Откуда только такие англичане берутся, спрашиваю. Джим пожимает плечами. По какой-то ассоциации вспоминает, как ехал до Пикадилли на кэбе — чудом успел проскочить. Так кэбмен ему рассказывал, что только что купил себе электронную книгу «Киндл». И теперь взялся наконец читать «Войну и мир» Толстого. А то раньше все никак не мог собраться, потому как тяжело и страшно неудобно такую томину в руках держать.
Не знаю, что тут важнее: сам ли факт, что шоферюги в зрелом возрасте интересуются Толстым. Или то, как этому обрадовался дружище Джим. Или, наконец, то, что он старается виду не подать, как обрадовался, рассказывает так, между прочим, равнодушным тоном, но в душе гордится. Демонстрирует то, что называется английским лицемерием. А на самом деле — это нечто другое, гораздо более сложное. Стыдно показывать свои эмоции, навязывать их другим. И вообще, джентльмен должен быть невозмутим, сдержан, даже холодноват. Никакой вовлеченности, никакой необъективности, тем более восторгов. Даже если ты современен и крут, как Джим.
Джентльмены встречаются и среди таксистов, и среди рабочих. Знания и воспитание не одно и то же, но часто они идут вместе. Сталкиваешься время от времени, но регулярно и с хорошими манерами, и с высоким уровнем начитанности и самообразования среди пролетариев. У меня в фолкстонском поезде пара кондукторов ходят — такой
А какой-нибудь лишенный передних зубов работяга в перепачканных штанах может вдруг за кружкой пива заговорить о Достоевском, или Тинторетто, или Иммануиле Канте, или (был у меня такой случай) о российской истории что-нибудь может этакое завернуть. Один такой неожиданный кадр, школу не окончивший, вдруг спросил меня, как раньше назывался в России парламент. Я ответил: Верховный Совет. Он подумал и сказал: «Нет, я имею в виду, до революции. Разве он не так же именовался, как сейчас — дью-юма?»
Причем бывает и так, что это не обрывочные какие-то сведения, а обширные, хотя чаще и беспорядочные знания по какому-нибудь любимому предмету. Ну, хобби такое у укладчика асфальта — репродукции художников Итальянского Возрождения собирать. Ну и он, естественно, много чего на эту тему поднабрался, лекции может читать. Хотя и перепутать может запросто — кого угодно с кем угодно. Неважно. Живет человек.
Даже в сложнейшей игре «Мастермайнд», требующей и интеллекта, и фантастической эрудиции (что-то вроде «Что? Где? Когда?», но с элементом зловещего допроса, как в гестапо), выигрывают водители такси или кровельщики. А то и слесари-сантехники.
Последняя профессия, впрочем, пользуется здесь каким-то повышенным всеобщим уважением — просто культовая какая-то профессия. И высокооплачиваемая.
Часто встречаются английские работяги, исключительно много знающие о растениях. Но еще чаще — знатоки футбола.
Вот в этом отношении это просто нация знатоков-энциклопедистов. Но подобное и в других странах нередко встречается. А вот процент читателей русской и мировой классики, наверное, в английском рабочем классе выше среднего по Европе.
Квалифицированные рабочие и строители, великолепно зарабатывающие и пребывающие в большом респекте слесари-сантехники — это вообще особая публика. По пятницам, правда, потребляют многовато пива и эля в пабах, но это, в конце концов, не самый страшный порок. Не раз уже обнаруживалось, что у этой категории людей несколько поколений назад могли быть предки, занимавшие гораздо более высокие социальные позиции — и землевладельцев, и состоятельных купцов, и даже профессиональных интеллигентов. А потом вдруг что-то случилось и несколько поколений то ли природа отдыхала, то ли гены легли, соединились как-то не так или же просто не везло, но потомки ушли в пролетариат. А теперь вот вроде подтягиваются опять потихоньку. Сам водит такси и читает в свободное время Толстого, а дочь уже в университете изучает экономику. Таких вариантов полно. Нечто подобное даже в роду у Кейт Миддлтон произошло. Когда-то ее предки были и состоятельны, и высоко стояли на социальной лестнице. Потом вдруг на несколько поколений упали вниз. Но затем опять выправились. Родители Кейт стали миллионерами, и вот теперь Миддлтоны с королевской семьей породнились. Еще одно наглядное опровержение модных разговоров об особой классовости и социальных перегородках в британском обществе.
До наших дней сохранились некоторые институты — например, журнал «Спектейтор», которые дают снобам из среднего класса возможность ощущать себя аристократами. Впрочем, снобизм, дендизм, безусловно, были исторически крайне важным социальным инструментом (о чем я уже рассказывал в главе III). Они помогали социальной мобильности, превращению представителей среднего класса в подобие аристократии, слиянию и тех и других, причем слиянию мирному.
Так это происходило на протяжении столетий. Последний яркий пример — фигура Маргарет Тэтчер. Более чем скромного происхождения (ее родители были мелкими лавочниками). Выпускница классической (грамматической) школы (это уж само собой, про этот поразительный британский институт читайте в главе XIV, в разделе «Губка как символ Англии»), а потом Оксфордского университета. Вся ее манера говорить и держаться несколько аффектированным, почти пародийным образом копировала аристократию, вернее, то самое, заветное представление средних классов об облике, манерах и речи знати.
Сказать такое о политике на континенте означало бы подвергнуть его осмеянию и издевательству, но в Англии это практически комплимент, потому что именно подобная мимикрия отражает путь эволюционного развития страны, способ, которым формировался и мирно преобразовывался высший класс. Разумеется, выйдя в отставку, Тэтчер получила титул баронессы, в этом уже нет совсем ничего удивительного, титулы полагаются и политикам куда меньшего уровня. Но она еще задолго до этого олицетворяла собой новую элиту. Ее публичная персона помогала безболезненно объединять старые и новые деньги, старую и новую власть. Ее могли считать своей самые что ни на есть замшело-консервативные круги старой земельной аристократии. Это позволило им с энтузиазмом поддерживать ее неолиберальную экономическую политику, английский вариант «рейганомики», ассоциирующийся с совсем другими классами.
То же самое, но уже в смягченном варианте являл собой наследник Тэтчер премьер-министр Джон Мейджор, державшийся элегантно, подчеркнуто сдержанно, по сути аристократично. Его родители и вовсе были циркачами, а сам он остался без высшего образования. Но вообще достаточно вспомнить графа Биконфилда, он же еврей Бенджамин Дизраэли, считающегося самым националистическим из всех консервативных премьеров, консервативным и талантливым защитником правящего класса, чтобы понять: это давняя, прочная традиция. Мало кто ее понимал до конца. Например, еще один озабоченный Англией иностранец (немец французского происхождения Теодор Фонтане) писал: «Ни одна страна, несмотря на все свои гражданские свободы, так не далека от демократии, как Англия, никто, как англичане, не склонен так ублажать свою аристократию и подражать ее блеску и мишуре».
Ничего-то он не понял, не догадался, что, как ни странно, есть прямая связь между одним и другим: игрой в почтение к знати и прочностью английских свобод. И что все вместе это и цементирует как раз самую демократичную и свободную демократию в мире… Хотя, конечно, смотря что понимать под демократией, ведь многие путают ее с охлократией, властью толпы…
Иэн Бурума в своей книге «Кокосы Вольтера» сравнивает свои впечатления от социалистов и консерваторов девяностых: первые показались ему «барчуками, косящими под пролетариев», а вторые — «вчерашними пролетариями, изображающими из себя барчуков».
Это, конечно, преувеличение, гротеск, но не лишенный доли истины. И опять же комплимент английскому обществу, потому что речь вновь идет о способе мирного преобразования и смены элит.
Если поискать аналогию в недавней российской истории, то что-то отдаленно (сильно отдаленно) похожее можно разглядеть в опыте перестройки, когда партийная «знать» конца восьмидесятых видела в Михаиле Горбачеве «своего»: он говорил на жаргоне партаппарата, «правильно» держался и жестикулировал. Только это и позволило советской номенклатурной элите смириться, скрепя сердце согласиться на реформы без вооруженного сопротивления, без казавшейся по логике неизбежной гражданской войны. Это был, пожалуй, единственный пример в российской истории, когда смена социального строя произошла мирным путем, почти без кровопролития, по-английски.
Я на своем горьком опыте испытал, что с официальными лицами в Англии опасно шутить. Раньше, бывало, и они могли сострить и посмеяться с вами вместе, и вашу шутку могли оценить. Теперь все, не вздумайте!
А случилось со мной несколько лет назад вот что. В Брюсселе при посадке на «подводный» поезд я предъявил свой британский паспорт (я счастливый обладатель паспортов обеих родных для меня стран). Понятное дело, в документе написана вся правда не только про мой возраст, но и про место рождения — город Москву. Что, видимо, и подвигло офицера воззриться на меня со странно неприязненным выражением лица и задать роковой вопрос: «Как вы получили этот паспорт?» Я десятки раз уже пересекал по нему британские границы, но столь идиотскую формулировку услышал впервые. «Разумеется, украл, — весело сказал я. — Где же еще берут такие вот паспорта — с точно указанными местом и датой рождения и фотографией впридачу?»
И что же, вы думаете, сделал страж границы? Немедленно без тени улыбки вызвал охрану и предложил арестовать меня как признавшегося в серьезном преступлении.
Коллеги его были, как мне показалось, несколько смущены таким предложением. И арестом то, что я испытал затем, назвать трудно. Просто меня усадили на скамейку перед штабной комнатой иммиграционной службы. Но и на поезд не пускали. Бедная моя жена, успевшая условную границу пересечь, тем временем сходила с ума, бегала по другую ее сторону и грозила мне кулаком.
Я попытался объясниться с начальницей смены, доказать ей, что это была только шутка, что никакой вор так весело не стал бы признаваться в преступлении. Тем временем меня тщательно проверили по компьютерной базе данных, выяснили дату, место и причину получения гражданства, убедились, что это именно я, что я действительно живу по названному мной адресу, что паспорт настоящий и что в него и впрямь вклеена моя фотография с такими уровнями голографической защиты, что подделать ее никак невозможно. Ну, в общем, начальница не имела никаких оснований сомневаться, что я именно тот, за кого себя выдаю. Но совершенно справедливо заметила: офицер имел полное право задать такой вопрос, а я, наоборот, не должен был саркастически шутить в ответ. А не саркастически можно? Вообще никак нельзя, отрезала начальница.
Словом, наказали меня, заставив понервничать, но в самый последний момент, когда остались считанные секунды до отправления поезда, все-таки позволили занять место в своем вагоне рядом с сердитой женой.
Легко еще отделался. Могло быть гораздо хуже — могли и штраф заставить платить, а то и посадить… А уж вынудить покупать новый билет на поезд — это само собой. В общем, это был нелепейший с моей стороны поступок, и слабым оправданием служат только жара, усталость и прежде всего мое неверное представление о чувстве юмора британских государственных служащих. Вспоминаю я тот эпизод, мягко говоря, без удовольствия, гордиться тут нечем, и пишу о нем лишь потому, что опыт сей может быть полезен для оказавшегося в Англии соотечественника. Учитесь на чужих ошибках — не шутите с британскими властями!
Правда, подозреваю, что чуть было не испортивший мне жизнь офицер вовсе не был поборником политкорректности, а скорее наоборот. Возможно, даже из тех, кто ворчит «понаехали тут» и голосует за местный эквивалент ДПНИ, называющийся ВНП («Бритиш нэшнл парти»), выступающей, впрочем, как против нелегальной, так и против легальной иммиграции тоже.
Уж очень смотрел он на меня брезгливо, да и вопрос тот вполне мог задать в чуть более корректной форме.
Вот видите, как бывает: окажешься вдруг на «другой стороне» и затоскуешь по политкорректности!
Ведь намерения у адептов политкорректности были самые лучшие: защитить «слабых мира сего» от бесчувственности сильных, ликвидировать дедовщину,
Так или иначе, все хорошо в меру, а мера в данном случае давно нарушена.
В утешение мне — и более выдающиеся деятели иногда не уверены, где и как сейчас можно шутить.
Ставший знаменитым на весь мир (хотя бы в силу своей полной непонятности для неангличан) эпизод — это история, как премьер-министр Дэвид Кэмерон в пылу дебатов «обозвал» представительницу лейбористской оппозиции «дорогушей». И какой это вызвало чудовищный фурор. Нашли из-за чего так возбуждаться, иронизировала французская пресса, да и в других странах на континенте только разводили руками.
А случилось следующее: Анджела Игл, министр финансов в теневом кабинете лейбористов, выступала в парламенте по поводу проекта реформы системы здравоохранения и пришла в такой раж и ярость, что принялась просто очень громко говорить, почти кричать, заглушая оппонентов. Вот тут премьер и применил недосказанность. На континенте сказали бы: ведите себя прилично, дама, здесь парламент, а не базар. Но, будучи политиком и джентльменом, Кэмерон искал эвфемизм и, как ему показалось, нашел. Вспомнил популярный юмористический рекламный сюжет и сказал вслед за его героем: «Успокойтесь, дорогуша» —
Популярнейший английский актер, режиссер и вообще культовая фигура Майкл Виннер (с российским корнями, разумеется) на веки вечные ассоциируется теперь у англичан с этим скетчем, рекламирующим автомобильную страховку. Сюжет таков: машина, которой управляет Виннер, врезается в автомобиль, за рулем которого сидит некая дама. Та впадает в страшную ярость, а Виннер пытается втолковать ей, что это не всерьез. «Успокойтесь, дорогуша, это всего лишь реклама, и я играю роль», — декламирует он в разном темпе и на разные лады, и все это в конце концов превращается в подобие песни в жанре хип-хоп. А даме нет дела, что это телесъемка: она (якобы) сердится всерьез…
Меня, кстати, давно интересовал вопрос: почему англичане находят этот скетч столь безумно смешным? Ну, забавно, спору нет, такое вполне могло бы быть снято и в Германии, и в России. Но чтобы такой ошеломляющий успех: выражение стало крылатым и постоянно цитируется по всякому поводу и без оного… Вот даже до парламента дошло.
Наверное, дело в английском чувстве юмора, в любви к абсурду и сюру, в том, что они видят в этом скетче несколько слоев смысла — пародия на пародию, равно как и на рекламные жанры, и легкая издевка над политкорректностью заодно…
Ну вот премьер-министр и подумал, видимо, что, процитировав Виннера и рекламу, он таким юмористическим образом разрядит ситуацию. Но не тут-то было!
В газете «Дейли мейл» Джан Мойр написала: «„Успокойся, дорогуша“, наряду с „Ты напоминаешь мне свою мать“ и „Ну почему ты не можешь быть разумной?“ — входит в число фраз, которые вызывают наибольшую ярость у женщин». Джеки Эшли, одна из ведущих левых обозревательниц пошла значительно дальше, объявив, что «обращение „дорогуша“ — это словесный эквивалент игривого шлепка по одному месту».
Ну уж, право дело, хочется воскликнуть мне, это уж вы слишком… Успокойтесь, до… Ну, хорошо, не дорогуши.
Наверное, в результате Консервативная партия потеряла поддержку феминисток. Впрочем, таковых в рядах поклонников тори по определению не может быть много. Зато среди многочисленных противников политкорректности (особенно мужчин) она, наоборот, набрала очки.
Один из них, Саймон Хоггер из «Гардиана», удивлялся, что оппозиционные политики не поняли юмора, не оценили шутки. А его тезка Саймон Хеффер написал в «Дейли телеграф»: «Я зову свою любимую дорогушей постоянно… но стражи мыслительной корректности считают, что такой жуткий сексизм должен быть наказан — несколькими месяцами каторги, наверное».
Позднее Дэвид Кэмерон вынужден был все же принести извинения за этот эпизод — голоса женщин важны. В интервью газете «Санди таймс» он также признался, что терпеть не может парламентского мероприятия, именуемого «Вопросы к премьер-министру». Трудно представить себе, чтобы в России главный человек в стране приходил бы раз в неделю в Государственную думу, где должен был бы полчаса отвечать на самые каверзные, неприятные, часто злые вопросы, вынужден был бы вертеться-крутиться, отбиваться от атак и личных выпадов, и все это перед глазами телекамер. А вот в Британии такое выпадает на долю премьер-министра каждую среду.
Среди самых неприятных и мучительных человеческих болезней — те, что вызваны чрезмерным усилением замечательных биологических инструментов, призванных организм защищать. Например, доведенный до крайности иммунный механизм вдруг начинает атаковать суставы собственного тела и вызывает артрит, который причиняет страшную боль, уродует человека, превращает его в калеку.
Вот и с английской «морской» цивилизацией произошло что-то в этом роде, когда она породила политическую корректность. Это — настоящая чума-артрит современного мира. И не только потому, что она вызывает сильнейшее раздражение у здравомыслящих людей, создает массу нелепых трудностей, отвлекает от осмысленной деятельности. Но, что еще хуже, политкорректность дискредитирует свою прародительницу — англосаксонскую демократию, давая великолепную возможность ее врагам и справа и слева издеваться над ее ценностями — идеями свободы, вольности и равноправия.
Один из самых неутомимых борцов против
Его колонки в «Санди таймс» регулярно вызывают бурные скандалы, он уже объявлен и расистом, и исламофобом, и женоненавистником и бог знает кем еще. В действительности же Лиддл просто выработал некий особый стиль, который позволяет ему говорить не только все, что он думает, но даже больше того. То есть Род утрирует, преувеличивает, эпатирует. Примерно те же приемы использует и мой коллега и соавтор Генри Феофанофф, за что ему тоже время от времени достается по макушке.
Недавно Род сообщил стране и всему миру о присуждении очередной «премии имени Ронни Хаттона» (которую сам же и придумал) за выдающиеся достижения в области политической корректности. На этот раз ее удостоена полиция графства Гэмпшир, которая была в числе соискателей и три года назад. В то время полицейские арестовали двух старушек по подозрению в педофилии. Стражей закона не остановило, что пожилым женщинам обычно не свойственно совершать такого рода преступления: в конце концов, все когда-нибудь бывает в первый раз. Но уж больно весомые были против бабушек доказательства: их поймали с поличным, когда они фотографировали неработавший бассейн в Саутхэмптоне. Ведь там теоретически могли находиться и несовершеннолетние в купальных костюмах (неважно, что в тот момент их там не было и быть не могло, ведь в бассейне без воды редко кто купается).
Однако в 2008-м полиция Гэмпшира проиграла другому соискателю, но зато победила в 2011-м! А именно: был арестован дерзкий преступник, позволивший себе публично распевать старый поп-хит 1974 года «Kung Fu Fighting» («Борьба кун-фу»), Саймон Леджер, совершивший это чудовищное преступление, был обвинен в расизме, пропаганде национальной розни и в издевательстве над людьми желтой расы, каковым было сочтено пародийное исполнение означенной песни. И напрасно Саймон пытался доказать, что и в оригинальном исполнении ямайский певец Карл Дуглас веселится и дурачится, изображая свирепого китайца. И что песня эта высмеивает стереотипы, а вовсе не китайцев. Нет, ничего не помогло.
В постановлении жюри, присудившего премию, говорится, что полицейские получили ее за «проявленную ими фантастическую тупость, значительно превосходящую все, что требовал от них долг, и устанавливающую новый рекорд безумия политической корректности».
Род Лиддл замечает, что благодаря созданному прецеденту тысячи песен, выпущенных музыкальной индустрией за последние пятьдесят лет, могут считаться расистскими, гомофобскими или сексистскими. И любые попытки спеть их могут привести исполнителя за решетку. Непонятно, правда, распространяется ли прецедент лишь на дилетантов вроде несчастного Саймона или же теперь полиция будет врываться в концертные залы и студии звукозаписи и тащить в кутузку профессиональных певцов и музыкантов. По крайней мере, это было бы вполне логично. Еще один не до конца проясненный вопрос: будет ли отныне считаться тяжким преступлением, карающимся лишением свободы, тихое насвистывание оскорбительных мелодий (а таковыми могут быть объявлены какие угодно). Если быть последовательным, то ответ и на этот вопрос должен быть положительным. Так что, если хотите быть в безопасности в современной Англии, то не пойте и не свистите.
И уж тем более не шутите. Запомните, что случилось с одним студентом Оксфордского университета, который решил сострить по поводу удивительно ласкового коня. «Вы знаете, сэр, мне кажется, ваш конь — гей», — сказал студент со смехом полицейскому. Нашел над чем смеяться! Его немедленно обвинили в распространении ненависти к определенной группе населения, а также в том, что он оскорбил сразу двоих — и полицейского, и лошадь.
Род напоминает, почему премия носит имя Ронни Хаттона. Так звали человека, который в 2006 году «припарковал свою машину расистским образом». Что сие означает, так и осталось неясным, но два мусульманина сочли, что мистер Хаттон сумел таким образом проявить свои антиисламские чувства. За что и провел два дня за решеткой. Большего срока ему впаять все же не сумели, поскольку юридическое определение «расистского способа парковки» все еще вызывает споры среди судей и адвокатов.
Думаю, что даже в самой бульварнейшей из бульварных газет России такого бы никогда не напечатали. А в деликатной, тактичной, джентльменской Англии — пожалуйста!
Со смакованием подробностей, всех деталей, с зубоскальством и злопыхательскими издевками! И не только желтая пресса это сделала, но и всеми уважаемая газета левой интеллигенции — «Индепендент».
Итак, член правительства, важный британский министр пришел давать интервью телекомпании «Скай ньюз». Не буду называть его по имени и должности, язык не поворачивается и клавиша заедает.
Так вот, в ожидании интервьюера сидел высокопоставленный гость в студии один, на него слепо смотрели объективы камер: не было никаких признаков, что они уже включены, уже записывают все происходящее. И о том, что микрофон тоже включен и записывает каждый звук, тоже догадаться было трудно.
Сидел гость в студии, сидел себе и думал, и вдруг что-то такое с ним стало происходить странное, вроде как нехорошо человеку. Лицо искривила гримаса. Глаза закрыл. Открыл снова. И вдруг… Что бывает вдруг?
Газеты сладострастно цитируют сотрудника телекомпании, счастливого обладателя видеозаписи инцидента: «Вдруг министр опускает голову, на секунду застывает в неподвижности, опирается правой рукой на подлокотник кресла, наклоняет верхнюю часть туловища на двадцать градусов, приподнимает левую ягодицу над сиденьем — и издает громоподобный, одну секунду длящийся, мощный звук. После чего облегченно возвращается в прежнюю позу и принимается за кофе».
Фу, какая низкопробность, скажет читатель. Как такое возможно в стране джентльменов? В стране, где для «этого дела» придумали лицемерный эвфемизм «ветер»? Если что, в аптеке надо спрашивать средства именно от «ветра в животе». А пукнуть будет «сломать ветер»,
Есть и просторечие
И вдруг — вот такой почти детский натурализм. По крайней мере, нечто по-детски неприличное. И в этом-то как раз самое главное, вот тут-то собака и зарыта.
Нет для англичанина, джентльмена и не очень, с детских лет ничего страшнее вещи под названием
Это одно из тех понятий, которые невозможно перевести на русский. Но словари пытаются. Я накопал двенадцать вариантов, но нет ни одного, точно отражающего предмет. Девять совсем далеких отбросим, оставим трех финалистов: «замешательство», «конфуз», «позор». Но все равно не то. Первое — слишком слабо: может, и замешательство, но какое! Третье — слишком сильно, хотя, конечно, ближе. Конфуз, наверное, теплее всего, но это слово какое-то историческое, книжное, смешное, а англичанину, оказавшемуся в
С детства англичанин больше всего боится показаться смешным, оконфузиться. Проявить некую позорную слабость, тем более физиологического характера.
Но как же в таком случае эксцентрики — скажете вы. Разве они не смешны, не нелепы? А ведь не смущаются сами и другие их уважают. Как же так?
Эксцентрики — дело особое. У них свои, ими самими установленные и очень строгие правила и ограничения: чего нельзя делать, а что можно и как, при каких условиях. (Об этом более подробно — в главе VII, в разделе «С сапогом на голове».)
Но что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку. И наоборот. Обратите внимание, все английские «сапоги на головах» — это обязательно некие продукты эксцентричной фантазии, но ни в коем случае не физиологические слабости и тем более не преступления.
И вот что еще чрезвычайно важно понимать: политик в Англии — не человек. Про любого другого «Индепендент» не написал бы, да и «Сан» вряд ли. Может быть, про какую-нибудь знаменитость эстрадную или футболиста кое-кто из «желтых» не постеснялся бы, рассудив, что, мол, интересно публике и вообще полезно «этих воображал» немного на место поставить, напомнить, что раз уж они стали публичными людьми, получают свою славу и бешеные деньги, то и отвечать должны за слова и поступки. Даже за любую секундную слабость, которую можно и нужно прощать простому смертному.
Ну а политик — про него вообще можно рассказывать все и всегда. Круглый год открыт сезон охоты. Одно из старых и священных правил английской демократии: назвался груздем — полезай в кузов, рвешься к власти — отвечай за каждый пук.
Я выбрал в качестве иллюстрации этот анекдотический случай, но, разумеется, СМИ то и дело выкапывают куда более серьезные грешки сильных мира сего. Так, еще во времена лейбористов Питер Мендельсон, чуть ли не второй после Блэра по влиянию человек в правительстве, вынужден был подать в отставку, когда обнаружилось, что он взял деньги в долг на покупку дома у своего приятеля. Но приятель этот одно время был как бы в косвенной зависимости от Мандельсона по служебной линии. И хотя долг был вовремя и с процентами возвращен, все равно пришлось могущественному министру подавать в отставку.
Или, например, у одной деятельницы муж оказался охоч до порнографии, да еще норовил оплачивать аренду соответствующих информационных носителей за государственный счет. Ух, и оттянулась пресса по этому поводу. Ну и карьера деятельницы на этом завершилась, хотя речь шла о какой-то смешной сумме.
Куда более серьезно нагрешили многие представители основных партий в парламенте, незаконно предоставляя к оплате счета за лишнее жилье и всякие такие дела. Например, за починку крышки унитаза в доме, который по правилам к официальной резиденции не относился.
Кого пожурили и заставили вернуть деньги, кто, опозоренный, ушел в отставку, а кто и оказался на скамье подсудимых и даже за решеткой.
Кое с кем из грешников я и сам лично знаком, но особенно мне обидно за лорда Тейлора Варвикского. Уж больно симпатичный, остроумный, интересный человек.
Стыдно наверное, признаваться, но когда я впервые увидел его в палате лордов, то испытал небольшой шок. Не ожидал, что лорд, да еще один из столпов консервативной партии — чернокожий. Причем даже не мулат, а такой — настоящий, черный негр. (Кстати, вот и политкорректный «Майкрософт ворд» подчеркивает это слово красным, утверждая, что в русском языке его не существует. Но я в этом смысле старомоден. Настаиваю: существует и означает всего лишь человека с кожей черного цвета, не больше и не меньше. С тем же успехом можно запретить слово «белый».)
Итак, натуральный чернокожий в смокинге и при бабочке тепло улыбался мне своей белозубой улыбкой. Первое впечатление: очень уж оригинально смотрелся он в своем безупречном наряде на фоне фантастической красоты палаты лордов — со всей этой резьбой по камню и дереву, с готическими (пусть «псевдо», какая разница!) сводами, арками, огромными эпическими полотнами, высоченными окнами, переливающимися яркими витражами. Потом я быстро привык к этому зрелищу, и при следующей встрече оно уже больше не казалось мне экзотическим.
Позвал меня лорд по замечательному поводу — он создал благотворительный фонд, помогающий одаренной зарубежной молодежи получить дополнительное образование, завязать важные связи, продвинуться в западном обществе. Назывался фонд
Да и сам лорд Тэйлор оказался шармёром. Даром что эрудит, доктор юриспруденции, лауреат, глава (канцлер) Борнмутского университета и так далее и тому подобное, да еще и юморист. И еще он обладал замечательным умением — быть ироничным по отношению к самому себе, не принимать себя слишком всерьез. Это одно из самых удивительных и труднодостижимых качеств истинного джентльмена.
Родившийся в совсем небогатой, простой семье (мать, работавшая медсестрой, воспитывала его одна), мальчик вытянул счастливый билет, когда попал в грамматическую школу, а потом в университет. Иначе пропали бы все его способности и таланты втуне. И вот, став состоятельным человеком и получив баронский титул и место в палате лордов, решил он постараться изготовить как можно больше таких «счастливых билетов» для других — нового поколения талантливых, но не богатых и не привилегированных. И вдобавок происходящих из стран, где молодежь находилась в заведомо проигрышном положении по сравнению со своими сверстниками из развитых государств.
И вот теперь с ним приключился конфуз. Такой стыд и позор, такой ужасный
Вынося приговор, судья признал, что бухгалтерская система в палате лордов оставляла желать лучшего. А также, что он получил на лорда Тейлора такие характеристики, что с ними впору в правительство или в генсеки ООН, а не в тюрьму. Однако ничего поделать нельзя: предавшие доверие публики должны быть серьезно наказаны.
Адвокаты лорда объяснили, что случилось: деньги эти как бы сами шли в руки. Система (да что там система — конкретные люди) как бы подмигивала: это не воровство, это такой способ хоть как-то отблагодарить себя за никак не оплачиваемый, но такой общественно полезный и нелегкий труд лорда. (Члены верхней палаты никакой зарплаты не получают, все на общественных началах.)
И вообще, «все так делают», причем издавна. Действительно, похоже, что располагающий к злоупотреблениям бардак в бухгалтерии парламента продолжался чуть ли не десятилетиями, а попались лишь некоторые из представителей нынешнего поколения. Им просто сильно не повезло.
Видите, начинаю я невольно искать оправдания лорду Тэйлору. Что, наверное, неправильно и нечестно. Жалко мне даже и «сломавшего ветер» министра: ну за что издеваются над человеком, гады… Но все-таки чернокожего лорда жаль гораздо больше — никак не могу отделаться от горького сочувствия и сожаления: эх, такую сказку испортили…
Когда я уже завершал работу над этой книгой, в Британии разразился чудовищных масштабов скандал, причем политики получили редкую возможность чуть-чуть поквитаться с журналюгами. Выяснилось, что бульварный еженедельник Руперта Мердока
Газета
А ведь совсем недавно медиамагнат считался чуть ли не самой влиятельной фигурой за кулисами британской политики. Его обхаживали и консерваторы, и лейбористы, полагавшие, что король бульварной прессы способен повлиять на исход выборов. Но вот чаша общественного негодования переполнилась, и король был низвергнут.
Из этого случая можно сделать три вывода. Во-первых, и в Британии могут твориться ужасные безобразия. Во-вторых, в условиях свободы слова нет ничего тайного, что рано или поздно не стало бы явным. И третье, самое главное: страна не утратила спасительную способность к самоочищению. Чаще других в эти дни цитировали британцы еще одно старинное выражение:
Что же касается журналистов газеты
Случилась как-то со мной оплошка: я фактически совершил акт воровства. Причина преступления кроется в моей манере не вовремя задумываться. И вот, представляете, не разглядел на дне супермаркетовской тележки пачку печений-крекеров «Каррз»
Не буду слишком подробно расписывать все свои последующие приключения: как я прокрадывался назад в супермаркет, пряча печенье в рукаве, как подозрительно смотрели на меня охранники, с которыми я вежливо попрощался за несколько минут до этого, как забросил, в конце концов, печенье в лоток с огурцами… И как торжественно, с облегчением, проходил во второй раз мимо охраны, победоносно ей улыбаясь.
Признаюсь честно: большой был соблазн избежать всех этих сложностей и отправиться домой с незаконно присвоенным печеньем: сколько оно там стоит, в конце концов, — шестьдесят пенсов, что ли, или семьдесят? А сколько лет я в этом супере отовариваюсь, какую прибыль я им принес и принесу еще в будущем?
«Могли бы вообще и подарить мне эти жалкие пенсы, жадины несчастные», — ворчал я про себя. Но потом вспомнил дочку одного своего близкого знакомого, у которой столько неприятностей в жизни произошло из-за магазинной кражи, и как я ее из полиции выручал, и как потом жизни учил, и подумал: «Ну уж нет, принципиально прокрадусь, проникну сквозь все барьеры, рискну личной свободой и достоинством, но верну проклятое печенье».
Хотя оно на самом деле не проклятое, а очень даже вкусное. Его изобрели английские моряки в стародавние времена: оно могло месяцами храниться в трюме, не плесневея и не теряя вкусовых качеств. Одно из главных достижений английской кулинарной мысли, я считаю.
И еще одно мною двигало — нежелание присоединиться к тысячам британцев (и «гостей Альбиона»), для которых «шоплифтинг», мелкое магазинное воровство, стал национальным спортом. Потому как у меня с ними глубокие идейные разногласия.
Британия вообще, оказывается, считается европейским лидером по этому дивному занятию. Вот ведь странная нация: и найденные кошельки они сдают в полицию чаще, чем на континенте, но и по магазинным кражам мастаки. Как только подобное в одном народе уживается?
Знаете, на какую сумму здесь «пропадает» товара с полок? На полтора миллиарда фунтов в год (умножьте еще на полтора, если хотите получить эту цифру в долларах). Ритейлеры даже уже ввели новый экономический термин для обозначения этого воровства —
Конечно, в их числе не все сплошь спортсмены, есть и действительно обездоленные, а также наркоманы плюс некоторый процент организованных в банды профессионалов, разыгрывающих целые блистательные интермедии для отвлечения внимания службы безопасности и изымающих товары в индустриальных количествах для последующей перепродажи. («Дейли телеграф» писала об одной мастерице, сумевшей за девяносто секунд снять сигнальные маячки с одиннадцати пиджаков!)
Но основная часть шоплифтерской братии — все же дилетанты-любители, совершающие акт магазинного воровства из любви к искусству. То есть приятно втройне: тут вам и острые ощущения, и материальная выгода, и подо всем этим еще и подводится идеологическое обоснование. Типа: мы современные Робины Гуды. Вроде как вершим акт социального возмездия. Если от многого взять немножко, то это не кража, а просто дележка.
Среди объяснений, которые дают охране магазинов, полиции и социологам принципиальные шоплифтеры, — борьба против засилья западных монополий и вообще глобализации, протест против эксплуатации детского труда в странах «третьего мира», защита мелкого торговца, проигрывающего в конкурентной борьбе с гигантами и так далее.
Но мои английские друзья уверяют, что есть и еще одно объяснение, связанное с одним из самых глубинных и загадочных свойств английской души. Я бы назвал его «правилом нестарания».
Как ни странно, весьма постыдным для англичанина считается, если его увидят очень старающимся, сильно пыхтящим в попытке что-то сделать или чего-то достичь.
Причем не надо путать это с буддизмом, проповедующим равнодушие к сиюминутной злободневности. Нет, тяжко трудиться можно и даже нужно, главное, чтобы тебя за этим занятием не застукали. Нечто обратное, прямо противоположное русскому правилу: «Вспотел — покажись начальству!»
Вернее, с начальством, особенно корпоративным, на самом деле все обстоит сложнее. Этот институт в эпоху глобализации начал утрачивать национальные черты, по всему миру капиталистические боссы стали поощрять вспотевших. Но перед своими «пэрами», то есть тебе равными, нормальными людьми, выглядеть сильно напрягающимся по-прежнему считается в Англии неприличным.
И вот некоторые так далеко в этом заходят, что начинают демонстративно отказываться от своих социальных обязанностей (или того, что принято ими считать).
Один из главных теоретиков принципиального, идейного шоплифтинга — некий анонимный автор самиздатовского культового труда «Evasion», напечатанного затем анархистским издательством
Так вот, этот Дезертир подвел мощную антиглобалистскую и антикапиталистическую базу под свой образ жизни. А жизнь его состоит не только из постоянного, доведенного до совершенства воровства в супермаркетах. Не чурается он и копания в мусоре (для этого тоже есть свой изящный термин —
И вот под его влиянием немалое число молодых и не таких уж молодых людей стали предаваться шоплифтингу (почему-то питание отходами и спанье на голой земле несколько менее популярны). Среди шоплифтеров есть и рабочие, и инженеры, и представители сферы услуг, и, разумеется, студенты. И кстати, насчет молодости: по сведениям той же «Дейли телеграф», была задержана ну очень немолодая женщина, пойманная с поличным при воровстве продуктов питания. Объясняя свой поступок, она ссылалась на нищету и преклонный возраст. Но при этом интересны два обстоятельства: во-первых, она была вполне в своем уме, никакого там альцгеймера или продвинутого склероза. И во-вторых, в кошельке у злоумышленницы при обыске обнаружили триста фунтов наличными.
Без ответа остался вопрос, было ли это преступным дебютом или, наоборот, просто на старости лет дама проявила небрежность и впервые попалась? Впервые за всю жизнь — за все свои девяносто восемь лет.
Недостаточно, наверное, старалась.
Сегодня пятница, но не простая. Замечательна она тем, что Амире Роберте Мариам не надо надевать на себя надоевшую школьную форму, и даже сине-красный галстук не придется завязывать. Сегодня в школе Святой Энсвиты Фолкстонской объявлен «пижамный день».
Полнейшая потеха наблюдать, как Амира серьезно рассматривает себя в зеркале, а потом готовится к выходу на улицу в пижаме, накинув для тепла и из соображений гигиены сверху тонкий плащ. Некоторые ее товарки предпочли натянуть поверх пижамы банный халат и так шествуют по городским улицам. Но на мой вкус это уже некоторый перебор… Ну в самом деле, не предназначен же банный халат для хождения по улицам! Но с другой стороны, и пижама изначально не предназначалась для учения в школе. Мне невольно вспомнилось, как в Багдаде вечерком некоторые тамошние джентльмены имели привычку выйти в пижаме на улицу и даже в кафе в таком виде могли заглянуть, выкурить кальянчик. Но там это давняя традиция, ничего в этом на Востоке не видят смешного и хохмаческого. А здесь, в английской провинции, — другое дело.
Причем в школе за эту привилегию надо платить: сдать один фунт на благотворительные цели — в помощь африканским детям, кажется.
Но если не сдашь, то ничего тебе за это не будет. Не отправят назад домой в школьную форму переодеваться.
Так что это так, добровольно-принудительно.
И вообще все это не только ради сбора денег делается. Учат заодно детей, во-первых, юмору, а во-вторых, терпимости к странному, непохожему.
— Как ты думаешь, — спросил я Амиру на следующий день, — зачем нужен этот «пижамный день»?
Она немного подумала, ответила твердо:
—
На эксцентрика не выучишься, это или дано или не дано от природы. Но для того, чтобы эксцентрики существовали и процветали, общество должно относиться к ним без раздражения, даже с улыбчивой симпатией.
И вот этой терпимости можно научить.
Решительное отличие Англии не только от России, но и почти от всего остального мира заключается в нежном и бережном отношении к своим эксцентрикам. Ими дорожат как талисманами нации. И такую фразу я слышал: «Мы любим странное, мы ведь англичане».
Но эту любовь, конечно, надо воспитывать с младых ногтей.
Ходит по городу Фолкстону некая экстремалка, одетая в любую погоду, в жару и холод, в одно и то же глухое черное платье. На лице — устрашающая грубая белая маска: густой слой грима, белил или бог его знает, как это называется. Пугающе красно-кровавые губы и черным намалеванные глаза. А на платье — великое множество каких-то ярких ленточек, значков и бубенчиков. И на широкополой шляпе тоже колокольчики висят.
Ходит медленно, торжественно: марширует, а не ходит. Бубенчики звенят, предупреждая о ее приближении. Но главное не это, а то, что никто на нее никакого внимания не обращает. А если и обращает, то виду не подает. Амира тоже уже к ней привыкла, воспринимает как часть действительности. Ну, бывают, значит, и такие вот тети.
Ходит такое чучело и ходит. Нормально. Ненормально и неприлично было бы открыто на нее глазеть, смеяться, показывать пальцем или кивать. Или даже шептаться у нее за спиной. Я же всегда слегка теряюсь: здороваться с ней или нет? Ведь я уже тысячу раз ее встречал, и много раз она мимо нашего дома шествовала. И пару раз даже останавливалась рядом и пыталась что-то сказать. Похвалить как-то наши садоводческие усилия, кому-то даже в пример, кажется, поставить.
А с ней ведь какая дополнительная проблема? Молчаливый всеобщий договор «не здороваться чтоб» основан на одном небольшом допущении. Даже если вы в сотый раз влезаете вместе с одним и тем же человеком в один и тот же вагон, все равно вы можете сделать вид, что друг друга не узнаете. Очень удобно, дает вам обоим возможность избежать неловкого, натужного разговора. Все компьютеры чуть-чуть друг на друга похожи, разве нет? Все люди в вагоне с портфелями или сумками, у всех напряжение на лицах, на работу спешат… Можно теоретически и не узнать.
Но с этой тетей-то как? Бывало, иду домой со станции и уже метров за двести вижу чучело в черном платье, а вскоре и колокольчики слышу. Как тут притвориться, что
И вот я так шел в очередной раз, мучился, и вдруг меня осенило: может, это все и делается, все это представление ставится специально, чтобы спутать ее нельзя было ни с кем и никогда…
Идет, матушка, по городу, звенит своими колоколами… Написал я это и вдруг подумал: а что, если она — мужик? А что, вполне даже возможно, ведь гендерная составляющая здесь совсем не существенна… Да и какая разница, в общем-то… Динь-динь.
Голос у нее такой — нет гарантии, что женский. Судя по тем полутора фразам, которыми она (будем считать, что все-таки она) комментировала мои хозяйственные старания.
Как же так, скажет поднаторевший в английских правилах читатель, разве на нее (или на него?) не распространяется великий запрет на разговоры с незнакомцами?
Распространяется, разумеется. Обычно английские эксцентрики проявляют свою странность в чем-то одном, а во всех остальных отношениях они еще те педанты.
Анекдот: идет по английской улице джентльмен с сапогом
— Знаете ли вы, сэр, что у вас на голове — сапог?
— Ну разумеется! Я всегда по четвергам гуляю с сапогом на голове!
— Но сегодня пятница, сэр.
— О боже, в таком случае я выгляжу идиотом!
В каком-то смысле это даже не анекдот.
Вот и наша мистическая дама в черном тоже не стала бы, наверное, правила нарушать. Но в том-то и дело, что в данном случае речь идет о законном исключении.
Если вы работаете в своем палисаднике перед домом или, скажем, подметаете свой участок улицы, заговаривать с вами не возбраняется. Здороваться не нужно, но выдать какой-нибудь комментарий, как правило, положительный, приободряющий, отмечающий ваше трудолюбие — это общая практика. Можно даже постоять немножко рядом и дождаться ответа.
