Мы хотели еще. Били по столу рукоятками вилок, стучали ложками по пустым тарелкам: требовали добавки. Мы хотели еще громкости, еще буйства. Докручивали ручку телевизора до того, что ушам делалось больно от злых криков. Когда играло радио, мы хотели еще, еще музыки — хотели ритма, хотели рока. Мы хотели нарастить мускулы на худых руках. У нас были птичьи косточки, полые и легкие, и мы хотели уплотниться, утяжелиться. Мы — это шесть хватких рук, шесть топочущих ног; мы были братья, пацаны, трое маленьких королей, ведущих вечную войну за добавку.

Когда было холодно, мы воевали между собой за одеяла, пока ткань не рвалась надвое. А когда становилось по-настоящему холодно, когда дыхание вылетало морозными облачками, Манни заползал в одну постель со мной и Джоэлом.

— Самообогрев, — говорил он.

— Самообогрев, — соглашались мы.

Мы хотели еще — плоти, крови, тепла.

Когда мы дрались, в ход шли ботинки, инструменты из гаража, клещи, плоскогубцы — мы хватали и швыряли все, что попадалось под руку; мы хотели еще осколков, еще разбитых тарелок. Мы хотели крушить.

А когда домой приходил Папс, он нас порол. От ремня наши маленькие круглые ягодицы делались красными, обожженными. Мы знали: есть что-то по ту сторону боли, по ту сторону порки. От ягодиц, от бедер вверх поднимался колкий жар, пламя пожирало мозги, но мы знали: есть что-то еще, место, куда Папс ведет нас через все это. Знали, потому что он был методичен, аккуратен, потому что делал свое дело не торопясь. Он пробуждал нас; сквозь хлещущий огонь он вел нас куда-то дальше, куда по-быстрому не добраться.

А когда наш отец уходил, мы сами хотели быть отцами. Мы выискивали живность. Месили грязь у ручья, ловя ужей и лягушек. Вынимали из гнезд птенцов малиновки. Нам нравилось ощущать, как бьется крохотное сердечко, как трепещут крылышки. Мы подносили к лицу эту крохотную физиономию.

— Кто твой родитель? — спрашивали, а потом кидали существо в обувную коробку.

Вечно требовали еще, вечно рылись, шарили в поисках добавки. Но иногда случались другие минуты, тихие, когда наша мать спала, отсыпалась после полутора бессонных суток и любой звук — скрипучая лестница или дверь, сдавленный смех, любой голос вообще — мог ее разбудить, неподвижные хрустальные утра, когда мы хотели ее защитить, эту замороченную простофилю, спотыкающуюся на каждом шагу, нашу мать с ее излияниями, с ее ломотой в спине и головными болями, с ее усталым-усталым видом, это пересаженное бруклинское растение, мать, строгую только на словах, не умеющую без слез сказать нам, что любит нас, с ее бестолковой любовью, с ее нищенской любовью, с ее теплом, случались утра, когда солнце отыскивало щели в наших жалюзи и пересекало ковер четкими полосами, тихие утра, когда мы завтракали овсяными хлопьями, а потом лежали на животе с цветными мелками и бумагой, со стеклянными шариками, которыми старались ни разу не стукнуть, утра, когда наша мать спала, когда не пахло ни потом, ни дыханием, ни плесенью, когда воздух был неподвижным и легким, утра, когда молчание было нашей тайной игрой, нашим подарком и единственным достижением, — в эти утра мы не хотели еще, и чем меньше, тем было лучше. Чем меньше тяжести, меньше работы, меньше шума, меньше отца, меньше мускулов, кожи, волос, тем было лучше. Мы вообще ничего не хотели, лишь бы так, лишь бы так.

Мы, все трое, сидели за кухонным столом в дождевиках, и Джоэл маленькой каучуковой колотушкой расшибал помидоры. Мы видели такое по телевизору: мужчина с необузданными усищами укокошивает овощи колотушкой, а люди в прозрачных пластиковых пончо получают этой кашей в лицо и безумно радуются. Целью нашей было улыбаться как они. Мы чувствовали хлюп и шмяк прыскающей помидорной жижи; она стекала со стен, обдавала наши щеки, лбы, склеивала волосы. Когда помидоры кончились, мы пошли в ванную и достали из-под умывальника тюбики с мамиными кремами. Потом сняли плащи и расположились так, чтобы белый крем после удара колотушки оказывался везде: в складках крепко сжатых век, в извилинах ушей.