Поначалу моя жена недоумевала. Говорила: не понимаю, что происходит, твои сдержанные англичане все время пристают ко мне, стоит мне заняться благоустройством палисадника или уборкой территории. Я тоже удивлялся, пока не вычитал в одной из социологических книг, что это, оказывается, хорошо известный феномен, которому уже много столетий. Чуть ли не от времен «открытого поля» это идет!
Так или иначе, а здороваться с женщиной в черном мне совсем не хочется. Потому что это будут уже некие отношения. Один раз заговорив, придется разговаривать всегда. А я не очень знаю, как общаться с такими людьми.
Однажды по дороге из Лондона я наблюдал в поезде такую сцену. Ехала в Кент семья: муж, жена и двое детишек лет по восемь-десять. Он — образцовый отец, всю дорогу рассказывал детям какие-то забавные, но поучительные истории, загадывал загадки. Периодически вскакивал со своего места, бегал в туалет — без ботинок, в одних носках. Эксцентрично, но в меру. Никто никакого внимания не обращает. Эка невидаль, тут и чемоданы на голове носят, и волосы сплетают в невозможные косы, и даже могут надеть сверху пиджак с галстуком, а снизу — шорты, и еще бог знает что.
(Одно только считается абсолютно неприличным: надевать открытые сандалии с носками, вот этого никак нельзя, это скандал.)
Прибыло семейство на станцию назначения в город Тонбридж. Вышли все вчетвером на платформу и почему-то выстроились, словно почетный караул — провожать отъезжающий поезд. Отец стоит в носках, хотя на улице зябко, земля наверняка очень холодная, ноябрь как-никак. Улыбаются радостно, машут прощально руками и что-то скандируют хором. Прислушался: оказывается,
Но это все еще так — легкая форма эксцентризма. И опять же никто (кроме меня, может быть) нисколько этим происшествием не заинтересовался, абсолютно не удивился, никто его никак не комментировал.
А чему тут удивляться? Ну как же, это ведь один из наших эксцентриков! Часть национального достояния, талисман.
Такой человек-талисман даже в самой августейшей семье имеется. Совсем рядом с Ее Величеством королевой.
Это был тот еще завтрак — в кабинет директора Всемирной службы Би-би-си нас набилось чуть ли не двадцать человек. Но неважно, по чашке чая и круассану каждому хватило. Да и не затем мы сюда пришли.
А пришли посмотреть с близкого расстояния на принца Филиппа, герцога Эдинбургского. Внука великой княжны Ольги Константиновны Романовой (она же королева Греции), внучатого племянника последней российской императрицы Александры Федоровны. И еще он троюродный брат ныне царствующей королевы Елизаветы И. Ну, он ей еще и муж к тому же.
Вообще этот человек настолько родовит, так тесно связан кровными узами с королевскими династиями Европы, что теоретически входит в число наследников шестнадцати престолов. А уж кто он по национальности — вообще бессмысленный вопрос, хотя выходила Елизавета вроде как за греческого принца. Но это условность: он же и датчанин, и немец, и русский. В общем, англичанин, короче говоря.
Его прадед, датский король Христиан, пытался в свое время жениться на английской королеве, сватался к Виктории. Не вышло. Ничего, зато у правнука получилось.
Полное имя его Филипп Эндрю Маунтбаттен, герцог Эдинбургский
Помнится, я как-то читал в прессе, что у него какой-то особый, орлиный взгляд, что он якобы видит людей насквозь. У меня такого впечатления не сложилось, впрочем общались мы, наверное, полчаса, не больше, и вдобавок в большом коллективе. Мне показалось, что он рассеян, не очень фокусируется на происходящем, возможно думает о чем-то о своем, о королевском. Ну и вообще, устал, может быть, человек, надоели ему за долгую жизнь все эти бесконечные встречи, беседы и прочее. Мельтешение лиц. Да и не молод уже. Хотя посадка головы, выправка, стать — все, как полагается. Трудно было поверить в его возраст (а ему было в то время уже за восемьдесят).
В самом начале встречи герцог меня слегка обидел. Ну, или удивил. Заставил впасть в некоторое недоумение.
Директор Всемирной службы представлял нас ему по очереди — журналистов из китайской, арабской, таиландской, нескольких африканских и других языковых служб; Би-би-си вещало в то время почти на весь мир.
Пожимая нам по очереди руки, Филипп что-то бормотал, иногда кивал молча и почти не улыбался. Его, разумеется, ничуть не смущали все эти черные, смуглые, желтые лица — все в порядке вещей, именно их он и ожидал здесь увидеть. Привычно, похоже на его бесконечные поездки по Африке, Азии, Латинской Америке. Но, дойдя до меня и украинского коллеги, он будто удивился, что-то буркнул, я не разобрал, что именно. Какое-то приветствие. Потом прошел вперед, но вдруг остановился, обернулся. Поколебавшись секунду, вернулся к нам. Описал рукой в воздухе круг, жестом объединив нас в группу из двух человек, и спросил:
Звучало как-то грубовато; честно говоря, мы слегка опешили. Я стал уверять принца, что вовсе нет: мы работаем здесь по контракту, как и все прочие, можем в любой момент вернуться на родину, если захотим, а потом, наоборот, можем снова уехать за границу, что хотя бы с этим советским принципом — закрытости границ, вроде бы покончено, неизвестно, конечно, навсегда ли. Принц кивнул, потом двинулся дальше. Кажется, еще раз на нас обернулся, посмотрел внимательно. Затем как будто потерял интерес, а может, просто выучка такая: он же должен стараться свое внимание размазывать ровными слоями, распределять поровну между всеми присутствующими.
До самого конца завтрака нам уже с принцем отдельно поговорить не удалось. Так, принимали участие в общей беседе, и все.
Его странная реплика, впрочем, как бы подтверждала репутацию, о которой мы уже были наслышаны. Считается, что принц постоянно совершает какие-то
Сам он об этом своем качестве отзывается так: «Есть такая наука —
В прессе идут упорные споры, есть ли его ляпы особый вид абсурдного юмора или это такая форма эксцентризма, на грани чудачества или даже чего-то похуже. Кто-то из русских сравнил его с покойным Виктором Черномырдиным. Сравнение справедливое лишь в том смысле, что и от российского премьера на родине постоянно ждали — и получали — нечто необычное, неожиданное и часто очень смешное. Вроде афоризма: «Хотели как лучше, а получилось как всегда».
Как-то раз, находясь в Китае и разговаривая с обучавшимися там британскими студентами, принц Филипп сказал: «Если пробудете здесь долго, то окосеете».
В разгар финансового кризиса он заявил: «Все хотели для себя больше досуга. А теперь жалуются, что они безработные».
Вот небольшая выдержка из составленного британскими журналистами длинного списка удивительных вещей, которые супруг королевы сказал в разное время разным людям.
Австралийским аборигенам:
«Вы что, все еще бросаете друг в друга копьями?»
Слепой женщине с собакой-поводырем:
«А вы знаете, что теперь есть собаки-едоки для 200 анорексиков?»
Своей супруге-королеве:
«Ну и шляпа у тебя, где ты ее взяла?»
Бизнесменам, жаловавшимся, что трудно стало накопить капитал:
«Ну а как же Том Джонс? Он миллионер, а ведь поет-то отвратительно».
Крупной женщине-африканке, подарившей ему национальный головной убор:
«А вы точно женщина?»
Парагвайскому диктатору Стресснеру:
«Как приятно побывать наконец в стране, в которой у народа нет власти».
Нигерийскому государственному деятелю, одетому в просторные национальные одежды:
«Такое впечатление, что вы приготовились ложиться спать».
Президенту Обаме, рассказавшему о том, что он только что общался сразу с несколькими иностранными лидерами:
«И вы что, действительно умеете их всех отличать друг от друга?»
В общем, понятно, почему герцога Эдинбургского некоторые называют главным врагом политкорректности в Англии. А еще он согласился стать патроном английского Клуба эксцентриков.
Большой энтузиаст защиты окружающей среды и спасения вымирающих видов животных, он был первым президентом Шотландского фонда дикой природы.
Тем не менее огорчил некоторых своих коллег-экологов, сказав: «Все существа имеют такое же право жить на Земле, как и мы… Но я не „зеленый“, я не из числа защитников кроликов. Вместо того чтобы думать о сохранении видов, люди заняты судьбой какого-нибудь отдельного осла на Сицилии или чего-нибудь в этом роде».
Графиня Маунтбаттенская, близкая подруга и дальняя родственница, так оценивает это его свойство: «Он всегда говорит то, что думает, и не обязательно с высшей степенью такта… Но, с другой стороны, люди ждут от него именно чего-то такого, и им это даже нравится. Они думают, как хорошо, что есть хоть кто-то, у кого на языке то же самое, что на уме».
На вопрос, почему он не хочет посетить Советский Союз, принц Филипп сказал: «Ну уж нет, не поеду, эти ублюдки убили половину моей семьи».
После распада СССР он согласился сопровождать королеву в ее поездке в Россию. Предоставил свой «генетический материал» для идентификации по ДНК останков некоторых расстрелянных в России членов царской фамилии.
Принц Филипп — патрон нескольких сотен различных благотворительных организаций, фондов, проектов. Патронаж выражается в основном в предоставлении своего имени и не очень частых визитах, участии в торжественных мероприятиях. Более всего известна международная Премия герцога Эдинбургского, вручаемая молодым талантам уже более полувека. Но сам он терпеть не может, когда его начинают хвалить за благотворительную деятельность. «Не вижу никаких причин этим гордиться», — заявил принц в интервью Би-би-си.
«Мой отец попросту очень скромный человек, он считает неправильным говорить о себе. Его излюбленный совет, который он дает всем нам: говорите о чем угодно, но только не о себе — никому это не интересно», — сказал его сын принц Эдвард.
К своей персоне герцог Эдинбургский действительно относится со здоровой долей иронии. Если и говорит о себе, то в таких примерно выражениях: «Я старый ворчливый негодник». Причем слово, им использованное, звучит куда грубее, чем негодник — «sod». В принципе, это сокращение от «sodomite», то есть «содомит». Но это совсем не значит, что принц признается в нетрадиционной сексуальной ориентации, ничего подобного. Представителям его поколения «sod» использовалось как мягкое ругательство: не мат, конечно, но экспрессивнее дурака. Филипп чуть ли не рассердился, когда моя коллега спросила его, считает ли он, что хорошо справляется с ролью королевского консорта. Сказал: «Кого волнует, что я по этому поводу думаю? Это просто смешно».
Мне же после нашей встречи пришла в голову крамольная мысль: а вдруг, при всей своей явной привязанности к королеве, принц Филипп находит свою роль вечного спутника, кавалера, консорта несколько абсурдной?
И что, если его странный, неполиткорректный, сюрреалистический юмор — это приватный, тайный протест, фига в кармане, как выражаются русские, или язык за щекой, как скажут англичане…
Впрочем, вполне возможно, что это лишь плод моего воображения. Принято считать, что герцог Эдинбургский стоически выносит свои утомительные обязанности и ненастоящую, похожую на вечную игру с переодеваниями, жизнь. Кто-то сказал про него: «Принц Филипп — хороший актер, он прекрасно играет самого себя».
Но когда он узнал, что сыновьям не позволят взять его фамилию, у него вырвалось: «Я ничто, я просто амеба… единственный мужчина во всей стране, которому не разрешают дать свое имя собственным детям».
Через несколько лет, видя, как супруг переживает, королева смягчила ситуацию: их детям, не использующим титул «королевское высочество», разрешили именоваться двойной фамилией Виндзоров-Маунтбаттенов.
Впрочем, ирония в том, что и Маунтбаттен — тоже фамилия не совсем настоящая. Во-первых, так звались дедушка и бабушка Филиппа по женской линии. (По мужской он — Глюксбург, Шлезвиг-Гольштейн Зондербург, отпрыск знаменитого датско-германского рода.)
Во-вторых, Маунтбаттен — перевод немецкой фамилии Баттенберг. Ранее я уже рассказывал, как из-за войны с Германией и сама правящая династия вынуждена была переименовать себя в Виндзоров.
А на собственную свадьбу в 1947 году Филиппу не позволили позвать сестер (единственных уцелевших близких родственников) — из-за того, что они были замужем за немецкими принцами.
Завидна ли такая жизнь? Я не уверен в положительном ответе.
С другой стороны, никто его насильно не заставлял жениться на принцессе. В 1939 году совсем еще юная 13-летняя Елизавета посетила Военно-морскую академию и обратила особое внимание на неприкаянного, одинокого греческого принца-изгнанника. И вот тогда, говорят, произошло то, что довольно редко случается в королевских кругах — вспыхнула любовь с первого взгляда. Филипп был на пять лет старше. Потом они переписывались всю войну, которую принц прослужил на боевых кораблях.
У него и детство было не слишком радостным: с десяти лет воспитывался в чужих семьях, скитался по разным странам. Пока его не приютила Англия, а потом и королевская семья. Ради женитьбы на Елизавете пришлось перейти в англиканство.
Когда в семнадцать лет будущая королева объявила родителям о своем твердом намерении выйти замуж за Филиппа, идея эта семье поначалу не понравилась. Ее пытались отговорить. Называли его всякими обидными словами: «неотесанным» и «немчурой»
И вот, когда я сидел недавно и вспоминал биографию принца Филиппа, меня вдруг осенило — а, может быть, вот почему он спросил: вы что, беженцы? Ничего, наверное, обидного герцог Эдинбургский не хотел этим сказать — ведь он и сам был беженцем, спасавшимся от революции в Греции, и вдобавок бывшим православным.
Так что не исключено, в его устах это могло быть даже чем-то вроде привета, слов солидарности, которой мы не поняли.
И напоследок еще одна цитата от принца Филиппа.
На вопрос о том, счастлив ли он, доволен ли своей жизнью во дворце, супруг королевы ответил: «Честно говоря, лучше бы я остался служить во флоте».
Наверное, как всегда, пошутил.
Из ста величайших британцев, входящих в список, составленный на основе опроса Би-би-си (помните, в тот самый, где первое место отдали Черчиллю, а третье — принцессе Диане), как минимум восемь объявлены ярко выраженными эксцентриками. Из имен, хорошо известных в России, — Исаак Ньютон, королева Виктория, Льюис Кэррол, Дэвид Боуи. Плюс сам Черчилль.
Наверное, то, что великая королева тоже попала в этот список, многих удивит. Ведь эпоха, которой она дала имя, считается временем конформизма, строгих, почти пуританских нравов.
Но сама Виктория частенько была непредсказуема. Взяла, например, однажды и распорядилась заменить туалетную бумагу во всех бесчисленных клозетах королевских дворцов газетами — за сохранение лесов и дворцового бюджета боролась.
Считается, что восемь процентов, — доля эксцентриков в списке — это в несколько раз выше, чем в среднем по стране. И это о многом говорит.
Для эксцентриков характерен высокий IQ — коэффициент интеллекта. У них развито чувство юмора, они в целом счастливее, удовлетвореннее среднего англичанина, хотя часто одиноки или имеют «странные семейные отношения». Долго живут. И при этом часто отличаются детским эгоцентризмом.
Кто-то из журналистов написал: «Не хотел бы я с эксцентриками тесно общаться. А вот читать про них, наблюдать с некоторого расстояния — это замечательно!»
Нет, они вовсе не спасители человечества. Не герои, не пророки и не оракулы. Но их существование жизненно важно для развития общества, для того, чтобы компенсировать английское стремление к порядку, к регламентации (чтобы все было по правилам), к конформизму.
Это как английский сад — компромисс между естественностью и искусственностью во имя итоговой гармонии. Вот маленький отрывок из речи первого президента английского Клуба эксцентриков — речь эта была произнесена двести тридцать лет назад, но ничуть не устарела.
«Взгляните на эксцентрическое колесо в паровом двигателе. Какого движения вы могли бы добиться без эксцентричности? Оно оставалось бы недвижимым! Так же дело обстоит и в обществе — мало будет в нем движения, если не дать волю свободной и ничем не ограниченной эксцентричности. Давайте же поощрять ее и использовать ее силу!»
В те же годы Николай Михайлович Карамзин поражался британской «страсти к дуракавалянию» и тому, что англичане «ни перед кем не отчитываются». А ведь он подметил таким образом важнейшую связь — между эксцентризмом и свободой.
Великий английский пророк и проповедник свобод середины XIX века Джон Стюарт Милль пользовался большим уважением современников. Его памфлет «On Liberty» («О свободе») стал классикой при жизни автора.
Правда, Милль почитался немного чудаком, например всех удивил, когда объявил, что все человеческие расы равны между собой. Эк куда хватил, надо же додуматься до такого! — крякнули современники, но простили ему такую странную мысль.
Милль очень беспокоился, что число эксцентриков в стране падает, считал, что это может иметь роковые последствия для будущего нации. Он был уверен, что снижение их числа в обществе усилит страсть англичан к прецеденту, обычаю, традиции, может помешать обновлению, инновациям. Без эксцентриков Англия превратится в застойное болото. Милль даже вывел некую математическую закономерность. «Количество эксцентричности в обществе обычно пропорционально количеству одаренности, умственной силы и отваги, которым данное общество располагает», — писал он.
Эксцентрик — это значит «стоящий за пределами центра, идущий прочь от него». Эксцентрик — человек, не стесняющийся своих импульсов, дающий им волю, не беспокоясь о том, что могут подумать окружающие.
Эти импульсы безвредны и не попирают мораль. В противном случае подобные люди называются уже не эксцентриками, а преступниками, садистами и опасными извращенцами, по отношению к которым англичане ничуть не более терпимы, чем жители континента. Но необычное, странное, особое само по себе здесь, в Англии, не отпугивает и не вызывает раздражения.
Интересно, что советское общество не выносило ни малейших отклонений от нормы. Впрочем, и в постсоветские времена не так уж много в этом отношении изменилось.
Помню, как-то в девяностые годы я высказал своим британским коллегам-русистам сомнение: стоит ли употреблять гулявший тогда в российской политике термин «депутат-эксцентрик» для описания членов Государственной думы? Если сами депутаты так говорят про коллег или даже про самих себя, то ради бога. Почему бы их не процитировать? Но от имени Би-би-си, в авторском тексте журналиста, лучше не надо. А то кое-кто может нас обвинить в предвзятости. «Почему? — удивились коллеги. — Мы же иногда говорим что-то подобное про некоторых английских парламентариев, и никто не обижается. Разве в этом есть что-то пренебрежительное?»
И тут до меня дошло, что английские коллеги понимают это выражение как
Вот тогда я и понял, что при толковании термина «эксцентричный» у двух народов могут возникнуть серьезные разночтения и повод для всевозможных недоразумений.
Вот определение из Большой советской энциклопедии: «Эксцентрика в цирке, театре, кино, на эстраде, заостренно-комедийный прием изображения действительности. Алогичное с точки зрения общепринятых норм поведение персонажей».
А вот вполне современная Национальная философская энциклопедия: «Эксцентричность (от латинского „ех“ — из, от, и „centrum“ — центр круга, сердцевина). В широком эстетическом смысле эксцентричность — парадоксальные действия, в которых наличествует смещение по отношению к обыденной логике. В искусстве (в театре, цирке, кино, на эстраде) выражается в нарочито заостренной комедийности алогичных действий персонажей».
Обратите внимание: опять речь идет исключительно об «эстетическом смысле», об абсурде и парадоксальной логике как игровом приеме в искусстве. И все это, конечно, правильно, но как насчет смещения логики в жизни, а не в искусстве?
Так и слышу в ответ: мы не детском саду и не в школе, это там кривляются и выкобениваются. Из себя меня корежат. Все эти выражения, описывающие эксцентричное поведение, носят явно пренебрежительный, уничижающий характер.
И самое современное: найдите в английской Википедии статью «
Тут же в дополнение вам предложат почитать статью «Фрик» про выпендривающихся подростков-панков, любителей пирсинга и приверженцев всей прочей молодежной субкультуры. В своем изначальном значении это английское слово
При чем тут
Между тем по-настоящему эксцентричный человек искренен в своих странностях, ему как раз не надо, чтобы его считали чудаком или уродом. Не может же быть, чтобы в России не существовало настоящих эксцентриков в подлинно английском смысле этого слова!
Да нет, конечно, они есть, но общество их презирает и от них шарахается. А потому они вынуждены прятаться или притворяться обычными, банальными гражданами.
В России так было всегда. Поэтому особые скрывали свою особость. А в крайних формах, когда скрывать было невозможно, из них выходили юродивые. Или те, кого часто несправедливо называли городскими сумасшедшими.
Юродивых не любили, но побаивались. Полагали, что их устами глаголет опасная истина. Цари от них шарахались. Псковский юродивый протянул Ивану Грозному кусок сырого мяса, сказал: «Пожри, Ивашка, это твоя пища!» — и царь не казнил его, а скрылся в смущении.
А в одной из пьес Островского лакей перепутал два близких (для него) понятия, доложил хозяевам: «Уродливый пришел». Это не выдумано, а из жизни взято. И русская Википедия недалеко ушла от этой оценки, если считает эксцентричность синонимом экстравагантности и в каком-то смысле уродства (фрики).
Впрочем, такой благодати, как в Англии, эксцентрик не найдет нигде больше в мире. В свободном обществе он свободен в своих поступках. В тоталитарном — нет. Так что отношение общества к эксцентрикам — показатель и измеритель свободы. Но не только.
В некоторых отношениях больные шизофренией играют схожую роль (при этом я ничего плохого не хочу сказать ни про больных, ни про эксцентриков — наоборот).
Удивительно, что процент шизофреников примерно одинаков во всех обществах и социальных группах. Их преимущество в том, что даже самое тоталитарное и склонное к репрессиям общество не может их запретить (хотя гитлеровцы зашли так далеко, что подвергали несчастных насильственной эвтаназии, но это особый, крайний случай). Они приносят огромную пользу, генерируя безумные идеи, которые здоровому человеку и в голову прийти не могут. Пусть даже девяносто девять процентов этих идей и творческих инноваций оказываются не нужны, но зато оставшийся один процент гениальных прорывов входит в общественную ноосферу в той или иной форме. Недаром грань между безумием и гениальностью так тонка…
Наша фолкстонская приятельница Лена, русская девушка, вышедшая замуж за англичанина, познакомила меня с англичанином Тимом.
Лена — талантливая художница, а Тим — дилер, торговец картинами, он полагает (как и я), что у Лены впереди большие успехи и признание. Кроме того, мне иногда кажется, что Тим к художнице неравнодушен. Впрочем, речь не об этом, а о его странностях.
Лена нарисовала очень удачный портрет Тима, на котором он похож на себя больше, чем в жизни. Эти нервно прищуренные, с безуминкой, пронзительно-синие глаза. Смотреть в них страшновато. И сила портрета именно в том, что глаза эти как будто тебя притягивают, от них трудно оторвать взгляд, но чем больше смотришь, тем больше становится не по себе.
Тим рассказывает, что происходит из рабочего класса. Детство было тяжелое, его часто били, обижали. Чтобы защищаться, Тим начал заниматься восточными единоборствами. Преуспел, теперь ничего и никого больше не боится. Торговать картинами начал случайно: примкнул к кришнаитам, про которых говорит: «Они живут в своем мире, в коконе, отгораживающем их от реальности». Тысячу человек поблизости зарежут, а это их не трогает, потому что остальной мир для них — это матрица, это понарошку. В момент сильного единения испытываешь экстаз, не удовольствие, а именно экстаз, что не совсем нормально. Потом живешь в ожидании этого экстаза и ради него, а все остальное не имеет значение, особенно то, что за пределами кокона.
Но чтобы строить кокон, нужны деньги из мира этой, окружающей реальности. И вот Тима стали отправлять продавать картины, нарисованные или подаренные братьями. Постепенно он привык, вошел во вкус, стал в этом разбираться.
Разочаровавшись в кришнаитстве (даже там был бунтарем), Тим отправился в Индию, потом в Иран, где у него был гуру-мистик (видимо, суфий). Завел свой бизнес: торговал картинами, зарабатывал до миллиона фунтов в год. Но было скучно и как-то грустно, тоскливо, не был он самим собой. (Говорит: «Какие-то отдельные воспоминания в голове сохранились: голые женщины в аквариуме плавали, в стиле Энди Уорхола нечто».) Потом, в один день, все бросил и отправился куда глаза глядят. Попал в США, его там ограбили, избили. А затем деньги кончились.
После чего начались страшные депрессии, от которых Тим только сейчас вроде бы излечился, когда стал применять не химию, которая действовала на него ужасно, а природные, натуральные какие-то средства. Вернулся в Англию, в Фолкстон, заново себя выстраивает — и счастлив. Хотя неплохо бы семью завести, детей… Есть у Тима брат по имени Джим, известный местный острослов. С этим братом общаться несколько утомительно, напрягает, потому что он все время требует от тебя мгновенно реагировать, парировать его сюрреалистические остроты… Брат Джим знаменит тем, что имеет обыкновение расхаживать по городу в египетской феске и в женской шубе. Зачем? А веселья ради
Эксцентризм — тоже часто на грани ненормальности, но именно на грани. Он менее продуктивен, но и менее опасен, и для общества, и для самих эксцентриков. Еще одно определение: «Эксцентрик — человек, находящийся на грани допустимого, он эту границу испытывает и пытается расширить».
Из эксцентризма проистекает и абсурдный английский юмор, который и сам по себе тоже знак свободы.
Есть ли связь между эксцентричностью и джентльменством англичан? Без сомнения. Каждый истинный джентльмен хоть немножко, но эксцентрик. В свою очередь, настоящие эксцентрики, как правило, джентльмены.
Сегодня одним из лидеров английских эксцентриков считается Линдон Йорк, создавший автомобиль (а также и катамаран) из плетеного дерева и много других странных вещей, имеющих тем не менее некое практическое применение. Непонятно, насколько необходимых, но уж оригинальных, это точно. Среди лауреатов конкурсов — чемпион мира по борьбе большими пальцами ног, а также некий Капитан Бин, одевающийся как печеный боб. Самым эксцентричным футбольным болельщиком (не путать с хулиганом) считается фанат клуба «Портсмут» Джон Вествуд, не пропустивший за свою сознательную жизнь ни одного матча любимой команды. Перед походом на стадион он считает необходимым облачаться (точнее, разоблачаться) в особую форму: наполовину обнажается, чтобы все видели огромную татуировку на его груди: «Я с „Портсмутом“ до самой смерти!»
Но есть и совсем другие эксцентрики, которые вовсе не хотят выставлять напоказ свою необычность. Например, Том Леппард попал в Книгу рекордов Гиннесса как самый татуированный человек планеты: его тело было настолько густо покрыто сливавшимися в пятна наколками, что его прозвали Том-леопард. Но, истратив тысячи фунтов на эти татуировки, он затем скрылся от мира и начал вести жизнь отшельника на острове у шотландского побережья.
Противоположный пример — маркиз Батский, который считается главным эксцентриком среди аристократов и регулярно вытворяет всякие чудачества. (Но и благотворительностью, надо отдать ему должное, немало занимается.) В его действиях постоянно присутствует элемент эксгибиционизма. Всю жизнь он ведет дневник, который частично опубликован в Интернете и составляет многие десятки томов. Маркиз изобрел термин
На территории усадьбы устроен сафари-парк, по которому бродят дикие африканские животные. И катаются туристы, приносящие маркизу немалый доход.
В дневниках его есть такие страницы, которые я отказываюсь пересказывать — уж больно противно. Маркиз и сам знает, что некоторые его действия могут вызвать отвращение у нормальных людей, но заявляет, что должен быть беспредельно честным.
Недавно маркиз объявил о своей «отставке»: отныне управлять поместьем и бизнесом будет его сын, а сам он останется жить — и служить в качестве экспоната! — в своем доме-музее.
Состояние маркиза оценивается почти в полторы сотни миллионов фунтов — легко ему быть эксцентриком… А джентльменом? Вот это сложнее. Ведь мир норовит прогнуться под богача, встать для него в позу «чего изволите?». А это вредно для самоощущения и психического здоровья, сам видел на примере своих богатеющих русских друзей: постепенно им становилось неинтересно со мной, а мне — с ними.
Богачу сохранить здравый смысл и адекватное понимание мира помогает именно эксцентричность. Мой друг Уилл носит старые носки и свитер с потертыми рукавами, ездит на старой машине и не дает миру прогибаться.
Эксцентрики обычно индивидуалисты. Но есть и исключения, иногда они готовы объединиться ради неких коллективных эксцентричных актов, которые совершенно опрокидывают все классовые структуры и иерархии.
25 декабря каждого года, в Рождество, в самый холод, в 7.30 утра в лондонском Гайд-парке можно наблюдать сумасшедшее зрелище. Собирается небольшая группа людей, которые раздеваются на ледяном ветру, погружаются в знаменитое озеро Серпентин и плывут наперегонки.
На берегу плакат, категорически запрещающий купание и ныряние. В любой другой день вас арестуют и хорошенько оштрафуют за нарушение запрета. Но в этот день и час делается единственное негласное исключение.
Вся страна отдыхает, еще спит в этот момент, чтобы потом готовиться к главному празднику всего года.
А здесь в этот неурочный час разыгрывается Кубок Питера Пэна. Участвуют люди из самых разных общественных слоев: здесь и подметальщики улиц, и врачи, и музыканты, и банкиры, и отставные полицейские, и даже встретится депутат-другой из палаты общин.
Попав в обжигающе холодную воду, некоторые испытывают такой шок, что теряют ориентацию, плывут не в ту сторону или странными зигзагами. Плывут и знаменитые гайд-паркские белые лебеди, они как будто тоже хотят принять участие в соревновании.
Однако ошалев и замерзнув до состояния сосульки, проигравшие соревнования тем не менее приходят сюда вновь и вновь.
Кое для кого это становится важным событием жизни, от которого ни в коем случае нельзя уклониться. Число участников постепенно растет. Это и испытание воли, и заявление о своей «особости».
В северных странах, вроде России, купание в ледяной воде распространено давно и широко, стало видом спорта и за эксцентричность не почитается, но в чопорной Англии, да еще ранехонько и в день Рождества, и непременно в Гайд-парке — такое потрясает воображение.
А по выходным многие представители среднего класса с увлечением играют в «расследование убийства». Говорят, эта игра стала популярной под влиянием романов Агаты Кристи. Суть ее сводится к следующему: за относительно небольшую мзду вас привозят в гостиницу, где помимо других игроков находятся также профессиональные актеры, но вы, конечно, не знаете заранее, кто есть кто. И потом на ваших глазах происходит якобы загадочное убийство, а вы имеете возможность либо пассивно наблюдать за расследованием, оставаясь «свидетелем» (а иногда — и «подозреваемым»), либо активно помогать следствию, изображая из себя то ли Эркюля Пуаро, то ли мисс Марпл.
На весь мир знамениты английские коллекционеры. Они удерживают ведущие позиции среди как филателистов, так и нумизматов, и фалеристов. Когда-то, в начале большого пути, и эти занятия считались эксцентричными, но давно уже стали делом общепринятым, почти банальным. Теперь в Англии существует великое множество всякого собирательства, и некоторые виды остаются с неанглийской точки зрения очень даже экзотическими.
В романе «Английские правила» я хотел придумать одному из героев как можно более нелепое занятие, и мне в голову пришло, что это могло бы быть коллекционирование пуговиц. Куда там! Вскоре выяснилось, что это вполне уже укоренившийся, солидный вид собирательства, а потому его никак нельзя считать сколь либо смешным и странным. И вот пыжился я, пыжился, ломал голову, ломал, да так ничего и не придумал. Не хватило воображения изобрести предмет коллекционирования, не освоенный еще англичанами. Кажется, с их точки зрения, годится любой продукт, не подлежащий быстрому разрушению и массово производимый, включая презервативы, разумеется!
Почтовые ящики, дорожные знаки, жетоны уже не существующих грузчиков, молочные бутылки. Одна знакомая (подруга моего приятеля) собирала пластиковые пакеты со всего мира и буквально дрожала от счастья, когда ей доставался какой-то редкий экземпляр: например, из русской провинции что-нибудь. Нам иногда удавалось ее порадовать.
Но пластиковые пакеты — это еще что. Собирают и гигиенические (те, которые хранятся в карманчике перед вашим креслом в самолете, сами знаете для чего).
Есть даже коллекционер гробов. Он любит созвать гостей на ужин и после десерта предложить им попробовать прилечь в экспонаты своей коллекции.
Однажды нам довелось познакомиться с человеком, всю жизнь занимался меморабилией — собирал все, прямо или косвенно связанное с культовым фантастическим сериалом «Доктор Кто» (Doctor Who). Главный герой, таинственный гуманоид, «доктор», передвигался по пространству и времени на космическом корабле, замаскированном под полицейскую будку. Фильм шел по телеканалам Би-би-си сначала с 1963-го по 1989 год, а потом был возрожден в 2005-м. Были созданы десятки фильмов нового цикла. Это не просто сериал, а национальный институт. У многих англичан связаны с «доктором» сентиментальные воспоминания. Дом нашего знакомца настолько был заполнен всякими ракетами, инопланетными чудищами, костюмами персонажей и другими предметами, ассоциирующимися с фильмом, что места для нормальной жизни его семьи уже не оставалось: пришлось покупать помещение побольше. Он рассказал, что в Англии десятки тысяч любителей этого «жанра» и он рассчитывает открыть магазин для товарищей по увлечению.
Другие английские хобби тоже часто кажутся мне эксцентричными. Я уже писал об отпрыске одной очень богатой семьи, всю жизнь выпиливающем лобзиком и вроде бы достигшем в этом деле фантастических художественных высот. Но общие знакомые пожимают плечами: подумаешь, ничего тут особенного нет. Множество людей все свое свободное время увлеченно рисуют кистями и всякими странными инструментами, лепят, играют и поют. Причем иной раз достигают феноменальных результатов, многие из которых остаются известными только узкому кругу друзей и товарищей. Но одно достижение стало недавно известно широкой публике. Грэм Шорт из Бирмингема сумел выгравировать лозунг «Нет ничего невозможного» на лезвии бритвы. Прочитать его можно только при четырехсоткратном увеличении. Нанести надпись удалось ему только со стопятидесятой попытки — сто сорок девять раз приходилось начинать заново, но английский «левша» не сдавался. Работать приходилось по ночам, потому что днем городской транспорт производил слишком сильные вибрации. В какой-то момент Шорт понял: рука его дергается еще и от собственного сердцебиения. Пришлось вооружиться стетоскопом, чтобы ловить паузы между сокращениями сердечной мышцы. Вот это хобби так хобби…
Самое дикое, непостижимое для меня занятие — это «трэйнспоттинг». Иногда на железнодорожных станциях появляются какие-то очень серьезные, чрезвычайно сосредоточенные мужчины разного возраста (говорят, что есть и женщины, но мне они не попадались) и быстро записывают в блокноты и тетради номера вагонов остановившегося поезда. Они помечают время и место и таким образом стараются, как я понимаю, создать своего рода грандиозную карту перемещений по стране различных поездов и вагонов. В чем смысл этого хобби? Сдаюсь, поднимаю вверх руки — не знаю.
В сравнении с этими ребятами те, кто отслеживает перемещение по Британии птиц, кажется, занимаются чем-то чуть более понятным. Почти научным…
Изучение иностранных языков на старости лет — очень распространенное занятие. Считается, что от Альцгеймера помогает. Наш добрый приятель Питер с красивой и удивительной фамилией Флауэрдэй («цветочный день») давно на пенсии, но находит средства, чтобы оплачивать частные уроки русского языка.
Еще один наш знакомец к своему восьмидесятилетию достиг серьезного уровня владения французским, о котором до выхода на пенсию понятия не имел.
Все это подводит меня к несколько грустной для меня лично теме.
Мой ближайший английский друг Дэниэл (тот самый, с которым мы исхитрились дойти до «русской» степени дружбы), признанный мастер-кинодокументалист, блестящий стилист, эрудит и, главное — родная душа, бросил все: карьеру, принадлежавшую ему компанию и своего русского друга заодно, — и уехал в Китай.
Представляете: вдруг взять и начать совершенно новую жизнь в новой стране, на другом краю света, и это — в предпенсионном возрасте?
Когда он впервые сообщил о своих планах, я не слишком расстроился. Решил: о’кей, попробует Дэниэл там жить среди не слишком близких ему, закоренелому европейцу-западнику, восточных людей и скоренько вернется. Скажет: ну что же, это был интересный опыт. Опишу его в книге. Или в фильме. И расскажет массу потрясающих историй.
Но вот уже третий год пошел, а Дэниэл и не думает возвращаться.
Решился он на этот шаг из-за несчастной любви. На старости лет влюбился до смерти в живущую в Англии молодую китаянку. Причем, скажу вам, китаянка та и вправду была хороша. Похожа на какую-то экзотическую смесь, некое наднациональное произведение природы (или Господа Бога, как угодно): уж не знаю, какие в ней крови перемешались. И держалась она как-то… интригующе. Загадку какую-то излучала.
Поэтому я понимал, что мой друг, семейная жизнь которого сложилась несчастливо, вполне мог «в зените лет» влюбиться в такую девушку и что она может стать его последней, яростной и почти безумной любовью. Это все понятно, в этом нет никакой эксцентрики.
Поначалу они были вполне счастливы друг с другом. Но потом все разладилось. Не буду вдаваться в деликатные подробности, но, как мне кажется, дело было совсем не в разнице в возрасте, а в роковом различии в национальной психологии, во взаимном недопонимании. Если уж у русских с англичанами так часто возникает проблема совместимости (см. главу «Жить с англичанами»), то пропасть, разделяющая продукты столь далеких друг от друга культур, как британская и китайская, в несколько раз шире. Кому-то удается ее преодолеть, и это прекрасно, но все же, на мой взгляд, это почти подвиг.
Дэниэл утверждает, что он вовсе не надеется вернуть любовь своей жизни — это уже невозможно. И не пытается своей возлюбленной что-то доказать. Вовсе нет. Просто вдруг он ощутил такой вот могучий порыв-импульс погрузиться в китайскую культуру с головой.
Но себе он что-то, наверное, доказывает. И как! Работает по десять часов в сутки: в будние дни учит этот невыносимо сложный язык, занимаясь поочередно то чтением, то письмом, то устной речью. А в выходные — изучает историю и культуру, совершает ознакомительные поездки по стране.
Времени на отдых и размышления Дэниэл решил себе не давать. Вообще. Живет один в очень скромной съемной квартире в Пекине.
И так уже почти два с половиной года. Лишь несколько недель в году Дэниэл проводит на родине. И это единственная возможность нам с ним пообщаться. Мне его очень не хватает, но не буду эгоистом…
Поразительны эта стальная сила воли, эта упертость, сумасшедшая решимость, направленная не на обретение конкретных материальных и прочих благ. И не на усладу честолюбия. А на нечто куда более абстрактное, чего Дэниэл сам до конца и объяснить-то не может. Или не хочет.
Целеустремленность его дает свои результаты. Он уже прилично говорит по-китайски, читает газеты, пытается освоить историческую и даже замахивается на художественную литературу. Но зачем?
Отсутствие ясного, обыденного, банального ответа на этот вопрос, мне кажется, делает эту ситуацию вполне эксцентричной. А моего друга, соответственно, эксцентриком.
Дэниэл, наверное, не сделает великих открытий, но выдающимся китаистом, не сомневаюсь, станет. Заткнет еще за пояс многих светил.
Немало в английской истории было таких упертых чудаков-эксцентриков, воспетых и забытых. В историю нефтедобычи вошел Джордж Рейнольдс, который почти семь лет колесил по Персии, спал в палатках, питался бог знает чем, болел дизентерией, стоически переносил жару и холод, угрозы и оскорбления. И при неудачах, следовавших одна за другой, лишь сжимал крепче свои английские челюсти… И в конце концов, вопреки прогнозам скептиков, нашел-таки в 1908 году богатейшие запасы нефти в Иране и тем самым перевернул историю как Среднего Востока, так и всего мира…
Материально Рейнольдса вознаградили, конечно, но достаточно скромно. На родине со своими знаниями и опытом он мог бы зарабатывать больше. И не спать при этом в палатке на голой земле…
Тогда зачем ему все это понадобилось? Одно слово — эксцентрик…
Или все эти многочисленные английские мореплаватели, все с той же жесткой верхней губой, жившие странной, неудобной, полной опасностей и лишений жизнью, чтобы все дальше и дальше раздвигать границы империи. Что ими двигало? Материальный интерес? Патриотизм имперский? Или и то и другое вместе? Ближе к истине, но все равно с точки зрения нормального спокойного обывателя, не совсем понятно.
Ли Фермор, сын одного из самых уважаемых английских геологов, выкинул фортель: перед Второй мировой войной в совсем юном возрасте взял и отправился пешком по Европе через Голландию, нацистскую Германию, Балканы. Ночевал то в монастырях, то в стогах сена. Дошел до Стамбула, по дороге влюбился в княжну Балашу из русско-румынского и византийского рода Кантакузенов, прожил с ней несколько лет в ее бессарабском поместье. Во время войны оказался в британской разведке. На Крите среди бела дня похитил самого важного на острове немецкого командира в чине генерал-майора. Прятал его в пещерах, потом переправлял в Египет, однако по дороге случилось нечто странное. Война для них обоих чуть не кончилась. Генерал стал себе под нос декламировать оду обожаемого Фермором Горация, а тот подхватил… Будучи истинным джентльменом, Ли Фермор хотел генерала отпустить, но, как потомок рыцарей, не мог этого сделать.
Про эту историю написаны книги, снят имевший успех фильм, в котором Фермора играл знаменитый британский актер Дирк Богард. Много лет спустя вдруг выяснилось, что писатель прятался и в самом Ферморе. В семидесятых он начал печататься и продавал свои книги большими тиражами. Но писал он не про войну, а про свои странствия и вдруг был признан чуть ли не главным мастером жанра путевых дневников в англоязычном мире.
Ли Фермор нигде толком не учился, даже школу не закончил, хотя виртуозно владел литературным слогом, знал несколько современных и древних языков. Но, видно, был в нем какой-то странный ген, тот же, что не давал покоя высокоученому Роберту Форчуну, который лет за сто до Фермора тоже неожиданно пустился в авантюры в стиле Джеймса Бонда.
Кажется, вполне реализовавший себя и материально, и морально преуспевший, отлично устроенный в жизни человек. Всемирно признанный ученый-ботаник.
И что ему в уютном университете не сиделось? Зачем нужно было соглашаться на лишения, рисковать жизнью и здоровьем? На протяжении трех лет тайком вывозил он саженцы чая из закрытых для европейцев районов Китая, чтобы создать в Индии новую, невиданную чайную культуру. Острых ощущений захотелось? Ну, может быть и так, чужая душа — потемки, но думаю, дело тут не только в этом.