На кухню спустилась мать, запахивая халат, протирая глаза и спрашивая:

— Боже ты мой, который час, интересно?

Мы сказали ей, что восемь пятнадцать, и Ма сказала: черт, а глаз все еще не открыла, только терла их сильнее, потом громче повторила: черт, схватила чайник, брякнула на плиту и закричала:

— Тогда почему вы не в школе?

Было восемь пятнадцать вечера и к тому же воскресенье, но никто не стал ей этого говорить. Она работала в ночную смену на пивзаводе — вверх по дороге от нашего дома, и иногда она сбивалась. Могла проснуться в любое время и встать, ничего не соображая, путая дни, путая часы, могла в середине дня приказать нам почистить зубы, надеть пижамы и отправляться спать; или мы утром полусонные приходили на кухню, а она, вытаскивая из духовки запеченное мясо, спрашивала:

— Что с вами, ребята? Я зову вас, зову ужинать, а вы не идете.

Мы научились не поправлять ее, не выводить из заблуждения: так можно было сделать только хуже. Однажды, когда мы этого еще не поняли, Джоэл отказался пойти к соседям попросить пачку масла. Была почти полночь, и она собралась печь пирог для Манни.

— Ма, ты с ума сошла, — сказал Джоэл. — Все спят, а у него даже и дня рождения нет.

Она довольно долго разглядывала часы, потом покрутила головой — быстро так, туда-сюда — и наконец уставилась на Джоэла; она сверлила взором его глаза, как будто хотела добраться до глубины мозга. Тушь, которой она подвела ресницы, вся размазалась, жесткие волосы густо чернели, завиваясь вокруг лица и спутанной массой падая сзади. Она походила на енота, которого увидели роющимся в отбросах: застигнутый врасплох, он опасен.

— Как мне осточертела моя жизнь, — сказала она.

Джоэл, услышав это, заплакал, а Манни сильно дал ему в затылок.

— Кто тебя за язык тянул, говнюк, — прошипел он. — Накрылся, на хер, мой день рождения.

После этого мы уже не сопротивлялись ничему, что взбредало ей на ум; мы жили как во сне. Иной раз ночью Ма сажала нас в машину, и мы ехали в продуктовый магазин, в прачечную самообслуживания, в банк. Мы стояли за ней и хихикали, когда она пыталась открыть запертую дверь или, ругаясь, трясла тяжелую решетку.

Сейчас, увидев наконец смесь помидорной мякоти и крема, стекающую по нашим лицам, она разинула рот от удивления. Глаза стали большими, потом сощурились. Она подозвала нас к себе и мягко провела по каждой щеке пальцем, рассекая склизкую кашицу. И опять судорожно вдохнула открытым ртом.

— Точно такими вы из меня вылезали, — прошептала она. — Точно такими.

Мы в один голос застонали, но она продолжала об этом говорить — о слизи, которая нас обволакивала, о том, как поразил ее Манни, родившись с волосатой головкой без единой проплешины. Первым делом она у каждого считала пальчики на руках и ногах.

— Хотела убедиться, что они ничего там внутри не забыли, — объяснила она, и мы дружно начали издавать притворные звуки рвоты.

— Теперь мне это сделайте.

— Что? — спросили мы.

— Чтобы я родилась.

— Помидоры кончились, — сказал Манни.

— Возьмите кетчуп.

Я дал ей свой дождевик, потому что мой был самый чистый, и мы велели ей ни в коем случае не открывать глаз, пока не скажем, что можно. Она опустилась на колени и положила подбородок на стол. Джоэл взметнул над головой колотушку, Манни нацелил отверстие тюбика с кетчупом ей между глаз.