Если бы не Форчун, не знаю даже, стали ли бы англичане в итоге главными чаевниками в мире или нет.
Ведь уже много десятилетий их массовая одержимость этим напитком удивляет весь мир.
После окончания популярной телепрограммы или напряженного футбольного матча в английских городах отмечается странное явление. Сначала потребление электроэнергии ощутимо падает — миллионы людей выключили телевизоры. Ну, это понятно. Нечто более загадочное происходит несколько минут спустя, когда общий расход электричества и газа вдруг снова резко взмывает вверх.
Что случилось? Те же самые миллионы одновременно включили газовые плиты и электрочайники, кипятят воду. Минувший эмоциональный момент надо запить — заветной чашкой чая, разумеется.
В культ этого напитка в Англии трудно поверить, пока с ним сам не столкнешься. В романе «Английские правила» я, с долей художественного преувеличения, писал, что в Англии есть только две вещи, неподлежащие осмеянию или умалению, две неприкасаемые святыни — Ее Величество Королева и чашка чая. Причем это великое словосочетание, «чашка чая», сокращается в разговорном языке до короткого забавного «каппа», и непременно должно сопровождаться эпитетом «nice» — то есть милая, чудесная, приятная.
Английская страсть к чаю удивляет не только жителей континента, но и заокеанских кузенов. Известный американский очеркист и путешественник Билл Брайсон изумленно отмечает в своих «Заметках с маленького острова», что ни в одной другой стране мира он не видел такого: чтобы появление некоторого количества горячей воды, окрашенной сушеными листьями некоего тропического растения, вызывало бы такой неподдельный восторг, такое предвкушение и радостный блеск глаз. Брайсон наблюдал, как отставной полковник в пансионе потирает руки при виде «прекрасной чашки», у других щеки покрывает румянец, словно перед любовным свиданием. Хозяйка пансиона осознает свою власть над постояльцами и торжественную важность момента. Вот оно, главное событие дня для исстрадавшихся душ!
Такое возможно только в Англии, причем представители самых разных социальных слоев находят в чае свое отдохновение.
Я и сам не раз наблюдал подобные ритуалы.
Британцы — мировые лидеры по потреблению чая, и он действительно играет здесь особую социальную роль. Но появился этот напиток на островах относительно недавно, в XVII веке, когда король Карл II женился на португальской принцессе Екатерине Брагансской, и та принесла с собой обычай регулярного чаепития, как раз вошедший в моду у нее на родине. Король был любвеобилен, бесконечно менял фавориток (признав в итоге своими четырнадцать незаконнорожденных детей), а бездетной королеве оставалось лишь утешаться обильными чайными церемониями. И вот парадокс: в современной Португалии чай пьют не часто, население явно предпочитает ему кофе. Получается, что португальцы заразили страстью к чаю англичан, а сами давно уже вылечились. Почему же именно в Англии этот напиток настолько пришелся ко двору, стал национальным?
Представьте себе жизнь многих поколений британцев в краю вечных туманов, промозглых ветров и моросящего дождя, где в домах не принято было сильно топить и хорошим тоном считалось терпеть холод. Да еще в обществе, где столько табу и строгих правил поведения, где ни словом, ни жестом нельзя выдать свою печаль и раздражение, где никому нельзя показать свою усталость или слабость. Где общественное мнение требует аскетизма, пуританизма и пренебрежения телесными радостями. «Англичанин вкушает свои удовольствия грустно». Это презрительное французское высказывание обычно считают намеком на некие сексуальные извращения. Может быть и так, но оно справедливо и в более широком смысле. Еда не должна быть особенно вкусной, и отношение к ней сугубо утилитарное: восполнил минимум энергии, и вперед!
Должна же была появиться в таком обществе хотя бы какая-то отдушина. И вот в этой роли оказалась пресловутая «каппа». Чаепитие — единственный пристойный способ передохнуть, расслабиться, просто присесть, в конце концов, и мысленно оторваться от необходимости постоянно держать жесткой свою верхнюю губу. Единственное дозволенное удовольствие посреди всей этой беспросветности.
К середине XIX века чай становится все более важным напитком, поначалу среди знати. (Все моды в Англии всегда рождались наверху, но торжествовали окончательно, охватив все общество.) В те же годы чаепития при дворе, а также в богатых домах принимают регламентированный, почти ритуальный характер. Автором «чайного кодекса» считается Анна, герцогиня Бедфордская, одно время состоявшая фрейлиной при дворе королевы Виктории. Именно она пришла к выводу, что образ жизни аристократии, предполагавший большой перерыв между поздним завтраком-обедом и почти ночным ужином, требует корректировки, а именно еще одной возможности перекусить. Она и придумала пресловутый английский полдник — «файф-о-клок».
Как это всегда бывает в Англии, постепенно возник свод неких неписаных, но тем не менее незыблемых правил.
В те же годы в истории чая произошел тяжелейший кризис. К тому моменту британо-китайские отношения резко осложнились и поставкам чая возникла угроза. А британская элита уже не могла представить себе жизни без этого напитка. Огромные потери несла могущественная «Ост-Индская компания». И вот тут-то на сцену и выходит тот самый ученый, о котором я упоминал чуть выше, — Роберт Форчун.
Уж как его удалось уговорить, какие струны были задеты в его душе — не знаю. Существует версия (почти сплетня, документально не подтвержденная), что он якобы не только стремился к приключениям и славе, но и бежал от чего-то. От каких-то личных проблем, возможно любовной драмы… Если это правда, то история повторяется: нечто подобное случилось с близким мне человеком (помните моего друга Дэниэла?). Впрочем, ничто не ново под луной. Особенно, если дело касается Китая.
В общем, уговорили Форчуна искусители из «Ост-Индской компании» сыграть главную роль в драме почти шпионской, в настоящей авантюре. Из ученого, неплохо знавшего Китай по своим прежним научным путешествиям и, что совсем уже загадочно, овладевшего на каком-то этапе языком, сделали почти разведчика-нелегала. Загримировали его под китайского купца, одели в национальные одежды, заставили выбрить переднюю часть головы и отрастить длинную косицу сзади. После чего забросили на «вражескую территорию». Почти двадцать тысяч саженцев контрабандой вывез за три года Форчун из Китая в Индию, применив при этом так называемые ящики Уорда — портативные флорариумы, своего рода переносные мини-теплицы со стеклянными стенками. Благодаря блестящему успеху этой фантастической операции появились знаменитые индийские сорта, прежде всего особенно высоко котирующийся Дарджилинг, который по праву именуют чайным шампанским. И вот официальная статистика: если в 1839 году практически весь потреблявшийся Британией чай закупался в Китае, то уже к 1860 ситуация резко изменилась: восемьдесят пять процентов драгоценного листа теперь поступало из «родных» британских колоний. Чай благодаря этому значительно подешевел и стал доступен для широких масс. И постепенно стал превращаться в главный национальный напиток. Да что там в напиток. Бери выше — в символ, талисман, чаепитие стало образом жизни.
Увы, теперь в повседневной английской жизни знаменитого файф-о-клока уже практически не существует. Помню, как огорчались гостившие у нас родственники, просившие отвезти их вкусить чайку именно около этого заветного времени и обнаружившие, что в нашем городе (а он не такой уж маленький, население перевалило за сто пятьдесят тысяч) практически все чайные заведения закрываются в 16.00, в лучшем случае — в 16.30! Правда, чай теперь могут налить и в пабе; когда я впервые приехал в Англию лет двадцать назад, это считалось извращением. Да и сейчас, в общем-то, тоже: не за чаем вовсе в пабы англичане ходят… В центре же Лондона многие заведения работают допоздна, и там вам продадут что угодно: хоть чай, хоть кофе, хоть горячий шоколад. Но тут все-таки в основном расчет делается на туристов.
Аутентичный
Но зато вы увидите и испытаете традиционное чаепитие таким, каким оно издавна практиковалось английской знатью.
Официант торжественно принесет многоярусный, высокий поднос-вазу (по-английски —
Об этих самых сливках надо сказать особо: они изготавливаются в результате довольно длительного и сложного процесса топления и сгущения, а потому коренным образом отличаются от более распространенных в наши дни элементарно взбитых сливок. Увы — о времена, о нравы! — во второразрядных заведениях вам вполне могут подсунуть со сконами именно их, но по английским понятиям — это настоящая профанация!
И конечно, сам чай будет замечательным — какая-нибудь сложная, фирменная смесь, в которую могут входить, например, Дарджилинг и несколько недешевых южно-китайских сортов. А еще того пуще, могут предложить очень дорогой
Дело в том, что эта смесь была изобретена специально для наследника престола принца Уэльского Дэвида, который стал затем королем Эдуардом VIII, но процарствовал всего десять месяцев в 1936 году, а затем был вынужден отречься от престола, даже не дотянув до коронации — из-за своей скандальной связи с американкой Уоллис Симпсон. Вот какие бывают любовные драмы: не то что в Китай уедешь, но и от престола отречешься…
Вместе с принцем в опалу попал и его любимый чай… А жаль, любопытно было бы попробовать.
При сегодняшнем напряженном ритме жизни британцам, впрочем, не до церемоний, и чаще всего «каппа» наполняется каким-нибудь элементарным массовым сортом и разбавляется молоком. И сопровождается не изысканными угощениями, а одним скромным печеньицем. Но по-прежнему представить себе британскую жизнь без «чудесной чашки» невозможно.
К новому поколению англичан, хлещущих литрами кока-колу, «Ред булл» и кое-что покрепче, все это, наверное, уже не относится. Но имеют ли они в таком случае право называться англичанами?
А я вот годами пил кофе, а если уж чай, то непременно с лимоном, и слегка посмеивался над местными обычаями. А потом вдруг в один прекрасный момент обнаружил: а ведь что-то в этом есть! В тяжкие моменты жизни, после перенапряжения или слишком острого нервного переживания, ничего нет лучше, чем присесть и не спеша выпить чашку горячего-горячего чая с молоком. Ух, оттягивает — и морально, и физически!
Но тут необходимо сделать два важных примечания. Первое: сначала надо налить немного холодного молока на дно пустой чашки, а только потом добавлять отдельно заваренный чай. Ни в коем случае не наоборот!
И второе: каждый пьющий «каппу», с молоком или без (хотя без молока — это очень эксцентрично!), должен помнить о странном подвиге загадочного Роберта Форчуна. Насколько морально было похищение саженцев и технологий из закрывшегося от мира Китая, это другой вопрос.
Когда Форчун умер, его жена Джейн почему-то поспешила сжечь все дневники и записи супруга. И отказалась объяснить мотивы своих действий. Видно, было ей что скрывать.
Полтораста лет спустя чай остается главным национальным напитком, его любят все социальные слои и приверженцы разных религий. Кроме друидов, не признающих подобных «новшеств». Да и то, говорят, тайком, когда никто не видит, прикладываются и они к заветной «каппе».
Представьте себе картину в английском суде: судья сидит в парике и своей мантии, а напротив него, на скамье — обвиняемый — тоже в чем-то торжественно архаичном, только вроде бы более древнем. В робе друида или как там еще называют этот белый балахон. В руке у подсудимого — нечто крупное и грозное. Меч! Да-да, по виду — настоящий средневековый меч.
Удивительное дело: судья разрешает подсудимому оставаться в его одеждах и держать в руке меч. Мало того: принести присягу, поклясться говорить правду не на Библии, а на этом самом мече. Ведь меч не простой, а магический и, возможно, даже священный.
Это Экскалибур, меч короля Артура, который ему вручила по преданию фея Моргана. Так, по крайней мере, утверждает подсудимый.
Любители английской рок-музыки семидесятых не могут не вспомнить замечательный альбом Рика Уэйкмана «Мифы и легенды короля Артура», украшенный эффектным изображением: из середины живописного озера торчит рука с огромным красивым мечом. Кстати: в Англии в древние времена действительно существовал обычай бросать мечи в водоемы при определенных обстоятельствах — в случае гибели владельца или горького поражения и так далее.
В ответ на вопрос, как его зовут, подсудимый четко и ясно произносит имя: Артур Утер Пендрагон. Судья не удивлен. Он уже в курсе. И возразить нечего, поскольку это настоящее, официальное имя подсудимого. Так у него и в паспорте написано, да и в других документах.
А то, что это именно то имя, которое по легенде носил король Артур, ну что же поделаешь. Ведь каждый в Англии имеет право поменять свое имя — путем юридического акта, именуемого
Артур ужасно не любит, когда ему напоминают, что при рождении его все-таки звали немного иначе: Джон Тимоти Ротвелл.
Но настал момент, и на мистера Ротвелла нашло озарение: он в действительности никакой не Джон Тимоти и даже не мистер, а его величество — реинкарнация легендарного короля Артура. Причем Утер Пендрагон — это как бы отчество, поскольку родителем Артура был Утер, Главный Дракон. Так это звучало на древнекельтском.
Король Артур, в реальном существовании которого некоторые историки сомневаются, якобы правил британским государством (у него, конечно, было в то время совсем другое название) в IV–V веках нашей эры. Население страны и тогда уже было изрядно смешанным: несколько разных волн кельтов, пришедших из континентальной Европы перемешались друг с другом, да еще и варяги-викинги своей крови добавили, равно как и римляне и те всевозможные «метисы», самых разных кровей, которых римляне привели с собой.
Но теперь на Англию через Фолкстон и прилегающие районы надвигалась новая волна завоевателей, на этот раз выходцев из Центральной Европы — германские саксонские племена. Они были свирепыми, воинственными и бесстрашными, но зато помимо умения воевать несли с собой и новые важные хозяйственные навыки.
Отважный король Артур при помощи доблестных рыцарей Круглого стола, гениального мага Мерлина, феи Морганы и меча Экскалибур победил превосходящие силы противника, проявив при этом чудеса героизма в защите родины от захватчиков. Торжество, правда, оказалось недолгим: саксы, вместе с англами и ютами, возобладали и подчинили-таки себе Британские острова. Впрочем, все относительно. Как заметил кто-то из историков, жители этих островов всегда умели побеждать, даже проигрывая: при каждом новом завоевании победители постепенно растворялись в местном населении, и на свет рождалась принципиально новая нация, которая могла называться как угодно — хоть англосаксами, хоть британцами — в любом случае плавильный котел рождал нечто новое и небывалое.
Но король Артур все равно остался символом отваги, самопожертвования, лидерского таланта и патриотизма.
Так что престижно, конечно, быть его реинкарнацией в наше время. Но и ответственно. И «Друидский король Британии» (титул, который Джон Ротвелл получил на церемонии коронации в январе 1998 года) эту ответственность глубоко осознает. Почему и подвергался арестам и задержаниям не менее тридцати раз. Но не за какую-нибудь уголовщину или мелкое хулиганство, а за свою принципиальность. Например, один раз он попал на скамью подсудимых, а потом и за решетку за отказ платить так называемый
Возможно, это действительно была не самая удачная форма местного налога (хотя обойтись без него невозможно). В восьмидесятых было очень модно отказываться платить новую подать, и существовала утопическая надежда, что можно будет заставить правительство пойти на попятную. Шли бурные демонстрации, множество людей попало под суд, было оштрафовано и даже лишено свободы. И популярность премьер-министра сильно пострадала.
В итоге был достигнут некий компромисс или его видимость (а это иногда тоже помогает): налог был слегка видоизменен и переименован в
Но тогда, в восьмидесятых, «король Артур», конечно же, должен был быть со своим народом или, по крайней мере, на стороне наиболее продвинутой его части. То есть входить в оппозицию превосходящим силам правительства. Из-за чего и угодил в очередной раз на скамью подсудимых.
Вот что поразительно: прямо как кельты в древности, новоявленный «король Артур» вроде бы терпел поражения, которые каким-то образом оборачивались потом победами. И по экологическим делам, и по правам представителей экзотических меньшинств и эксцентриков.
Особенно широкую известность получила десятилетняя тяжба с государственной организацией
Друидов в Англии насчитывается сегодня больше десяти тысяч, религия эта (или языческая секта, как скажут некоторые) возродила древний культ духов природы и Солнца. Главные даты в году для них — дни солнцестояния в июне и в декабре. Много лет добивались друиды от «Наследия», чтобы их свободно и бесплатно пускали в эти праздники к святилищу для коллективных молитв и религиозных церемоний.
Фонд долго сопротивлялся, «король Артур» и его подданные дошли до Страсбургского суда, проиграли там дело, но в конце концов взяли правительство измором. Множество демонстраций, арестов и судов спустя Артур Утер Пендрагон добился-таки своего — доступ к Стоунхенджу в заветные дни друиды теперь имеют.
Небольшого роста, коренастый, похожий на актера Пуговкина, если бы тот отрастил седую гриву на голове и окладистую бороду, «король» всегда и всюду носит с собой святую воду и письмо на бланке
Дома, за шкафом, у него имеется маленькое секретное помещение, мини-тронный зал. Там он восседает на своем королевском троне, верша друидские дела и судьбы.
Но неужели этот человек всерьез верит, что он — реинкарнация короля Артура? Неужели это не шутка? Играет и вошел в роль? Или выжил из ума? Но на другие общественно-политические темы он рассуждает вполне здраво. Например, в интервью Генри Хеммингу, автору замечательной книги «В поисках английского эксцентрика», он сказал: «Мы — перемешанная нация. Англия никогда не отталкивала своих маргиналов, своих чудаков и юродивых. Тех, кто выходил за грань обычного».
И затем дал свое определение сущности английской эксцентрики, вполне в духе Джона Стюарта Милла: «Сутью английскости была и, будем надеяться, всегда останется вера в принцип честной игры. А этот принцип несовместим с отторжением меньшинств. Имея независимый суд, Англия терпимо относилась к таким явлениям, как марши в поддержку „толпаддлских героев“ и тому подобное. В Англии понимают: маргиналы, возможно, видят то, чего не видно другим. И что если дать им шанс, они помогут и всем остальным стать лучше».
Тут, кстати, «король Артур» выдает некоторые пробелы в своем образовании. С этими самыми «толпаддлскими героями» все обстоит несколько сложнее. Хотя события, с ними связанные, сыграли крайне важную роль в английской истории.
Сначала английская судебная система с героями этими обошлась довольно скверно: из-за чего их и объявили
Толпаддл — это название деревушки в графстве Дорсет, где в начале тридцатых годов XIX века было создано нечто вроде тайного крестьянского общества, с торжественными клятвами верности и неразглашения и так далее. На церемонии посвящения было выставлено большое изображение Смерти в виде скелета с косой и с песочными часами — символом быстротечности времени. То есть это было нечто среднее между масонской ложей и крестьянским профсоюзом.
Но в том-то и дело, что, в отличие от масонских лож, профсоюзы в тот момент в Англии были запрещены и действовали нелегально. Заниматься общество собиралось не чем иным, как защитой материальных интересов и прав крестьян, уже превратившихся в наемных рабочих. Объективно это был прогрессивный процесс, но на уровне субъективном материальное положение средней крестьянской семьи поначалу достаточно резко ухудшилось, по сравнению с тем, как жили предыдущие поколения, опиравшиеся на общинное земледелие и лишь дополнявшие свой доход заработком от наемной работы на крупных землевладельцев.
К тому же именно в том районе Дорсета в силу разных причин оплата труда была ощутимо меньше, чем во многих других. И сначала требования организации носили сугубо местнический характер и сводились к одному — необходимости уравнять почасовые ставки с соседними районами.
Но постепенно толпаддлское движение стало превращаться в общенациональное. Чему способствовало решение суда, приговорившего «мучеников» за нелегальную деятельность к высылке в Австралию. Суд, кстати, действовал в точном соответствии с законом.
Так что «король Артур» выразился неточно: в данном случае дело не в независимости суда, а в реакции английского общества. Восемьсот тысяч подписей собрали в поддержку «толпаддлской шестерки», по всей стране «прокатились» (помните любимое выражение советских журналистов?) марши протеста.
Но ведь действительно — прокатились. И правительство решило изменить закон, а шестерку — амнистировать. Они вернулись на родину, и, представьте себе, их до сих пор чтут в Англии как национальных героев: работает посвященный им музей, поддерживается в достойном виде памятник.
Мало кто уже помнит суть дела, чего именно добивалась «шестерка». Но не забыто другое: эти люди поднялись против вопиющей несправедливости, рискнули своим личным благополучием и свободой, и нация их поддержала.
Так что по большому счету «король Артур» прав: Англия — страна справедливой, честной игры. И это ее определяющее качество.
Замечательно в этой истории еще вот что: во-первых, сельское хозяйство окончательно коммерциализировалось, как сказали бы марксисты — перешло на капиталистические рельсы. Во-вторых, крестьяне, не знавшие крепостной зависимости уже добрых три столетия, превратились совсем уже в настоящих наемных рабочих. Что, с одной стороны, усложняло их жизнь, но одновременно и делало их более свободными: впрочем, для того, чтобы они смогли оценить последнее обстоятельство, потребуются еще десятки лет. В-третьих, с этого момента сельские жители завоевали себе право создавать профсоюзы, которые могли защищать их экономические интересы. В-четвертых, права этого им никто не дарил, за него пришлось бороться, но английское общество, средний класс, интеллигенция и просвещенная часть городских рабочих оказались готовы эту борьбу поддержать.
В-пятых, правящая элита созрела до того, чтобы понимать: к такому протесту необходимо прислушиваться, надо идти на уступки и искать компромиссы с трудящимися и обществом в целом.
Произошло очередное революционное по сути изменение в общественных и производственных отношениях, Англия поднялась на еще один уровень, и при этом — что крайне важно! — достигнуто все это было опять без насилия, эволюционным путем, хоть и не без протестов, жестких и обидных заявлений, демонстраций и прочего. Плюс готовности «шестерки» к самопожертвованию. О многом говорит, по-моему, и тот факт, что в Англии их память чтут до сих пор.
И все это происходило как раз в то время, когда в России после подавления обреченного декабристского восстания наступило время махровой реакции во всех областях жизни. Но даже если бы каким-то чудом восстание и победило бы, представить себе, что оно в итоге могло привести к торжеству демократии и развитию гражданского общества, невозможно.
Однако сослагательное наклонение вряд ли здесь уместно: победить декабристы, конечно, никак не могли. И до первых попыток освобождения крестьян оставалась еще четверть века, да и то навязанные Александром II сверху реформы натолкнутся на мощное сопротивление помещиков и не вызовут особого энтузиазма среди крестьянства.
Представить себе в 1834 году смесь тред-юниона с масонской ложей в каком-нибудь дальнем селении, в глубине Орловской губернии, например… Нет, не хватает воображения.
Впрочем, далеко до развитого сельского капитализма было в то время и Пруссии, и Австрии, и другим сугубо континентальным странам… Так называемый юнкерский (прусский) путь становления капитализма — это прежде всего сильно запоздалый путь, и опоздание это станет одной из главных причин затяжного и трудно исправимого общественного дисбаланса, толкавшего Германию к агрессивному империализму, а в итоге и нацизму.
И даже Франция, с ее «свободой, равенством и братством», в те самые годы переживала тяжелые времена, чудовищное похмелье после кровавой вакханалии якобинства, гражданской, а потом и наполеоновских войн. Путь до появления серьезных профсоюзов (не то что в деревне, но и в городе) был еще совсем не близким.
Но, спросите вы, разве профсоюзы, их легальное и активное существование так уж важны с точки зрения экономического и социального прогресса? По-моему, чрезвычайно: они суть если не причина, то важнейшее мерило развития, показатель прогресса, это уж точно. Другое дело, что нельзя доводить ситуацию до крайностей: если профсоюзы начинают диктовать свою волю всему обществу и государству, как это случилось в Британии в семидесятых, то это уже не прогресс, а его противоположность.
И последнее: конечно, «толпаддлские герои» поначалу выглядели чудаками, эксцентриками, с этим своим деревенским тайным обществом, скелетом и тайными клятвами, но в итоге они вышли победителями в противостоянии с парламентом, судом и вообще всем истеблишментом. И очень помогли важным переменам в обществе.
Замечательный пример для многих других стран — существующая сегодня в Великобритании удивительная организация, называющаяся
Что, собственно, возвращает нас к «королю Артуру» и его успехам на том же пути — борьбы за права различных меньшинств и чудаков.
Находясь в тюрьме, «король» отказывался переодеваться в тюремную одежду, мотивируя это также религиозными соображениями. В результате он оставался вовсе нагим и в этом виде помещался в одиночную камеру. Вокруг этого тоже начала развертываться общественная полемика, дело могло опять же дойти до Страсбурга, и снова правительство сдалось. Друидам было официально разрешено носить за решеткой свои робы. Такой вот он эксцентрик, «король Артур»…
Но разве не эксцентрична и настоящая королевская семья, настаивающая на своих старинных ритуалах и торжественных нарядах? Кейт Фокс в своей книге «Наблюдая за англичанами» обращает особое внимание на одежду Елизаветы II, видя в ней признаки этого национального явления. А тот же Генри Хемминг зашел еще дальше, утверждая, что сам институт британской монархии — это самая настоящая эксцентрика и даже карнавал высшей марки.
Не все в Англии любят карнавалы, не все любят и королевскую семью. Нашелся даже человек, который утверждает, что Виндзоры — не люди, а совсем другой биологический вид. Причем человек этот не в сумасшедшем доме сидит, а с большим успехом читает лекции и большими тиражами выпускает и продает свои многочисленные книги.
Бывают моменты, когда моя симпатия к английским эксцентрикам и приверженность свободе слова подвергаются тяжкому испытанию. Яркий пример — две мощные фигуры современной английской жизни, по-своему внесшие большой вклад в развитие общественной мысли во всем мире. Это Брайан Хоу и Дэвид Айк. Только насчет направленности их вклада в копилку человечества — со знаком «плюс» или «минус», — есть большие сомнения.
Первый из них, Брайан Хоу, все же фигура более симпатичная. Он буквально отдал свою жизнь борьбе за права других, неизвестных ему людей, пытаясь изменить непонятные ему реалии. В 2001 году он начал одинокую кампанию протеста против «империалистической внешней политики», разместив свою палатку с сердитыми лозунгами прямо напротив парламента. И покинул ее только много лет спустя, когда смертельно заболел. А так жил там днем и ночью, нес свою вахту. Самоотверженность в духе лучших английских первопроходцев и героев войн. Вывешивал яростные нонконформистские лозунги, клеймил, обличал, кричал в мегафон. Шумом изрядно мешал работать парламентариям, которые годами пытались через суд выдворить Хоу с парламентской площади, но так и не смогли добиться своего.
Главное острие протеста этот бунтарь направил поначалу на одно требование — отменить санкции против саддамовского Ирака. В иракской ситуации при этом он не понимал ничего. О природе режима Саддама Хусейна не имел ни малейшего понятия. Считал его честным борцом против империализма, почти своим единомышленником. Гибель десятков тысяч ни в чем не повинных кувейтцев, в том числе женщин и детей, в результате иракской оккупации не беспокоила совесть Хоу, не подвигала на протесты. Равно как и массовое уничтожение шиитского мирного населения и применение горчичного газа против курдских деревень. Все это его не трогало, потому что он был не в курсе. Зато узнал из левой прессы, которой привык доверять, о бесчеловечности санкций и ринулся в бой. Опять же не пытаясь даже разобраться в том, почему ооновские санкции настолько больно бьют по простым иракцам (так ловко повернул дело сам Саддам, надеясь этим заставить всех Хоу мира содрогнуться, и преуспел в задуманном).
Потом, когда началась иракская война, у Хоу появился дополнительный повод для протестов, его действия получили широкую поддержку. Тысячи людей выходили на улицы британских городов с теми же лозунгами, что вывешивал напротив парламента Хоу, а его палатка превратилась в место паломничества противников войны, которыми в конце концов оказалось большинство населения.
Отношение к подвигу Хоу у меня было двойственным. С одной стороны, меня, специалиста по Ираку, не могло не раздражать его воинствующее невежество. То интеллектуальное высокомерие, с которым он позволял себе выступать судьей по проблеме, о которой так мало знал. Отсутствие тени сомнения в своей абсолютной правоте и полной неправоте своих оппонентов, которых он и слушать не желал. Не хватало еще слушать этих «наймитов империализма»! Ведь ясное дело, раз «защищают войну», то наймиты, кто же еще…
Ужасала его уверенность, что вбивать клин между населением и правительством — благое дело. Чем больше клин, тем лучше. Я почти готов был согласиться с теми, кто ставил вопрос еще жестче и утверждал: вот с таких идеалистов-фанатиков и начинается большевизм, кровавые революции, ведущие в ГУЛАГ. Сто процентов. Один в один. Но, опомнившись, я говорил себе: нет, не один в один. Англии бесконечно далеко и до Февраля и до Октября. По Герцену: «Волны революции разбиваются об английский берег».
И не страшны революции Британии в значительной степени благодаря тому, что никаким Хоу здесь ничто не угрожает. Жители континента смеются, издеваются над тем фактом, что годами продолжались судебные процессы, апелляции и контрапелляции по искам полиции и депутатов, упорно пытавшихся убрать «этот балаган» с парламентской площади. Но суды не то чтобы вставали на сторону Хоу (нет, они скорее симпатизировали его оппонентам), но хотели проявить максимальную сдержанность и осторожность при вынесении вердиктов. Ведь судьи понимали, что речь в данном случае идет об основах основ британского общества, о свободе мысли и слова, о праве на инакомыслие, и что прикасаться к этим столпам можно только с крайней деликатностью. Гости с континента смеялись и говорили о позорном бессилии британской Фемиды, а я восхищался, честно говоря. Вспоминал знаменитое: «Ваша точка зрения мне ненавистна, но я готов отдать жизнь, защищая ваше право на нее».
Ну, если честно, жизнь за Хоу я отдавать был все же не готов, но очень бы огорчился, если бы с его протестом покончили быстро, брутально и эффективно, как это происходит в некоторых других странах.
А вот он был готов отдать (и отдал-таки) жизнь за то, во что так страстно верил. Конечно, непрерывное курение было, наверное, главной причиной его преждевременной кончины, но прожить на каменной мостовой несколько лет — это само по себе равносильно смертному приговору.
И, кстати, о «либерализме» Фемиды. Когда в августе 2011 года на Лондон и другие города обрушилась волна погромов и беспорядков, британские суды показали, насколько они могут быть жесткими, даже беспощадными, когда речь идет не о политическом протесте, а о массовом хулиганстве и уголовщине.
Мое отношение к этому запутанному делу — о границе между свободой и ответственностью — еще более осложнилось, когда я узнал, кто поддерживал Хоу морально и материально. Это были не только представители левых, и в их числе и некоторые радикалы-лейбористы, но хорошо в Англии известный Дэвид Айк — именно он платил за лечение Хоу в Германии.
Вот Айк — это еще более удивительная фигура, мягко говоря. Это уже образец такого эксцентрика, который многих заставит задуматься о том, всегда ли подобные фигуры безвредны.
Некоторые даже считают его теоретиком заговоров номер один во всем мире, наносящим человечеству, его психическому здоровью реальный ущерб.
И судя по тому, что именно Айк находит немалые деньги для помощи людям типа Хоу, зарабатывает он на своих теориях очень неплохо. А значит, у его книг есть значительная аудитория.
Интересно, что Айк поначалу прославился и привлек к себе внимание, когда уверенно, с какими-то «научными» выкладками и цифрами, предсказывал приближение конца света. Был назван и последний год существования нашей цивилизации — 1997-й. Когда все сроки прошли и, казалось бы, наглядное опровержение пророчества должно было низвергнуть с пьедестала и самого пророка, ничего подобного не случилось. Айк объяснил свою ошибку следующим образом: мол, какой-то «голос» говорил все это вместо него, он же сам всегда понимал, что это чушь.
И принялся развивать свои теории дальше. А именно вот что установил Дэвид Айк. На Земле уже давно существует тайное всемирное правительство, которое всем заправляет. В своих корыстных интересах оно периодически устраивает катастрофы, войны, террористические акты и даже природные катаклизмы, вроде землетрясений и цунами. Американские президенты, лидеры других западных государств — это все либо сами представители некоей высшей расы, завоевавшей Землю, либо их безвольные марионетки. Ну и ООН, МВФ, НАТО — это тоже послушные инструменты в руках завоевателей.
Кто же эта высшая раса? Да некие отвратительные рептилии-ящерицы о двенадцати лапах, питающиеся кровью: потомки пришельцев из космоса, из созвездия Дракона. Называются они аннунаки и живут в подземных туннелях, но при этом заправляют всем, что происходит на поверхности.
Бред? Разумеется, но просто удивительно, сколько людей готовы читать книги Айка и слушать его лекции-пророчества. Нашлись у него апологеты и среди интеллектуалов, объявивших, что его теории надо воспринимать в переносном смысле, как метафору. Но подавляющее большинство поклонников Айка совершенно
Тут вроде бы действительно все стало на свои места: вот кто имеется в виду под страшными рептилиями, вот на кого намек — на евреев и их «всемирный заговор»!
После этого Айка объявили антисемитом, некоторые страны даже стали отказывать ему в получении визы. Но он выступил с решительным опровержением, заявив, что ему чужд любой расизм. Продолжал, правда, утверждать, что тот, кто писал «Протоколы», «знал план игры XX века».
Существует большой соблазн положить предел свободе эксцентрики. Именно на фигуре Дэвида Айка. Но, наверное, это опасный соблазн. Стоит ведь только начать…
А его в Англии терпят. Никто не хватает Айка, не тащит в кутузку или психиатрическую больницу. Несмотря на то даже, что в числе главных отпрысков рептильего племени он называет королевскую семью, во главе с самой королевой. Теоретически — оскорбление Величества. На практике — нехай себе брешет.
А Величество умалить такими фантазиями невозможно. Да и остальные члены королевской семьи тоже не обращают на подобную «беллетристику» ни малейшего внимания.
Принято считать: если что и объединяет людей, вне зависимости от национальности, вероисповедания и сословия — так это секс. Уж здесь-то у всех все устроено примерно одинаково, будь ты герцог, разнорабочий или гаишник, бельгиец, эскимос или житель Галапагосских островов.
Но находятся те, кто утверждает: и в этом англичане отличаются от других. Почему, спрашивают они, так часты в Англии неравные браки и партнерства? Не в смысле финансовом, а в смысле чисто внешнем? Причем гораздо чаще бывает так, что именно он весьма хорош собой, а она —
Второе объяснение, ничуть не более правдоподобное: среди красивых англичан особенно много типов с пониженным либидо, которым от партнерши «совсем другое надо» (то есть ищут они чисто человеческие качества, а внешность значения не имеет). Либо же речь идет вообще об извращениях, а с некрасивой спутницей жизни легче договориться о соответствующих способах сексуального удовлетворения.
Прежде всего англичан подозревают в особой форме мазохизма. Французский писатель и философ XIX века Ипполит Тэн выковал термин
Интересно, что среди женщин извращение такого рода встречается, но во много раз реже, чем среди мужчин. Вот из этого и делают иногда совершенно ненаучный вывод, что некоторых мужчин совсем не интересует внешность женщины, если только она хорошо обращается с плеткой, кнутом и так далее. Уверен, что он несправедлив или справедлив далеко не всегда и напрасно обижает массу людей, никакими извращениями не страдающих.
Тем не менее дело дошло до того, что феномен «английского порока» стали изучать специалисты-сексологи, пытаясь найти ответ на вопрос: в чем тут дело? Почему именно в Англии так привилась эта странная сексуальная прихоть? Большинство исследователей считают, что дело тут не в биологии и не генетике, не в английском климате, а в некоторых специфических чертах английского образа жизни. Прежде всего указывают на исторически сложившуюся систему воспитания в знаменитых английских школах-интернатах, тех самых, что десятилетиями вызывали такой восторг у англофилов по всему миру и которые подтолкнули француза Кубертена к созданию мирового олимпийского движения.
До относительно недавнего времени в этих школах, обучение в которых так недешево обходилось и обходится родителям, широко практиковалась порка. Теперь она категорически запрещена. Но на протяжении веков телесные наказания занимали чрезвычайно важное место в жизни и учащихся, и педагогов. Порка постоянно присутствовала в разговорах и мыслях, чуть ли не все сопрягалось с ней. Из некоторых воспоминаний видно, что отличники и «ботаники», маменькины сынки, которым никогда так и не пришлось отведать учительской трости, часто страдали больше остальных. Они жили в постоянном страхе и ожидании неведомого им ужаса, причем причиняемая поркой боль в их воображении сильно преувеличивалась, разрасталась до каких-то чудовищных размеров.
Большинство выпускников вырастало тем не менее нормальными людьми. Суровое воспитание приучало держать жесткой верхнюю губу, не ныть, стойко переносить любые испытания. Но именно в этих школах приобщились к прелестям флагелляции многие «страдальцы». Пышным цветом расцветало в этих же привилегированных, но, судя по всему, страшноватых заведениях и мужеложство. Понятное дело, даже те, кто не особенно склонен к однополой любви, в подростковый горячечно-гормональный период могут оказаться ей подвержены — возможно, из-за отсутствия поблизости девочек. Впрочем, не имеющие ярко выраженной склонности, как правило, возвращаются позднее к стандартной ориентации.
Речь идет не о каких-то достопамятных временах: нет, нынешнее самое активное поколение английской элиты еще успело пройти через такую систему воспитания. Но обратите внимание, это не относится к девочкам: их, за редкими исключениями, прекратили пороть в школах гораздо раньше. Поэтому нынешние жены англичан — это уже непоротое поколение! В отличие от мужей…
Уже цитировавшийся в этой книге замечательный журналист, мой бывший коллега по Би-би-си, Род Лиддл рассказывал, что в детстве ему приходилось регулярно испытывать порки, причем в двойном размере: если родители замечали на ягодицах сына синяки, оставленные учительской тростью, то считали необходимым с ним разобраться и добавить еще и ремнем…
Авторы, искавшие причины распространения мужеложства и «английского порока», часто указывали, помимо частных интернатов, на еще один знаменитый английский институт — морской флот. Ведь Англия — прежде всего морская держава, и в море проводило свою юность и молодость множество людей.
Месяцами отрезанные от земли, лишенные женского общества, молодые, полные тестостерона юноши искали выход сексуальной энергии. Уинстону Черчиллю, одному из создателей и большому поклоннику военного флота, приписывают утверждение, что суть службы для рядового матроса — «ром, содомия и кнут». Преувеличение? Черный юмор, шутка? Ну, разумеется. Но в каждой шутке…
Интересно, что два таких замечательных, потрясающих института, во многом сделавших Англию тем, что она есть — оплотом индивидуальных свобод и достоинства личности, парадоксально породили и столь странное явление… Впрочем, чему удивляться: у всего в жизни есть оборотная сторона.
Но и помимо телесных наказаний, учеба в «boarding schools», интернатах — для подростка серьезнейшее испытание, которое может вылепить из него супермена, готового занять место в правящей элите, а может и сломать. Стивен, лорд Пристли, рассказывал мне, что годы, проведенные в такой школе, остались травмирующим воспоминанием на всю жизнь. Причем особенно неприятно ему вспоминать не редкие и не такие уж страшные телесные наказания, а общую давящую атмосферу, жестокость и дедовщину. Для творческой, одаренной, сложной личности это, видимо, не очень подходящий способ получения образования. В Британии даже действует специальная организация
Но как все же обстоит дело с более традиционными формами отношений между полами?
Получивший в России хождение анекдот отражает какую-то часть английской реальности. «Дорогой, — говорит лорду за завтраком супруга, — должна тебя огорчить — анализ показал, что я не беременна». «О боже, — отвечает расстроенный муж, — значит, опять эти нелепые движения под одеялом…»
Джордж (Дьёрдь) Микеш, автор старой, но до сих пор очень популярной книги про англичан «Как быть иноземцем», посвятил сексу целую главу. Правда, состоит она всего из одной строчки: «На континенте есть секс.
Англичане обходятся грелками». Самих англичан эта формула безумно веселит.
Но в целом, мне кажется, слухи о какой-то особой асексуальности британцев сильно преувеличены. По крайней мере вокруг полно страстно обнимающихся парочек. В народе получило распространение особое выражение, которое в таких случаях адресуется неприлично себя ведущим:
Еще одно доказательство сексуальной активности молодежи — несусветное количество совсем юных мамаш с колясками на улицах Фолкстона. В Лондоне они, конечно, тоже есть, но у нас какая-то особенно высокая концентрация. В целом по стране ранние беременности стали серьезной проблемой, которой озаботилось уже и правительство. Обещает принять меры, в частности, законодательно бороться с излишней откровенностью в телепрограммах и рекламе. Но, думаю, это что мертвому припарки…
Наша русская подруга Алла говорит, что жить с англичанином ей бы нравилось, при всех странностях национального характера: некоторой закрытости, лицемерии, приступах холодности… Но есть одна серьезная проблема — та же, что знакома миллионам женщин по всему миру. Муж не пропускает ни одной юбки. И это при том, что если в этой семье и есть «неравенство внешности», то обратное обычному. Алла и моложе и привлекательнее мужа. Красивая женщина…
А вот до чего додумался один британец — издал книгу под названием
Расчет оказался точен — среди британской молодежи появилась мода покупать книгу и постоянно таскать ее с собой, используя в качестве блокнота, так что пустые страницы не пропадают. А заодно, как бы между прочим, демонстрируя обложку друзьям и подружкам. Слова «Мужчина» и «Секс» —
Недавно из США и Канады в Британию пришла мода на «марши шлюх». Женщины из среднего класса одеваются в кричаще откровенные, вульгарные одежды, максимально обнажая плоть, и, как можно вульгарнее размалевав свои лица, маршируют по улицам городов. Смысл протеста: мы, женщины, можем одеваться как угодно, но это не значит, что мы доступны каждому и нас можно безнаказанно насиловать. Поводом к выступлению послужило неудачное заявление какого-то полицейского чина, посоветовавшего женщинам одеваться скромнее, чтобы не провоцировать сексуального насилия.
Меня нередко спрашивают в России: как в Англии отмечают Восьмое марта? А никак. День любимых — 14 февраля. Кроме того, есть День матери. А про Восьмое марта помнят и знают разве что феминистки. Как-то они устроили в Йорке в Международный женский день свой карнавал, главным событием которого стала демонстрация флага, сшитого из ста пятидесяти пар женских трусов самых разных фасонов и цветов и размеров. (В том числе огромных!) Трусы присылали со всего англоязычного мира, включая Австралию и США. Очень живописно, но с точки зрения смысла… Кто-то из организаторов заявил, что тем самым отображено все женское многообразие и брошен вызов условностям. Ну-ну, может быть, не знаю.