— На счет три, — сказали мы и выкрикивали цифры по очереди — моя настала последней. Втягивая воздух сквозь зубы, все сделали самый глубокий, самый долгий вдох, какой могли. У каждого были стиснуты кулаки, лицо сморщено в тугую гримасу. Втянули еще немного воздуха, груди расперло. Комната стала как воздушный шарик, когда дуешь в него, дуешь, дуешь и вот-вот он лопнет.

— Три!

Колотушка рассекла воздух. Мама вскрикнула, сползла на пол и осталась лежать — глаза широко раскрыты, повсюду кетчуп, вид такой, словно ей пустили пулю в затылок.

— Мамочка народилась! — закричали мы. — По-здрав-ля-ем!

Мы подбежали к кухонному шкафу, вытащили самые большие кастрюли, тяжелые половники и загрохотали вовсю, приплясывая вокруг маминого тела и горланя:

— С днем рождения!.. С Новым годом!.. Время — ноль-ноль-ноль, вот который тебе час!.. Небывалая минутка!.. Самая-рассамая в твоей жизни!

Мы пришли из школы и увидели, что Папс заполонил собой всю кухню: готовил, слушал музыку и был в отличном настроении. Он понюхал пар из кастрюли, хлопнул в ладоши и бодро их потер. Глаза были влажные, в них искрилась шальная жизнь. Он прибавил громкость стерео — звучало мамбо в исполнении Тито Пуэнте[2].

— Глядите, — сказал он и, в шлепанцах, в разлетающемся купальном халате, грациозно сделал пируэт. Блестящей от жира металлической лопаточкой он размахивал в такт барабанам бонго.

Мы стояли в двери кухни, жались, смеялись, очень хотели присоединиться, но ждали приглашения. Папс простучал подошвами по линолеуму к нам, сграбастал нас за вялые локти и, дернув, потащил на «танцпол». Мы стали крутить перед собой сжатыми кулачками и вилять бедрами под звуки трубы. Он хватал одного за другим за обе руки, провозил по полу у себя между ног и давал выскочить сзади. Потом мы, пританцовывая, пошли за ним гуськом по кругу.

На плите было горячо: жарились в собственном жире свиные отбивные, в кастрюле кипел, постукивая крышкой, рис по-испански. Воздух был густой от пара, специй и музыки, и единственное окошечко над раковиной запотело.

Папс еще крутанул ручку стерео — стало так громко, что, закричи мы во весь голос, никто бы не услышал — так громко, что казалось, будто Папс далеко и до него не добраться, хоть он и был весь тут, прямо перед нами. Потом он достал из холодильника банку пива, и мы проследили глазами путь банки к его губам. Мы увидели, сколько пустых стояло позади него на разделочном столике, и переглянулись. Манни закатил глаза и опять пустился танцевать, мы с Джоэлом тоже — снова двинулись гуськом, только теперь Папой Гусем был Манни и мы следовали за ним.

— Ну-ка теперь как богатенькие! — прокричал нам Папс, заглушая своим мощным голосом музыку. Мы пошли на цыпочках, задрав носы и тыкая вверх мизинцами.

— Нет, вы не богатенькие, — сказал Папс. — Ну-ка теперь как бедняки.

Мы опустились на колени, сжали кулаки, вытянули руки в стороны; мы покачивали плечами и запрокидывали головы, дикие, свободные, отчаянные.

— И не бедняки вы никакие. Ну-ка теперь как белые.

Мы стали двигаться как роботы, скованные и угловатые, даже не улыбаясь. Джоэл выглядел убедительней всех, мы видели раньше, как он тренируется у нас в комнате.

— Нет, вы не белые! — крикнул Папс. — Ну-ка теперь как пуэрториканцы.

Мы сделали паузу, собрались с духом. И выдали самое лучшее мамбо, какое могли, стараясь быть серьезными, двигаться гладко, чувствовать ступней каждый удар и кроме ударов чувствовать ритм. Папс смотрел на нас, прислонясь к разделочному столику и делая долгие глотки из пивной банки.

— Дворняжки вы, — сказал он. — Не белые и не пуэрториканцы. Глядите, как танцует чистая порода, как мы танцуем в гетто.