Такое прозвание Англии услышал я по приезде от русских эмигрантов. Звучит смешно, по аналогии с титулом, присвоенным себе СССР, в котором громогласно провозглашалась «победа социализма», причем «окончательная». Огляделся я вокруг и подумал: пожалуй, доля истины в этой остроте есть. Но потом задумался: может, эмигрантам, просто так кажется — по сравнению с обществами тех стран, откуда мы прибыли.
В СССР за «это дело» сажали в тюрьму, и надолго. Но и после падения советской власти и декриминализации отношение общества к сексуальным меньшинствам остается прежним и некоторая предвзятость живет в каждом из нас, да и сами геи тоже куда сильнее, чем в других странах, скованы комплексами. То есть и в отношении к этому «вопросу» своеобразно проявляется все то же главное отличие Англии — особенно высокая степень свободы и терпимости. В конце концов, разве гомосексуальность не есть форма эксцентричности, в целом уважаемой обществом? Эксцентричность же — это сдвиг от центра, отклонение от общепринятой нормы… Вполне возможно, что «голубых» и «розовых» здесь примерно такой же процент, как в остальном мире, но просто свободные граждане свободной страны реже считают необходимым свою природу как-либо скрывать. До сих пор не знаю точного ответа на этот вопрос, но склоняюсь именно к такому объяснению.
Разумеется, далеко не всегда отношение к гомосексуализму в Англии было столь либеральным. В не такие уж древние времена здесь за него карали так же, как полагается по шариату — смертной казнью. И только в 1861 году наказание было смягчено: заменено с повешения на пожизненное заключение.
Уголовным преступлением однополая любовь оставалась в Англии вплоть до 1967 года, а в Шотландии — аж до 1980-го. Хотя последний раз за таковую реально осудили людей в 1954-м. Вернее, речь шла именно о мужской гомосексуальности, о мужеложстве. Так же как, впрочем, и в большинстве других стран, лесбийские отношения обществом не одобрялись, но преступлением не считались. Интересно, кстати, почему?
В Англии до сих пор распространена легенда, что королева Виктория отказывалась поверить в возможность существования женской однополой любви и, чтобы не расстраивать королеву, всякое упоминание о ней было изъято из закона 1861 года. Я, честно говоря, сомневаюсь в правдивости этой легенды. Не потому, что ставлю под сомнение «неиспорченность» или наивность великой королевы, а потому, что ее влияние на законодательный процесс было весьма ограниченно. И потом, во многих других странах, в которых Виктория не имела счастья царствовать, тоже почему-то наказывали все сплошь за мужеложство…
Как бы то ни было, первой «открытой лесбиянкой» Англии считается Энн (Анна) Листер — состоятельная землевладелица и предпринимательница, обитавшая в Северном Йоркшире в первой половине XIX века. Она вдобавок много путешествовала и в конце жизни исхитрилась подхватить какую-то инфекцию в Российской империи; место кончины у нее весьма экзотическое для английской дамы тех времен — грузинский город Кутаиси. Энн оставила удивительные дневники — более четырех миллионов слов! — часть которых была зашифрована. Шифр она придумала сама и, чтобы сквозь него пробиться, надо было для начала владеть древнегреческим и недурно разбираться в алгебре. Но и этого самого по себе было недостаточно. Уже в наше время одной упорной исследовательнице понадобилась почти четверть века, чтобы наконец полностью расшифровать дневниковые записи Листер.
Как и следовало ожидать, зашифрованная часть относилась к личной жизни. Там подробно — и натуралистично — описывались открытие ею своей собственной сексуальности (помощи в то время ей было ждать неоткуда), попытки осмыслить, чем она отличается от других женщин и что это означает. Подробно изучая анатомию, Анна пытается на собственном примере ответить на вопрос, верно ли распространенное убеждение, что женщины, склонные к однополой любви, непременно должны быть гермафродитами. Листер исследует свое тело и его функции, но никаких мужских признаков не находит. Слова «лесбос», «лесбийский» в ее дневниках ни разу не употребляются, хотя человек, свободно читавший древнегреческих классиков, не мог их не знать. Зато придуманы свои термины, в том числе «queer»: в классическом английском это слово, произошедшее от древненемецкого корня, означает «странный, особенный», а на современном сленге — как раз именно гомосексуалист. Сколько литературы, песен, анекдотов, целый культурный пласт наворочен вокруг этого нового значения. Но такое употребление этого слова получает распространение только в конце XIX — начале XX века. Не может ли быть так, что Анна Листер как раз и дала новую жизнь древнему выражению? Правда, в дневнике ее этим словом обозначается женский половой орган.
За всю жизнь у нее было немало романов, которые расписываются в таких деталях, что в те времена дневники мисс Листер непременно были бы объявлены криминальной порнографией, да и сегодня могут публиковаться только со строгим ограничением по возрасту. Однако эротическим утехам предшествовал период намеков, комплиментов, флирт. Но как объясниться, как признаться в своих чувствах, как, наконец, прощупать потенциальную возлюбленную, убедиться, что ухаживания не будут с гневом отвергнуты и не вызовут скандала?
Анна Листер подробно описывает свою систему соблазнения и «разведки» — последняя велась вовсе не «боем», а напротив, тонко и изощренно. Получив первое предварительное ощущение после соответствующей психологической подготовки, английская донна Хуана прибегала к испытанному методу — литературным аллюзиям. Таким образом одновременно проверялись и уровень эрудиции предмета нежных чувств, и способность воспринять любовь женщины. Потому как мало Листер было того, чтобы любовница была хороша собой и привлекательна: «потом» же надо еще и «поговорить»…
Например, Анна заводила речь о Ювенале и его сатирах. И потом невзначай интересовалась: а читали ли вы шестую сатиру? А в шестой как раз и фигурирует лесбийская любовь. (Помимо того, что, по распространенному мнению, сатира эта вообще преисполнена презрения к женской природе.)
Ну а дальше — в зависимости от реакции. Если дама скажет, что Ювенала не читала, значит, вряд ли стоит тратить на такую невежду свое время. Если же читала и негодующе начнет говорить, что возмущена столь непристойной темой, опять же все понятно. Но если собеседница отведет глаза, зардеется, поменяет тему, то тогда есть, пожалуй, смысл переходить к следующему этапу соблазнения.
И потом важно было не упустить момент, когда следовало спросить почти напрямую, лучше по-французски: «
И вот такими замысловатыми способами Анна находила свои любови. Была она любовницей страстной и самозабвенной, что не мешало ей также активно заниматься предпринимательством, восстанавливать доставшийся ей в наследство знаменитый архитектурный памятник, а также выкопать на своей земле угольную шахту. Серьезные неприятности начались, когда она попыталась не просто встречаться с возлюбленной тайком, но и открыто создать первую в мире лесбийскую семью. Вот этого уже английское провинциальное общество не потерпело. Разразился скандал, с жалобами, обращениями в суд, в парламент, апеллированием к церкви… Анну объявили аморальной личностью и развратницей, бойкотировали, подвергали всяческому остракизму… Она пыталась делать вид, что ей нет дела до мещанского ханжества, но в действительности это было не так: осуждение со стороны общества ее задевало, отсюда, видно, и усилившаяся страсть к путешествиям, в которые Анна и отправлялась со своей «женой»…
Интересно, что в то же самое время нечто вроде такой семьи в Англии уже существовало. Но вокруг нее, с помощью великого спасительного инструмента английского лицемерия, был создан своего рода защитный кокон.
Назывался этот феномен «Две леди из Лланглена» (впрочем, по-валлийски надо произносить это название примерно так: «Лэ-кох-лен», по другой версии — «Хлангохлен»: но валлийское произношение мне не дается: русскими буквами его в любом случае передать невозможно). Так вот, эти две милейшие благообразные дамы вполне очевидно жили семьей, но притворялись подругами-компаньонками. А общество благоразумно делало вид, что им верит. А потому никаких неприятностей у них не было. Но шепотом в свете о них рассказывали всю правду, она же сплетня. В результате в их скромный провинциальный дом в Уэльсе потянулись любопытствующие, в том числе всякая знать и даже члены королевской семьи. Интересно же взглянуть, как такое возможно…
Но при этом все должны были вести себя прилично и притворяться, что вот просто навещают двух ничем не примечательных дам, ради этого из Лондона и со всей страны едут… Великое все же дело — английское лицемерие!
Анна Листер тоже не удержалась, съездила в Лланглен. Две леди и перед ней, естественно, не раскололись. Разочарованная Анна вернулась в свой Йоркшир и сказала: «Нет, мы пойдем другим путем». И этот путь привел ее в Кутаиси.
Для чего я так подробно пишу об этом? Ну, во-первых, Анна Листер все же была пионером (или пионеркой?), первопроходцем и нельзя не отдать ей должного. Человеком отважным, решительным и самостоятельным, настоящей интеллектуалкой. Ну, а во-вторых, меня лично поразил общий уровень образованности и начитанности провинциальных английских дам начала XIX века. Причем обратите внимание: не о высшем свете речь и не о лондонской интеллигенции. И не о представительницах знати. Отец Анны, профессиональный военный, едва дослужился до капитана. Ну, тетка, правда, была замужем за богатым помещиком, но тоже голубой кровью похвастать не могла. И круг приятельниц Энн опять же состоял примерно из таких же, как она, состоятельных, но не родовитых особ, получивших приличествующее их социальному статусу образование. И при этом они читали Ювенала в оригинале, знали древнегреческий, болтали по-французски. О чем-то, по-моему, это все-таки говорит.
Интересно, как определяют некоторые современные справочники и энциклопедии титул Энн Листер: gentlewoman. В английском языке такое, конечно же, существует, но не слишком часто встречается. И означает следующее: дама со всеми чертами джентльмена, но в женском варианте. Не до конца, правда, в женском, если приложить к ней миф об Ахиллесе…
«Люди ли англичане?» Так назвал свою книгу, впервые опубликованную в 1931 году, голландский ученый и журналист Густаф Ренир
Содержание этого сочинения, правда, не совсем соответствует своему лихому названию: книга написана несколько академично, выдавая серьезный научный бэкграунд автора.
Центральный мотив — речь идет не об отдельных эксцентриках, а о целой стране, о странной, эксцентричной нации. Англичане, пишет автор, придумали себе ритуалы, управляющие их жизнью, и этим прежде всего они отличны от других землян. Доктор Ренир приводит примеры. Однажды иностранный ученый, не будучи представлен английскому коллеге, просит его о помощи — показать дорогу в лекционный зал. Но тот отворачивается и быстро уходит, будто и не слышал ничего. Позднее, в тот же день их официально представляют друг другу, и тут же оказывается, что англичанин приветливый, милейший человек. Но пока представление не состоялось, незнакомца для него словно бы не существует.
А как обстоит дело в наше время? Я и сам бывал в схожих ситуациях, вынужден был заговаривать с британцами, коим представлен не был. Спешу доложить: ситуация изменилась за семьдесят минувших лет. Но не полностью. Дорогу мне показывали. Однако при этом у джентльменов часто бывал сконфуженный вид, они точно себя пересиливали, иногда даже растерянно оглядывались по сторонам.
И к дамам случалось мне обращаться в поисках выхода из затруднительных ситуаций, и должен сказать, что они даже легче мужчин шли на контакт. Огромный прогресс по сравнению с ситуацией тридцатых годов прошлого века. В те времена большой полицейский чин предлагал считать простое обращение к незнакомой даме на улице со словами «Добрый вечер» достаточным основанием для того, чтобы арестовать мужчину по обвинению в непристойном поведении.
Доктор Ренир выводит целую антропологическую теорию, доказывающую, что реакция англичан на любые жизненные ситуации в корне отличается от остальных
Отдельную главу доктор Ренир назвал «Интеллект как социальный грех». Как и многие до него и после, он поражается удивительному английскому свойству «презирать ум и умных людей». Однако, на мой взгляд, это — распространенное заблуждение, результат непонимания, несовпадения культурных традиций и менталитетов. Нет, англичане, разумеется, уважают ум, а также умников и умниц. А вот чего они терпеть не могут, так это хвастовства, «умничанья». По правилу «недосказанности» воспитанный человек, джентльмен, должен в обыденных, посторонних разговорах преуменьшать свою ученость и интеллект, хотя они очень даже пригодятся ему на рабочем месте и будут там оценены по заслугам. Если же иностранец по незнанию это правило нарушает, от него действительно могут презрительно отвернуться, даже если он говорит неглупые вещи.
А вот цитата на схожую тему — об уме и погоде — из еще одной полюбившейся англичанам книги о них.
«Обсуждая погоду, никогда не противоречьте собеседнику. Пусть идет град или снег, пусть ураганный ветер вырывает деревья с корнем, все равно — если кто-то скажет вам: „Какой приятный день, не правда ли?“ — отвечайте без запинки: „Хорош денечек, что и говорить!“ Выучите этот диалог наизусть. Если вы ничего другого так и не скажете за всю свою жизнь, у вас все равно будет шанс прослыть удивительно остроумным человеком, наделенным выдающимся интеллектом, очень наблюдательным и к тому же обладающим чрезвычайно хорошими манерами».
Это написал венгр Джордж (Дьёрдь) Микеш, которого я уже цитировал в главе про английский секс. Свою книгу он опубликовал в 1946 году, но с тех пор ее тоже переиздают бесконечно, она стала просто классикой английской литературы. Называется эта книга:
Так что название книги Микеша звучит достаточно ернически — с элементом легкого вызова и насмешки. То есть как раз то, что требуется, чтобы понравиться местным жителям.
«Как быть иностранцем? Иностранцем вообще не следует быть. Но тем не менее существуют определенные правила, которые надо соблюдать, если вы хотите стать приемлемым для англичан — в той степени, в какой это вообще возможно. Изучайте эти правила и подражайте англичанам. Результат окажется однозначным: если у вас не получится, вы будете смешны: если получится, то вы будете еще смешнее», — пишет Микеш.
И не удержусь, процитирую еще один ставший легендарным абзац из книги талантливого насмешника.
Якобы с автором произошел такой случай — он отказался жениться на англичанке, сославшись на то, что его мать никогда не позволит сыну соединить свою жизнь с иностранкой. В ответ англичанка возмутилась: «Ну и глупость вы сморозили! Какая же я иностранка? Это не я, это вы со своей мамашей иностранцы!» Автор поражен. Спрашивает ее: «Даже в Будапеште?» А та отвечает: «Везде! Истина не может зависеть от географии. То, что соответствует действительности в Англии, не может меняться в других местах — в Венгрии, Северном Борнео или Венесуэле».
Бесконечные переиздания обеих этих книг свидетельствуют о еще одном чисто английском феномене — очень мало найдется на земле других народов, которым нравится, когда иностранцы над ними посмеиваются. Особый успех, как всегда, имеет искусство художественного преувеличения, доведения до абсурда. В этот же ряд можно поставить уже упоминавшуюся книгу американца Билла Брайсона «Заметки с маленького острова», которая стала в Британии бестселлером.
Особенно много и ядовито писали и пишут об англичанах французы. Но их сочинения популярностью здесь не пользуются: не потому, что зло, а потому, что не смешно.
Зато размышления на тему о различиях между французами и англичанами — эта тема не надоедает никогда.
Об этом писал еще Александр Герцен. По нему, типичный англичанин — «индивидуалист, уважающий чужую частную жизнь и ожидающий того же уважения от других, в то время как типичный француз во все вмешивается и всех поучает».
Должен признаться, что наблюдение за моими французскими родственниками показывает, что Герцен не слишком устарел. Конечно, есть масса исключений — среди французов не так редко встречаются настоящие джентльмены. С одним из них мы дружим много лет. Вот еще какие списки французских «пороков» можно найти в популярной прессе. С точки зрения англичанина, типичный француз: в разговоре непременно жестикулирует; за едой болтает; целуется на людях; заговаривает с незнакомыми; по выходным бездельничает, причем делает это с видимым удовольствием (а надо не подавать виду); не извиняется, наступив вам на ногу; прощаясь, долго разговаривает в дверях; не соблюдает очереди; судачит о знакомых в обществе; склонен преувеличивать свои страдания и неудачи.
Если все это перевернуть с ног на голову (или с головы — на ноги?), то получится автопортрет англичанина, потому что он как раз ничего из перечисленного делать не станет. Он не жестикулирует во время беседы, не болтает за едой, не разговаривает в дверях (даже напротив, может уйти не прощаясь), очень строго следит за соблюдением очереди, скрывает от людей, даже близких, не то что страдания, но и самые похвальные чувства и нормальные человеческие переживания. Но вот в одном англичане на свой счет заблуждаются: они, даже самые интеллигентные из них, тоже иногда склонны бывают перемывать косточки общим знакомым. Еще как это дело любят! Но тут есть одно принципиальное отличие от французов: англичане станут заниматься этим только с людьми, которых очень хорошо знают и которым доверяют. Француз же, по моим наблюдениям, может соблазниться хорошей сплетней иногда и в компании первого встречного-поперечного.
Итак, что же получается в итоге? Какой же портрет вырисовывается в этой книге? Англичанин сдержан и холоден, всегда держит дистанцию. Но при этом учтив, приветлив, деликатен и к тому же свободен от зависти, готов прийти на помощь. Он честен. Но одновременно и лицемерен. Англичанин умен, талантлив и работоспособен. Но при этом все делает только по жестким правилам, лекалам и ориентируясь на прецеденты, неспособен на лихую импровизацию. Он конформист и диссидент одновременно. Сексуален и замучен комплексами. Просто шизофрения какая-то… Раздвоение личности…
Но к какому же выводу пришел доктор Ренир, задававшийся вопросом: относятся ли англичане к тому же биологическому виду, что и остальные жители Земли? Люди ли все-таки англичане? Его ответ: скорее нет, чем да. Но, возможно, происходит их постепенное возвращение к общей норме. Впрочем, если подобное произойдет, это будет очень скучно: и Англия, и весь мир вместе с ней очень много в таком случае потеряют.
Мы сидим с моим другом Уиллом и его женой в непальском ресторане в Фолкстоне, и он расспрашивает меня, что нового в России. Если честно, особенно похвастаться мне нечем: много было историй в русской прессе в последнее время о росте коррупции, о неправедном суде, о продажной журналистике.
Услышав от меня рассказ обо всем этом, Уилл побледнел и сказал:
Потом я еще поведал ему о росте заказных убийств, которые не удается раскрыть. В том числе о покушении на одного заочно знакомого ему бизнесмена. Уилл побледнел еще больше и вымолвил:
Пожалуй, это было самое сильное выражение, слышанное мной от Уилла за двадцать лет нашего знакомства. Уже никаких «очень — не очень», а ясно, определенно: «нехорошо». По английским понятиям — резкость невообразимая. Станешь тут резким, когда людей вроде бы достойных и знакомых убивают или сажают в тюрьму по надуманным обвинениям.
Правда, я заметил, что, комментируя события в Англии, мой друг выражается все же градусов на пять сильнее. Про чужую страну вроде неловко, а про свою можно разрешить себе не так все смягчать. Уилл бывает саркастичен, описывая какое-нибудь нелепое с его точки зрения решение правительства или парламента. (А я уже писал, но повторю еще раз: сарказм в Англии приравнивается к грубости, но заочно и особенно в адрес политиков он допустим.)
Все равно полную правду-матку резать Уилл не будет никогда и ни при каких обстоятельствах. Он просто не видит в этом смысла. Ведь умные и воспитанные люди, джентльмены, должны все и так понимать с полуслова и намека. А резкие слова ничего на дают, только ожесточают душу.
Не думайте, что мой друг Уилл — этакий редко встречающийся чудак. К счастью, даже в парламенте, где сознательно и по давней традиции допускается и даже культивируется куда более высокий уровень резкости в критике, депутаты ведут себя в большинстве случаев по-джентльменски. Выпады и инвективы бывают очень даже жгучими: возможно, обидными по существу, но не по форме.
И еще большую сдержанность проявляют английские министры и парламентарии в общении с зарубежными партнерами.
Самый знаменитый скандал в истории Еврокомиссии случился, когда обсуждалась жалоба на решение Франции выслать за ее пределы большое число цыган. Президент Саркози не привык выслушивать острую критику в адрес своей страны, а тем более в свой лично. И вот он повысил голос. Говоря проще, утверждают информированные источники, он почти кричал на главу Еврокомиссии Жозе Мануэля Баррозу. Остальные главы государств и правительств, присутствовавшие на заседании, сконфуженно молчали, в то время как Баррозу стал оправдываться. Но Саркози продолжал говорить громко и эмоционально, заявил, что отказывается принять это «полуизвинение».
Особый гнев французского президента вызвало выступление комиссара юстиции ЕС Вивиан Рединг, сравнившей действия французских властей с тем, что происходило с цыганами во время Второй мировой войны. Баррозу же с трудом сдерживался от того, чтобы не ответить Саркози резкостью. Особенно его рассердило, что французский президент не называл Рединг по имени, а говорил: «Эта женщина».
Давненько ЕС не испытывал такого. Но интересно, как по-разному описывают произошедший скандал два разных источника. Премьер-министр Болгарии сказал:
По Кэмерону получается, что разговор на сессии лишь достиг степени некоей оживленности, без такого накала было бы, пожалуй, вроде даже как скучновато. Без живинки.
Разве не точный перевод с английского языка?
Нет, не точный. Потому что, переводя с английского, надо обязательно еще прибавлять (или вычитать) некий коэффициент недосказанности —
Но если у кого-то возникают сомнения в необходимости вычитания (или прибавления) коэффициента недосказанности, то британский премьер разъяснил смысл своего «комплимента». Членам Еврокомиссии «следует осторожнее выбирать выражения», сказал он. Что по-английски звучит весьма резко и читается примерно как: «Кто вообще воспитывал этих диких людей? Им надо учиться элементарной вежливости».
Иногда недосказанности могут приводить к трагическим недоразумениям. Самый знаменитый случай касается времен Корейской войны в начале пятидесятых годов XX века. Тогда шестьсот пятьдесят британских солдат из Первого батальона Глостерского полка попали в кошмарную передрягу.
Воевали они под флагом ООН против китайцев, притворявшихся корейскими коммунистами. Оказалось, что позиции глостерцев на реке Имдасин атакуют во много раз превосходящие силы противника. В какой-то момент этого жуткого боя позвонил американский генерал из главного ооновского штаба и спросил, каково положение.
Так это примерно звучит в переводе не только на русский, но и на американский английский. Недаром некоторые настаивают на том, что именно в этом и заключается одно из главных отличий между двумя видами языка: британский английский отличает недосказанность, а для американского английского характерна прямолинейность.
Если не умножать сказанное английским полковником на «коэффициент недосказанности», получалось, что все не так уж страшно обстояло в тот апрельский день на корейской реке Имджин. Ну, подумаешь, некоторые небольшие «липкости», то есть трудности. Так это американцы и поняли.
А на самом деле ситуация была просто ужасной. Целая китайская дивизия (около десяти тысяч солдат) атаковала занимаемые глостерцами позиции. Англичане сражались героически и сумели отбить несколько первых волн атаки. Но потом просто некому стало отбиваться: из шестисот пятидесяти человек шестьсот двадцать два были убиты или тяжело ранены и взяты в плен. А подкрепления американцы так и не прислали — а зачем, если дела обстояли всего лишь слегка «липко»?
Англичане в довольно странной манере рассказывают эту историю: с иронией (дескать, вот какие мы идиоты), но и с некоторым вроде бы элементом скрытого восхищения. Вот ведь какая жесткая верхняя губа была у джентльменов! Погибали в жутком неравном бою, но не сдались, не унизились до грубых, вульгарных слов. «Липко», и все.
Слово
Весьма показательное, на мой взгляд, проявление принципа недосказанности, — запрет на хвастовство (за исключением достижений в домашнем садоводстве или в каком-нибудь экзотическом хобби). Сообщать о других формах своего личного успеха можно лишь полунамеками или вскользь, как о чем-то очень маловажном.
Я мог бы довольно долго перечислять примеры недосказанностей, но почему бы не дать слово местной жительнице? Кейт Фокс собрала обширную коллекцию типичных примеров такого рода в своей замечательной (хотя и несколько академичной по стилю) книге «Наблюдая за англичанами».
Приведу пять из них.
A bit of a nuisance («небольшое неудобство, помеха») — употребляется для того, чтобы описать изнурительное хроническое заболевание, причиняющее большие физические страдания.
Quite pretty («довольно симпатично») — так говорят англичане, когда у них перехватило дыхание, такой красивый открылся пейзаж.
Not bad («неплохо») — это комментарий к фантастическому выступлению выдающегося артиста.
Not very friendly («не очень дружественно») — это про акт ужасной жестокости.
Not very clever («не очень умно») — это, естественно, говорится про какую-нибудь вопиющую глупость.
От себя добавлю: вы не сможете общаться с англичанами, если не будете знать, что означает в Британии простой вежливый кивок головой. Если вы будете думать, что, как в России или во Франции, это означает согласие с вашими словами, то вас может ждать неприятный сюрприз.
Я и сам поначалу очень удивлялся и радовался: надо же, как я, видно, красноречив и убедителен, если мои высокоумные и просвещенные английские собеседники так соглашаются буквально со всем, что я говорю! Никаких, даже мелких возражений — иначе с какой стати кивать?
Но, оказывается, кивок у разных народов значит очень разное: у русских — «да, согласен», у болгар, например, наоборот, — «нет, не понял», а у англичан — «слушаю вас внимательно, даже если совершенно не согласен». Возражения, опять же вежливые, без всякого напора и нахрапа, негромким голосом будут высказаны в конце, когда вы завершите свою тираду и наконец замолчите.
Самое неприятное, если англичане начинают свой ответ репликой:
Не верьте глазам и ушам своим! Потому что на самом деле эти слова означают: «Я поражен полным несоответствием того, что вы мне только что сообщили, всем известным мне сведениям. Что-то здесь не так. Кто-то тут ошибается. Боюсь, что вы». Такая вот длинная мысль, выраженная так коротко и так вроде бы вежливо: «Как интересно…»
Ну а если все-таки надо добавить полемической остроты, то в середине появится одно лишнее слово: «очень».
С другой стороны, если вы признаете свою неправоту и начнете слишком ретиво каяться в ошибке, то можете услышать в ответ:
На самом деле
Самый резкий вариант перевода в некоторых ситуациях: «не преувеличивайте». Но тоже в совершенно незлобивом, примирительном тоне и смысле.
Но стоит только в том же самом выражении заменить слово
В бестселлере Кена Фоллета «Человек из Петербурга» описывается ситуация накануне Первой мировой войны, когда, пытаясь заручиться поддержкой России в предстоящей схватке с Германией, молодой Черчилль обхаживает некоего еще более юного, но уже очень влиятельного русского адмирала. И вот он узнает, что у адмирала есть тетка Лидия, которая вышла замуж за английского лорда графа Уолдена. Казалось бы, найден сильный рычаг воздействия на русскую политику, но вот беда: лорд не любит Черчилля, не переносит его «слишком либеральных взглядов», не желает даже разговаривать с ним. Чуть было грубо не отсылает его назад, когда тот, вопреки приличиям, является в его родовое поместью незваным. И только личное короткое письмо от короля Георга («Мой дорогой Уолден, Вы уж примите юного Уинстона») вынуждает лорда смирить гордыню.
Увидев письмо от короля, Лидия пытается скрыть свое возбуждение и потому подает реплику: «Это, в конце концов, становится ужасно скучным!». Граф не реагирует на слова супруги, но про себя думает: «Она сказала так потому, что ей кажется: что-то в этом роде должна была бы сказать английская графиня».
А я бы хотел от себя добавить: ничего Лидии не кажется, вообще она умная и наблюдательная женщина.
А слух лорду ее фраза режет потому, что он не может забыть, что его жена как раз не местная. Англичанкам такие лицемерные заявления позволены, даже считаются хорошим тоном, а иностранке — нет. И вообще по моим наблюдениям знаменитая пословица: «Находясь в Риме, поступай, как римляне», в Англии не совсем применима. Или применима лишь до некоторого предела.
Англичане ожидают от иностранцев поведения в рамках английских приличий, но не любят, когда они пытаются совсем уж слиться с окружающей средой. Например, право на эксцентричное поведение имеют только сами британцы, иностранцам его не прощают. То же относится и к английскому лицемерию, особенно в столь крайних формах. Если же русские подражают такому поведению, у англичан возникает неприятное ощущение, что их разоблачили, залезли к ним в душу, нащупали слабые места. И ведь отчасти так оно и есть. Не буду вспоминать случаи, когда я сам или моя семья попадали подобным образом впросак, скажу лишь, что в интеллигентной среде такого рода неодобрение выражается, конечно, очень мягко, с непривычки можно его и не заметить. Но про общего русского друга как-то мне было сказано:
Услышав это, я удивился. Я-то считал, что коллега заслуженно гордится тем, в какой просто фантастической степени он овладел английским. И фонетика почти безупречная, и идиоматика. То есть он говорит сплошными идиомами, причем оперирует и самыми сложными. Идеально правильными. То и дело вставляет в свою речь пословицы, поговорки и присказки. Каждая точно к месту. И вот оказывается, что некоторых английских коллег это раздражает. «Слишком правильно, а потому неестественно», — говорили они мне несколько раз по секрету.
Есть два уровня блестящего владения английским языком — первый, очень трудно достижимый (практически не достижимый) для иностранца. Это уровень диктора английской службы Би-би-си, знаменитого Радио-4.
Но есть и другой, еще более высокий, совсем уж заоблачный — язык высших слоев и аристократии. Когда присутствует небольшая «каша во рту». Но не абы какая каша, а сваренная в привилегированных частных школах вроде Итона и Харроу. Надо не слишком четко проговаривать некоторые звуки и быть слегка косноязычным, но именно слегка: правильную долю этого косноязычия следует чувствовать с точностью до миллиграмма. Чуть переборщите и тут же скатитесь вниз.
К чести значительной части верхов надо сказать, что не все там ныне занимаются такими «глупостями».
Потертую одежду носить — это еще так-сяк, но «кашеварить» во рту, затрудняя общение в современном, высокоскоростном мире — увольте. По крайней мере мой друг Уилл разговаривает на великолепном, очень чистом и грамотном английском, выверяя, взвешивая каждое слово. Как и полагается джентльмену. А какой английский у королевы! Можно просто заслушаться. Ну так недаром же и термин специальный существует:
Теперь, когда весь мир посмотрел великолепный фильм «Король говорит», стало общим достоянием, какие проблемы из-за заикания и плохого произношения возникали у отца Елизаветы II короля Георга VI. Он чуть от престола из-за этого не отказался. И пришлось ему очень сильно напрягаться, чтобы этот недостаток преодолеть. Иначе просто невозможно было бы толком выполнять свои обязанности.
Кстати, если вас интересует, что же из себя представляет английский юмор, то именно этот фильм дает яркие его образцы. Абсурдность ситуаций, когда нормальное, человеческое, обыденное сталкивается самым абсурдным образом с жесткими ритуалами традиций, — никто так не умеет смеяться над собой, как англичане. По сей день в некоторых аристократических салонах и клубах можно с удивлением услышать странное произношение с акцентом снобов. Что-то отдаленно подобное тому, как в дореволюционной России считалось хорошим тоном немного картавить.
Но меня ждало еще одно поразительное открытие. Когда я работал в знаменитой английской газете «Файнэншл таймс», меня на время отпуска заменял юный коллега из Москвы: на мой взгляд, очень способный, приятный, интеллигентный юноша. Притом с замечательным английским — результат проведенного с родителями в Нью-Йорке детства.
По возвращении я поинтересовался его успехами у английских коллег. Отвечают: все было хорошо. Но глаза отводят. Что-то явно у них вертится на языке, но говорить не хотят. Наконец выжал из них правду: все было прекрасно, но вот акцент…
«Как — акцент? — поразился я. — Ведь и у меня фонетика не стопроцентно английская…»
«Да, — говорят, — но у вас-то легкий, приятный, русский акцент, а у вашего коллеги американский!» И добавляют шепотом: «С таким у нас большой карьеры не сделаешь… так, между нами, раздражает, сил наших нет…»
И потом я много раз слышал в свой адрес странноватый комплимент: ничего, у вас акцент вполне терпимый, легкий, ухо не режет, и главное — не американский…
Парадокс: особые отношения, родство, общие англосаксонские корни и ценности, теснейший политический союз — и вот нате вам: от акцента их, видите ли, с души воротит… Ревность какая-то историческая, что ли? Но вот что смешно: со временем и я вдруг почувствовал, что ярко выраженный американский акцент начинает меня раздражать. У англичан есть забавное выражение
Может быть, англичанам особенно неприятно, когда с ярко выраженным заокеанским акцентом говорит не коренной американец, а живущий в Англии иностранец. Почему-то это кажется им особенно обидным и раздражает еще сильнее.
Ведь англичане — синтетическая нация, плавильный котел здесь работает давно и с великолепным результатом, и уже следующее поколение эмигрантов может добиваться высокого положения в обществе. Но это как со спортивным клубом: неважно, откуда ты перешел, но коли ты теперь наш, то будь любезен, старайся, носи нашу форму, следуй нашим правилам, а мы уж решим, притвориться ли нам, что принимаем тебя за своего или нет… Но научиться быть англичанином очень сложно. И дело тут не только в языке, хотя в языке в первую очередь.
Если вы, например, недостаточно им владеете, чтобы понимать английский юмор, чтобы самому смешно шутить, то вы уже поражены в правах. Возникнут затруднения. Автор где-то прочитанного мною анекдота точно отразил ситуацию: «Английский юмор — это когда один очень интеллигентный джентльмен говорит другому весьма уважаемому джентльмену нечто такое, чего не понимают окружающие. Именно это обоих и забавляет».
Но, пожалуй, еще точнее: «Рассказывая английский анекдот, испытываешь чувство легкого превосходства, слушая английский анекдот, ощущаешь чувство легкой неполноценности».
Помню один из своих первых походов к английским журналистам в гости. Попал сразу в большую компанию, где все знали друг друга, новичком был только я один.
Я несколько напряженно следил за общей беседой, стараясь время от времени подавать осмысленные реплики. И все шло блестяще, пока в какой-то момент я вдруг не потерял нить разговора. Или, по крайней мере, мне так показалось. Все время заходила речь, в разных комбинациях, о некоей актрисе, которая что-то такое невероятное сказала какому-то епископу. А иногда наоборот, епископ что-то совершенно удивительное и смешное ей отвечал. И все это сопровождалось дружными взрывами хохота разогретых красным вином и не на шутку развеселившихся англичан.
Я же чувствовал себя идиотом. Видимо, это какой-то всем здесь известный скабрезный анекдот, решил я. Надо будет при случае разузнать, в чем там дело. Должно быть, очень смешно.
В тот же вечер, по дороге домой, сев в такси с одним из коллег, я попытался выяснить подробности. Но коллега только нервно хихикнул и перевел разговор на другую тему. Я не стал настаивать. Решил: видимо, что-то настолько неприличное, что малознакомому человеку рассказывать неловко.
На следующий день я зашел в кабинет к хозяину вчерашней вечеринки, поблагодарил за гостеприимство и как бы невзначай осведомился о содержании «того анекдота, который вчера все цитировали». «Анекдота?» — удивился хозяин. Но тут нас прервали: секретарша сообщила о каком-то важном звонке.
Целый день ходил я по зданию «Файнэншл таймс» и собирал информацию. И ничего толком не добыл. Люди реагировали как-то странно и, как я начал подозревать, смеялись за моей спиной. «Неужели же этот анекдот настолько уж скабрезен? — недоумевал я. — Но я ведь не красна девица, как-нибудь выдержу». Но решил не сдаваться, а выждать.
И только недели две спустя мне удалось взять измором участника той вечеринки — корреспондента газеты в одной из европейских стран. Он объяснил мне, что это такой прикол (не знаю, как иначе назвать).
Изначально смысл все же был достаточно вульгарным. И описывалось, конечно, занятие любовью служительницы Мельпомены и служителя культа. Что уже само по себе неприлично.
Прием этот называется «веллеризмом» — в честь Сэмюэля Веллера (в русском переводе — Уэллера), героя романа Чарльза Диккенса «Посмертные записки Пиквикского клуба», и представляет собой особую разновидность высказывания, при которой поясняется не только то, кто сказал данную фразу, но и при каких обстоятельствах это было сделано, что часто придает самому высказыванию совершенно новый смысл. Таким образом любую невинную фразу можно сделать скабрезной. Ну самый примитивный пример. Кто-нибудь пытается собрать стол и говорит: «Не знаю, куда эту штуку вставить». И тут вы неожиданно добавляете: как сказал епископ актрисе.
Ха-ха. Или кто-то сетует, мол, нельзя ли хоть чуть-чуть поэнергичнее? А вы опять добавляете: как сказала актриса епископу. И так до бесконечности.
Придумала это, кажется, актерская братия в начале XX века. В принципе, сей прием считается избитым клише, но мои английские приятели пытались вдохнуть в него новый смысл, изощрялись, затеяли игру с двойным смыслом.
Например: что тебе сказал начальник, когда выяснилось, что ты забыл текст доклада в другом городе?
А что сказала жена нашему другу Джону, когда обнаружила, что он привез ее не в тот аэропорт?
Надо придумать, что распорядительный директор или деспотичная жена общего знакомого могли при подобных обстоятельствах сказать такого, что могло быть интерпретировано как имеющее сексуальный подтекст.
Что он сказал? Да то же самое, что епископ сказал актрисе. А что она ему ответила? То же, что актриса епископу.
И так далее. Чем абсурднее и изощреннее ситуация, тем больше простора для воображения. Комедия положений и комедия характеров. Кто-то придумывает сюжет, остальные на секунду замирают, а потом начинают хохотать, вслух ничего не объясняя. Вот такая игра.
До сих пор не знаю, правду ли мне сказал коллега или во всем этом был еще какой-то третий, совсем уже непонятный для несчастного иностранца смысл.
…Что же касается Лидии, графини Уолден из романа Фоллетта, то она допустила небольшую, но выдающую ее ошибку. На ее месте, думаю, настоящая англичанка сказала бы:
Я уверен, что многие читатели тут же узнают это странное слово — Вуфк.
Не узнаете? В таком случае вам, наверное, редко приходится пользоваться двуязычным компьютером и электронной почтой. Меня же этот Вуфк просто уже достал.
Я это слово набираю очень часто, иногда по несколько раз в день. Получается это так: в спешке забываю переключить регистр языка с русского на английский и в результате начинаю очередное письмо вот этим самым Вуфком. Хочу написать
Для меня это дикое слово стало символом, во-первых, напрасной траты времени (ведь за всю свою жизнь я тысячи раз его изобразил в электронном виде). А во-вторых, трудностей перевода с одного языка на другой. Нельзя в этом деле действовать механически, не следует переводить буквально и забывать переключать языковые регистры — и в переносном смысле тоже.
Меня еще Елена Александровна учила в детстве: буквальный перевод плох не только тем, что он звучит некрасиво и невнятно. Но это еще и неправильный перевод. Ведь люди мыслят не отдельными словами, а блоками слов, идиомами и иногда целыми фразами. Если составлять текст из отдельных слов, смысл будет неизбежно искажен.
Но знать, какой идиоме какая соответствует в другом языке, это уже целое искусство. Можно гениально владеть и английским и русским по отдельности, но если нет навыка идиоматического перевода, ничего толком не получится. Мало того, надо помимо языка знать еще и историю, и социологию, и, главное, психологию обоих обществ и понимать, что в них общего, а что разного, что совместимо, а что нет. Что дорого, а что — вуфк.
В институте у нас на английской кафедре рассказывали такую историю.
В годы войны Сталин вел переговоры с Черчиллем. Советский переводчик блестяще справлялся со своими обязанностями. Казалось, нет такой сложной идиомы, которой он не нашел бы эквивалента. И вдруг…
Исчерпав основную повестку дня, Сталин решил поинтересоваться, что премьер-министр думает о своем младшем партнере по коалиционному правительству национального единства.
Переводчик побелел (понятное дело, при Сталине-то страшно), но признался дрожащими губами, что не расслышал. Черчилль хмыкнул, но повторил.
Переводчик покачал головой и сдался: дескать, что угодно со мной делайте, но это я перевести не могу.
Не знаю уж, как его наказали, думаю, не сладко ему, бедняге, пришлось.
Между тем он великолепно знал английский язык. И все прекрасно расслышал и все правильно понял. Но просто не мог поверить своим ушам. Потому что всю его сознательную жизнь слово «империализм» было сродни ругательству. Империалисты никак не могли открыто признаваться в своем империализме. А уж тем более выдавать столь странные пассажи — выражать сожаление, что кому-то такого качества не хватает. Все равно что сказать о ком-то: ничего себе, славный парень, только недостаточно подл и коварен. Такого переводчик представить себе не мог, а потому решил, что ослышался или что Черчилль употребил некое неизвестное ему редкое слово. А потому бедняга и не справился с партийным заданием, опозорился.
Между тем для Черчилля слово это значило что-то вроде любви к империи, имперского патриотизма и имело, разумеется, вполне положительную коннотацию.
Пример, конечно, вопиющий, но далеко не единственный. Между двумя языками часто пролегает бездна — причем не обязательно чисто лингвистическая.
Так, невозможно перевести на английский язык слово «заначка».
А как прикажете перевести на русский глагол
Фраза эта сама по себе — миф, поскольку ее приписывают то королеве Виктории, которой вроде бы не понравились какие-то не очень приличные шутки (по другой версии, неубедительные извинения опоздавшего к ней на встречу премьер-министра). То другой королеве — Елизавете I, которая якобы так отреагировала на сообщение о предательстве одного из своих придворных.
Но все согласны, что это была именно королева, а не король, и что было употреблено множественное монархическое — «мы», в смысле «я, королева»… Но как все-таки перевести на русский? Ближайшее по смыслу, что мне приходит в голову: «Нам не смешно…»
Что само по себе звучит достаточно нелепо. Представьте себе это на русской почве: «Нам, Николаю Второму, не смешно…»
Нельзя перевести на английский слово «блат». (Об этом подробнее в главе XII в разделе «Лондонград».)
И много еще всяких слов, терминов и выражений.
Между двумя народами, культурами, менталитетами — целая стена лингвистического непонимания. Преодолеть ее удается далеко не всегда.
Много лет своей жизни посвятив этой роли — попытке служить мостиком, связывающим две страны, я отлично знаю, как трудно добиться взаимопонимания между людьми нормальными и хорошими, но выросшими в этих двух разных, как Марс и Венера, обществах и культурах.
Таких случаев у меня были десятки. Я часто вызывался быть переводчиком, даже если мне уже это было «не по чину». Знал: от толмача в такой ситуации слишком многое зависит, чтобы поручать чувствительные переговоры профессионалу. Тот ведь буквально и добросовестно все переведет, вот в чем ужас.