Каждое слово он произносил громко, перекрикивая музыку, и непонятно было, сердится он или просто веселится.

Он стал танцевать, а мы пытались разглядеть, что отличает его от нас. Он поджал губы, положил ладонь на живот. Рука согнута в локте, спина прямая, но отчего-то в каждом его движении была раскрепощенность, была свобода, была уверенность. Мы старались смотреть на его ступни, но что-то в том, как они сновали, как плели свой узор, что-то во всей его фигуре подталкивало взгляд к его лицу, к широкому носу, к темным полузакрытым глазам и поджатым губам, полусердитым-полуулыбающимся.

— Вот оно, ваше наследие, — проговорил он, словно этот танец мог нам рассказать про его собственное детство, про то, чем пахнет и какова на ощупь жизнь в дешевых многоквартирных домах Испанского Гарлема, про жилые массивы Ред-Хука[3], про дансинги, про городские парки, про его Папса, как он его бил, как научил танцевать; словно мы могли услышать в его движениях звуки испанского, словно Пуэрто-Рико — это мужчина в халате, достающий из холодильника еще одну банку пива и подносящий ее к губам, — голова запрокинута, ноги по-прежнему танцуют, ступни по-прежнему рисуют свой узор, идеально попадая в такт.

Утром мы стояли в двери комнаты бок о бок и смотрели на Ма — она спала с открытым ртом, и мы слышали, как воздух, булькая, с трудом проходит через ее горло, забитое слюной. Три дня назад она вернулась домой с распухшими, багровыми щеками. Папс внес ее в дом и положил на кровать, потом гладил по голове и шептал ей на ухо. Он сказал нам, что зубной врач бил ее по щекам, когда она отключилась после укола: так, мол, они расшатывают зубы перед удалением. С тех пор Ма все дни пролежала в постели, перед кроватью на полу стояли пузырьки с обезболивающими таблетками, стаканы с водой, полувыпитые кружки с чаем, валялись окровавленные салфетки. Папс запретил нам входить в спальню, и три дня мы слушались, только следили из дверного проема за ее дыханием, но сегодня не выдержали.

Подошли к ней на цыпочках и легонько прикоснулись пальцами к ее синякам. Ма почувствовала, пробормотала что-то, но не проснулась.

Мне в тот день исполнилось семь лет, так что дело было зимой, но окно, задернутое занавеской, светилось ярко, по-весеннему. Манни подошел к окну и завернулся в занавеску, оставив только лицо. Как-то раз в воскресенье мы упросили Ма взять нас в церковь на службу, и там мы увидели нарисованных мужчин в капюшонах со сложенными ладонями и поднятыми кверху глазами.

«Монахи, — объяснила нам тогда Ма. — Они постигают Бога».

— Монахи, — прошептал сейчас Манни, и мы поняли. Джоэл закутался в простыню, которую она во сне сбросила на пол, я — в другую занавеску, и, как монахи, мы замерли, только постичь мы хотели Ма с ее черными спутанными волосами, закрытыми глазами, распухшей челюстью. Мы смотрели на ее маленькое тельце под одеялом — вот она дернулась, вот шевельнула ногой, — а ее грудь ровно вздымалась и опадала, вздымалась и опадала.

Когда Ма наконец проснулась, она назвала нас красавцами.

— Мои красавцы, мои малыши, — были первые за три дня слова, что выговорил ее несчастный рот, и это оказалось слишком; мы отвернулись от нее. Я прикоснулся ладонью к стеклу, внезапно смущенный, нуждаясь в чем-то охлаждающем. Так бывало иногда у меня с Ма: надо было прижаться к чему-то холодному и твердому, иначе кружилась голова.

— У него день рождения, — сказал Манни.

— С днем рождения, — произнесла Ма голосом, подкрашенным болью.

— Ему семь, — сказал Манни.

Ма медленно кивнула и закрыла глаза.

— Семь — значит, он теперь покинет меня, — проговорила она.

— Как это? — спросил Джоэл.

— Когда мальчику становится семь, он покидает меня. Так с вами двоими было. Закрывается от меня. Так делают большие мальчики, семилетние.

Я прижал к стеклу уже обе ладони, поймал холод и приложил его к щекам.

— Только не я.

— Они изменились, — сказала Ма, повернув ко мне голову. — Увиливать стали, когда я хотела их приласкать, не могли спокойно посидеть у меня на коленях. Пришлось их отпустить, сердце из мягкого сделать жестким. Им бы только все ломать, только драться.

Братья сконфузились, но, странное дело, и загордились — такой был у них вид. Манни подмигнул Джоэлу.

— Ну нет, — возразил он, — мы не таковские.

— Разве? — спросила Ма.

— Я не хочу ничего ломать, — сказал я. — Я хочу постигать Бога и никогда не жениться.

— Хорошо, — сказала Ма. — Тогда тебе навсегда останется шесть.

— Что за глупости, — сказал Джоэл.

Ма медленно подняла руку, показывая, что хватит об этом.

— Ты сегодня встанешь? — спросил я.

— Как я выгляжу?

— Фиолетовая, — сказал я.

— Сумасшедшая, — сказал Джоэл.

— На кусочки разорватая, — сказал Манни.

— Но у тебя день рождения, — напомнила мне Ма.

— Но у меня день рождения.

Она сдвинула одеяло до пояса и поднесла ладони к лицу, нежно оберегая щеки, как будто в воздухе в любой момент могла возникнуть чья-то рука; потом села, потом опустила ступни на пол, потом встала в своей зеленой длинной футболке, из-под которой торчали голые ноги, тонкие-претонкие, с накрашенными ногтями.

На комоде лежало зеркало с латунной ручкой, и, едва Ма подняла его к лицу, в глазах у нее встали слезы — встали и не спешили стекать. Ма на удивление долго могла удерживать слезы; бывали дни, когда она часами так ходила, не давая им скатиться. В такие дни она обводила пальцем предметы по контуру или сидела с телефоном на коленях, молчала, и надо было три раза ее позвать, чтобы она обратила на тебя внимание.

Сейчас Ма удерживала слезы и разглядывала свое уродство. Мы, трое, начали уже подвигаться к выходу, и тут она подозвала меня, сказала, что хочет поговорить про то, как остаться шестилетним, но, кроме этих слов, я от нее мало что услышал: она просто смотрелась в зеркало и смотрелась, поворачивая подбородок туда-сюда.

— Что он со мной сотворил? — спросила она.

— Он ударил тебя в лицо, — сказал я, — чтобы расшатать тебе зубы.

Я подскочил от звона бьющегося стекла. Мигом в двери опять выросли головы братьев, на лицах улыбка до ушей, глядят на Ма, потом на меня, потом на осколки зеркала, потом на стену, куда она его запустила, потом на Ма, потом на меня.

Ладони Ма опять оберегали ее щеки, глаза были закрыты. Когда Ма заговорила, она каждое слово произнесла медленно и отчетливо:

— По-вашему, это смешно, когда мужчина бьет вашу мать?

Братья перестали улыбаться, насупились и опять исчезли за дверью.

Я подошел к окну и снова закутался в занавеску, лоб прислонил к оконному стеклу. Снег и белое небо, отражая свет, гоняли его туда-сюда, вверх-вниз; частицы света застряли в морозных узорах на окне. Снаружи было слишком ярко, чтобы сосредоточить на чем-нибудь взгляд. Я широко, как только мог, раскрыл глаза, их обжигало светом, и я подумал, что хорошо бы ослепнуть, ведь говорят, если смотреть прямо на солнце во все глаза и не отводить их, то ослепнешь, — но, как я ни старался, ослепнуть не получалось.

Ма сидела на краешке кровати, дышала громко и медленно, она простила меня. Позвала к себе на колени, я подошел, сел, и мы стали дышать вместе. Потом Ма затянула мою любимую песню про женщину с перьями и апельсинами и про Иисуса Христа, идущего по водам[4]. Моя голова доставала ей до самого плеча, но она все равно качала меня, качала и там, где забыла слова, просто мурлыкала мотив.