Не раз приходилось мне брать грех на душу: при переводе «редактировать» сказанное сторонами. Потому что я знал: если буквально или близко к тексту передать грубость, бестактность, а иногда и непродуманную, очевидную нелепость, сгоряча ляпнутую российским партнером, то проект может быть приговорен к гибели. И наоборот, если не перетолковать недосказанности и намеки английской стороны, то может возникнуть великое недоразумение. А потому следует помогать сторонам понять сущности, а не формы.
Однажды вызвался я посредничать в беседе между главным редактором одной российской газеты и его английскими партнерами. На встрече настаивали англичане, у них появились сведения, что специальная, дорогая, закупавшаяся в Финляндии газетная бумага расходуется не по назначению, возможно, даже разворовывается. Президент компании поручил провести переговоры команде в составе технического директора, бухгалтера и специалиста по бумаге. Он считал, что если эту проблему не удастся разрешить, то вряд ли можно будет доверять такому партнеру и во всех остальных отношениях. Логично? Безусловно, но только не с точки зрения главного редактора русской газеты, который вообще не любил интересоваться такой технической «ерундой», как расход газетной бумаги.
И вот стал он горячиться, заводиться и в резкой, не очень-то вежливой, даже по русским понятиям, форме объяснять, что английские коллеги не тем заняты, что они «дурью маются»: надо думать не о такой мелочи, а о стратегии развития проекта и прочих действительно важных вещах.
И это он заявлял специалистам по бумаге! Горячо убеждал их, что их профессия, их специальность — это так, чушь какая-то. Я уж не говорю о форме: если бы я близко к сказанному перевел «дурью маяться» (хотя это и очень непросто), то, наверное, ровно на этом всему проекту пришел бы конец. Поэтому я перевод отредактировал. Сказал, что бумага, мол, это очень важно и меры будут приняты, но очень бы хотелось также обсудить и другие существенные вопросы…
Когда англичане заявили, что для других вопросов есть другие специалисты, главред взорвался. Я вообще не стал переводить сказанное далее, но дело и так шло к скандалу: англичане с изумлением наблюдали, как их московский гость кричит и размахивает руками.
Мне пришлось применить крайние меры: остановить переговоры, оттащить гостя в угол и уговорить не губить хороший проект. И ведь славный был парень, и журналист неплохой…
Самое печальное, но как бы я ни старался, а рано или поздно все равно происходил срыв и проекты заканчивались вуфком.
Вот почему в Москве до последнего времени так и не было нормальной вечерней газеты типа «Ивнинг стандарт», а ведь она почти родилась. Все для этого было: и инвестиции, и технологии, и ноу-хау… Не было только взаимного понимания и доверия.
И нормальной финансовой газеты очень долго не существовало, пока не родились наконец «Ведомости», которые, как я надеюсь, теперь уже выросли и повзрослели настолько, что блестящее будущее этого издания обеспечено.
А еще один очень перспективный газетный проект погиб оттого, что… Нет, слишком долгий список получится. Лучше вспомню в завершение темы мой любимый переводческий анекдот советских времен, времен классического блата и всеобщего дефицита. Построили англичане суперкомпьютер для перевода и решили его опробовать. Заложили в него по-английски известную библейскую цитату насчет слабости человеческой.
Похоже, компьютер слишком хорошо знал советские реалии того времени и слабовато — Евангелие от Матфея… И еще с толку сбивает, что английское «spirit» может значить и «дух», и «спирт», в зависимости от контекста. Да и «плоть» и «мясо» примерно одно и то же.
Эту женщину я видел издалека на каком-то благотворительном мероприятии. Пробиться сквозь толпу ближе было трудно, да я и не пытался. Тут было сложнее, чем с Дианой: общих знакомых у нас с ней вроде бы не было. Потом вычислил-таки одного, но его вовремя поблизости не оказалось, да и не стал бы он нас знакомить без веской причины, просто для того, чтобы удовлетворить мое любопытство. Ведь как-никак речь не просто об аристократке, а о герцогине Вестминстерской, супруге самого богатого англичанина, миллиардера, которому принадлежит чуть ли не половина центрального Лондона. Да еще вдобавок — крестной матери принца Уильяма, герцога Кембриджского, которому, скорее всего, предстоит в свое время стать королем.
Однако герцогиня волновала меня не в силу своего богатства и знатности или влияния при дворе. Вернее, все эти ее поражающие воображение прилагательные (от слова «прилагаться») интересовали меня не сами по себе, а в сочетании с еще одним необыкновенным обстоятельством.
Издалека успел вроде бы разглядеть: симпатичная женщина, моложавая, живая. Но — типичная англичанка, с соответствующим удлиненным лицом и слегка выдающимся вперед подбородком, узкими губами… На первый взгляд, ничего славянского, русского, и ничего эфиопского, африканского тем более.
После перечня таких критериев любому в России будет понятно о чем идет речь: герцогиня Вестминстерская — прямой потомок Александра Сергеевича Пушкина. Но не только. В ее жилах течет также и кровь династии Романовых, равно как и английских королей. Ну и еще нескольким августейшим домам она приходится родственницей. Однако это как раз неудивительно: все они там, в высших аристократических слоях, друг другу родичи. Но вот Пушкин…
Зовут герцогиню Наталья, и выбор этого имени тоже, конечно, не случаен.
Все началось с другой Натальи — дочери Александра Сергеевича, до невероятности на него похожей. Современники поражались: просто одно лицо, только более светлое, белокожее. Этакий женский вариант, чуть ли не копия своего гениального, но совсем не красивого отца, она при этом каким-то удивительным образом производила впечатление ярчайшей красавицы.
«В жизнь мою я не видал женщины более красивой… Высокого роста, чрезвычайно стройная, с великолепными плечами и замечательною белизною лица, она сияла каким-то ослепительным блеском», — писал современник.
От отца Наталья Александровна унаследовала не только черты лица, но и темперамент, страстность, способность легко увлекаться — до потери рассудка. Едва ей исполнилось семнадцать, шокировала всех близких диким замужеством. Выскочила за Дубельта, сына шефа жандармов.
Дубельт-младший оказался совсем не джентльменом, скорее наоборот. Игрок, он любил карты куда больше супруги, проиграл все состояние, включая немалое приданое. Напившись пьян, жестоко бил ее, топтал ногами, на теле Натальи оставались следы от шпор. Ей удалось развестись — большая редкость в те времена.
Зато второй муж был совершенным джентльменом, но вот беда — иностранцем. Увидев их вместе, основоположница женского образования в России Анна Философова-Дягилева писала Федору Михайловичу Достоевскому: «Так странно видеть детище нашего полубога замужем за немцем. Она до сих пор красива… а муж немец — добряк, чрезвычайно добродушный господин…»
Вот так и случилось, что сильные пушкинские гены пригодились не для создания новых талантов в русской земле, а для укрепления и развития европейских аристократических родов, прежде всего — английских.
Немец был мало того, что добродушный и милый, просто душечка, но вдобавок ко всему из знатнейшего рода Нассау — состоявшего в родстве с главными королевскими домами Европы. Брат герцога Люксембургского, ко всему прочему, принц Николай Вильгельм Нассауский был так знатен, что брак сочли неравным и объявили морганатическим, то есть ничтожным с точки зрения династических перспектив. Но принц был настолько джентльмен, что никакие увещевания родни и даже лишение перспективы наследования Люксембургского престола не могли его остановить и заставить отказаться от любви своей жизни.
Дочку назвали Софией — в честь легендарной основательницы правившей в Англии Ганноверской династии, муж Натальи был ее прямым потомком.
София тоже была хороша и опять вышла замуж «не по чину». Спровоцировала страшный скандал и приступ сильнейшего гнева императора Александра III. Ее мужем стал не кто иной, как великий князь Михаил Михайлович, которого друзья и близкие любовно звали Миш-Миш. Внук Николая I, один из самых популярных Романовых, всеобщий любимец был, по всем описаниям, настоящим джентльменом, достойным внучки величайшего из поэтов.
Недаром местом своего жительства изгнанная из России пара избрала именно Англию. И вот от этого брака и пошли все довольно многочисленные пушкинские потомки на Альбионе, включая, разумеется, и герцогиню Вестминстерскую, а также герцогиню Аберкорн.
Однако среди их предков не только Пушкин и император Николай I, но и английский король Георг И, внук Софии Ганноверской. Что, сугубо теоретически, делает обеих герцогинь потенциальными наследницами английского престола — на каком-то там месте в какой-то там сотне из этого чудного списка.
Пушкинская кровь течет и в жилах многих Маунтбаттенов (они же фон Баттенберги), числящих среди своих предков помимо Пушкина и Романовых еще и королеву Викторию.
С ними вот какая история — знатный немецкий принц, близкий родственник германских императоров и английской королевской семьи (а заодно и последней российской императрицы Александры Федоровны), Людвиг фон Баттенберг десятки лет жил и служил в Англии, внес существенный вклад в строительство британского военного флота. И тут вдруг между его двумя родинами произошел смертельный конфликт: началась Первая мировая война, и ему пришлось делать выбор. Выбрал он Англию и даже фамилию свою перевел на английский — Маунтбаттен, что значит «гора Баттен», то есть ровно то же самое, что по-немецки Баттенберг.
Для родственников же с германской стороны — Гогенцоллернов — Людвиг стал, конечно, предателем…
Так или иначе, но новоявленные лорды Маунтбаттенские на протяжении вот уже нескольких поколений занимают видное положение и при дворе, и в государстве, и в британском обществе. Трагически погиб Людвиг Маунтбаттен-младший (может, его теперь по-русски надо называть Льюисом или Людовиком? — трудный вопрос!). Его, бывшего вице-короля Бирмы, взорвали в 1979 году боевики из Ирландской республиканской армии. То был самый большой «успех» североирландских террористов за все время их совершенно бессмысленной и кровавой борьбы. Бессмысленной хотя бы потому, что на исторической родине, в самой Ирландской республике, давно уже раздумали требовать воссоединения с Ольстером, а границы между двумя частями острова, равно как и с Британией, много лет открыты нараспашку. И в Северной Ирландии установлена широкая автономия. Все входят в единое экономическое пространство ЕС. (А в Дублине говорят в основном по-английски.)
Помимо уже давно свергнутых императорских домов России и Германии, Маунтбаттены связаны близким родством и с греческим королевским родом, тоже давно лишившимся престола. Один его яркий представитель, датчанин, немец и чуть-чуть русский, звался Филиппом Маунтбаттеном, а когда женился на девушке по имени Елизавета, то превратился в герцога Эдинбургского. (Об этом подробнее рассказано в главе про принца — патрона экцентриков).
Да уж, хорошенький такой получился список родственников — Виндзоры, Гогенцоллерны, Романовы (а еще, чуть не забыл, и испанский король Карл, даром что Бурбон, а тоже им родня).
Но вот настал момент, и очередной Маунтбаттен, маркиз Милфорд-Хейвен, женился на Надежде де Торби — дочери Софии и Михаила Романова. Так что их дети и внуки — теперь еще и потомки Пушкина.
И чтобы уже совсем расставить точки над «i»: принцесса Диана тоже им всем дальняя, но родственница.
Уф-ф! Вот как мощно потрудились, куда пробились на английской земле пушкинские гены…
Уверен: это они, английские герцоги, лорды и королевичи, должны за честь почитать, что в их жилах течет пушкинская кровь. Впрочем, судя по выбору имен, почитают: Александра, Наталья…
Мне лично пока удалось несколько раз пообщаться (и то только по телефону) лишь с леди Софией Александрой Гамильтон, дочкой герцога и герцогини Аберкорн. В ней уже все сошлись вместе, она всем родня — от принца Уильяма до королевы, до Романовых и Пушкина. Даже перечислять утомительно.
Но живет в Англии удивительная женщина с глубокими русскими корнями, к королевской семье никакого отношения не имеющая. Тем не менее ее часто принимают за королеву Елизавету II и даже обращаются к ней «Ваше Величество», что женщину эту порядком веселит, а иногда даже и раздражает.
Зовут ее Елена Васильевна Миронова.
Миронова обожает штопать мужу носки, не слишком любит готовить и говорит, что когда наследник престола принц Чарльз вручал ей орден Дамы-Командора Британской империи, то ее грудь настолько смутила его, что бедняга растерялся и потерял часть награды. Хорошо, что помощники вовремя вмешались.
Она со смехом вспоминает, как один из них сказал: «Извините, ваше королевское высочество, вы забыли дать этой даме звездочку».
Но не все истории, публикуемые в прессе про Миронову, идут ей на пользу. Публике не понравилось неожиданное признание актрисы, что в молодости она увлекалась кокаином. Не до конца помогли горячие уверения, что она давно уже бросила это занятие и теперь принципиально выступает против употребления наркотиков.
Но все равно многие негодовали: молчала бы уж лучше! Ведь как-никак общебританская знаменитость, респектабельная дама (в буквальном и переносном смысле), практически королева Елизавета, и вдруг такое!
Елена Васильевна действительно на королеву немного похожа, а сыграв царствующего монарха в одноименном фильме и получив за эту роль «Оскара», стала по всему миру чем-то вроде «второго лица» Елизаветы И. Причем не только в Африке и Азии, но, как ни странно, даже в самой Англии.
Как реагировала настоящая королева на свой образ на экране, на фильм, изображающий ее нормальным, в глубине души тонко чувствующим человеком, вынужденным всегда и везде скрывать свои эмоции и переживания? Судя по всему, фильм пришелся Елизавете по нраву.
Судя по чему? Ведь королева не может прямо высказаться, она ни разу не позволила себе ни похвалить, ни покритиковать произведение искусства, считая, что монарх не имеет права давать подобные оценки и тем самым влиять на общественное мнение. (Принц Чарльз иногда себе такое позволяет, но он, в конце концов, еще только наследник).
Актрисе тем не менее послали сигнал: пригласили во дворец один раз — она вежливо отказалась, была занята на съемках. Ей простили такую дерзость и некоторое время спустя позвали снова. На этот раз она приняла приглашение, и, кажется, общение прошло к немалому взаимному удовольствию…
Елена Васильевна — не родственница Андрею Миронову и его талантливой дочери, и хотя она действительно родилась с той же фамилией, но уже через несколько лет отец, Василий Петрович, поменял ее на Миррен. Видно, искал что-нибудь созвучное, но такое, чтобы помогало сходить за местного, вот кто-то и подсказал: вроде есть такая шотландская фамилия — Миррен. А Елена, соответственно, стала Хелен.
Я посмотрел: и по частоте упоминаний в серьезных СМИ, и по общему тону критики, по спискам фильмографии и так далее явно получается, что Хелен Миррен сейчас британская актриса номер один. По крайней мере в старшем поколении. Ну, может быть, Джуди Денч близко к ней подходит, но все-таки «наша» Елена впереди! В новом поколении на пятки наступает Кира Найтли; та хоть русских корней не имеет, но любит играть русских женщин.
Не знаю, может быть, я невольно принимаю желаемое за действительное, но все мне кажется, что есть в Хелен Миррен что-то неистребимо русское, чуть-чуть залихватское. И в том, как она демонстрирует свою потрясающую фигуру, снимаясь в своем далеко не юном возрасте обнаженной. (Ее прозвали «секс-символом для интеллектуалов».) Или как с наслаждением вытягивает свои длинные ноги в рекламе бизнес-класса одной из авиакомпаний (вот, мол, смотрите, какое расстояние между рядами; но все, конечно, думают только о ее замечательных ногах). Или как она рассказывает про принца Чарльза или тот же кокаин. Признается, что наркотик ей нравился, а бросила она его потому, что узнала из газет, что беглый нацистский преступник, «палач Лиона» Клаус Барбье наживался на торговле этим порошком. Вот этого юная актриса пережить не могла.
Такое впечатление, что врать и притворяться для нее — невозможное дело. Может быть, русские дворянские, офицерские гены повернулись необычной стороной в условиях богемного взросления? По линии бабушки Елена Васильевна — прямой потомок фельдмаршала графа Каменского, героя русско-турецкой войны, а затем и военного губернатора Санкт-Петербурга. А дедушка тоже был потомственным дворянином и военным, полковником царской армии, в Лондон его послали во время Первой мировой войны закупать оружие, так он и оказался в Англии. Молодец, что не вернулся после Октябрьской революции в Россию, а то не было бы у нас у всех такой замечательной королевы…
Хелен Миррен-Миронова не постеснялась поведать всему миру, что во времена ее бурной молодости ее дважды изнасиловали знакомые. Вернее, так: английский термин «date rape» в русском языке полного аналога не имеет. Буквально это значит: «изнасиловать во время свидания» — явление, кстати, крайне распространенное не только в Англии.
Актриса не могла не знать, что ее откровенные комментарии по этому поводу вызовут опять-таки очень негативную реакцию левой части общества и особенно феминисток. Она честно призналась, что хотя подобные действия мужчин все равно должны считаться изнасилованием, все же они существенно отличаются от ситуаций, когда против женщины применяется грубая сила.
Разумеется, дама, если даже она добровольно пришла к мужчине в спальню, все равно имеет право в последний момент передумать и сказать «нет». И если женщину после этого все же принудили к сексу, подобное следует считать изнасилованием. «Но я не думаю, что смогла бы в такой ситуации потащить мужчину в суд», — сказала Хелен — и пожала бурю.
Интересно, что один из самых уважаемых лидеров Консервативной партии Кеннет Кларк недавно попал под огонь просто шквальной критики, когда сказал нечто созвучное. Кларку пришлось извиняться, ведь лейбористская оппозиция уже требовала его отставки с поста министра внутренних дел.
А Хелен извиняться не стала. Пожала плечами — и все. И еще добавила: «Удивительно, как трудно быть блондинкой с хорошей фигурой и большой грудью. Все обязательно считают тебя дурой. А если ты при этом подаешь малейшие признаки интеллекта, то люди полагают себя как будто обиженными, даже обманутыми». Хелен вспомнила, как во время очередных съемок ей нужно было по сценарию играть брюнетку и она перекрасилась. И вдруг, как по мановению волшебной палочки, отношение к ней изменилось, она почувствовала гораздо большее уважение со всех сторон.
Вот такая, неанглийская, казалось бы, открытость, но при этом — врожденный аристократизм в движениях, в манере держать себя, говорить. Недаром самые разные режиссеры постоянно выбирали Хелен Миррен играть королев и императриц. Начиная с Клеопатры в студенческом спектакле.
«Она была еще подростком, а в ней уже чувствовалось что-то королевское», — вспоминает ее первый бойфренд актер Кеннет Грэнэм.
Потом была роль римской императрицы в жутковатом фильме Тинто Брасса «Калигула», затем — королевы Шарлотты в «Безумии короля Георга», Елизаветы I — в одноименном телесериале и, наконец, вершина «монархической карьеры» — Елизавета II в «Королеве».
Но помимо монархов Хелен много еще чего играла и играет до сих пор. В России она более всего известна по фильму Питера Гринуэя «Повар, вор, его жена и ее любовник» и детективному телесериалу «Главный подозреваемый». Ну а теперь и по «Королеве» тоже. Однако в ее послужном списке многие десятки видных театральных и киноролей. Востребованность этой актрисы просто феноменальна.
Никому не известно, сколько еще людей с российскими корнями растворилось в британских массах. Очень многие из них заняли видные позиции в местном обществе. Конечно, все равно не сравнить с Францией, где число таких растворенных эмигрантов первой волны измеряется многими сотнями тысяч. Они исчезли, но не без следа. Ходят слухи, что там среди элиты (и политической, и научной, и культурной) чуть ли не каждый третий — обязательно русский на четверть, а то и наполовину. Но не все хотят это афишировать, и большинство носит совершенно по-французски звучащие имена и фамилии.
Ну еще бы — девяносто процентов отборной российской элиты (плод селекции нескольких сот лет существования Российского государства) влились в генетический пул Франции и других стран (но Франции прежде всего), обеспечив новой родине много чудесных достижений в самых разных областях. Забирайте, что нам не гоже… Действительно, нам-то зачем…
Но эта книга не о Франции, а об Англии, в которой, естественно, российских генов в десятки раз меньше. Однако и тут они тоже дают о себе знать.
Когда я работал на Би-би-си, председателем совета управляющих корпорации был назначен Майкл Грейд. (Теперь он уже барон Грейд.) Личность с большой буквы, эксцентрик и джентльмен, из знаменитой артистической семьи и сам живая легенда телевидения. Но фамилия показалась мне подозрительной. Какая-то уж слишком правильная — точь-в-точь слово «градус» или «степень». И долго не пришлось копаться, чтобы обнаружить: Грейд, как и Миррен, фамилия переделанная. Я подозревал Виноградовых, родственников знаменитого ученого сэра Павла Виноградова, одного из главных специалистов по английскому Средневековью. Но оказалось, нет, слегка ошибся. Предки барона звались Виноградскими и были родом из-под Одессы.
Сложнее, конечно, с заместителем премьер-министра и лидером Либерально-демократической партии Ником Клеггом. Вот разве что в лице его есть нечто неуловимо русское. И имя Николас наводит на размышления (хотя среди моих друзей имеется англичанин Николас, никакого отношения к России не имеющий; впрочем, у него отец был русистом, и это могло повлиять на выбор имени).
Выяснилось, что среди предков Клегга — смоленские помещики Энгельгардты. Это примечательный дворянский род, давший нескольким странам поколения истинных джентльменов — воителей, но и дарителей, защитников чести и достоинства, отличавшихся благородством и благотворительностью. Основал его рыцарь, который спас жизнь французскому королю Филиппу II, за что и получил свой титул и фамилию, означающую «ангел-хранитель».
В Россию Энгельгардты попали в XVII веке, так что к моменту выгнавшей их в эмиграцию революции обрусели как следует. Но и это не все. Еще среди предков Клегга — Игнатий Закревский, обер-прокурор Правительствующего сената. Ну и, соответственно, знатоки биографий замечательных людей России немедленно вычислят на основе этого, что главный либерал-демократ Соединенного Королевства состоит также родственником и легендарной «железной женщины» — Муры (Марии Игнатьевны) Закревской-Будберг, она же графиня фон Бенкендорф.
Женщины, покорившей великое множество выдающихся мужчин: от английского разведчика Локкарта и чекиста Петерса, до писателей Максима Горького и Герберта Уэллса…
Но вообще имя им, покоренным — легион. Причем вроде бы не отличавшаяся особой красотой Мура каким-то мистическим образом сумела подчинить всех их своей железной воле.
Локкарт писал о ней так: «Русейшая из русских, к мелочам жизни она относится с пренебрежением и стойкостью, которая есть доказательство полного отсутствия всякого страха».
Большой комплимент в устах англичанина: ведь это фактически описание одного из самых завидных качеств настоящего джентльмена, в данном случае — джентльвумен. Как и полагается, баронесса вдобавок обладала обманчиво мягкими, завораживающими манерами — в общем, понятно, почему она пользовалась таким успехом в английском обществе. Что, разумеется, заставляет задуматься: выходит, джентльменство не исключительно английское понятие. Просто не в каждой стране джентльменов любят и уважают, кое-где наоборот…
Уверен, что это только вершина айсберга, в Великобритании живет множество добившихся успеха и известности людей с российскими корнями, но поди иногда угадай…
Например, что русского в фамилии Роуз? Правильно — ничего. Ведь фамилия искусственная, как и Миррен. Преобразована из Брянцева.
Так что мало кому известно, что знаменитый в недавнем прошлом шеф торговой фирмы «Маркс и Спенсер» Стюарт Роуз наполовину русский: его отец поменял фамилию, чтобы не мучить местных жителей невозможным для английских языков фонетическим сочетанием. И вообще, мечтал он поступить на государственную службу (и получил место), а там с такой фамилией — ну никак.
Роуз пришел в эту знаменитую торговую фирму (которую англичане любовно зовут: «Маркс энд Спаркс», а русские, естественно, «Маркс и Энгельс») в критический момент ее истории. Как это часто бывает с большими, неповоротливыми и избалованными прошлыми успехами торговыми домами,
Абсолютно все выглядело безнадежным: старообразный дизайн, не то оформление, неправильная реклама, запущенные
Задача выглядела почти невозможной: в
Развернуть такого гиганта — дело архисложное. Большинство специалистов считало компанию обреченной.
Но пришел Роуз-Брянцев и у всех на глазах это невозможное совершил: вывернул «Маркса и Энгельса» наизнанку, реорганизовал, от услуг некоторых поставщиков отказался, с другими перестроил отношения и совместными усилиями нашел новые модели одежды, новых производителей, новых дизайнеров, новые методы рекламы, придумал всякие неожиданные пиар-ходы. И погибший уже было гигант снова задышал. Это казалось почти чудом.
Помимо всего прочего, Роуз был одно время рекордсменом: получал самую высокую заработную плату в Британии — более миллиона фунтов в год. (Знай наших!) Некоторые акционеры ворчали, но большинство проглотило решение совета директоров назначить спасителю просто невиданное по тем временам вознаграждение (с тех пор рекорд уже был побит, и многократно).
Так вот: возрожденный великан уже вовсю дышал полной грудью, годовые прибыли тоже шли на рекорды, превысив миллиард фунтов. И тут вдруг грянул кризис. Он крепко ударил по всей розничной торговле, все показатели покатились вниз.
Акционеры есть акционеры, они не желают различать, где внутренние, глубинные, но уже преодоленные трудности, а где — временные, общего характера осложнения. Роузу стали искать — и нашли — замену. Но перед его сменщиком стоит задача куда менее сложная — перетерпеть, перебиться, пока экономика не выйдет из кризиса. И затем продолжить дело русского англичанина.
А еще российские корни просматриваются у прославленного актера Бена Кингсли, получившего «Оскара» за своего Ганди и кличку «коммунист» за роль Ленина в фильме Дамиано Дамиани, а также у культовых рок-музыкантов Пита Доэрти, Мика Джонса из «Клэша» и много у кого другого. Но про одного знаменитого английского русского, гражданина мира, любимца интеллигенции просто нельзя не рассказать.
Тем более что он-то свою чисто русскую фамилию маскировать и переделывать не стал.
На визитной карточке, которую протянул мне Петр Ионович, помимо приставки «сэр» значился еще только один титул: «Мамбр дель Энститю».
Не сомневаюсь, что у него имелось немало других карточек, необходимых для разных случаев, например визитка посла доброй воли ЮНИСЕФ. К моменту нашей встречи он уже несколько десятилетий отдавал много сил этому делу, помогал детям в развивающихся странах. Но не представляться же так при знакомстве — неприлично бахвалиться добротой и бескорыстием.
Поэтому для таких встреч у него была и заготовлена карточка — для тех, кто понимает по-французски. Или, наоборот — для тех, кто не понимает. Любил он всякие мистификации и розыгрыши. Загадка: член какого-то непонятного «института». (На самом деле — часть Французской академии.)
Но всего на визитной карточке не напишешь, тем более что половина, да что там — и десятая часть его дел и титулов ни на какой карточке не уместилась бы. Он зов и комедиант, он и эксцентрик, он и аристократ. И писатель, и режиссер. А по национальности: англичанин, француз и немец одновременно. Ну и конечно, русский — одна фамилия чего стоит! Возведенный ее величеством в рыцарское достоинство — сэр Питер Устинов.
Каких кровей только в нем не намешано, даже перечислять замучаешься. Помимо русской — французская, немецкая, итальянская, испанская, эфиопская. И без еврея не обошлось, правда крещеного, из Кракова. Покинув родную Польшу, тот нашел себе жену в одной из протестантских миссий Иерусалима — то была одна из прабабушек Петра Ионовича: наполовину немка, наполовину эфиопка. Эфиопские предки, говорят, были тамошней знатью; не исключено, что тоже родственники Пушкина.
На мой вопрос, кем же он все-таки себя считает, сэр Питер отвечает, не колеблясь: «Прежде всего русским». «Правда, находясь в России — в меньшей степени, — на всякий случай добавляет он. И еще, после секундной паузы: — Меня ведь зачали в России». Ах, ну да, тогда не о чем и спорить: это, конечно, решающий аргумент!
Впрочем, к тому моменту я уже знал о сэре Питере достаточно, чтобы не принимать эти размышления на тему национальности слишком всерьез. Да он и сам говорил: «Не обязательно иметь национальные корни, достаточно уметь вести себя цивилизованно».
Сэр Питер был большой выдумщик, фантазер и артист. Он все время творил новый какой-то мир и, как настоящий художник, сам глубоко верил в него — ровно до того момента, пока не изобретал новый. Так и тут: я не сомневался, что здесь и сейчас, в разговоре со мной он, конечно же, и в самом деле прежде всего русский.
Мне тем легче было в это поверить, что внешне, в том числе и манерой говорить, и жестами, и голосом он был невероятно похож на замечательного актера и потрясающего рассказчика, острослова Ростислава Плятта, с которым у меня связаны очень теплые детские воспоминания и которого я не раз наблюдал не только на сцене, но и с близкого расстояния, в домашней обстановке. И еще что-то неуловимое — от Михаила Яншина и еще каких-то великих актеров МХАТа и Малого. Но в то же время и о том, что мой собеседник не раз играл Эркюля Пуаро в экранизациях романов Агаты Кристи, тоже забыть было невозможно. Чувствовалось в нем что-то эдакое вальяжно-бельгийское.
Ко всему прочему, по матери сэр Питер — потомок достославного русско-французского рода Бенуа.
Одна из баек-импровизаций Петра Ионовича звучала так. На встрече с Михаилом Горбачевым он попросил узнать: не родственник ли ему маршал Устинов, бывший министр обороны СССР? На что Горбачев якобы без секунды колебания ответил: и узнавать нечего, нет, не родственник. «Откуда вы знаете?» — удивился сэр Питер. «Он не может быть вашим родственником, потому что у него совершенно нет чувства юмора», — якобы отвечал генсек ЦК КПСС.
Понятное дело, это байка, но надо совсем не иметь чувства юмора, чтобы цепляться к Устинову, ставя его рассказы под сомнение. Ведь его бесчисленные мининовеллы и скетчи были в чем-то сродни не только фольклорным легендам, но и традиции парадоксов Оскара Уайльда. И даже что-то в них было от Льюиса Кэрролла и «Алисы в Стране чудес». В его рассказах сюрреалистические фантазии на темы этой странной жизни красиво и естественно переплетались с очень точными наблюдениями над людьми и над собой, а правда — с вымыслом. И с тонкой английской абсурдной иронией. В конце своего знаменитого романа-мемуара «Dear те» Устинов написал: «Мы через многое прошли вместе, дорогой я, но вдруг я осознал, что мы с тобой совершенно друг друга не знаем».
Ну вот и главный принцип Устинова-рассказчика был — удивить, непременно удивить. Рассказчиком же он, наверное, был самым сильным из всех, с кем мне привелось общаться в жизни (а я уж их навидался!). Один на один, да еще на протяжении доброго часа этот человек совершенно завораживал: еще бы — тебе доставалась вся энергетика, юмор, весь магнетизм, рассчитанный на целые залы.
И вот что он рассказал мне о своем странном происхождении.
Отец сэра Питера барон Иона Платонович фон Устинов был почему-то известен в семье под кличкой Клоп. То, что он не возражал против такого наименования, говорит о многом: о чувстве юмора для начала. Причем юмора оригинального, не каждому понятного.
Но к Ионе Платоновичу мы еще вернемся, потому что человек он был, безусловно, выдающийся, хотя его великие дела остались невоспетыми и не вознагражденными: хорошо хоть, сын за него «отыгрался» — получил все мыслимые и немыслимые награды, титулы и премии (включая двух «Оскаров»).
Каким образом Иона Платонович оказался немцем и фон-бароном? Если верить рассказу сэра Питера, все произошедшее с его семьей по мужской линии напоминает какую-то крутую голливудскую мелодраму.
Все началось с того, что его дед, Платон Григорьевич Устинов (никаких пока «фонов»), нормальный русский дворянин и кавалергард, упал на учениях с коня и сломал ногу. Перелом оказался непростой, нога срасталась крайне тяжело, и он почти два года пролежал на доске в тягостной неподвижности. «Ну что было ему делать? Не „Войну и мир“ же читать? Вот он взял и влюбился в немку из Поволжья — дочь пастора», — говорит сэр Питер.
Для того чтобы жениться на любимой, нужно было переходить в протестантство. Любовь — страшная сила, и все христиане — братья… Платон Григорьевич согласился. Но тем самым совершил преступление. За отречение от родной православной веры в то время наказывали. С ним еще мягко обошлись — выслали в Германию. Там бывший кавалергард отправился в Вюртемберг, королевой которого была Ольга, дочь российского императора Николая I, покровительствовавшая высланным из России. Он неплохо там пристроился и даже получил титул германского барона. Но в семье начались осложнения. Не знаю уж, какой повод дал супруге новоявленный фон Устинов, но страсти накалились так, что та попыталась его убить. В наказание Платон с ней развелся и уехал в Палестину, где нашел свою вторую жену — дочь того самого польского еврея и немки пополам с эфиопом.
От этого брака и появился на свет Иона Платонович по кличке Клоп. Кстати, прозвище это, возможно, объясняется вот чем: родился ребенок недоношенным, крошечным, довольно долго были серьезные сомнения, выживет ли. Его, как уверял меня сэр Питер, спасла авторучка «Ватерман», с помощью которой удавалось кормить младенца молоком. Он к ней так присасывался — не оторвать.
Но вот прошло время, разразилась Первая мировая война, и что же делает немецкий барон фон Устинов? С огромными трудностями добирается до России, чтобы вступить в армию и воевать на стороне первой своей родины, столь сурово с ним обошедшейся, против второй, которая его гостеприимно приютила. Но не успел: заболел и умер в Пскове, по дороге на фронт.
«Что может быть нелепее такого поведения? Это типичный пример нашего русского безумия», — с гордостью говорил восемьдесят лет спустя сэр Питер.
Трагическая ирония ситуации заключалась еще и в том, что спасенный «Ватерманом» и окрепший уже Клоп был тем временем мобилизован и должен был воевать на противоположной стороне — в армии кайзера. Слава богу, хоть не на Восточном, а на Западном фронте.
Дальше путаница и неразбериха продолжалась. По окончании войны Иона был неожиданно признан русским и репатриирован в Россию. Пробыл там совсем недолго, но успел влюбиться и жениться — на Наде Бенуа. А потом они сбежали от революции на Запад. Но не в Германию и не во Францию, а вовсе даже в Англию, чьим типичным представителем и любимым артистом предстояло стать их зачатому в Петрограде сыну.
Выбраться из России было, кстати, совсем непросто. Но вдруг сжалился и помог молодой комиссар. Звали парня в кожаной тужурке Иван Майский, и по очередной странной прихоти судьбы ему предстояло несколько десятилетий спустя стать советским послом в Лондоне.
Да, Голливуд вместе с индийским Болливудом отдыхают…
Но невероятно интересно было не только то, что сэр Питер мне рассказал, но и то, о чем он умолчал — ни слова не упомянув о другой, теневой стороне жизни своего отца.
Дело в том, что есть серьезные основания предполагать, что Иона Платонович Устинов был одним из самых значительных английских разведчиков времен Второй мировой войны. Его досье до сих пор засекречено, но известно, что именно он завербовал, а затем и контролировал одного из самых осведомленных и высокопоставленных агентов внутри немецкого посольства в Лондоне и, видимо, не его одного. Благодаря этому британская сторона была отлично осведомлена о планах Берлина. В своих воспоминаниях сэр Питер лишь упомянул вскользь, что его отец устраивал накануне и во время войны какие-то таинственные встречи между немцами и англичанами.
Но один из бывших руководителей британской контрразведки «МИ5» Питер Райт в своей знаменитой и одно время запрещенной в Англии книге «Ловец шпионов» написал, что в поисках советских «кротов», окопавшихся в высших эшелонах спецслужб королевства, он вышел и на отца сэра Питера. Нужной Райту информацией тот не располагал, но по ходу дела контрразведывательный начальник обнаружил, к своему ужасу и стыду, что человек, который внес столь большой вклад в победу над нацистской Германией, живет в чудовищной бедности, получая абсолютно мизерную пенсию, на которую немыслимо было элементарно прокормиться. (А сын его еще только начинал в то время свою блистательную карьеру и мало чем мог помочь отцу.)
Оказывается, большую часть своей жизни разведчик «Клоп» в штате британской разведки не числился, долгое время вообще считался немцем, работал пресс-атташе германского посольства в Лондоне, приятельствовал с Риббентропом… В результате пенсионного стажа у него не образовалось, а пытаться добиться исключения из бюрократических правил в Англии — дело почти безнадежное (оборотная сторона замечательного качества английского общества, где один закон для всех, и его нельзя, почти невозможно, прогнуть под «понятия», под целесообразность…).
Насколько я понял, Питеру Райту удалось в некоторой степени облегчить участь Ионы Платоновича.
Но вот что интересно: разведчик по природе своей прежде всего внимательный слушатель, а не говорун. А сэр Питер пошел, видимо, не в отца. Все наоборот: именно, что «врун, болтун и хохотун» — и какой же обаятельный!
Триумфы Питера Устинова перечислять еще дольше и утомительней, чем его этнические составляющие. Помимо уже упомянутых «Оскаров» были еще и «Эмми» (четырежды!) и «Грэмми», и «BAFTA», и «Золотой глобус»… Ух, пора переводить дыхание. Один из самых, если не самый титулованный деятель театрального и киноискусства Великобритании, а ведь он еще был и успешным писателем, и колумнистом, за которым гонялись главные газеты и журналы мира, и полиглотом, владевшим добрым десятком языков. Питер Устинов снялся в восьмидесяти восьми фильмах, написал и поставил множество пьес. И даже оперы он ставил часто и успешно! Просто бог знает что за человек…
И при этом истинный джентльмен, дерзкий и острый на язык на сцене или в роли рассказчика, но безупречно вежливый, деликатный, внимательный в личном общении. И самую малость чудаковатый, немножко эксцентричный, в меру рассеянный — в общем, все, как полагается.
И все-таки — прежде всего — гениальный рассказчик. Я наблюдал за залом на его выступлениях: солидные дамы и джентльмены рыдали и задыхались от смеха, почти сползали с кресел. Устраивали ему овации. Говоря по-английски, «ели у него из руки»
Пересказывать Устинова — невозможное, бессмысленное занятие. Но помню, как невероятно смешно изображал он Горбачева. (Я сам чуть из кресла не выпал от смеха). Мне не довелось видеть и слышать его Брежнева, но говорили, что это тоже было нечто феерическое. Причем еще до того, как открыть рот, он что-то такое проделывал со своим лицом, надевал невидимую маску и в мгновенье ока превращался в Леонида Ильича.
А одна из новелл горбачевского цикла, которую он мне поведал лично, звучала так.
Якобы сэр Питер сообщил советскому лидеру, что научился различать, когда тот искренне собирается ответить на вопрос собеседника, а когда пытается лукаво уйти от ответа. «Ну-ка, ну-ка, расскажите поподробнее, — сказал Устинов голосом Горбачева (и выражение его лица тоже стало горбачевским). — Когда вы начинаете фразу словами „Вы знаете“, — это значит, вопрос вас устраивает, и мы услышим ответ… А когда вы начинаете с „послушайте“, значит, мы ничего не узнаем».
«И как же отреагировал на сказанное вами Горбачев?» — поинтересовался я.
«А вот так, — сказал Устинов. И вдруг, опять став на секунду Михаилом Сергеевичем, произнес его голосом и с его интонацией: — Нахал».
Провожая меня, уже в коридоре своей лондонской квартиры, Питер Устинов заговорил серьезно: действительно, коридор — не место для новелл и тем более для шуток. Он вернулся к теме Горбачева, хотел, судя по всему, чтобы я все-таки знал его истинное отношение к перестройке и гласности и концу коммунизма.
«У нас существовал образ России как невероятно скучного, тусклого общества. И вдруг Горбачев все это перевернул. — И дальше Устинов добавил: — Впервые в России сегодня возникает ощущение, что перед вами не толпа, а мыслящие люди».
Когда в 2004 году сэр Питер Устинов умер в Швейцарии от сердечной недостаточности, мне стало грустно. Пресса была полна панегириков, воспевавших почившего до небес. Кто-то из правых, правда, анализировал и критиковал «неправильные политические взгляды» сэра Питера.
Так, например, артисту ставилось в вину, что он сказал как-то на концерте в разгар холодной войны: «Русские мне особенно близки, потому что они прирожденные коммунисты». И немало еще у него было таких саркастически-абсурдных приколов. Лишенные чувства юмора иногда понимали их буквально…
А кто-то из друзей написал, что Устинову, по крайней мере внешне, все давалось настолько легко, что кое у кого это вызывало мучительную зависть. И его пытались свергнуть с пьедестала. Но он не обращал на это внимания. Однако и у друзей создавалось впечатление, что ему просто было скучно долго заниматься чем-то одним, поэтому, почти достигнув верха совершенства в одном из видов искусства, он все бросал и увлекался чем-нибудь другим. Делал только то, что его развлекало.
А я вспомнил еще одну коридорную фразу Питера Устинова: о том, что его внуки во Франции обратились назад в православие. Он не то что гордился этим, но это его очень забавляло. «Круги всегда замыкаются, вот ведь какая штука», — говорил он. И при этом почти не шутил.
Правило шести дюймов (то есть пятнадцати сантиметров с небольшим) существует и в буквальном, и переносном смысле. Англичанам неприятны любые формы фамильярности, даже если речь идет о самых близких людях.
Среди наших добрых английских друзей есть замечательная пара — Кэтрин и Филипп. Она занимается торговлей недвижимостью, хотя, конечно, слишком хорошо образованна и начитанна для такого занятия, но так уж сложилась жизнь. Он — компьютерный гений, но вообще остроумный и тонкий человек. При этом оба не только интересные собеседники, но и предельно отзывчивые и деликатные люди. Близко знаем мы их лет, наверное, пятнадцать.
Как и положено в Англии, каждое Рождество мы должны обмениваться с ними открытками, даже если планируем повидаться на следующий день.
Вообще это отдельная тема, эти открытки, которые надо написать всем мало-мальски хорошим знакомым. У англичан число адресатов может измеряться сотнями, у меня на пике их были десятки, потом я решил, что хватит: буду невоспитанным иностранцем-грубияном, стану поздравлять только самых близких, не больше пятнадцати-двадцати. А то раньше у меня от писания открыток отнималась рука и высыхали мозги, заранее, за два месяца, портилось настроение; это самая бессмысленная и невыносимая для русского человека из английских традиций.
Так вот, все эти годы мы исправно отправляли Кэтрин и Филиппу открытку к Рождеству и, соответственно, непременно получали открытку от них — за двумя подписями, все, как положено.