— Обещай мне, — сказала она, — обещай, что тебе навсегда останется шесть.

— Как это?

— Очень просто. Тебе не семь сейчас, а шесть плюс один. Через год будет шесть плюс два. И так навсегда.

— А зачем?

— Если тебя спросят, сколько тебе лет, и ты ответишь: мне шесть плюс один, плюс два или больше, это будет означать, что, хоть ты и вырос, ты все равно остаешься маминым мальчиком. А если ты останешься моим мальчиком, то я никогда тебя не потеряю, ты не начнешь от меня уворачиваться, не будешь скользким, неподатливым, и мне не придется делать свое сердце жестким.

— Ты перестала их любить, когда им исполнилось семь?

— Не будь дурачком, — сказала Ма. Она отвела мои волосы назад со лба. — Просто больших мальчиков любят по-другому, чем маленьких: они твердеют, и с ними надо твердо. Иногда я от этого устаю, только и всего, а ты — я не хочу, чтобы ты меня покидал, я к этому не готова.

Потом Ма наклонилась ниже и еще зашептала мне на ухо, еще больше о том, почему я нужен ей шестилетний. Все вышептала про то, как сильно я ей нужен, что нигде нет мягкости, только Папс и пацаны, которые превращаются в папсов. И не столько сами нежные слова, сколько влажный голос с оттенком боли, теплая близость ее ушибов — вот что зажгло меня.

Я повернулся к ней, увидел вспухшие щеки, грязно-фиолетовую кожу с желтизной по краям пятен. Эти синяки были на вид такими чувствительными, такими мягкими, ранимыми — и внутри у меня, в самой глубине, вспыхнула эта дрожь, эта искра, по груди пошел тайный нечестивый трепет, покалывание, оно двинулось вдоль рук, добралось до ладоней. Я схватил ее за обе щеки и потянул к себе поцеловать.

Остро, стремительно боль метнулась в ее глаза, превращая зрачки в большие черные круги. Она оторвала свое лицо от моего и оттолкнула меня, сбросила на пол. Выругала меня, выругала Иисуса, и слезы скатились, и мне стало семь.

Однажды поздним вечером, в невыносимую жару, Папс повез нас всех на озеро. Ни на ком не было ничего, кроме плавок или купальника, и Ма заставила нас накинуть полотенца на спинки сидений, чтобы кожа не прилипала к винилу. Мы ехали по длинной дороге молча, как будто все сидели напротив телевизора, только перед глазами у нас была жара, в ушах — тоже.

Ма и я не умели плавать, поэтому Папс устроил нам небольшой круиз: она ухватилась сзади за его спину, я — за ее спину, и он поплыл, разводя вытянутые руки и по-лягушачьи отталкиваясь ниже нас ногами, а наши ноги с поджатыми пальцами просто волочились в воде.

Время от времени Ма показывала мне на что-то: вот утка, откинув назад голову на длинной шее, садится на воду и бьет перед собой крыльями, вот водный клоп на тоненьких ножках рябит поверхность озера.

— Не надо далеко, — просила она Папса, но он двигался дальше, гладко и неторопливо, и берег за нами вытягивался, утончался, гнулся и наконец превратился в поросший лесом полумесяц, немыслимо темный и далекий.

Посреди озера вода была темней и прохладней, и Папс вплыл прямо в скопление склизкой, черной как вар листвы. Мы с Ма пытались отгрести ее от себя, но одной рукой надо было держаться, поэтому в конце концов листва стала кружиться около нас и липнуть пиявками к нашим ребрам и ногам. Папс схватил и поднял в воздух пригоршню листьев, жижа стала просачиваться у него между пальцами, усеивая воду крапинками, и тут же появились рыбки величиной с сигарету и принялись клевать кусочки листьев.

— Слишком далеко заплыли, — сказала Ма. — Давай обратно.

— Скоро, — сказал Папс.