И вдруг однажды открытка пришла, — но подпись была только одна — Кэтрин.
Филипп же своей, отдельной, не прислал. (Тут тоже важный нюанс: ведь мы сначала, много лет назад, познакомились и подружились именно с ней и только позднее стали общаться семьями. Поэтому в случае серьезной размолвки, при разделе семейной сферы общения, нам надлежало оставаться именно за Кэтрин — это тоже неписаное английское правило.)
Вот таким образом мы узнали, что у наших друзей возникли большие проблемы в личной жизни. И на всех днях рождения и других семейных наших торжествах Кэтрин теперь стала появляться одна, никак происходящее не комментируя. И ничего не объясняя. Но обсуждать вслух это было совершенно невозможно, и тем более не поворачивался язык прямо задать вопрос: что же, в конце концов, случилось?
И вдруг, года через два, прибыла очередная открытка, подписанная снова обоими: Филипп вернулся, видимо, прощенный. И вновь появился у нас в доме, как ни в чем не бывало.
Что это было: уход из семьи? Увлечение другой женщиной? Или глубокая принципиальная ссора? Понятия не имеем — ни мы, ни даже отец Кэтрин, ни ее сестра.
Разгадки никто из нас не узнает, наверное, никогда. Вот так. А если бы у Кэтрин, скажем, был русский муж? Нет, даже представить себе такое жутко.
Среди моих русских друзей, имеющих большой стаж семейной жизни с английскими женами-мужьями — знаменитый радиоведущий Сева Новгородцев. Он долгие годы прожил с английской актрисой, которую смешно называл Арчибальдовной (ее отца, соответственно, звали Арчибальд).
Я упорно допытывался у Севы и у других своих знакомых, оказавшихся в таком положении — каково это, реально жить с реальной англичанкой? И вот что я услыхал: с англичанкой жить хорошо, но иначе, чем с русской. В чем же отличие? Не столько в мелких, хотя и весьма важных бытовых мелочах. Например, после пользования туалетом крышку унитаза надо непременно опустить; об этом легко забыть, но последствия бывают неприятные — супруга воспринимает это как личный выпад. Или посуду в Англии моют странно: бросят тарелки в намыленную воду, а потом сразу вынимают. Что, в свою очередь, обескураживает русского партнера. Эта проблема, правда, разрешается приобретением посудомоечной машины, которая, впрочем, делает с посудой примерно то же самое.
Но важнее другое. Общий тон отношений в семье — иной. Супруги не растворяются друг в друге. Сохраняется суверенитет личности. У каждого имеется свой уголок в доме и, главное, — в душе, куда никто, даже самый близкий и любимый, не допускается. У такой ситуации есть плюсы и есть минусы. Плюс: никто не залезает тебе в глубину души, не следит каждую минуту за твоими эмоциональными состояниями, не требует за них отчета. Это не «жизнь взасос». Души, как и тела, соединяются на какие-то моменты общего счастья, а потом разъединяются и живут отдельно. Минус — русскому человеку бывает иногда холодно и одиноко.
Я знаю множество примеров смешанных англо-русских семей, часто они распадаются или живут не очень счастливо. Да и Сева, после семнадцати лет благополучного вроде бы сосуществования с Арчибальдовной, в конце концов взял и сбежал к золотой блондинке Ольге из Петербурга, с которой, по-моему, счастлив безмерно.
Очень непросто все получилось в жизни художницы Лены. В российской провинции личная жизнь складывалась у нее не слишком удачно: брак, в который вступила по большой любви, распался, потом был период не очень счастливой влюбленности в красавца-немца. Лена работала в рекламном бизнесе и вот однажды сочиняла текст по-английски, и понадобилось ей срочно разобраться, в каких случаях осень будет
Конечно, в Англии провинция не так разительно отличается от столицы. Во многих отношениях жить здесь даже комфортнее, спокойнее и дешевле. А снабжение продуктами и другими товарами, естественно, ничуть не хуже, чем в Лондоне. Воздух чище, стрессов меньше. И притом страна маленькая, до Лондона близко, можно ездить на выставки и спектакли.
Но то, что начиналось как сказка, обернулось потом чем-то иным. Не трагедией, нет. И не совсем фарсом. Но какой-то странной, психологической драмой с элементами комедии и бурлеска. Жить с англичанином оказалось задачей непростой. Пришлось научиться разбираться в комплексах Стивена, понимать, что его обижает, когда он бывает искренен, а когда играет роль. Научиться не обижаться на него. Психический склад англичанина оказался совсем иным, чем у соотечественников. Но Лена большой философ и вообще наделена редким — в любой стране — характером. К жизни и любым сложностям она относится с юмором и фантастическим хладнокровием. Лена подыгрывает мужу, поддерживает его, на ней держится их гостеприимный дом (Стивен слегка богемен, любит устраивать вечеринки, созывать полон дом гостей и в этом совсем нетипичен). Но при этом Лена держится с большим достоинством, нет и намека на какую-то приниженность, зависимость, неполноценность. Нет, она вполне самодостаточный человек, художник к тому же. Живопись ее постепенно пробивает себе дорогу, обретает популярность. И приучилась, притерпелась, притерлась ко всему, кажется…
Еще один Стивен, мой давний приятель и коллега по Би-би-си, нашел себе невесту в Киеве. Произошло фантастическое, просто невозможное совпадение. Вернувшись из Киева как-то незадолго перед свадьбой, он вдруг спросил: Андрей, а твою бабушку случайно не Наталья Константиновна звали? У меня в буквальном смысле челюсть отвисла. Бабушка, бабуся моя была чудесный и добрейший человек, но умерла еще в 1964 году и за пределами семьи почти никому не была известна… Дальше — больше. Стивен извлек из кармана листок на бумаге с генеалогическим древом семьи Остальских.
Какова была вероятность того, что из двухсот пятидесяти миллионов жителей бывшего СССР мой английский друг исхитрится случайно выбрать себе в жены мою родственницу? С которой я не был знаком и лишь смутно догадывался о ее существовании? Для нее это тоже был удивительный сюрприз. Я теперь в любые чудеса готов поверить.
К этому браку я, естественно, отношусь с исключительным трепетом. Катя мало того, что мне родня, но мы еще и нашли много общего, подружились, понимаем друг друга с полуслова. А Стивен — настоящий джентльмен, интеллигент, деликатный, тонкий человек из профессорской семьи. Ведут они себя по-английски, близко к проблемам даже друзей не подпускают. Как ни спросишь, все у них прекрасно и замечательно и лучше всех. Может, действительно так и есть? Вон, дочь Саша поступила в грамматическую (классическую) школу. Теперь, когда их осталось так мало, это вообще подвиг. Сашин и Катин. В последние полгода перед решающим экзаменом Катя ушла с работы и все мыслимое время посвятила подготовке дочери. С другой стороны, не будь у Саши способностей, никакая подготовка не помогла бы…
Еще один счастливый случай — талантливый журналист и блогер Саша Аничкин и его английская жена. Но Саша — человек особенный, большой оригинал, с детства зараженный английским вирусом, самый «британский русский» из круга моих друзей. Причем в его случае это не нечто наигранное, это не поза, а естество. (Как оно, это естество, получилось — разговор долгий и несколько интимный, так что воздержусь здесь от него.) Но, так или иначе, а Саша был не слишком счастлив в браке со своей русской, красивой и милой женой. Тогда, наблюдая за супругами в Москве, я не мог понять, отчего — уж очень они оба были мне симпатичны. Теперь же я догадался, в чем дело: Саша был слишком англичанином! Теперь, он, кажется, обрел счастье и покой, нашел свою британскую половинку — Миранду, с которой вместе они уже нарожали детей и прошли через тяжелые испытания; семья оказалась крепкой, на зависть всякому.
Но вот что оригинально — живут они с Мирандой во Франции и в Англии бывают редко. А Саша, помимо своей основной работы, ведет интереснейший блог — «Тетрадки: что о нас думают в Европе». Каждый день строит он маленький, но очень важный мостик между Россией и Западом, таких мостов очень не хватает…
Англичанину возбраняется открыто проявлять свои чувства: и отрицательные, и положительные, и нежность, и раздражение, и симпатию, и обиду. Когда англичане ссорятся в семье, они выражают недовольство жестом, презрительной улыбкой или молчанием, если же ссора достигнет высшей степени накала, то супруги могут в крайнем случае обмениваться колкими замечаниями вполголоса. Громкие семейные скандалы — привилегия низших классов или психически больных. Ну, или иностранцев, понятное дело.
Вы представляете, как тяжело играть по таким правилам русскому человеку? (Я бы не смог!)
Но вот профессор Лондонской школы славянских исследований Алена Леденева находит, что жить с англичанином просто «великолепно». «Главное — это его искреннее уважение к партнеру, к частному пространству другого человека, настоящее равноправие в семье».
«Ну да, — сказал я в ответ, — начинается с этих потрясающих наше воображение сцен в ресторане, когда пришедшие на свидание мужчина и женщина платят каждый за себя…»
Алена пожимает плечами: «А что в этом особенно скверного? Ведь это значит, что никто никому ничего не должен, ничем не обязан, полное равенство сторон!»
Так что русские, наверное, очень разные: кому мил поп, кому — попадья, а кому — попова дочка. Для кого английский супруг — тяжелейшее испытание. А для кого, Алены например, вовсе даже наоборот — замечательный, светлый жизненный опыт. Но об этой голубоглазой русской женщине, сибирячке, бывшей балерине, я хотел бы поговорить отдельно.
Частенько приходится мне слышать от соотечественников разговоры о закрытости английского общества, о его непроницаемости для «чужих». Не сомневаюсь: в этом есть доля истины. Чужакам всегда и везде не просто. Но первый контраргумент, который приходит мне в голову, называется Алена Леденева.
Есть примеры и другие, но Алену я хорошо и давно знаю лично. Ее внедрение в английское общество происходило медленно и верно — практически на моих глазах.
Балет ей пришлось бросить из-за травмы давно, еще в Новосибирске, где она получила диплом социолога. Потом попала на короткую стажировку в Кентский университет, в город Кентербери. Затем выиграла стипендию в аспирантуру Кембриджа (у англичан все это чуть-чуть иначе называется, но давайте придерживаться знакомой терминологии, различия не принципиальны). Потом опять борьба в жестоком конкурсе — и новая победа, докторантура.
Но этого мало, Алена дважды выигрывала конкурсы в так называемую супердокторантуру. Между тем даже мне, не связанному с миром науки человеку, приходилось слышать, что и один-то раз — это дело малореальное, такой там кошмарный конкурс: на каждое место претендуют несколько десятков сильных, состоявшихся ученых.
— Как вам это удалось? — спрашиваю.
Алена пожимает плечами:
— По крайней мере никакого блата у меня не было, да так это здесь и не работает, — отвечает она.
Слово «блат» в устах Алены звучит особенно выразительно: уж она-то знает, что имеется в виду. Ведь помимо упорства, высочайшей трудоспособности и набора всяких талантов Алене помог чрезвычайно удачный выбор темы исследований. Она села на потрясающего конька, нашла себе выигрышную специализацию, неизменно вызывающую интерес.
Алена — специалист как раз по нему, по блату. Автор нашумевшей в академических кругах книги
— Блата в Англии нет и быть не может, потому что это слово обозначало конкретные реалии в советской экономике дефицита. Что здесь есть — так это
— Тут, в Англии, тоже пытаются иногда конвертировать связи, обретенные в школе и университете, в привилегии. Здесь это называется
Первое впечатление Алены от Англии — что это натуральный рай земной — давно уже развеялось. Оказалось, что рая нет нигде. Однако, даже с учетом всех обнаружившихся минусов, она довольна своей судьбой. Шутка ли, в расцвете лет и сил — уже полный профессор, положение, к которому британские ученые упорно идут всю свою жизнь и многие добираются только к глубокой старости или не доходят вообще.
Направляясь на встречу с Леденевой по коридорам Лондонской школы славянских исследований, я читал таблички на дверях кабинетов и заметил еще две русские фамилии. До полного профессорства ее коллегам не близко, но перед глазами у них —
Алена рассказывает потрясающие воображение истории о том, какие условия создают для ученых в Англии, особенно в этой самой супердокторантуре. Они практически живут при коммунизме. Но и отдачи от них ждут очень большой. Просто огромной.
Роман Кончаков, молодой математик и специалист по компьютерным наукам, выпускник МГУ — представитель другого поколения и выходец из другой среды, но говорит что-то очень похожее:
— Все здесь неплохо, если бы не бессонные ночи…
— Бессонные ночи? — удивляюсь я.
— Ну да, приходится столько работать… Занятие наукой — это как бы хобби, в свободное от основной работы время. При этом ясно дают понять, что если ты науку бросишь, то будешь никто и звать тебя никак.
Роман преподает в Бёркбек-колледже (часть Лондонского университета), и его официальная должность называется
Бёркбек-колледж дает возможность получить высшее образование тем, кто в юные годы этого сделать не успел. Однако это вовсе не какое-то там заштатное заведение, созданное в утешение сирых и убогих и для развлечения неудачников. Нет, газета «Таймс» включила Бёркбек в число двухсот лучших университетов мира.
Роман преподает информатику
За десять лет жизни в этой стране Англия Роману не надоела.
— Англичане — интересные, оригинальные люди, — говорит он. — Больше всего поражает культура
В англичанах Роману особенно нравится сдержанность. Если вдруг случается что-то неприятное, непредвиденное, например вдруг остановился и застрял где-то поезд, все спокойно сидят на своих местах, не дергаются, не нервничают, не говорят на повышенных тонах.
Его жена Лена Балаева, успешная российская журналистка, согласна с мужем: Англичане не лезут в душу, доброжелательны, но при этом сохраняют дистанцию. И еще они никогда не сплетничают, не говорят гадостей об отсутствующих.
Роман и Лена не считают себя англофилами, но в Британии, говорят, им жить «удобно». Наверное, уже научились искусству «недосказанности»…
Сколько здесь русских? То ли триста тысяч, то ли полмиллиона. Точно никто не знает. Даже Елена Рагожина. А ведь ее заслуженно считают одним из главных специалистов по делам русской общины. Ее круг общения чрезвычайно широк — она издает популярную газету на русском языке «Пульс UK» и журнал «Новый стиль», который распространяется во многих европейских странах. До этого Елена много лет издавала газету «Лондон-инфо». В общем, она — дуайен русскоязычной прессы Великобритании.
В любом случае известно, что община растет, и быстрыми темпами.
— Я сужу по косвенным, но очень убедительным признакам, — говорит Елена Рагожина. — Девять лет назад в Лондоне было две русские школы, сегодня их восемь (плюс филиалы): было два ресторана и кафе, стало сто двадцать, было одно-два русских мероприятия в городе в год, а сейчас чуть ли не каждый день что-то происходит! Тираж нашей газеты в былые годы поднимался максимум до четырех тысяч, сейчас же он составляет двадцать тысяч.
Слушая Лену, я вспомнил, как переживал в середине девяностых, что не сумел организовать концерт Окуджавы в Лондоне. Продюсеры сомневались, что смогут заполнить средних размеров зал. Думаю, что они и в тот момент ошибались, ну а сейчас-то уж и подавно. Окуджава собрал бы здесь огромную аудиторию.
Российские студенты рассредоточены по всей Англии. Вы только представьте — дело дошло до чемпионата КВН. Когда был брошен клич, откликнулись пятнадцать университетов. То есть в каждом из них можно было сформировать русскую команду.
Чем же так притягивает Англия? Список причин у Елены наготове, ей частенько приходится отвечать на этот вопрос. Итак.
Во-первых, английский язык — самый знакомый и наиболее распространенный иностранный язык в России. Правда, по-английски говорят и в США. Но Америка далеко, а Лондон меньше чем в четырех часах лета от Москвы и Питера. Нередко бывает так, что муж работает в Москве, а жена с детьми живет в Англии. На выходные прилететь в Лондон не проблема, а вот в США — нереально. И ведь главная забота — это дети, а английское образование по-прежнему очень высоко котируется в России.
Во-вторых, налоговое законодательство: до последнего времени оно было одним из самых благоприятных с точки зрения иностранцев. Сейчас, правда, оно меняется не в лучшую сторону, но пока по-прежнему есть преимущества по сравнению с большинством стран Европы.
Именно на льготную налоговую систему упирают и Марк Холлингсуорт и Стюарт Лэнсли, авторы нашумевшей книги «Лондонград: из России с наличными», ззо Правда, книга посвящена в основном супербогачам, олигархам вроде Абрамовича, Дерипаски, Усманова. Но из этой категории только Березовский поселился здесь постоянно, да и то вынужденно. Остальные же хоть и владеют английскими спортивными клубами, массой престижной недвижимости и фигурируют в списках самых богатых британцев, однако живут и платят налоги в России. Где существует единая для всех ставка налога — тринадцать процентов, а не пятьдесят (столько платят в Британии те, кто зарабатывает больше ста пятидесяти тысяч фунтов стерлингов в год).
Олигархи, конечно, самая заметная часть общины, но в процентном отношении — крохотная. Подавляющее большинство «новых новых русских» в Англии — это представители среднего и малого бизнеса, наемные менеджеры, студенты, молодые и не очень молодые профессионалы. В Сити создали свой закрытый клуб
Художник Сергей Павленко удостоился чести рисовать саму королеву. Картины его тезки Сергея Челика украшали главный христианский храм страны — собор Святого Павла. В четырех оркестрах Великобритании главные дирижеры — из России. Мой близкий друг пианист Михаил Казакевич постепенно стал одним из самых уважаемых и востребованных педагогов, да и концерты его пользуются большой популярностью, некоторые фанаты ездят за ним по всей Британии. Имел бы он больший успех на родине, в России? Этот вопрос мучает и его самого, и его друзей, но ответа не знает никто.
Дочка Казакевича Катя блестяще закончила Кембриджский университет и глубоко интегрировалась в английское общество — у русских это почти всегда происходит уже во втором поколении. Или даже в первом, если люди попадают сюда в юном возрасте.
Однако Михаил с супругой Леной живут в своем собственном, русском культурном пространстве. Но не в гетто, они очень даже в курсе происходящего вокруг — и в культуре, и в политике. При этом англофилами себя не считают, могут иногда и весьма критично отозваться об Альбионе и его обитателях. Тем не менее им также здесь достаточно «удобно».
Интересно, что Елена Рагожина тоже открещивается от ярлыка «англофил», говорит, что видит недостатки и минусы британской жизни. Но — все та же формула — и ей «комфортно» жить в Англии: «Я сразу поняла, что Лондон — мой город», говорит она.
Но далеко не всем здешним русским по душе «страна пребывания». Не всем нравятся и ее жители.
Разумеется, каждый случай индивидуален. Однако у Елены Рагожиной есть одно очень интересное объяснение. Ей кажется, что чаще всего отгадка таится в отношении человека к закону. Склонный уважать закон, скорее всего, приживется в Англии. Потому что здесь все четко: если ты законопослушен, если ты прав в конфликте, государство, суд, закон будут на твоей стороне.
— В России нарушать закон за доблесть считается. Я и сама, живя на родине, поддавалась иногда соблазну нарушить, скажем, правила дорожного движения, проехать по встречной полосе, например. Здесь я тоже могла уступить искушению проехать по автобусной полосе, когда на остальных пробки. (В Англии в крупных городах отводятся специальные полосы для автобусов —
Однако есть люди, которым ничего преодолевать и не хочется, которым так — по понятиям, а не по закону — жить теплее и милее. Когда в «ЖЖ» («живом журнале») обсуждали статью Алены Леденевой про блат и неформальные связи, кто-то написал: «А может быть, наоборот? Неформальные отношения — это нормально. А ненормальна как раз их формализация?»
Разумеется, имеет право на существование и такая точка зрения. И разделяют ее в России очень многие. На вкус и цвет товарища нет. Для континентальных экономических систем это действительно норма. Единственное, что надо иметь в виду: общество, построенное на неформальных связях, не может быть эффективным и по-настоящему свободным. Ведь острая нужда в этих самых связях появляется только там, где надо регулярно обманывать не подотчетное гражданам государство. Но у всего есть оборотная сторона: в борьбе за выживание много поколений русских живут «неформально». Такая жизнь действительно замешана на тесных, теплых личных взаимоотношениях, без которых может показаться холодно и неуютно. (Мне и самому это ощущение не совсем чуждо.)
Осмелюсь предположить тем не менее, что в новые времена высоких технологий и глобализации такая система все же обречена.
Есть, разумеется, примеры, которые невозможно объяснить лишь отношением человека к закону, к формальным и неформальным отношениям, блату или его отсутствию. Ну не нравится кому-то Англия и ее жители, и все тут. А насильно мил не будешь.
С Британией и британцами можно не сойтись характерами по самым разным причинам. Например, я предлагаю вам такой тест. Возьмите одну из самых популярных поваренных книг середины XX века — «Как готовить для загородного жителя»
Вы узнаете, что для начала птицу надо подвесить за ноги, облить бензином и поджечь. Но не дать полностью сгореть, а, загасив огонь, закопать обожженную тушку в землю и продержать ее там примерно две недели. Выкопав, прокипятить в соленой воде, после чего полить спиртом и посыпать порошком карри. Затем тушить в раскаленной печи в течение трех часов. А после всего этого выбросить приготовленную таким способом птицу к черту на помойку, где она будет в полной безопасности, поскольку «даже самая голодная тварь не станет ее есть».
Если вам не смешно, то, наверное, Англия не для вас.
«Бараны, бараны — твои англичане», — звучит в голове незабываемый голос моего приятеля Коли, много лет прожившего в Англии, но теперь вернувшегося в Россию, а потом переехавшего на Кипр.
Умница, даже талант, причем разносторонний, хотя прежде всего классный специалист в своей области — банков и финансов. И чувства юмора вовсе не лишен. Но вот с англичанами у него не заладилось. Не получилось никакого человеческого контакта: все их чудачества, странности и свойства Колю только раздражали. Ну что поделаешь, химия, видно, такая. Несовместимость, наверное, органическая.
Английская жизнь казалась ему зарегулированной и полной бессмысленных, устаревших традиций и тупых запретов. Лишившись точки опоры, чуть выйдя за пределы четко прописанных правил, англичанин, словно выброшенная на берег рыба — ни на что не способен. Так, по крайней мере, казалось Коле.
Особенно его бесило неумение англичан рационально распорядиться свободным пространством в транспорте в час пик. Собственно, и меня это их качество слегка раздражает тоже. Действительно, толпятся у дверей, а в середине вагона метро часто совершенно свободно, даже пустые сидения могут быть. А у входа — давка. «Ну чистые бараны! — говорил Коля. — Бараны они и есть, бараны в бараньей стране».
Бывает, кто-нибудь из более «продвинутых» местных жителей разозлится, да как гаркнет на весь вагон:
Мне кажется, понятно, откуда это идет — все из того же знаменитого правила шести дюймов, привитого с детства отвращения к тесному физическому контакту с другими людьми и вообще неприспособленности к жизни в толпе. Ведь чтобы пройти в глубь вагона, надо
Много лет я был «коммьютером» — это особый английский термин, обозначающий человека, ежедневно в одно и то же время едущего на поезде на работу и обратно. Не удивительно, что даже слово такое специальное придумали, ведь полстраны или больше так живет. Так вот, это сейчас по ветке Фолкстон — Лондон бегают довольно комфортабельные французские поезда с дымчатыми стеклами и бесшумными автоматическими дверями, а на высокоскоростном участке — так и вовсе японские, космического вида, «пули» —
Странная, но понятная, если исходить из вышеописанного английского свойства, идея придать каждому ряду сидений свою, автономную дверь. Когда на очередной станции производилась посадка-высадка, вагон наполнялся оглушительным громом от захлопываемых со страшным шумом и гамом стальных дверей. Это страшно раздражало, очень отвлекало от работы. А ведь остановок до Лондона много…
Кроме того, конструктор этого фантастического изобретения, видимо, не мог себе представить, что будет твориться в таких поездах в часы пик. И тут вот что получалось: в вагоне есть два вида сидений: двух- и трехместные. С первыми все понятно, а вот со вторыми… На трехместные сидения англичане имеют тенденцию садиться только по краям. Ведь если сесть посередине, то окажешься с обеих сторон
Поняв это, я всегда старался занять одно из крайних мест. Даже в час пик был реальный шанс доехать с относительным комфортом и спокойно поработать. Но, конечно, часов в шесть вечера, когда происходит массовая загрузка «компьютеров» в вагоны поездов в центре Лондона, тут уж не до цирлихов-манирлихов: набиваются англичане, как миленькие, словно сельди в бочку, не хуже москвичей или парижан, и каждый сантиметр, а тем более дюйм идет в ход.
Особенности национальной психологии видны и в театре и на концертах. Нас в детстве учили, что протискиваться к своим местам надо, непременно повернувшись лицом к уже сидящим в вашем ряду. В Англии же дело обстоит наоборот. Только спиной! Моей жене это кажется неприличной дикостью. Для англичан же, напротив, неприлично, дико оказываться в столь интимной позиции — лицом к лицу — с незнакомыми людьми.
Но вот в чем англичане действительно дошли до уровня искусства, так это в деле стояния в очередях. Самая удивительная из них — это очередь за напитками в пабе. Профессионалы за стойкой исхитряются безошибочно следить за тем, кто и когда подошел, даже если вокруг образовалась порядочная толпа. И соответственно, обслуживают в строгом соответствии с очередностью. Да и сами клиенты, по моим наблюдениям, вовсе не пытаются, как в других странах, опередить «конкурентов», а смиренно дожидаются законного момента счастья.
Потрясающее свойство английской очереди — спокойствие и безропотность. Даже в самых больших, раздражающе медленно двигающихся, молчат либо, если пришли группой, степенно, негромко беседуют. Нет напряжения. Стояние превращается в этакое светское мероприятие, под стать прогулке. Но от всех участников его, разумеется, ждут неукоснительного соблюдения неписаных правил.
Однажды в московском аэропорту, при регистрации на лондонский рейс, образовалась гигантская очередь. И тут вдруг неожиданно открылась соседняя стойка, и, как это всегда бывает в Москве, повезло больше всего тем, кто первым это заметил. Кто смел, тот и съел. Далеко не первым, однако, заметил происходящее и я. И с опозданием, но ринулся занимать новую очередь и оказался при этом впереди стоявшего раньше прямо передо мной англичанина, реакция которого была еще более замедленной.
Увидев перед собой мою спину, он очень обиделся. Настолько, что пренебрег правилами хорошего тона и моральным запретом на разговоры с незнакомцами. Весь стал пунцовым от возмущения. Прошипел:
Последнее выражение считается в Англии тяжким обвинением.
На что англичанин лишь пожал плечами — остальных пассажиров он не помнил, только меня. Да и плевать он хотел и на римлян, и на волков, а те, захватившие места впереди, плевали на нас с ним и наши моральные дилеммы. Это ясно было видно по выражениям их лиц.
Но все же английское отношение к проблеме очереди настолько очевидно справедливее и разумнее, что я сделал из произошедшего вывод и с тех пор веду себя в этом смысле по-английски, хотя часто оказываюсь от этого в проигрыше, когда попадаю на землю предков, да и во Францию тоже. (Ух, французы показали нам недавно в парижском Диснейленде свое искусство «перепрыгивать очередь».)
Но в других случаях дело обстоит несколько сложнее. Например, местные жители не умеют, да и не пытаются оценить длину очереди к кассам в супермаркете, у них нет русского наметанного взгляда, чтобы определить кратчайшую мгновенно. Британцы покорно встают в ближайшую.
Убили у нас тут в Лондоне двух французских студентов. Ну, убили и убили, дело житейское. Облили потом трупы бензином и подожгли. Тоже в порядке вещей. Но вот что не совсем обычно, так это то, что на теле одного обнаружили чуть ли не пятьдесят ножевых ран, а у другого — и вовсе почти две сотни. Причем большинство ударов были нанесены уже по трупам, то есть после того, как студенты скончались.
Выходит, не какая-то обычная, скучная уголовщина, а то ли садизм исключительный, то ли просто сумасшествие в самом медицинском понимании этого термина. А может, и то и другое вместе взятое. Но, во-первых, надо помнить, что все-таки в стране Джека-потрошителя такие эпизоды (не просто убийства, а с безуминкой) случаются чуть чаще, чем на континенте: острова все же, туман, левостороннее движение и так далее. Так что очень уж изумляться и ужасаться по этому поводу считается дурным тоном и вульгарностью. И вообще, следует проявить сдержанность.
Однако это, допустим, я еще более или менее понимал. Но вот дальнейшее оказалось сложнее.
Не успел Скотленд-Ярд начать свои оперативно-розыскные мероприятия, как в один из полицейских участков Лондона пришел подозреваемый по этому делу — что-то типа явки с повинной. Пришел и сразу к дежурному офицеру: дескать, вяжите, вот он я! Но офицер осадил нетерпеливого: «Вы что, не видите разве — тут очередь! Я дам вам номерок, вы садитесь и терпеливо ждите вызова». Пришедший говорит: «Вы что, не понимаете? Я не просто проситель-посетитель, меня в розыск объявили, по подозрению в совершении особо тяжкого преступления!» А офицер ему в ответ: «Здесь, между прочим, у всех важные дела. Один джентльмен — вон он сидит скромно и терпеливо — пришел заявить о пропаже престарелого родственника. А еще одна дама, тоже дисциплинированно ждущая своей очереди, так вот она подверглась разбойному нападению: подростки в капюшонах часы с нее сорвали. Стресс, между прочим, сильнейший! А еще мы расследуем сейчас особо опасное преступление, из той категории, к которой нам велено относиться особенно серьезно — произошло проявление расизма, хоть и в скрытой форме. И заявители тоже спешат, как и остальные, всем некогда!»
Но и это еще не все. Знаете, что офицер сказал дальше? «И вообще, не следует забывать о презумпции невиновности. Какое вы имеете право себе приговор объявлять, пока мы еще доказательств не собрали, и суд их даже не начинал рассматривать? Эдак каждый себя опасным убийцей объявит! Но если даже предположить, что вы и в самом деле садист и особо жуткий изверг, так тем более, с чего это вам привилегии какие-то предоставлять, без очереди обслуживать?! У нас вообще-то равноправие в стране и демократия! Так что сидите и ждите смирно, пока вас вызовут».
И что вы думаете, уселся разыскиваемый покорно на синенький пластиковый стульчик, сидит спокойно, хоть и ворчит, соседям жалуется: дескать, вот ведь бюрократию развели, формалисты такие-сякие. А соседи слушают его с любопытством, переглядываются: интересно на такого, может быть, ирода посмотреть, только виду нельзя подавать. Один из них даже потом в бульварную газету стукнул: дескать, все правильно, конечно, чин по чину, но не было ли опасности, что подозреваемый скроется в неизвестном направлении?
И вот я задаюсь вопросом: а как бы я повел себя в такой ситуации, если бы в той очереди сидел? И, главное: нашел бы я происходящее удивительным? Потому что если да, то, видимо, не до конца еще освоил я английские правила, не полностью понимаю, как тут все у нас устроено. А значит, и веду себя не совсем адекватно и, видимо, выделяюсь: меня за иностранца несчастного принять могут. А я-то думал…
Обсудил я это происшествие с друзьями — коренными англичанами, хотел на их реакцию посмотреть. Они ухмыльнулись, но в целом, кажется, одобрили поведение полиции. И уж точно нисколько не удивились.
Тогда я повторил вопрос газеты: а что, если бы клиент деру дал? Друзья поморщились: издание бульварное, вульгарное, такие читать не надо. Но все же ответьте по сути, настаивал я. Что, если бы подозреваемый сбежал? Нет, говорят, это маловероятно. Раз уж он решился сдаться, значит, решился. («Гм, — думаю, — в некоторых других странах точно бы осерчал и ушел — поминай, как звали!») Во-вторых, говорят мои друзья, полицейский не так был прост, как ты мог подумать: если что, он тут же за подозреваемым кинулся бы и произвел задержание. И тот все равно бы угодил за решетку, только вся явка с повинной накрылась бы. Зато как красиво напомнили ему о правилах цивилизованного поведения! Ведь очередь для англичанина — с одной стороны, чудовищное насилие над личностью, но с другой — он должен жесткость своей верхней губы показать, все претерпеть стоически. А потому поведение в очереди — это очень важный социальный тест.
Просто постмодернизм какой-то, проворчал я. О нет, отвечают. Так, чуть-чуть снобизма, может быть. Или английского юмора. Что в каком-то смысле одно и то же.
Тут я оживился, обрадовался и говорю: ах, вот в чем дело! Так это он шутил так, дежурный офицер-то! Это был специфический, тонкий, абсурдный полицейский юмор! Как же это я сразу не догадался!
Тогда друзья посмотрели на меня с жалостью и говорят: так, да не совсем… ну как тебе объяснить? Сколько ты в Англии живешь, лет двадцать? Не переживай, еще столько же проживешь — начнешь понимать. Ведь мы и сами-то — не сразу себя иногда понимаем…
Зимой я часто ходил на работу на Би-би-си в твидовых пиджаках. Особенно полюбился мне зеленый, в крупную клетку, с кожаными «заплатами» на локтях. Да еще коричневую кепку замшевую надевал ему в тон. Коллеги по русской службе иногда делали комплименты насчет «элегантности». Местные «коренные жители» тоже отмечали и хвалили, но в голосе слышалась легкая насмешка. «Ты одет как настоящий англичанин», — говорили они. А смысл был такой: «Ну ты и вырядился — никто так уже больше не ходит, разве что выжившие из ума охотники-аристократы». Я понимал, что для них я — пародия на англичанина. Но не сдавался. Мне казалось, что это самая удобная для меня форма одежды, ну и подсознательно, возможно, некая ассоциация с жителями «доброй старой Блайти» тоже грела мое сердце.
Друзья мягко подшучивали, но случалось мне видеть на себе и косые взгляды незнакомцев. И читалось в них: «Это что еще за фрукт? Он что, не понимает, где находится и какие путанные, идитотские сигналы подает своим нарядом? К какому классу прикажете его относить?».
Это правда, что британцы и поныне обостренно воспринимают классовую принадлежность, свою и чужую. Причем у них есть масса способов распознавать ее. Они мгновенно понимают, кто к какому социальному слою относится: не только по одежде, но и по манерам и, особенно по произношению, интонации и так далее.
По употреблению отдельных слов. Например, термином
В британской прессе можно часто встретить сетования по поводу «классовых перегородок», авторы таких статей считают, что это тяжелый пережиток, мешающий стране двигаться вперед. Отчасти это, наверное, правда, но исторически мне кажется, все было не так черно-бело.
Как ни парадоксально это звучит, обостренное классовое сознание было тесно связано с высокой социальной мобильностью британского общества, которой могли бы позавидовать почти все остальные западноевропейские страны (не говоря уже о восточноевропейских).
Элита отбирала для себя талантливых людей из нижних слоев. Сначала из буржуазии, а потом научилась зачерпывать и пониже. Причем начиналось это с детства, когда продемонстрировавшие высокие способности дети бедняков могли получить блестящее образование в так называемых грамматических школах.
Название это историческое, даже архаичное. Их так нарекли в Средние века, потому что там изучали латынь — с особым упором на грамматику. Потом, постепенно, программа их стала расширяться, включая в себя сначала другие языки, а потом и все остальное. Но с самого начала у грамматических школ были две главные особенности: во-первых, они прямо открывали дорогу в университет, даже как бы считались университетским придатком, своего рода подготовительным факультетом. И, во-вторых, значительное число мест в таких школах отводилось бедноте, но бедноте способной и стремящейся к знаниям. Из грамматических школ вышли и Ньютон, и тот же Уильям Харви, а также множество других английских кулибиных и Ломоносовых, видных деятелей в самых разных областях (не говоря уже о Маргарет Тэтчер).
Недавно мне пришлось иметь дело с одним агентством по торговле недвижимостью. Уже через минут пять разговора с подтянутым, совсем молодым еще сотрудником я начал подозревать, что имею дело с выпускником грамматической школы. Уж очень четко, ясно, немногословно, но абсолютно точно формулировал он мысли, с полуслова схватывая, все, что имел в виду собеседник. Какая-то такая особая, стальная дисциплина мысли и слова. Джентльмену всего двадцать шесть лет, но он уже назначен шефом регионального отделения крупного английского агентства. Но с таким
Типичный продукт грамматической школы старшего поколения — друг нашей семьи Питер Флауэрдэй.
(Да, вот такие бывают английские фамилии — Цветочный день, или День цветов!) Тот самый, что, выйдя на пенсию, изучает русский язык.
Питер знает все про добычу и торговлю природным газом. И даже на пенсии он тоже все еще нарасхват. То доклад попросят подготовить аналитический, то на международной конференции выступить, то еще что-нибудь. Только успевай поворачивайся. Хорошо, что у Питера еще много сил и энергии.
Многие поколения его предков были рабочими. Он помнит, как ребенком слышал от деда, который, желая выразить свое негодование, говорил про кого-то: «Ну теперь этого типа только в работный дом
В работные дома попадали те, кто не только не мог учиться, но и у кого руки не с той стороны были привинчены. То есть неспособные ни на умственный, ни на квалифицированный физический труд. Правда, в годины кризисов туда временно могли угодить и рабочие более высоких категорий, но у них оставалась надежда оттуда вырваться.
Словом, попасть в работный дом — это было самое ужасное, что только могло случиться с рабочим, но наделенным чувством собственного достоинства человеком.
Это было место, где работали обреченные на вечную нищету люди — не намного лучше каторги. Их использовали на самой черной, самой неблагодарной и неприятной работе и платили за нее сущие пенсы.
В тоне рассказывающего об этом Питера мне чудится почти одобрение: может, и жестоко было, но по крайней мере эта угроза заставляла человека совершенствоваться, к чему-то стремиться, учиться квалифицированному труду. Просто элементарно стараться, тянуться куда-то вверх. А сейчас? Система социального обеспечения вместе с профсоюзами развратила людей, приучила к тому, что можно получать деньги не за труд, а просто так, в качестве милостыни от государства. К чему это ведет в долгосрочном плане, Англия, а за ней и весь мир, увидала в августе 2011 года. Озверевшие от хронического безделья, скуки и чувства своей отверженности обитатели социального дна устроили серию крупномасштабных погромов и беспорядков. На несколько часов правительство фактически утратило контроль над многими районами Лондона и другими городами.
К XX веку формально был утвержден принцип: в одиннадцать лет дети сдают весьма непростой экзамен-тест, именуемый «11+». И он определяет их судьбу, чуть ли не на всю жизнь. Когда я еще в детстве впервые услышал об этом, то поразился. Примерил на себя, и мне стало жутковато. Не слишком ли рано для такого решающего момента в жизни? В СССР этому соответствовало поступление (или непоступление) в вуз. И то при большом желании можно было иногда получить второй шанс. Здесь же все жестко: дети, показавшие в одиннадцать способности выше среднего, попадали в грамматические школы, в которых бесплатно давали блестящее образование, в большинстве случаев гарантировавшее поступление в лучшие университеты страны. Ну а не допрыгнувшие до высокой планки были обречены учиться либо в общеобразовательной, либо, если состояние родителей позволяло, в частной школе.
До прихода к власти в конце шестидесятых — начале семидесятых радикальной фракции лейбористов-социалистов в Англии действовали тысячи грамматических школ. Я не сомневаюсь, что величие Британии, ее победы и успехи во всяческих областях жизни в большой степени обеспечивались именно этим институтом.
В грамматических школах работали лучшие педагоги, классы здесь были меньше, чем в обычных средних учебных заведениях. Но главное — другое. Особая атмосфера. Учителям не надо было отвлекаться на отстающих: таковых, если они все-таки выявлялись, быстренько исключали. В результате в классе престижным считалось не быть крутым, а хорошо учиться, возникала обстановка конкуренции. Да и просто элементарно общий, суммарный интеллектуальный уровень класса был чрезвычайно высок.
Грамматические школы целенаправленно готовили элиту общества, при этом вылавливая, вычерпывая способных и стремящихся к знаниям детей из всех, даже самых нижних социальных слоев. Не тратя времени и сил на возню с неспособными, ленивыми и не желающими подчиняться строгой дисциплине.
С нравственной точки зрения было чрезвычайно важно, что и представители самых обездоленных слоев общества знали: у каждого способного ребенка есть шанс через грамматическую школу подняться по социальной лестнице. Причем и кое-кто из обеспеченных родителей, которые вполне могли бы позволить себе школу частную, предпочитал грамматическую. Ведь это как орден на всю жизнь, сертификат способностей и трудолюбия. Но, конечно, у кого какие приоритеты: в частных школах вроде Итона завязывались важнейшие связи на всю жизнь…
Главный символ устройства британского общества предложил еще француз Алексис де Токвиль — он объявил им губку.
Эти «губки» работали на разных уровнях и в различных направлениях. Английский высший класс, писал де Токвиль, высасывает из общества таланты и амбиции. Важнейшим «губочным» инструментом были грамматические школы.
Но, продолжая эту традицию, англосаксы научились высасывать таланты и амбиции не только из своего общества, но и из окружающего мира. Вернее, это получалось само собой: так уж Англия была устроена. Давая прибежище континентальным талантам, она сама получала от них огромную отдачу. Таким образом возникал доброкачественный круг — английская свобода и стабильность влекли к себе умы и таланты, которые вносили свой вклад в процветание страны, в дальнейшее укрепление стабильности и свободы.
Но у всего на свете непременно есть отрицательная сторона.
С тех пор в британском обществе и сохранилось это отношение к классам. Идет оно от того, что человек сознательно или бессознательно рассматривает под этим углом любую ситуацию: насколько я признан талантливым и необходимым обществу? И как выглядят по сравнению со мной другие люди: добились ли они большего? Для подтверждения успеха и служили эти смешные атрибуты вроде цилиндров и смокингов. Ну и конечно, принятые в элиту новички были самыми жуткими снобами, презиравшими тех, кому не так повезло. Увы, такова человеческая натура — даже в Англии…
И еще один, еще более серьезный отрицательный результат работы «губки».
Если на протяжении многих поколений тщательно просеивать человеческий материал, отбирая лучших, способных и одаренных, поднимая их вверх по социальной лестнице, то что же остается внизу? А что остается после многократного выжимания? Жмых?
На представителей деклассированной части английского общества и других так называемых низших классов просто больно смотреть. Среди них много толстых, заплывших, неряшливого вида людей с ужасными зубами и тупым выражением на лоснящихся лицах. Из этой среды выходят футбольные хулиганы и нацисты-погромщики, но это еще выдающиеся экземпляры, большинство же — просто так называемые «диванные картофелины»
Какие-то совсем другие, неангличане. Конечно, увлечение «социальным государством» усугубило ситуацию, позволило целым поколениям нигде не работать, живя на пособия по безработице, пособия на жилье и на каждого очередного ребенка. Но тут видны и результаты многовекового отрицательного отбора. Обратная сторона долгих веков успешной социальной инженерии.