Это ненормально, начала говорить Ма, что Папс так хорошо умеет плавать, как будто родился здесь, в этой глубинке, а не в шести часах езды к югу, не в Бруклине. В Бруклине, сказала она, никто плавать не умеет. Больше всего воды в одном месте она видела, когда кто-нибудь из мужчин квартала открывал пожарный гидрант. Она сказала, что никогда не прыгала через струю, как другие дети, — грубая забава, ничего приятного, — но ей нравилось стоять поодаль, на краю тротуара, и чувствовать, как вода заливает щиколотки.

— Я замужняя уже была и родила трех мальчиков, когда первый раз вошла во что-то поглубже, чем лужа, — сказала она.

Папс не стал объяснять, когда и где он научился плавать, но он вообще не упускал случая учиться всему, что помогает выжить. Мышцы у него для этого были, воля — тоже. Он шел к неразрушимости.

— А с тобой у нас все наоборот, — обратилась она ко мне. — Растешь среди всех этих озер и рек, братья твои плавают как рыбки в аквариуме, а ты-то почему не умеешь?

Она спросила это так, словно впервые меня встретила, словно не знала событий моей жизни — не видела моих неуклюжих, приводящих в ужас попыток на глубине, не знала про тот случай в бассейне, когда меня вытащил старшеклассник-спасатель и меня вытошнило проглоченной водой на траву, когда на меня уставились сотни глаз и крики, плеск, свистки — все вдруг умолкло, потому что люди стали смотреть на мою тщедушную хилость, смотреть и ждать, когда я заплачу, что я и сделал, — словно ей только сейчас бросилось в глаза, как странно, что я тут, держусь за нее и Папса, а не там, с братьями, которые как вбежали в воду, так стали друг друга топить, макать головой, а потом выскочили на берег и пропали среди деревьев.

Я не мог, конечно, ей ответить, сказать правду: что я боюсь. Единственной, кто в нашей семье решался что-то подобное произнести, была Ма, и чаще всего она не боялась даже, а просто ей было лень самой спускаться в подпол или она хотела заставить Папса улыбнуться, пощекотать ее, подразнить, притянуть к себе, хотела дать ему знать, что по-настоящему только одного боится — быть без него. Но я — я бы скорее оттолкнулся и тихо скользнул вниз, к черному дну озера, чем признался в страхе ему или ей.

Но мне и не надо было ничего говорить: Папс ответил за меня.

— Он научится, — сказал он, — вы оба у меня научитесь.

И после этого все долго молчали. Я смотрел, как серебрятся на воде осколки лунного света; смотрел, как летают кругами, каркая, темные птицы, как ветер поднимает ветки деревьев, как покачиваются сосны. Я чувствовал, как остывает озеро, и ощущал запах мертвых листьев.

Потом, после всего, что случилось дальше, Папс повез нас домой. Он сидел за рулем, как был, без рубашки, спина, шея и лицо у него были исполосованы — где-то всего лишь ярко-красные линии, поврежденная кожа, где-то уже подсыхало, а где-то еще поблескивала свежая кровь, — и я тоже был весь исцарапан, потому что она запаниковала и, когда он от нас оторвался, уцепилась за меня, взгромоздилась сверху. По дороге Папс сказал ей:

— А как еще ты думала научиться?

В ответ Ма, которая чуть не утопила меня, которая вопила, визжала и впивалась в меня ногтями, которая пришла в такое дикое исступление, в каком я ее еще не видел, Ма, кипевшая такой злостью, что вперед, рядом с Папсом, посадила Манни, а сама села на заднее между мной и Джоэлом, села и обняла каждого одной рукой, — в ответ Ма перегнулась через меня и открыла на быстром ходу дверь. Я опустил глаза и увидел несущееся, смазанное от скорости полотно дороги, обочину, а за ней — гравийный карьер. Держа дверь открытой, Ма спросила:

— Ну? Что теперь? Научим его летать? Давай я летать его научу, а?

Папсу пришлось остановить машину и успокаивать ее. Мы с братьями выскочили наружу, подошли к обрыву, расстегнули штаны и помочились с высоты.

— Это правда она тебя так искромсала? — спросил Манни.

— Пыталась на голову мне залезть.

— Ну что за… — начал он, но не договорил. Он был на два года старше Джоэла и на три года старше меня. Мы ждали, чтобы он окончил фразу, вынес суждение, но он только взял с земли камень и запустил вперед со всей силы.