Всеволод Овчинников в «Корнях дуба» и многие другие советские журналисты любили в связи с этим цитировать Дизраэли, считавшего, что в Англии существуют две нации, которые «управляются различными законами, следуют различным нормам поведения, не имеют общих взглядов и симпатий и не способны к взаимопониманию».
И с этим нельзя не согласиться. Но совсем не в примитивно марксистском понимании. Действительно, две нации, правда со времен Дизраэли пропорции сильно изменились — верх теперь во много раз больше низа. Как показали уже упомянутые страшные погромы августа 2011-го, если эта вторая, «низшая» нация восстанет, мало никому не покажется…
Однако исторически «две нации» не были разделены такими уж герметическими классовыми перегородками. Все относительно: они были более проницаемы, чем те, что существовали в других странах и эпохах, например в советской номенклатурной системе. Но распахивались ворота только перед самыми способными, трудолюбивыми и энергичными.
Главный экономический обозреватель «Файнэншл таймс» Мартин Вульф полагает, что Англия ближе всех стран мира подошла к созданию меритократии (буквально это греческое слово означает «власть достойных») — государства, правящий класс которого формируется строго по принципу интеллектуальных и прочих способностей. Но новые веяния в общественном сознании, торжество попсовой массовой культуры остановили развитие Англии в этом направлении, считает он.
Надо признать: для обделенных природой людей со способностями ниже средних это был жестокий мир. И начиная с семидесятых годов, после прихода к власти радикальной фракции Лейбористской партии, во имя торжества равенства — уже не возможностей, а положения — началось планомерное уничтожение грамматических школ (их сейчас осталось всего сто шестьдесят четыре, по всей Англии). Такой вот парадокс: не частные школы, предназначенные для богачей, вызывали главную ненависть социалистов, а грамматические, предназначенные для талантливой бедноты. Почему? Предполагаю, что их существование противоречит главному посылу левых: дескать, все люди рождаются абсолютно равными и из любого, при правильном воспитании, можно сделать гения, например, Моцарта.
Насчет Моцарта я не преувеличиваю. Эту идею пытались научно обосновывать солидные профессора из солидного английского университета. Кто-то смеялся, читая про подобные изыскания, а кто-то говорил: «А что, может быть, в этом что-то есть…»
Если бы министры-социалисты добились своего, сейчас в Англии не осталось бы ни одной грамматической школы. Министр просвещения Дэвид Блэнкет сделал знаменитое заявление: «Читайте по губам — больше не будет селекции». (Селекцией в Англии называется отбор детей по способностям.)
Формулировка эта выглядела тем более пикантной, что сам Блэнкет слеп. Кстати, успех его политической карьеры в британском обществе о многом говорит сам по себе. Часто вы видели министров, передвигающихся с собакой-поводырем по коридорам власти?
Противники грамматических школ считают, что надо не создавать привилегированные элитные учебные заведения, а подтягивать до их уровня все остальные. Чисто теоретически звучит замечательно — на уровне пожелания или тоста. На практике же выравнивание происходит по уровню ниже среднего.
Блэр хотел затормозить процесс. Он не мог поверить в такую логику: если уничтожить лучшее, худшее подтянется до более высокого уровня. Кроме того, ему важно было сохранить поддержку юго-востока Англии, прежде всего богатого графства Кент, где грамматические школы были (и остаются до сих пор) очень популярными.
Поэтому Блэнкету пришлось брать свои слова назад, изворачиваться, объяснять, что его неправильно поняли, неправильно прочитали по губам.
А потом он и вовсе перешел в Министерство внутренних дел и был очень неплохим министром, пока его не подвело повышенное либидо. Его романы (вот это слепой!) получили скандальную известность. Сам-то Блэнкет не был женат, но некоторые его избранницы были замужем…
В результате атаки на грамматические школы социальная мобильность начала падать и настоящей меритократии в Англии пока не получается… Чтобы угодить общественному мнению, престижные университеты при наборе студентов практикуют так называемую «позитивную дискриминацию». Что это такое, объясняет популярная карикатура: знатная леди, беседуя с сыном в родовом замке, говорит ему: «Теперь, когда тебе исполнилось восемнадцать, ты должен знать правду: твой настоящий отец — садовник… Надеюсь, это поможет тебе поступить в Оксфордский университет».
Между тем англичане продолжают мучиться национальным комплексом: кто-то крепко вбил им в головы, что они живут в некоем суперклассовом обществе и из этого происходят все социальные проблемы, и не только. Надо признать, Маркс оказал на мировоззрение левой части британского среднего класса огромное влияние, в то время как рабочий класс остался к марксизму равнодушен.
В уже цитировавшейся книге Кейт Фокс «Наблюдая за англичанами» все в основном из классовых понятий выводится и ими объясняется. Даже мода на какие-то предметы и товары. Так, например, «форд-мондео» многие преуспевающие британцы игнорируют, хотя эта модель не хуже других, пишет Фокс и заключает, что это служит доказательством и проявлением обостренного классового сознания.
На самом деле этакие фобии и иногда труднообъяснимые моды случаются везде и повсюду. В России, например, мне тоже приходилось не раз слышать рассуждения о непрестижности той или иной марки машин, не всегда поддающиеся разумному объяснению. Да я уверен: каждый читатель и сталкивался с подобным! Все эти моды и фобии действительно связаны с социальным статусом, но чаще речь идет о попытке обрести формальные символы — доказательства личного успеха: нувориши или просто поднявшиеся из грязи в князи везде примерно одинаковы.
Даже в советские времена эти знаки существовали: телевизор «Рубин», например, а тем более автомобиль (желательно, «Волга»). Заветный треугольник — «квартира, машина, дача», обладание ондатровой шапкой (которая на самом деле грела ничуть не лучше заячьей) — все это были прежде всего знаки социального преуспевания. Любили некоторые издеваться над икрой на праздничном столе как символом того, что «жизнь удалась» — но ведь в СССР часто так оно и было! Свои социальные фетиши есть и в любом другом человеческом обществе: в этом смысле англичане как раз совсем не оригинальны.
Но Кейт Фокс умудряется даже вековые национальные черты англичан выводить из некоей особенной классовой чувствительности. Например, действительно странную для такой успешной нации черту, как робость, склонность смущаться при контакте с незнакомыми людьми, плохую способность к социальному общению. И об этом свойстве британцев действительно следовало бы поговорить отдельно.
Надо отдать должное Фокс: она в итоге признаётся, что так до конца и не знает ответа на вопрос, чем определяется национальный характер. Но все же тяготеет к марксистскому объяснению.
Долгое время проживший в Лондоне Карл Маркс считал, что в Англии все измеряется «кровью или золотом», а то, что еще и свободой и достоинством личности — этого он не замечал или не желал замечать. Видел только одну сторону медали, а на другую смотреть не хотел. Хотя многие вещи формулировал метко. Например:
«Земельная рента консервативна, а [торговая] прибыль прогрессивна, рента национальна, а прибыль космополитична, рента верит в официальную церковь, а прибыль от рождения — диссидент». Замечательно сказано, даже блестяще. Эта цитата могла бы даже стать эпиграфом к этой книге. Но Маркс не заметил, что в Англии по крайней мере «рента» постепенно, медленно, но неуклонно коммерциализировалась, а «прибыль» стремилась к аристократическому стилю и приобщалась к знати. И они в итоге перемешивались между собой.
И еще одно обстоятельство, на которое, Маркс как диалектик вроде бы должен был обращать больше внимания: не всегда консервативность — это плохо. Консервативность необходима для баланса. Если же все время дуть только в дуду прогресса, если только и делать, что силы консерватизма в угоду прогрессу уничтожать, то общество разбалансируется, сорвется с тормозов, свалится в овраг или даже в пропасть (что, собственно, и произошло в некоторых хорошо известных нам странах).
В каком-то смысле центральная причина всех английских успехов — именно способность неизменно выдерживать баланс.
Интересное явление — отношение Маркса к евреям. Любопытно было бы понять, как он пришел к знаменитому выводу, что освобождение общества и самого еврейства — в ликвидации еврейства. («Эмансипация евреев… есть эмансипация человечества от еврейства».) Можно предположить, что на сознательном или бессознательном уровне за этим стояло: если больше не будет евреев, то и его, Маркса, никто больше евреем, жидом не назовет.
Он всю жизнь свое еврейство изживал, старался избавиться от него, оторваться от корней с яростью новообращенного (хотя крестился его отец). Не исключено, что отвращение к «еврейским свойствам» или тому, что принято было таковыми считать, изначально и подвигло Маркса искать путь к утопии без денег, без торговли («торгашества») и без ростовщичества. Поселившись в Англии, он быстро разглядел вокруг себя «еврейские черты» — страна тоже жила товаром, капиталом, золотом. Когда Маркс обличает «жадность, материализм, эгоизм, отсутствие высоких ценностей», то не сразу поймешь, о каком из двух несимпатичных ему народов идет речь.
«Деньги — ревнивый бог Израиля, выше которого нет и не может быть никакого Бога», это сказано вроде бы о евреях, но в переносном смысле может быть отнесено и к Англии, какой Маркс себе ее представлял.
Интересное совпадение: эта параллель — между евреями и англичанами — веками была и остается одной из любимых тем французских крайне правых националистов. Один из них, некий Луи Мартен, написал в конце XIX века популярную брошюру под названием «Не еврей ли англичанин?». Он близко подошел к положительному ответу на поставленный в заголовке вопрос, а потому предупреждает всех об «англо-еврейском заговоре», направленном на создание Соединенных Штатов Европы и вообще на подчинение мира. Автор также утверждает, что евреи проникли в Англию под видом англосаксонских племен и в доказательство приводит озарившую его догадку, что слово «
Парадоксальным образом Дизраэли, получивший титул графа Биконсфилда, в некоторых отношениях мог бы согласиться и с Марксом, и с антисемитом Луи Мартеном. Легендарный британский премьер тоже верил в общность судьбы евреев и английских протестантов. Но только с противоположным знаком — плюсом, а не минусом.
В России имеет хождение анекдот: почему в Англии нет антисемитизма? Ответ: потому что англичане не считают себя глупее евреев и им нечему завидовать.
В этой шутке, разумеется, есть доля шутки, но и доля истины тоже. Главная причина процветания евреев в англосаксонских странах, их в целом гармоничных отношений с местным населением коренится все в той же культуре терпимости, которая так много дала Британии и дает до сих пор. А культура эта, в свою очередь, есть результат особой модели развития, которую посчастливилось Англии избрать.
Впрочем, до тех пор, пока модель эта не укоренилась, у английских евреев, точнее, иудеев проблем хватало.
Был период — почти триста пятьдесят лет — когда под давлением Ватикана и английских баронов адепты иудаизма были и вовсе изгнаны из страны. Запрет был снят только в XVI веке. Но в 1700 году в Лондоне квакеры построили в подарок вернувшимся первую синагогу, причем балки для потолка храма пожертвовала сама королева Анна.
«Губка»-Англия с готовностью всасывала таланты и амбиции — и еврейские не были исключением. Правда, в XIX веке правительству и палате общин потребовалась четверть века, чтобы преодолеть сопротивление палаты лордов и снять запрет на избрание иудеев в парламент. Вернее, избираться они могли сколько угодно — Лайонел Ротшильд преуспевал в этом множество раз. Но потом, при вступлении в депутаты, надо было приносить присягу на Библии. Один раз Ротшильд добился разрешения присягать на Ветхом Завете, но, когда он опустил в присяге эпитет «христианская» перед словом «вера», его вступление в должность не было признано законным. И только в 1855 году лорды наконец сдались…
Но еще за восемнадцать лет до этого королева Виктория впервые даровала наследственный титул баронета еврею, не отказавшемуся от веры предков. Еще через несколько лет пал и последний бастион: иудей стал пэром, лордом.
Впрочем, что касается формальных аристократических титулов, то Австро-Венгрия опередила в этом смысле Англию, первой сделав своих Ротшильдов баронами. Правда, это ей мало помогло…
Официального антисемитизма в Англии нет уже лет пятьсот, бытового очень мало. Я расспрашивал своих друзей-евреев, сталкивались ли они за свою жизнь с его проявлениями в Англии, прямыми или косвенными, и ответ неизменно был: нет, не приходилось. Слышали какие-то истории, читали в прессе, но лично — нет. (Что касается отношения к евреям британских мусульман — это отдельная тема.)
Люди старшего поколения рассказывают, что до Второй мировой войны в английских провинциальных школах вполне можно было услышать рассуждения учителя о евреях, которые «нашего Христа распяли». Да и чернорубашечники Освальда Мосли по городам маршировали или пытались маршировать; правда, среди широких масс они поддержкой не пользовались никогда.
После войны этого было уже не увидеть, хотя Англия подарила миру пару убежденных отрицателей холокоста. Но это неизбежно, это оборотная сторона британского плюрализма: здесь никогда и ни по какому вопросу не будет полного единодушия.
Какой-то стратегический союз, чуть ли не нутряная близость англичан с евреями — это, конечно, миф. Но интересно, как часто его пускали в ход: от Маркса до кайзера, от французских правых до немецких национал-социалистов. Все, кого раздражали, доводили до зубовного скрежета «торгашеская свобода» и культ индивидуализма. Все это ассоциировалось с еврейством, а учитывая «странное» отсутствие антисемитизма в Англии, ярлык «иудаизированной Британии» очень многим казался убедительным.
10 ноября 1918 года император Германии Вильгельм II бежал в нейтральную Голландию, где он нашел приют в Утрехте, в историческом замке Амеронген, принадлежавшем графу Годарду Бентинку. Война была проиграна, династия Гогенцоллернов низвержена, империя утрачена… Главный враг кайзера — «коварная Англия» — торжествовал. Многие считали императора лично ответственным за произошедшую катастрофу. Придворные и монархисты ожидали, что кайзер сделает то, «чего требует честь», — ринется в атаку и погибнет в бою или пустит себе пулю в лоб. Но Вильгельм не сделал ни того, ни другого. Вместо этого, прибыв в поместье графа, он первым делом попросил чашку «настоящего, хорошего английского чая».
Вообще в быту у кайзера была масса англоманских привычек, за что кое-кто из ближнего окружения прозвал его Вильгельмом-англичанином. Это неудивительно, учитывая, что его мать была англичанкой, дочерью королевы Виктории. Ее и назвали в честь матери тоже Викторией, а все близкие звали по-английски: Вики.
И именно мать задавала тон в семье.
Это был классический, почти по Фрейду, случай, когда властная женщина пытается воплотить в сыне придуманный ею образ, навязывает ему свои вкусы и пристрастия, а он никак не может ей угодить. Вики писала, что у Вильгельма нет «скромности, доброты, доброжелательности, уважения к другим людям, способности забывать о себе, смирения». Отчаявшись добиться своего, Вики приходит к печальному выводу: «Я скорблю о Германии… наш сын… изберет ложный путь и позволит дурным людям склонить себя на дурные дела».
Вильгельм всю жизнь боролся с матерью, даже после ее смерти. Все ей что-то доказывал, и образ почти родной ему Англии слился с любимым и ненавистным материнским образом. В этом затянувшемся подростковом бунте и коренится одна из причин Первой мировой войны.
Такая постановка вопроса, естественно, приведет в негодование марксистов и всех, кого приучили считать, что война была вызвана неразрешимыми противоречиями между империалистическими государствами, и никакие субъективные факторы тут ничего изменить не могли. Это некая аксиома, якобы не требующая никаких доказательств.
И действительно, существовала масса факторов объективных — накопившихся противоречий, всевозможных конфликтных зон и несовпадения интересов, которые подталкивали государства к схватке. Но почти все эти конфликты могли быть разрешены каким-то иным, менее кошмарным образом. Ведь мировая война оказалась столь разрушительной, что и победа в ней стала делом почти бессмысленным. Последствия были ужасны для всех — Австро-Венгерская империя, например, и вовсе исчезла с лица земли. Другие участники драмы оказались в катастрофическом положении, многие балансировали на грани гибели, и каждый был отброшен в своем развитии назад на десятилетия. Одни революции и гражданские войны (в Германии, Венгрии, России) чего стоили…
Не менее острые противоречия возникали в мировой политике и до и после, но обычно находились другие решения, иногда — мирные, иногда — с применением военной силы. Но дело не заходило так далеко, чтобы ставить существование государств и самой европейской цивилизации на грань уничтожения. Например, Балканские войны начала века, Русско-японская война 1904–1905 годов, Американо-испанские войны — этот список можно было продолжить. Померившись силами, стороны вовремя останавливались, заключали перемирия, а потом и постоянные мирные соглашения. Так, даже бездарные и самонадеянные российские правители догадались, что лучше отдать Японии половину Сахалина, чем ставить на кон судьбу династии и империи. И те же франко-германские территориальные споры, которые многим историкам, с французской подачи, нравится считать центральным европейским конфликтом, могли быть разрешены по-другому, без взаимного сокрушения.
Всеобщей тотальной бойни можно было бы избежать, если бы не главная, самая жестокая вражда — между Германией и Англией, которую подогревал до невероятных температур лично император. Эта конфронтация раскочегарила и все остальные конфликты до гибельного уровня. И лишила всех других действующих лиц возможности искать компромиссы. Компромиссов с матерью у кайзера быть не могло!
Если учесть, что Вторая мировая война стала как бы вторым таймом Первой, своего рода матчем-реваншем, то окажется, что сложные семейные отношения германского императора во многом определили историю XX века…
Конечно, и реакция Англии иногда была преувеличена, ведь паранойя заразна. Но вообще-то, станешь параноиком, когда такой вот насквозь милитаризированный дядька, с этакими невероятными усищами, постоянно позирует с жуткими саблями в руках и свирепо глядит в объектив. При этом он с утра до ночи бредит именем твоей страны. И дело не ограничивается воинственными лозунгами: идет тотальная милитаризация германской экономики, ставится задача создать самый мощный в мире военно-морской флот, открыто говорится, что он должен обязательно превзойти свой британский аналог. У такого флота могло быть только одно предназначение…
Вражда эта в сердце Вильгельма накалялась постепенно, по мере того, как выгорала любовь и оставалась одна ненависть. Еще в 1895 году кайзер, считавший себя кем-то вроде живописца, нарисовал картину, передающую совсем другое мироощущение. (Интересно, что он, как и Гитлер, полагал себя нереализованным художником, а со Сталиным его объединяло общее врожденное уродство — плохо действующая, короткая левая рука).
На той картине, подаренной близкому родственнику и другу (российскому самодержцу Николаю И) Вильгельм изобразил народы Европы на краю пропасти, прячущимися за спиной могучей и отважной Германии, которая указывает на Восток, откуда исходит «желтая опасность». Мужественный германец держит за руку робкую, напуганную девушку — Британию. Не бойся, мол, красавица, я тебя защищу! Николай ответил благодарственной телеграммой. Он назвал картину «charming» — очаровательной, милой. Вообще кузены общались по-английски: для них обоих это был фактически второй родной язык.
Но пару десятилетий спустя кайзер видел главную опасность для себя исходящей уже с Запада, а не Востока. А робкая девица Британия превратилась в его сознании в коварную и опасную интриганку. Заодно врагом стал и любезный друг Ники…
Гонка морских вооружений, развязанная кайзером, приближала войну.
Даже само немецкое общественное мнение не могло взять в толк, зачем вдруг понадобилось Германии создавать гигантский флот, да еще такой ценой — фактически это стало главным общенациональным проектом, в жертву которому приносилось все остальное.
Строительство флота разоряло страну, колонии тоже оказались убыточным предприятием и ложились тяжким бременем на национальную экономику. Но кайзер упорствовал, доказывая что-то самому себе и продолжая яростный заочный спор со своей теперь уже покойной матерью. Ведь она превозносила Англию как образец морской державы. Ну вот, он покажет, что и Германия может быть владычицей морей. А вот какое объяснение кайзер предложил правителям европейских стран.
«Все долгие годы моего правления мои коллеги, монархи Европы, не обращали внимания на то, что я хотел сказать. Но совсем скоро, когда у меня появится мощный военно-морской флот, им придется начать меня уважать», — объявил он. Слова глубоко закомплексованного человека…
При жизни бабушки (королевы Виктории, которой он побаивался) Вильгельм не очень-то позволял себе показывать зубы. Но не стало бабушки, умерла и мать, так и не приняв своего сына таким, каков он был.
Знаковым событием стал ранний разрыв императора с Бисмарком. Формально причиной увольнения «железного канцлера» были внутриполитические разногласия, но на самом деле кайзера не устраивали взгляды Бисмарка на международную ситуацию. Британию тот считал опасным конкурентом, но стремился по возможности не допускать военного противостояния с ней и уж точно не страдал ни англофобскими, ни англофильскими комплексами. Войны же с Россией Бисмарк призывал избегать изо всех сил. Не одобрял он и антисемитизма, считая его «вульгарным». Вне всякого сомнения, рационально мыслящий канцлер никогда не согласился бы разорять страну ради сомнительной гонки морских вооружений. Когда канцлера спросили, что он думает о борьбе за африканские колонии, Бисмарк сказал: «Моя карта Африки — в Европе. Вот Россия, а вот Франция. А мы посередине. Вот так выглядит моя карта Африки».
Вскоре от Бисмарка и, главное, от его политики, не осталось и следа. Германия отдавала все свои силы строительству самого могучего в мире военно-морского флота, готовясь к глобальному противостоянию с Британией. В 1909 году в злополучном интервью английской газете «Дейли телеграф» кайзер попытался успокоить британцев, но лишь еще более укрепил их в представлении о смертельной опасности, исходящей от Германии и лично от ее императора.
Фантастический текст интервью давал богатый материал психиатрам, уж больно оно было похоже на поток сознания больного, пытающегося добиться любви и признания от своей будущей жертвы. Вильгельм упорно доказывал, что он — чуть ли не единственный истинный друг Англии во враждебной Альбиону Германии. В подтверждение дружеских чувств он приводил какие-то отдельные, вырванные из контекста или сомнительные факты, «забывая» о других (а может, и действительно не помня о них в тот момент; избирательная память свойственна психопатам). Например, он запамятовал о восторженной поздравительной телеграмме, которую направил лидеру антибританского движения буров, президенту Республики Трансвааль Паулю Крюгеру по поводу военного поражения, нанесенного англичанам.
И главное, ради чего было затеяно интервью, — утверждение, что строительство гигантского военно-морского флота Германии направлено против кого угодно, но только не против Британии, — не подкреплялось никакими разумными доводами или доказательствами. В контексте такого интервью заявление это было воспринято как издевательство. Тем более что кайзер назвал англичан «сумасшедшими, словно мартовские зайцы» (популярная английская идиома для обозначения совершенно бессмысленного, глупого образа действий), поскольку они отказывались верить в его исключительное миролюбие.
Навязав своей стране искусственный приоритет, пытаясь превратить Германию в великую морскую державу, кайзер шел против шерсти, против привычек и традиций. Чтобы обеспечить общественную поддержку своим проектам, он вынужден был постоянно раздувать националистическую истерию. В Англии агрессивное поведение Вильгельма II воспринималось как доказательство опасений, что прусская военщина действительно мечтает захватить весь мир и прежде всего — уничтожить Британскую империю.
Что подтверждалось статьями в германской прессе, проникнутыми невероятной, просто бешеной англофобией. Получалась самоиндукция ненависти: Вильгельм поощрял и привечал авторов антианглийских статей (чем злее, тем лучше) и в то же время сам верил опубликованному, читал вслух семье и приближенным и после этих чтений ненавидел Британию еще пуще.
Дело неминуемо катилось к войне, хотя бы потому, что из-за строительства флота Германия наделала таких долгов, что оказалась на грани банкротства: теперь война необходима была хотя бы для того, чтобы все на нее списать.
Все это происходило на фоне тектонических социальных сдвигов в Германии. Процесс «перетаскивания» помещиков-феодалов в буржуазию (так называемый прусский, или юнкерский путь) в целом походил на то, что уже случилось в других европейских странах, и, по сути, не так уж резко отличался от других образцов. Правда, в Англии, в условиях морской, торговой цивилизации, «торгаши» давно задавали тон и активно перемешивались с аристократией. В Германии все это происходило с опозданием и более болезненно. В литературу вошли душераздирающие истории о несчастных юных красавицах из обедневших дворянских родов, вынужденных выходить замуж за облезлых биржевых брокеров.
Часто (хоть и далеко не всегда) таким брокером оказывался еврей, и в сознании целого класса именно он стал символом омерзительных перемен. Он, да еще англичанин, который не видел никакой пропасти между торговым и земельно-аристократическим сословиями. Вернее, может быть, когда-то она в его сознании и существовала, но давно через нее пролег прочный мост, и болезни буржуазной перестройки остались далеко позади. Для немцев же это была живая, свежая боль, и Вильгельму легко было ее эксплуатировать, нагнетая антисемитские и антибританские настроения.
В окончательном оформлении мировоззрения кайзера огромную роль сыграл, ну, конечно же… англичанин. Но англичанин — англофоб, поклонник идеи «тевтонского превосходства». — А звали его Хьюстон Стюарт Чемберлен
Вильгельм убедил себя, что обожает вагнеровскую музыку, хотя бы потому, что его мать Вики ее терпеть не могла. Сближение с Чемберленом происходило на почве тевтонской меломании. Музыкой для императорских ушей звучали и речи англичанина. Своих соотечественников тот считал дегенератами. Германии же, с точки зрения Чемберлена, была уготована историческая судьба — спасти мир от «англо-еврейского меркантилизма».
Кайзер воспринял это как подарок судьбы: ничего не могло быть прекраснее идеи, что натуральный англичанин способен отречься от своей страны, а заодно и от всех ее «гнилых либеральных идей». Тех самых идей, которые пыталась навязать Вильгельму мать. Как замечательно, что настоящий, стопроцентный брит — и не какой-нибудь красномордый булочник или лавочник, а тонкий, высокообразованный человек — может припасть к ногам Германии как к высшей исторической силе, спасительнице нордической цивилизации.
Когда после поражения Вильгельм оказался в изгнании, враги слились в его воображении в одну-единую, кошмарную сатанинскую силу. Англо-франко-иудо-большевики! Причем самая страшная, самая опасная и самая дьявольская сердцевина этого чудовища — «иудаизированная Британия», страна, душу которой украли евреи. Если удастся эту душу расколдовать, освободить от злых иудейских чар, считал кайзер, то, возможно, миру явится очищенная, нордическая Англия — та самая прекрасная и родная женщина. Может быть, мать, признавшая наконец правоту своего сына?
Так что Адольф Гитлер не на пустом месте появился — у него был мощный предшественник. Когда видишь эту историческую ретроспективу, то начинаешь догадываться, что испепеляющая немецкая ярость, которая в XX веке чуть не сожгла европейскую цивилизацию, имеет гораздо более глубокие корни, чем унижение от поражения в Первой мировой войне и тяготы Версальского мира. И даже чем болезненное состояние немецких умов и фрейдистские комплексы германского императора.
Становится понятно, что речь идет о действительно глубинном столкновении, решившем судьбу, определившем направление движения человечества в XX веке.
Кайзер и его «наследник» были безумны, но в этом безумии была своя система. При более рационально мыслящих лидерах всесокрушающих мировых войн, может быть, и не случилось бы, но конкуренция, вражда с Англией, наверное, была все-таки неизбежна. И потому, что двум медведям на самом деле было тесно в европейской берлоге, и потому, что две нации, два общества стали воплощениями двух противоположных моделей развития человечества. Это идеологическое противостояние могло бы продолжаться десятилетиями, приняв форму затяжной «холодной войны». Но в итоге англосаксонская модель почти наверняка все равно возобладала бы в этом соревновании, хотя бы потому, что в него рано или поздно вмешался бы и главный английский союзник-наследник, живущий по ту сторону Атлантического океана.
Весьма условно эти два типа цивилизации называют «морским» и «сухопутным» («континентальным»).
Мне кажется, в этой классификации содержится ничуть не меньшая доля истины, чем в других произвольных системах, например в придуманном Марксом историческом материализме. В школе нам, правда, вбивали в голову, что истмат обладает монополией на истину и его нельзя ни на йоту ставить под сомнение. Нашему поколению нелегко избавиться от марксистской логики и терминологии: «базис», «надстройка», «производственные отношения» и так далее. Все почему-то должно быть выдержано исключительно в этих якобы научных терминах. Но сегодня можно хотя бы попытаться прислушаться и к другим школам, не боясь за последствия.
«Морской» тип построен на законах, которые стоят выше так называемых «ценностей» (они же «понятия»). Для «сухопутного» же важнее всего — некие особые национальные ценности (даже если они называются интернациональными, все равно ведь в итоге оказывается, что «у советских собственная гордость»).
«Морской» тип — это, по сути, цивилизация, основанная на торговле (противники ее скажут: торгашеская!). Этот тип естественным образом складывался в государствах, расположенных в основном вдоль морских берегов. Британские острова — самый типичный пример.
Мартин Вульф из «Файнэншл таймс» считает, что и США в каком-то смысле тоже гигантский остров и — цивилизационно — английское порождение.
Морские цивилизации формировались также вокруг многих европейских портов: в Италии, Германии (Ганзейский союз), Прибалтике, Португалии, но нигде, кроме Британии и Голландии (а позднее Скандинавии) они не смогли в итоге отстоять свою независимость и были проглочены более сильными, континентальными государственными образованиями.
Василий Аксенов придумал «остров Крым», в котором, как на Тайване в китайском случае, уцелело капиталистическое общество западного типа. А мне вот пригрезился остров Северная Германия. Остров Ганзея.
Я умышленно беру эпитеты «морской» и «сухопутный» в кавычки. Как его ни называй, а суть в том, что тип цивилизации, замешанный прежде всего на торговле, строил свободное и правовое общество, а противоположный ему («сухопутный») имел в основе сильное централизованное государство и какую-нибудь мощную идеологию — свобода и права личности были там ни к чему.
Иметь широкий доступ к морю — это было условие необходимое, но недостаточное само по себе, чтобы создать «морской» тип. Необходимо было счастливое совпадение еще многих условий. Как и получилось в английском случае. Основатели Испании вестготы никак не могли приобрести склонность к торговле: им все время приходилось воевать с мусульманами. Испания родилась в борьбе и войне. Главный объединитель испанского государства — королевство Кастилия — почти не имело выхода к морю, а ведь именно оно определило и государственный строй, и идеологию, и нравы. Между тем были там и ростки «морского», торгового (особенно в будущей Португалии), но их задавили. Испания долгое время и в море продолжала то, что делала на суше: воевала и грабила, а не торговала.
Еще более вопиющие случаи имели место в Италии, чьи города-государства являлись прообразом чисто «морской» цивилизации, но проиграли в борьбе с «континенталами». Да и в Германии вспомним Ганзейскую лигу: уж что, кажется, может быть «морскее», а победила модель сугубо «сухопутная». Пруссия подчинила их себе, уничтожила ганзейство. Если бы в свое время произошло гигантское землетрясение, образовалась гигантская трещина, и север Германии отделил бы от континента пролив, то судьба немцев могла сложиться иначе.
В России, как ни странно, явные черты раннего формирования «морского» типа подавал Новгород — недаром он был «родственником», почти кузеном ганзейской семьи. Но Иван Грозный с ним быстренько разобрался.
Нидерланды сохранились во многом благодаря своему теснейшему союзу с той же Англией. Союз этот был настолько тесен, что кое у кого даже возникли некоторые основания считать две страны единым целым. И не даром именно голландцы дали Англии ее важнейшую династию.
Неслучайно, конечно, ярые сторонники «континентализма» неизменно объединяют англичан и голландцев в одну презренную «торгашескую» категорию, часто добавляя к ним еще и «безродных космополитов» (и тоже «торгашей») — евреев.
«Сухопутно-континентальный» тип неизменно видит себя как воплощение идеалов, претворенных в жизнь в сильном централизованном государстве. Объективно он складывался там, где сильная власть была необходима как субъект экономики, как ее главный двигатель. Государство в таких странах исторически должно было постоянно вмешиваться в перераспределение материальных ресурсов: товаров, денег, производительных сил. Своей высшей формы этот тип достиг в СССР и в национал-социалистической Германии.
«Морскому» типу нужна максимально возможная свобода (но не анархия — отсюда особое уважение к суду и к закону). Чем свободнее производитель, торговец и потребитель, тем успешнее развивается такое общество, при условии, что договоры соблюдаются, за чем и призвано следить государство. Характерная и крайне важная черта «морского» государства — консенсусный тип сбора налогов. Уже в Средневековье в Англии король не мог назначать их произвольно, а лишь проконсультировавшись с элитой общества, причем не только с аристократией, но и с городской буржуазией. Главная форма этой консультации — парламентаризм. Ведь парламент был необходим прежде всего для утверждения бюджета и определения налоговых ставок. Крайне важное производное от этой консультации — правовое государство, система так называемого общего права, как раз и регулирующая ответственность за уплату налогов и за соблюдение коллективных и частных договоров.
В «континентальном» же типе все наоборот. Суть его экономической системы сводится к государственной конфискации. Всесильное государство забирает произведенное обществом и перераспределяет его по своему усмотрению. Конфискация может быть тотальной, как в СССР, или частичной, как в Германии, но все равно она — основа устройства общества. В «сухопутной модели» источник права — монарх, вообще государство, высшая власть. Общественный консенсус не нужен, вернее, невозможен. Тут закон дарован сверху, а потому всем понятно, что суверен (царь или монопольно правящая партия) могут в любой момент его изменить или трактовать произвольно, ведь суверен и его «понятия» — единственный источник законности. Точно так же дарованы и все «правила игры» (в том числе налоговые). Но дарованное может быть легко взято назад, и правила могут быть в любой момент изменены, причем как угодно, да хоть на прямо противоположные. Право и суды в такой системе — лишь еще одно орудие высшей власти и самостоятельного значения не имеют.
Конечно, это сильно упрощенная схема. В реальной жизни все сложнее, и оба типа не так часто встречаются в чистом виде. На этапе раннего феодализма между ними было гораздо больше общего, это потом дороги двух цивилизационных типов разошлись. Но и позже бывали странные завихрения. Одно время Англия занималась хищническим присвоением природных богатств своих колоний и даже влезла в торговлю черными рабами. Но исключения лишь подтверждают правило: пришло время, и Англия опомнилась, стала самым непримиримым борцом с работорговлей, объявила ее великим злом и в конце концов покончила с ней.
Условия торговли с колониями частенько деформировались в пользу метрополии, но колонии постепенно учились отстаивать свои права. Причем, парадоксальным образом, главным учителем была метрополия.
Со временем Англия пришла к выводу, что главное преимущество ее морской империи заключается в обеспечении свободы мореплавания и беспрепятственного международного товарообмена. Содержание империи как таковой стало делом экономически невыгодным, но разветвленная система военно-морских баз и опорных пунктов в колониях и протекторатах по всему миру обеспечивала безопасное и надежное передвижение транспортных, торговых судов и тем самым окупала расходы. Гордились англичане и тем, что приобщали местное население к английскому образу жизни и мировоззрению, насаждали парламентаризм, понятия общего права и
И, кстати, в большинстве стран многое из этого действительно удалось привить. Причудливо преломившись под местную ментальность, копии Вестминстеров, равно как уголовных судов «Олд-Бейлиз» и королевских судов справедливости до сих пор работают и в Африке, и в Азии, и в Океании — по всему Содружеству, из названия которого в последнее время из соображений политкорректности выбросили слово «Британское».
Случалось и наоборот: бывали всякие странности и исключения, завихрения в сторону свободы коммерции (и вообще свободы) и в сугубо «континентальных» странах. Но вот что характерно: многие начинания в этой области Александра Второго отменили после его смерти. А главное дело — ликвидацию крепостничества — не дали довести до логического конца, устроив взамен систему несвободного общинного земледелия, полвека спустя принявшего еще более жесткую форму колхозов.
Великая французская революция, произошедшая под влиянием английских идей, быстро повернулась «континентальной», авторитарной стороной (и в области личных свобод, и в области регулирования экономической жизни). Веймарская республика оказалась историческим недоразумением, коротеньким и нежизнеспособным отклонением между Вторым рейхом и Третьим.
На протяжении всей новейшей истории два типа цивилизации были четко видны и противостояли друг другу. Идеологически — но не всегда физически. В силу бесчисленных причин местная конкуренция однотипных государств часто оказывалась сильнее идеологического родства или вражды. Так, две империи ярко выраженного «континентального типа» — Германия и Россия — дважды в XX веке вступали в смертельное военное противоборство. Есть своя логика в писаниях тех, кто сетует, что эти войны были противоестественны. Действительно, перед началом Первой мировой войны правители России и Германии были родственными душами. Почти в равной степени не любили они Англию и с подозрением, инстинктивной неприязнью смотрели на ее «дурацкие» права и свободы. И все же, в силу стечения обстоятельств, оказались-таки по разные стороны фронта.
Точно так же и гитлеровская Германия и сталинский СССР воевали друг с другом, а не объединились против англосаксов, несмотря на все идеологическое родство «континентальных» систем и государств, на общее их глубинное, нутряное отвращение к модели «морской», торговой, либеральной.
Франция принадлежала к смешанному типу. Нередко побеждало «континентальное» начало. И тем не менее при всей колоссальной, вековой враждебности, недоверии и даже презрении к Англии эта страна удивительным образом в обеих мировых войнах оказывалась на британской стороне. Правда, во втором случае наблюдались серьезные колебания: начав как британский союзник, затем, после военных поражений и при одобрении подавляющего большинства населения, Франция перешла на сторону Германии. В конце же войны французское общество отреклось от режима Виши и от своего любимого Петэна и снова переметнулось на сторону де Голля и англосаксонских победителей.
То есть сиюминутные соображения и союзы, территориальные споры оказывались зачастую сильнее идеологического родства. К счастью, скажут одни. Как жаль, вздохнут другие.
Интересно, что первыми такую классификацию цивилизационных типов предложили сторонники именно «сухопутного» пути развития. С их точки зрения, «морской» тип потакает людским слабостям и не выдвигает более высоких моральных целей, чем благополучие и свобода личности — единицы, не имеющей большого значения по сравнению со сверхценностями и сверхзадачами великих государств и великих идеологических систем. Почти по Гоголю: нет нужды в счастии маленького человечка, если «нет Отечеству никакой пользы». И под Отечеством здесь можно понимать не только государство, но и нацию, и расу, и религиозное сообщество.
Наиболее основательно теория деления цивилизаций на «морские» и «сухопутные» была изложена немцем Карлом Хаусхофером в 20-х годах XX века. Считается, что она оказала некоторое идеологическое влияние на нацизм (особенно в том, что касается концепции «жизненного пространства»). Однако сам ученый практику нацизма не одобрял.
Даже если мы согласимся с классификацией Хаусхофера и его последователей, то некоторые его выводы принять будет куда сложнее. Первый: о том, что русскому и немцу органически ближе «сухопутный» тип. Мне же кажется, что это не органика, а «условный рефлекс», порождение конкретных и преходящих условий существования. Второй вывод — прогноз. Геополитики этой школы считают, что извечный конфликт двух начал не только будет продолжаться в будущем, но станет все обостряться и обостряться, пока не достигнет трагического апогея — смертельной схватки, в ходе которой одно из двух должно непременно сгинуть. В сегодняшней интерпретации — что дело непременно дойдет до войны на истребление между англосаксами (США) и Россией.
Мне же кажется, что, по мере повышения производительности труда, государства «континентального» типа уже больше не должны быть так жестко привязаны к этатизму — государственному регулированию экономики. Можно уже и слегка отпустить удила, дать обществу развиваться свободнее. Позволить дышать. Они уже достаточно богаты и могут тоже опереться на торговлю (а следовательно, и на международное разделение труда), а не на государственный дирижизм. И хотя вековые привычки отмирают медленно и мучительно, с конвульсиями и опасными судорогами, все-таки это происходит. В эпоху глобализации «морской», торговый тип цивилизации неизбежно побеждает. Правда, победа эта не абсолютна: в новом типе современных государств достигается и определенный компромисс: так, Англия и США берут на вооружение и некоторые методы государственного вмешательства и мобилизации там, где без этого не обойтись — например, перед лицом климатических проблем, глобальных эпидемий или мировых кризисов. Но главное: такие заимствования, пока по крайней мере, не означают отказа от высокого уровня свободы и защищенности прав личности, без которых «морской» тип цивилизации утрачивает свою суть.
Недаром производные «морской цивилизации» (например, разделение властей, всеобщие парламентские выборы, независимый суд и так далее) приобрели столь универсальный характер, стали настолько привлекательны, что в мире почти не осталось государств, которые бы отказывались от них открыто. Другое дело, что в некоторых сугубо «континентальных» странах это часто оборачивается грубой имитацией: есть форма без содержания. Выборы либо происходят фактически на безальтернативной основе, либо результаты их вообще фальсифицируются, разделение властей носит фиктивный характер, так же как и провозглашаемая независимость суда. Все это позволяет временно отложить переход к подлинно «морскому» типу, ссылаясь на национальную самобытность, сохранить по сути «континентальную» систему централизованного управления как обществом, так и экономикой. Однако опыт показывает, что даже эти не наполненные содержанием, пустые формы входят постепенно во все большее противоречие с общественным строем и рано или поздно приводят к кризису. А кризис ведет к обновлению.
Единственная реальная альтернатива «морскому» типу государства в наши дни — это воинствующий исламизм, который не предполагает равенства граждан перед законом (дискриминация женщин, а также иноверцев и некоторых других категорий населения), причем источником права является толкуемый правящими улемами свод средневековых юридических норм. Таким образом, исламизм, особенно в своих крайних проявлениях, является по своей сути «суперконтинентальной» системой и единственной надеждой реванша, контрнаступления против побеждающего «морского» типа. Впрочем, по-настоящему честны в своих позициях только сторонники самых радикальных течений, ассоциирующихся с «Аль-Каидой», которые категорически отрицают всеобщие выборы как инструмент формирования власти и ее легитимизации. Взамен предлагается откровенно феодальная форма правления — эмират.
Разумеется, такая форма государственной организации несовместима с современными западными представлениями о научно-техническом и социально-экономическом прогрессе, но надо отдать должное исламистам: они вполне последовательны в своих взглядах, утверждая, что не в материальном благосостоянии счастье и предназначение человека.
Впрочем, в глубинах «морского» общества всегда находились свои чемберлены, мечтающие о противоположном типе цивилизации.
В Норвегии Андерс Брейвик сражался за те же «сухопутные» цели. Его кредо — полное зеркальное отражение идеологической платформы Усамы бен Ладена. Те самые крайности, которые сходятся. Недаром Брейвик взрывал не мечети и убивал не исламистов, хотя и прикрывался антиисламскими лозунгами. На подсознательном уровне он понимал, что враг и у него, и у «Аль-Каиды» один и тот же: «гнилой либерализм», «морская» цивилизация, отвергающая сверхценные идеологические системы и их диктатуру.
И, наоборот, в самом что ни на есть «континентальном» государстве все равно обязательно найдутся и «морские» зерна, которые при благоприятных условиях могут прорасти. Например, уже в середине XIX века, в 1848 году, собрание либеральных парламентариев во Франкфурте-на-Майне высказалось в поддержку идеи создания мощного коммерческого флота, чтобы превратить немцев в торговую, морскую нацию. Именно такие нации и создают высшие цивилизации и самые свободные общественные институты, считали они. «Море не дает развиться стагнации ни в социальной, ни в политической жизни», — заявил один из выступавших.
Все вышесказанное вовсе не умаляет колоссального вклада, внесенного культурами «континентальных» обществ в общеевропейскую и общемировую копилку.
В великом романе Томаса Манна «Волшебная гора» германская душа, представленная молодым, но опасно больным немцем по имени Ганс Касторп, мечется между двумя началами. Эпитетов «морской» и «континентальный» Манн ни разу не употребляет, но, в конце концов, эти термины условны. Все равно речь идет о выборе цивилизационного пути — либо ренессанса, ассоциирующегося с морскими торговыми государствами (его идеи пытается внушить Касторпу итальянец Сеттембрини).
Либо чего-то ему противоположного, набора сверхценных идей, носителем которых в романе является иезуит Нафта. Понятно при этом, что сверхценными могут быть не только религиозные или националистические идеи. Прототипом Нафты служил изощренный интеллектуал, венгерский еврей Дьёрдь Лукач, перешедший в протестантство, а затем ставший марксистом и видным деятелем Коминтерна.
Что очень важно — пропаганда Нафты совсем не примитивна, она не лишена мистической привлекательности, так что не только простодушный Касторп может ею соблазниться. Сеттембрини признает, что в полемических дуэлях иезуит часто побеждает его. Силен и женский образ — роковая русская красавица Клавдия Шоша, сирена, заманивающая героя прочь от скучного здравого смысла в темные глубины загадочной славянской души.
Томас Манн начал писать свой роман в 1912 году, а закончил в 1924-м, прекрасно зная, какой выбор в итоге сделала Германия. Почему же он посчитал столь важным вновь, после кошмарной бойни, вернуться на роковую развилку? Видимо, для того, чтобы показать: альтернатива существовала, можно было пойти и совсем в другую сторону. А признав такую возможность, можно сделать крайне важные выводы и на будущее.
Впрочем, как известно, Германия и на следующем перекрестке вновь предпочла «повернуть за Нафтой»: вернее, теперь это был еще более зловещий и гибельный вариант того же выбора.
И вот что интересно: Адольф Гитлер тоже питал особые чувства к Англии, и это была не только ненависть. Его любимым фильмом был
Фюрер, вслед за императором Вильгельмом, мечтал «освободить» английских «кузенов» от «еврейско-либерального торгашества», от «морского» пути. И находились те, кто был готов «освободиться», кому гитлеровский «континентальный» тип общества казался роднее и ближе.
Надо было быть очень наивным, чтобы поверить, что Рудольф Гесс вылетел со своей тайной миссией в Англию сугубо по собственной инициативе, без ведома Гитлера. И без реальной надежды найти взаимопонимание с влиятельной лоббистской группой. Но и фюрер проявил наивность, всерьез предполагая, что эта группа может возобладать, и его предложение мира и союза будет принято.
Правда, и сегодня есть в Англии авторы, считающие, что Соединенное Королевство «не на той стороне воевало». То есть буквально повторяющие сентенцию некоторых российских националистов и евразийцев, которые хотели бы видеть Россию и СССР союзниками Германии. Но тут уж надо кого-то предпочесть кому-то: под гитлеровскими знаменами для всех места не хватило бы.
Фолкстон, конечно, не столица Европы.
Но для англичан он снова, как в былые достославные годы и века, стал главными воротами на континент.
В дневниках Сергея Прокофьева Фолкстон фигурирует постоянно (правда, без всяких подробностей, просто как перевалочный пункт): отсюда в период между двумя мировыми войнами ходил основной паром, связывавший Англию с Францией и, следовательно, с континентом. Город снова, как во времена Эдуарда VII, процветал. В 1933 году здесь даже прошла Всемирная шахматная олимпиада. В теории шахмат появился термин «фолкстонский дебют». Осталось только придумать «фолкстонский эндшпиль»…
После Второй мировой войны соседний Дувр потеснил Фолкстон. Но сегодня наш город снова вырвался вперед: именно здесь выходит из-под земли Евротуннель, ежедневно извергающий из глубин тысячи тонн грузов и несметное число пассажиров и засасывающий в себя такой же поток в обратном направлении.
Относительно недавно открылась скоростная железнодорожная ветка, сократившая больше чем в полтора раза время путешествия из Лондона в Фолкстон.
Теперь добраться отсюда до центра столицы можно всего за пятьдесят семь минут.
Фолкстон знаменит своими языковыми академиями и школами, где изучают английский подростки со всего мира. А еще тут невероятно много цветов, садов, парков, всякой зелени. Застроенный викторианскими и эдвардианскими особняками Вест-энд и нарядная приморская зона, набережная, пляжи — есть чем похвастаться. И при этом нет пока еще удушающих толп туристов, как в Брайтоне и других модных приморских городах. Однако население постепенно пестреет…
Вот что я наблюдал за последние сутки в расположенном напротив моего дома Рэднор-парке: группу курдов, игравших в футбол; стоявших в кружок французских школьников; арабских мальчишек, пускавших воздушного змея; ну и несколько живописных английских групп. Одна тренировалась, перебрасываясь мячом для игры в регби, там было и несколько девушек, что все-таки удивительно. Больше всего шума, впрочем, производили юноши-пакистанцы, азартно, с упоением игравшие в великую английскую игру крикет, в которой иностранцы из-за пределов англосаксонского мира и Содружества никак не могут разобраться, считая ее чудачеством и занудством…
Я стоял неподалеку, смотрел на них и вдруг поймал себя на том, что впервые в жизни нахожу игру вполне интересной, даже захватывающей. И подумал: ну все, похоже, процесс моего приобщения к английским ценностям достиг своего апогея…
Наверное, поздновато. А жаль: видимо, это страшно важно для проникновения в английскую душу, понимания психического склада нации.
Одна из главных английских присказок-поговорок, которую я уже цитировал в связи с политическим скандалом, звучит так:
На стенах моего кабинета развешаны старинные фотографии — на них Рэднор-парк, такой, каким он был в начале XX века. Забавно посмотреть на фото и тут же выглянуть в окно — сравнить. Все, конечно, изменилось, но не принципиально. Вот Боулинг-клуб в 1907 году: видно его из моего окна и сегодня. В выходные можно наблюдать, как среднего возраста дяди и тети, все в ослепительно белом, катают шары на свежем воздухе. Кроме того, у них там деревянное клубное здание, а в нем бар. Периодически оттуда по вечерам доносится музыка, сверкают праздничные огни, кажется, танцуют, наверное, флиртуют, — одним словом, общаются. На заборе призывная надпись: «Вступайте в Фолкстонский боулинг-клуб, и вы обретете социальную жизнь!» Вступить, как я понимаю, стоит не дорого, это заведение не для богачей…
На картинке 1907 года клуб занимал несколько большую территорию, сегодня от нее отрезан длинный, узкий, огороженный стальной сеткой участок — для выгуливания собак. За клубом пруд, в котором сегодня, как и сто с лишним лет назад, разводят рыбу. Кусок пруда запечатлен на другой старой фотографии — 1910 года.
На переднем плане на раскладных стульчиках сидят важные матроны в серьезных шляпах, а дальше два джентльмена в костюмах, при галстуках, разумеется, один в кепке, а другой в шляпе, удят рыбу…
Тоже социальное мероприятие, тоже форма общения среднего класса того времени. А в наше время по определенным дням, вернее вечерам, тот же пруд вновь облепляют любители рыбалки. Они одеты попроще, без костюмов и галстуков, но зато какие у них удилища! Какие-то просто космические, многоступенчатые, длиннющие. В детстве, когда я увлекался рыбалкой, столь изощренных приспособлений и представить себе нельзя было. Горят таинственно голубые огни подсветки, и над прудом — полная тишина, только плещутся здоровенные карпы.
Стоит лицензия на ужение рыбы очень недешево. Рядом с прудом — стенд, на котором вывешены всякие объявления, в основном строгие запреты. И прикармливать рыбу нельзя, и сетью ловить не разрешено, и мормышкой пользоваться возбраняется. И много чего другого. И главное, поймав рыбину, следует очень аккуратно вытащить крючок и выпустить ее назад в пруд. За нарушение любого из этих правил предусмотрен серьезный штраф. Ох, непросто в наши дни быть джентльменом-рыболовом! И тем не менее желающих удить, даже на этих жутких условиях — хоть отбавляй.
Смотришь на Рэднор-парк, и возникает удивительное ощущение: с одной стороны, крепкой связи времен, продолжения традиций и стиля, а с другой — не останавливающегося обновления.
Через Фолкстон — или окрестные районы — всегда шли основные волны завоевателей с континента, а потом и иммигрантов. Сначала прокатились древние иберские племена, за которыми последовали кельты, потом пришли римляне, а за ними — германские племена англов, саксов и ютов. Именно юты, по некоторым данным, и обосновались первыми в районе Фолкстона.
Интересно, правда, что на кельтских языках (ирландском, гаэльском (шотландском), валлийском и корнском) Англия до сих пор называется «страной саксов», так что, кто был главным из этих немецких завоевателей, не совсем ясно. Так или иначе, постепенно различия между ними стирались, они превращались в единую народность староанглийского периода. Но тут подоспели викинги, они же варяги. В начале X века пришли датчане, продолжительное время существовало единое англо-датское государство, и две элиты перемешивались между собой.
Ну и потом — главное и последнее завоевание — норманнское. Норманны принесли с собой скандинавские гены, но французский язык. И все это стало переплавляться в едином этнокультурном котле.
Получалась замечательная мешанина. У природы был большой выбор в этом обширном генетическом пуле для опробования самых разных, в том числе весьма причудливых комбинаций. Но главное, социальное развитие шло так, что естественный отбор направлялся в соответствующую сторону. Получившаяся синтетическая нация с синтетическим языком, в котором перемешались языки всех вышеперечисленных племен и народностей, приспособилась не только к странному островному климату, но и к индивидуалистической свободе и вольной, торговой экономике, к «морской» цивилизации.
В английском языке непростая идиоматика. И чтобы овладеть фонетикой, то есть произношением, тоже требуется значительное усилие.
(Замечу в скобках: хуже всего нашим соотечественникам дается интонационный склад английского языка, «музыка фразы». А без этого худо: англичанам будет очень тяжело следить за ходом вашей мысли, как бы ни был богат ваш словарный и идиоматический запас.)
Итак: трудноватая фонетика, но какая невероятно простая и суперрациональная грамматика! Никаких вам спряжений-склонений, падежей всего два, даже деления на мужской и женский род нет у существительных, а соответственно, и гендерных концовок у глаголов. Английскую систему глагольных времен кое-кто находит сложноватой, но, ей-богу, это сущая ерунда по сравнению с арабским или даже французским или португальским языками. Я уж не говорю о китайском, японском, венгерском. Да и русский язык только нам, впитавшим его в детстве с молоком матери, не кажется сложным. Остальной мир просто стонет.
Знаменитый пример, известный мне еще со времен Елены Александровны. Берете два каких-нибудь элементарных слова-«кирпича»: например,
Исключительный рационализм грамматики позволил английскому языку завоевать мир, облегчил приобщение к нему огромного числа людей и народов. Именно он стал главным языком международного общения —
Каждый приспосабливает затем фонетику под себя: например, общеизвестное и весьма специфическое индийское произношение нельзя считать неправильным — это уже отдельный, особый язык со своими собственными фонетическими нормами, да и слов местных немало в него добавлено. Считается, что в мире теперь существуют не только британский и американский английский, а десятки достаточно самостоятельных вариаций. Но основа остается прежней, и носители всех вариантов без проблем общаются друг с другом.
Почему же именно у англичан образовался такой продуктивный язык? Это вновь результат исторического везения. Так уж легли и смешались его лингвистические «гены». В лингвокотле таким образом все переплавилось. При смешении в определенных пропорциях и условиях кельтского, латыни, саксонского (немецкого), датского и французского произошел некий «естественный отбор» оптимальных грамматических форм. Случилось конструктивное упрощение.
Почему же в таком случае «конструктивно не упростилась» фонетика? Но это иностранцам английское произношение дается нелегко. А малым детям, по моим наблюдениям, в самый раз. Младенческое агуканье самым естественным образом переходит в косноязычное и кашеобразное, слегка картавое и гнусавое (для постороннего уха) английское звучание.
Однако за все надо платить: английский (вернее, изучающие его иностранцы) расплачивается за эту благодать сильным несовпадением звукового и письменного ряда. Пишем «Манчестер» — говорим «Ливерпуль». Но ведь это всем языкам со сложной историей свойственно. Взять хоть французский, на котором тоже ничего не прочтешь, не зная множества запутанных фонетических правил… Но у французов еще и грамматика сложная.
Синтетическое развитие английского языка кажется мне моделью происхождения и самого народа. Тоже полнейшее глубокое смешение, растворение.
По-моему, результат в обоих случаях (лингвистическом и этническом) оказался очень продуктивным. Ну и странности англичан, вполне возможно, тоже оттуда происходят. Та самая оборотная сторона, которая есть у каждой монеты. Но мне кажется, без своих чудачеств жители Британских островов лишились бы и своей привлекательности и обаяния.
И сегодня котел продолжает плавильную работу, получая все новые и новые «ингредиенты» — что, интересно, сварится в нем на этот раз?
Вот уже почти двадцать лет я живу в Англии, и за это время очень многое изменилось на моих глазах. Например, я теперь уже не уверен, какой стороны мне нужно держаться в узких местах, когда навстречу идут люди. В 1992-м я приехал сюда с правосторонними привычками, но быстро переучился — жизнь заставила.
Теперь ситуация гораздо сложнее. Джентльмен, мне кажется, должен уступать, а потому я обычно стараюсь угадать предпочтение идущих навстречу. Но вот с этим как раз теперь часто возникают проблемы. Если человек уверенно держится правой стороны, все ясно: это недавний эмигрант, таких становится все больше и больше. За последние годы их появилось несколько миллионов: и легальных, и нелегальных, и польских работяг, и литовских официантов, и словацких цыган, и албанцев, и арабов, и сомалийцев. Не говоря уж о русских. Впрочем, легче перечислить тех, кого не особенно влекут Британские острова, — это будет совсем короткий список… Например, швейцарцы не очень-то спешат эмигрировать в Альбион, будто подтверждая старинную точку зрения, что они и есть западноевропейская противоположность англичан… Или вот японцы явно не хотят менять свои острова на Британские — (впрочем, зачем, у них же у самих движение левостороннее!)
Если же в сегодняшней Англии человек уверенно и упорно держится левой стороны, то это или уж очень закоренелый в своих привычках туземец, или давний эмигрант (такие обычно даже более настойчивы в сохранении местных обычаев). И наконец, часто попадаются особенно вежливые люди, в глазах которых мелькает легкая паника, пока они не определят, к какой стороне прижмусь я. Ведь все может быть в современной Великобритании!
С одной стороны, благодаря столь мощному притоку молодой (в основном) иммиграции, Англия сегодня — одна из немногих западноевропейских стран, которой не грозит в ближайшее время демографический кризис старения. (Если только правительство не перемудрит со своей новой иммиграционной политикой.)
С другой стороны, множество милых черт, привычек, традиций, больших и малых примет английского образа жизни бледнеют, стираются, исчезают на глазах. Англия меняется, и как кажется старым ворчунам — далеко не в лучшую сторону.
Помню, в 1992-м я увидел вечером в метро вот какую сцену. К симпатичной девушке подсел пьяный: кажется, он ничего особенно плохого не имел в виду, просто хотел выразить свое восхищение, ну может быть, и пофлиртовать слегка не очень трезвым образом. Так или иначе, девушка была занята, читала интеллектуальную книжку, и пьяный ее раздражал. Но все мягкие увещевания оставить ее в покое не возымели действия. Тогда два незнакомых друг с другом джентльмена, сидевшие напротив, переглянулись и, ни слова не говоря, поднялись со своих мест, взяли пьяницу за руки и за ноги и на ближайшей остановке вынесли его вон из вагона. Аккуратно положили на платформу и также молча вернулись на свои места. Девушка сдержанно поблагодарила джентльменов, те столь же сдержанно кивнули в ответ и тут же снова окунулись в чтение вечерних газет. На этом инцидент был исчерпан.
Так вот, в девяностые годы я не сомневался, что нечто подобное непременно произойдет в каждом подобном случае — на каждого пьяного хама найдутся как минимум два истинных джентльмена. Сейчас соотношение изменилось.
Все чаще люди прячут глаза, стараются не замечать случаев антисоциального поведения. Страшно… Стаи подростков могут и избить, и покалечить, и убить. Жизнь, в Лондоне по крайней мере, стала явно менее безопасной. Причем растет не преступность как таковая, а вот именно это дикое групповое тинейджерское хулиганство «йобов», творимое обычно под воздействием наркотиков или алкоголя. Например, в моде забава, под названием
Все реже и реже находятся бесстрашные рыцари-джентльмены, готовые рискнуть здоровьем, а то и жизнью, чтобы прийти на выручку жертве. Да ладно, понятно, что это действительно опасно, бог с ним, с рыцарством, хоть бы полицию вызывали, увидев такое. А то ведь некоторые норовят скрыться куда-нибудь поскорее, по принципу «моя хата с краю». (Новая и довольно мерзкая интерпретация известного английского выражения «мой дом — моя крепость».) Натренировавшись на «счастливых пощечинах» и убедившись в своей безнаказанности, уличные банды совсем обнаглели: настолько, что учинили массовый грабеж и погром в августе 2011-го.
И вот я призадумался. Конечно, не дай бог такого, но если бы сегодня вдруг повторилась история с затонувшим «Титаником», как бы вели себя оказавшиеся на борту британские граждане? Так же, как в 1912 году, или иначе?
Тогда многие мужчины-британцы погибли, потому что вежливо и терпеливо ожидали места в спасательной шлюпке. Зато у детей и женщин благодаря этому было на семьдесят процентов больше шансов спастись.
Уцелевшие в катастрофе дамы рассказывали, что мужья посадили их в спасательные шлюпки, а сами вернулись на борт «Титаника». Некоторые говорили, что им нужно «выкурить сигару и побеседовать с друзьями». Но это, конечно, был лишь предлог для того, чтобы не занимать мест в спасательных шлюпках, пока не все женщины и дети были эвакуированы.
Один английский джентльмен, убедившись, что его жена вне опасности, спустился в каюту за смокингом и сигарой: решил переодеться и умереть «прилично одетым» и наслаждаясь до последней секунды любимой «гаваной».
Итак, самоотверженная забота о спасении женщин и детей. Плюс отсутствие истерик, слез и криков (или ничтожно мало всего этого) перед лицом неминуемой гибели.
Почему-то мне кажется, что, если бы поставить такой «эксперимент» в Англии сегодня, результаты оказались бы гораздо хуже… Хотелось бы ошибиться..
Может, действительно все дело в том, что слишком много стало в Британии людей, которым непонятны язык, традиции и культура, таких, которым не поможет никакой словарь…
Премьер-министр Дэвид Кэмерон вызвал немалый переполох, заявив, что официально проводившаяся годами политика так называемого мультикультурализма потерпела полный крах. Суть ее сводилась к тому, что нехорошо заставлять иммигрантов ассимилироваться: пусть цветут все цветы, пусть этнические общины сохраняют свои отдельные культуры… Одним из самых пугающих последствий такой политики стало появление и развитие стойких, замкнутых и часто даже просто враждебных английской среде групп, социокультурных «гетто», активно отрицающих и английский образ жизни, и моральные ценности. Неудивительно, что дело доходит и до презрения к закону: внутри некоторых мусульманских общин фактически действует шариат, женщины лишены многих прав, теоретически гарантированных каждой жительнице Великобритании. Практикуются самосуд, так называемые убийства чести, когда отцы убивают дочерей, посмевших влюбиться вопреки родительской воле. С печальными результатами политики мультикультурализма многие связывают и усиление тенденций исламского радикализма и даже терроризма (хотя это уже проблема более сложная и многослойная).
Но то, что произошло в августе 2011-го, наглядно продемонстрировало стране и миру, что главная проблема сегодняшней Британии не мультикультурализм и не иммиграция, а нечто совсем иное — «гетто», в котором своей, отдельной от всего общества жизнью, живут «подонки».
«Подонки» не в ругательном, а в изначальном смысле слова. Те, кто обитает на социальном дне. Здесь никто не голодает и не ходит без одежды. Здесь у людей есть лэптопы и «Блэкберри», у некоторых даже машины.
Хватает денег на сигареты и наркотики. Но чего на дне нет, так это работы. Во многих случаях уже три поколения живут исключительно на пособия. Не видно ничего в будущем, к чему можно было бы стремиться. У подростков там есть один только способ обрести некое подобие смысла жизни и самоуважения — присоединиться к молодежным уличным бандам, откуда прямая дорога в тюрьму и в профессиональные гангстеры. Безделье развращает, долгая, многолетняя праздность развращает абсолютно. И это вина не только и не столько самих «подонков» — государство и общество на протяжении десятилетий откупались от проблемы безработицы социальными пособиями, закладывая под свое будущее бомбу замедленного действия.
Дно — это отдельная страна, даже другая планета, не имеющая ничего общего с остальной Британией. Причем дело совсем не в цвете кожи. И вот дно восстало, и стало понятно, что надо срочно что-то с ним делать наконец. Но легко сказать… Простых, одномоментных решений не существует.
У нас на благословенной Кентщине всего этого пока гораздо меньше — и отдельных общин, и радикализма, и хулиганства. Процент национальных меньшинств здесь заметно ниже, а если встречаются разбушевавшиеся подростки, то их все еще можно приструнить, особенно не опасаясь за последствия. В августе 2011-го погромы нас не коснулись. Но, боюсь, недалек тот день, когда и наши края начнут догонять столицу…
Но в целом и у нас пьяниц стало больше, а настоящих бесстрашных джентльменов — меньше.
Одновременно уменьшилось также число настоящих английских пабов. Помимо пива, эля, чая британцы то и дело пьют капучино и латте в несусветных количествах, а двадцать лет назад и слов-то таких здесь не знали. Теперь же итальянские кофейные машины имеются в любом кафе и даже в самих пабах (вот уж невообразимое святотатство!). Причем отнюдь не только в столице, но везде, в том числе и у нас в Фолкстоне. Когда мы еще только переехали сюда из Лондона, в городе не было ни одного современного кафе. Потом появилось сразу несколько.
И в супермаркетах, и в заведениях общепита стало в несколько раз больше всякой иностранной еды. Суши, сашими на каждом углу.
Зато простоватая, но добротная, по-домашнему приготовленная, натуральная английская еда становится редкостью.
Лучший «фиш-энд-чипс» (рыба в легком кляре с жареной картошкой) во всем городе делают у нас эмигранты с Кипра… А ведь это, можно сказать, главное народное блюдо Англии, выручавшее британцев в тяжелую годину — во времена войн и послевоенной разрухи. Благодаря запеченной треске удалось избежать и массового голода, и цинги, и авитаминоза…
А лучший кофе (на мой лично вкус) делают в кафе «Ла Делиция». Название у него итальянское, но хозяин — алжирец, очень обаятельный и интеллигентный человек, я иногда перекидываюсь с ним парой арабских фраз. Типа: «Как дела?» Или: «Ну как вам события в Ливии?» Но он блестяще, на уровне родного, владеет также английским и французским, и мы тут же переходим на европейские наречия. И о чем же, как вы думаете, мы беседуем с ним через несколько лет знакомства и после литров выпитого в его заведении кофе? Ну, конечно же, о погоде, о чем же еще! Два англичанина, понимаешь…
Британцы моего поколения ворчат: им кажется, что страна отправляется к собакам.
Получив такую электронную отповедь, невеста пасынка разослала ее своим друзьям в «Фейсбуке» — как иллюстрацию грубости и глупости старшего поколения. И началось… Британское общественное мнение раскололось. Свои многочисленные сторонники нашлись и у миссис Бурн, в то время как молодежь вовсю издевается над напыщенностью старших. А кто-то из пятидесятилетних заметил по этому поводу: «Мы — иммигранты из страны прошлого, живущие на чужбине».
Но что думают, скажем, сорокалетние? Я спросил моего знакомого Дэвида, преуспевающего компьютерщика из финансового сектора: в какую сторону движется Великая Британия? И узнал следующее.
Дэвид видит и положительные, и отрицательные перемены, но в целом, по его мнению, страна меняется к лучшему. Ему по душе космополитизм нового Лондона, превращающегося вслед за Нью-Йорком в общемировой плавильный котел, в котором варится множество разных национальных культур. Он, кстати, и сам женился на таиландке и произвел с ней двух замечательных, явно одаренных полукровок. Дэвиду скорее нравится и некоторая американизация образа жизни Сити: он успел еще застать долгие ланчи с вином и неторопливыми беседами. Теперь все это кажется нелепым анахронизмом. Деловой человек более не может себе позволить этого, ограничивается, как правило, проглоченным на ходу сэндвичем, если только речь не идет о приеме важного клиента. Темп жизни неизмеримо возрос, а с ним вместе увеличились и нагрузка, и стрессы.
Все это Дэвид относит скорее к плюсам, но отмечает и некоторый упадок систем медицинского обслуживания (все его родичи — медики) и образования. Своих замечательных детей он побоялся отдать в обыкновенную лондонскую школу, уж больно дурная у тех репутация. И при всей своей любви к столице уехал ради потомков жить в Тонбридж, все в тот же Кент. Жить ему здесь очень нравится, но приходится каждый день тратить более полутора часов на дорогу.
Однако и в тонбриджской школе Дэвида не все устраивает. Например, ему кажется странным полное устранение элемента соревновательности из жизни школьников. Ученики делятся здесь по способностям на более или менее продвинутые группы, но в какую и почему определен ваш ребенок, вы должны догадываться сами: спросить об этом учителей нельзя, да они и не скажут.
Это другая крайность по сравнению с частными школами, где соревнование носит открытый и подчас ожесточенный характер — мне это известно не понаслышке, моя дочь попробовала и ту и другую систему обучения и нигде не была счастлива.
Мою жену более всего угнетает, что Англия стала заметно грязнее, что англичане нового поколения все чаще громко ругаются матом — при детях, при женщинах. Собственно, и сами молодые дамы не брезгуют иногда воспользоваться экспрессивной лексикой (в основном словом «факинг»). Почему у них все люди и предметы и в положительном, и в отрицательном смысле непременно занимаются сексом в
Вот буквально на днях позвонил мне молодой приятель, чистокровный англосакс (если такие бывают, в чем я не уверен) и с тоской сказал: «Не могу я больше выносить всего этого — и этих. Хочу эмигрировать…»
Так что существует и такая, гораздо более пессимистическая точка зрения.
Мой друг Уилл эмигрировать вовсе не собирается.
И черного пессимизма не разделяет. Но и ему многое не нравится в сегодняшней Британии. Хотя он готов сделать поправку на возраст: в жизни каждого человека наступает момент, когда он склонен ворчать и тосковать по старым добрым временам.
И все-таки… Прежде всего его расстраивают наблюдения за собственными детьми — замечательными, на мой взгляд, представителями молодежи.
Дедушка завещал им очень много земли и денег. Но вам никогда это не придет в голову, если они вам повстречаются, такие это скромные, совсем не спесивые, прекрасно воспитанные молодые люди. Юный джентльмен Мэтью, мечтающий стать агрономом, и изящная, как эльф, Сара, которая отправилась в Африку учить местную бедноту английскому языку.
Но вот они тем не менее пугают Уилла — тем, что как и все новое поколение, при первой возможности удаляются в свои комнаты, где немедленно погружаются в виртуальное электронное пространство. Там свои дружбы и свои страсти, привязанности и антипатии, там вовсю идет общение, но электронное, ненастоящее, с точки зрения Уилла — фальшивое. В этом виртуальном мире старые, традиционные ценности уже не имеют значения и уступают место чему-то новому и непонятному. И поскольку это происходит одновременно по всей Земле, стираются и национальные особенности и отличия. С одной стороны, это, конечно, хорошо… но с другой… В чем же теперь будет состоять английскость, британскость? Что будет с жесткой верхней губой и культурой недосказанности и недоговоренности? Или они родятся вновь, в какой-то новой, немыслимой для нас, электронно-виртуальной инкарнации?
Уилл, многие десятилетия проработавший в издательской индустрии, любит держать в руках старую добрую книгу, и общий переход к электронному варианту книги его огорчает. Правда, первой в семье новшество освоила его девяностооднолетняя тетка…
Меня же больше беспокоит другое. Для нас, англофилов всего мира, было особенно важно, что Британия всегда умела «боксировать в чужой, более тяжелой весовой категории» —
Но вот появились некоторые признаки усталости английского металла.
Например, весьма показательна судьба Всемирной службы Би-би-си, которой я отдал шестнадцать лет своей жизни. Все эти годы численность аудитории по всему миру непрерывно росла, перевалив в конце концов за сорок миллионов. Ничего подобного не было и нет больше ни у одного другого государства мира. Во-первых, потому, что никакое другое общество не готово столько платить за чужое удовольствие. Во-вторых, если уж государства финансируют такого рода институты, то хотят и заказывать музыку — то есть пропагандировать свою точку зрения на международные и прочие дела. На Би-би-си же пропаганда — самое ругательное слово. А как, собственно, самая свободная страна в мире может «пропагандировать» свои ценности? Через отсутствие пропаганды, через демонстративное уважение свободы информации!
Так вот, много десятилетий являла Всемирная служба Би-би-си миру образец непредвзятой, объективной, высокопрофессиональной журналистики. То, что британскому налогоплательщику не жалко было ее из своего кармана финансировать, казалось чудом, возможным лишь в одной, особой стране мира. И вдруг наступил момент, когда денег на всемирный эталон журналистики стало не хватать. Началась экономия. Службы вещания на иностранных языках стали закрываться одна за другой. Дошла очередь и до Русской службы — 26 марта 2011 года все передатчики, направленные на Россию, выключились; остался только веб-сайт, далеко не каждому доступный. Да и международное вещание на английском языке тоже было урезано.
А ведь только стоит начать. Стоит только согласиться, что лишиться нескольких десятков миллионов слушателей по всему миру — не так уж страшно, это приемлемый способ чуть-чуть сэкономить. Бог с ним, что в будущем поколении разных стран будет на несколько тысяч влиятельных англофилов меньше, может быть, их вообще уже не останется. Ничего, переживем, зато сэкономим под пятьдесят миллионов фунтов в год. Недавно очередная группа российских школьников не смогла приехать в Фолкстон на двухнедельные курсы английского из-за необъяснимых визовых трудностей, а мои здешние земляки лишились заработка. Да и сын мой зарекся получать английскую визу. Как горько мне, что ни его, ни внуков не удастся заразить бациллой англофильства — они получили от нее надежную прививку в визовой службе британского посольства в Москве… Не она сама, конечно, определяет политику, но отказы в визах детям, например, носят столь абсурдный характер, что начинаешь подозревать: кто-то ретивый там лоб расшибает. А теперь еще объявлено о новых правилах, фактически закрывающих двери страны для высококвалифицированных специалистов из-за пределов Евросоюза. Если подобные правила вводятся всерьез и надолго, то это ничего хорошего для будущего Британии не обещает. Печально все это…
Оливер Бирн — один из многих, кто написал в газету «Таймс» по поводу роли Британии в событиях в Ливии. Он, как и многие другие, выступает против вмешательства в дела любых стран, какой бы там ни был режим и что бы там ни происходило. Этот взгляд достаточно типичен и отражает растущую готовность значительной части британского населения превратиться в заштатную страну. (Я, кстати, и сам не убежден в правильности политики в отношении конкретно Ливии, но дело же не в ней!)
Так вот что пишет мистер Оливер Бирн: «У нас нет денег или ресурсов, чтобы пытаться решать мировые проблемы. Было время, когда мы были наверху, но теперь вернулись к положению маленького острова с иллюзиями величия. Если Китаю суждено быть следующим государством-гегемоном, то пусть он использует свои гигантские ВВС и устраивает зоны, закрытые для полетов».
Да-да, действительно, пусть Китай командует миром, пусть китайское радиовещание займет место Би-би-си, пропагандируя китайские ценности, выращивая по свету будущих синофилов… А у мистера Бирна и очень-очень многих иже с ним нет больше на глобальную роль ни денег, ни, главное, моральных сил.
Хочется быть маленьким островом — интересно, больше или меньше Мальты или Лампедузы по своему международному весу?
Да уж, такого вполне сознательного сворачивания своего международного присутствия, добровольного отказа от влияния Англия еще не знала. Наоборот, в тяжелейшее время, в сороковые годы двадцатого века, когда каждый пенс на самом деле был на счету, когда треть населения голодала, а важнейшие продукты распределялись по карточкам, даже тогда страна нашла деньги на расширение международного вещания. А сейчас, не в самый жестокий, скажем прямо, экономический кризис, что-то надломилось…
Американец Билл Брайсон, между прочим, именно так и книгу свою назвал, вроде как в унисон подобным настроениям — «Заметки с маленького острова». Но на самом деле он насмешничает, подтрунивает над милыми его сердцу, но такими странными англичанами. И под конец даже пытается их утешать:
«Какой загадкой покажется Британия для историков, изучающих вторую половину XX века! Вот страна, которая отважно сражалась и победила в войне, просвещенным и благотворным образом демонтировала свою могущественную империю, создала разумно сконструированное социальное государство — короче говоря, почти все сделала правильно. А потом все оставшееся до конца столетия время уныло разглядывала себя, видя в зеркале хронического неудачника. Между тем, это по-прежнему во многих отношениях лучшее место в мире. Например, для того, чтобы: отправить письмо или пойти прогуляться, посмотреть телевизор, купить книгу, пропустить стаканчик, посетить музей, воспользоваться услугами банка, потеряться, попросить о помощи или просто постоять на вершине холма, любуясь открывающимся видом».
Здорово сказано, но, по-моему, тоскующих по ушедшему величию это не утешит. Подумаешь, «пойти прогуляться» или «письмо отправить»! А вот в былые достославные времена…
А может, действительно пора? Ведь всему есть свой предел. Может быть, миссия выполнена? Римская империя перестала существовать, войдя в плоть и кровь Европы — и латинским языком, и римским правом, и римским взглядом на искусство. (И христианство, возникнув в Палестине, пришло в Европу через Рим — и благодаря ему.)
А в новейшие времена уже англосаксонская модель развития, англосаксонское «морское» мировоззрение, английский язык стали цементом, на котором замешаны все стройматериалы новой эпохи, точно так же, как на римском фундаменте строилась эпоха предыдущая.
И каждый теперь будет развивать эту модель дальше, причем всякий по-своему, в своей собственной интерпретации, а всемирная роль родоначальницы «морской цивилизации» подошла к концу, сколь ни обидно и трудно признать такую возможность лично мне, как и многим тысячам других англофилов по всему миру…
Одна из самых талантливых российских журналисток написала недавно: подражать надо не той Европе, которая ушла на пенсию, а той, которая владела миром. Остроумно. Но я «не в полной мере согласен», что в переводе с английского значит: возражаю категорически.
Не надо стремиться сегодня опять чем-то владеть, а уж тем более миром, ибо ничего нет опаснее. Нынешняя Британия действительно вышла в отставку с основной работы, которую великолепно выполняла много столетий и на которой чуть-чуть надорвалась. Но если уж подражать, то не той, великодержавной Англии — владычице морей и половины мира, а другой — той, которая выше всего поставила свободу и право. А пока дело обстоит так: мы все уже в чем-то англичане, но совсем не обязательно джентльмены.
Впрочем, я вовсе не уверен, что Англию, Великобританию пора совсем уже списывать со счетов. Не раз уже казалось, что упадок окончателен и бесповоротен, но нет, каким-то чудом, после периодов разброда и шатаний, страна изобретала себя заново. Теперь все в руках нового, загадочного поколения.
А что они сами по этому поводу думают, эти будущие кормчие британского корабля? Сие совершенно не понятно.
Однажды тесть, закончивший в свое время языковой вуз именно как специалист по английской филологии, оказался свидетелем того, как моя дочь разговаривала по телефону. Потом отозвал меня в сторону и с неподдельным ужасом спросил: «На каком языке она разговаривает? Я ни слова не понял!» Но я признался ему, что и сам с трудом понимаю, что такое она говорит…
Действительно, что это за английский: мин
И совсем уж отвратительная, матерная аббревиатура
И еще сотни других, на мой слух ужасных, тупых, именно что уродливых слов. Целый свой диалект, молодежная «феня»! Но ведь язык — это не просто так. Он кое-что отражает… Какие уж тут могут быть знаменитые английские ценности, какое джентльменство, с таким-то наречием…
Вот разве что к слову «cool» (кул) я как-то уже привык. Оно хоть и обрело несколько новых синонимов, все же по-прежнему существует, уже несколько поколений его употребляют. Вроде и ничего, даже нравится. И «кул», и его русский (приблизительный) эквивалент — «круто», «крутой».
А из самых крутых кто может быть круче, чем Джесси Джей? Говорит и поет на их, тинейджерском языке.
Глаза красивые, выразительные, черты лица правильные, но для женщины, возможно, несколько крупноваты и резковаты… Что-то мне чудится в них немного мужское… Или это я бульварной прессы начитался, которая трубит о ее бисексуальности? Может, мне просто мерещится? Просто крупный человеческий экземпляр, вот и лицо крупное, как и полагается.
Но голос достаточно сильный, в отличие от многих ее коллег по жанру «R’n’B». Впрочем, жанра этого я совсем не понимаю, и почему песни Джесси Джей одна за другой попадают в хит-парады, для меня тайна велика есть. «Главная сенсация сегодняшней английской поп-культуры», — пишут газеты. Ох-ох, не знаю, отстал я, устарел, не могу разглядеть, в чем сенсационность.
Но энергетика, витальность, упертость — это все у девушки есть, это я вижу.
И тем более поражен был я, узнав, что Джесси серьезно больна. Что у нее сложный порок сердца, вызывающий приступы аритмии — неправильного сердцебиения.
Что в детстве она, случалось, падала без сознания. Что не вылезала из всемирно известной детской больницы на Грейт-Ормонд-стрит. Что одноклассники дразнили девочку «инопланетянкой» из-за того, что кожа ее лица под воздействием болезни и медикаментов иногда приобретала странноватый зеленый оттенок.
Никогда бы не подумал… И какая же сила воли колоссальная со всем этим справляться, вставать каждое утро, как на бой, и побеждать, чтобы на следующий день начинать сначала.
Вопреки всему и вся, Джесси успешно закончила знаменитую Лондонскую школу исполнительского искусства и технологий
«Очень было страшно, — рассказывает она со странной улыбкой, — думала, смогу ли теперь ходить? Смогу ли двигаться по сцене, танцевать? Пришлось учиться всему заново — но ничего, научилась».
И потом Джесси Джей произносит, как бы невзначай, как нечто обыденное и само собой разумеющееся: «Думаю, что я всю жизнь вела себя по-британски. А это значит, ничего не принимать на веру, не считать само собой разумеющимся, всегда быть готовым к худшему. Что бы ни случилось, не подавать виду, держать жесткой верхнюю губу. Нам ничего не достается легко, ну и пусть, — нам так даже больше нравится».
Джесси Джей лишь двадцать с небольшим, но если она не одна такая в этом загадочном марсианском поколении, то не все еще потеряно. Если многие из них знают и помнят про жесткую верхнюю губу, то я спокоен за Англию.
Кул.
Сегодня мы все в Британии — вся страна — в состоянии шока… все мы скорбим… это горе отзывается глубокой болью…
Важное объявление для тех пассажиров, кто может заснуть в поезде. Пожалуйста, примите в расчет, что этот поезд прибывает на свою конечную станцию — «Дуврский монастырь» — после полуночи, в час ночи. Принимая во внимание, что такси в это время будет стоить вам руки и ноги
20. За мелкий проступок свободный человек будет штрафоваться сообразно тяжести проступка, а за серьезное правонарушение — тоже соответственно тяжести совершенного, но так, чтобы не лишить его основных средств существования; таким же образом штраф не должен оставить купца без его товара, а землепашца — без его орудий труда <…> и никакой из этих штрафов не может быть наложен без данных под присягой показаний уважаемых свидетелей, проживающих по соседству.
38. Впредь никакой представитель власти не должен привлекать кого-либо к судебной ответственности лишь на основании своего собственного заявления, без показаний заслуживающих доверия свидетелей.
39. Ни один свободный человек не может быть задержан или заключен в тюрьму, или лишен собственности, или объявлен вне закона, или выслан из страны, или каким-либо иным способом ущемлен в правах <…> без законного суждения равных ему и без законного приговора.
40. Мы никому не будем продавать права, никому не будем отказывать в праве на правосудие и справедливость и не будем откладывать осуществления этих прав.
41. Все купцы должны иметь право беспрепятственно въезжать в Англию и покидать ее <…> без всяких неправедных поборов <…> За исключением купцов из страны, находящейся с нами в состоянии войны. В таком случае купец должен быть задержан, без причинения какого-либо вреда ему или его собственности, до тех пор, пока мы или наш главный судья не убедимся, как воюющая с нами страна обращается с нашими купцами. Если наши купцы там в безопасности, то так же мы должны обращаться и с купцами этой страны.
42. Каждому пусть впредь будет позволено выезжать из нашего королевства и возвращаться него, в безопасности и без страха, по суше и по воде, лишь сохраняя верность нам; за исключением короткого времени во время войны, когда ограничения этого права требуют общие интересы королевства.
63. <…> мы желаем и приказываем, чтобы Английская церковь была свободна и чтобы люди в королевстве нашем обладали в полной мере всеми перечисленными свободами, правами и вольностями <…> для себя и для наследников своих <…> во всем и везде на вечные времена.