Из машины до нас долетали их голоса, их спор, мы слышали, как Ма раз за разом повторяла: «Отпусти меня. Отпусти, понял?», и смотрели на проезжающие большие фургоны, из-за которых дрожала наша машина и дрожала земля у нас под ногами.

Потом Манни засмеялся и сказал:

— Черт, я подумал, она тебя за дверь выкинет.

И Джоэл тоже засмеялся; он сказал:

— Черт. Я подумал, что ты полетишь.

Когда мы наконец вернулись в машину, Ма опять сидела спереди, и во время езды Папс одной рукой обнимал ее за шею. Он дождался самой лучшей минуты, когда все умолкли и успокоились, когда на ум пришли постели, ожидающие нас дома, — и повернул голову, посмотрел на меня через плечо и спросил голосом, полным тепла и любопытства:

— Ну, как тебе первый урок воздухоплавания?

И вся машина так и грохнула от смеха.

Но случившееся на озере не шло у меня из головы, прокручивалось и прокручивалось, и ночью я лежал и не мог уснуть. Вспоминал, как Папс оторвался от нас, как мы бултыхались и барахтались, а он на нас смотрел, как мне надо было высвободиться из рук Ма, как я погружался все ниже, ниже, как, открыв глаза, увидел ужас: черно-зеленый мрак, подводный мир. Я долго так тонул, извиваясь, ничего не соображая, — и вдруг поплыл: стал точно так отталкиваться ногами по-лягушачьи и разводить руки, как Папс давно еще мне показывал, стал подниматься к свету и вот вырвался на поверхность, вот первый вдох изо всех сил, на всю глубину легких, и, когда я посмотрел на небо, оно никогда еще не было таким куполообразным, звездным, величественным. Вспоминал тревогу в голосах родителей: Ма опять повисла на Папсе, и оба они звали меня по имени. Я поплыл к их покачивающейся массе, и там, под звездами, я был им нужен. Никогда еще они не были так счастливы при виде меня, никогда не смотрели на меня так пристально и с такой надеждой, никогда не произносили мое имя так нежно.

Вспоминал, как Ма расплакалась, а Папс ликовал, крича, словно он был безумный ученый, а я его чудо-детище:

— Он живой! Живой! Живой!

Когда мы были братьями, когда мы все трое были вместе, мы соорудили женщину. Взгромоздились друг другу на плечи и закутались в длинное зимнее пальто Ма. Манни был ногами и стоял на полу, Джоэл — животом, я как самый легкий — головой. Мы держались за стремянку, чтобы не опрокинуться, но все-таки у Манни под нашей тяжестью подгибались колени, поэтому нам пришлось лечь на пол и удовольствоваться вариантом падшей женщины, которая не может подняться, беспомощной женщины, лежащей навзничь.

Когда мы были братьями, мы были мушкетерами.

— Один за всех! Разделаю под орех! — кричали мы и фехтовали вилками.

Мы были монстрами — Франкенштейном, невестой Франкенштейна и ребенком Франкенштейна. Делали рогатки из двузубых вилок, прятались под машинами и стреляли камешками в белых женщин: мы были Три Медведя, и мы мстили Златовласке за съеденную похлебку.

Божья магия — число три.

Мы были Божьей магией.

Манни был Отец, Джоэл — Сын, я — Святой Дух. Отец привязывал Сына к столбу под баскетбольным щитом и хлестал прутьями, пока Сын не спрашивал: за что, Папс, за что?

А Святой Дух? Святой Дух парил и поглядывал — здешний и нездешний, — дожидаясь новой игры.

Когда мы, трое, были вместе, мы говорили в унисон: голос — один за всех, язык — нашенский, родной, пещерный.

— Наша голодная, — говорили мы Ма, когда она наконец входила в дом.

— Наша воровать, — сказали мы Папсу, когда он засек нас на крыше, откуда мы собирались спуститься на веревке; потом, когда мы уже были на земле и Папс набросился на Манни, я шепнул Джоэлу: «Наша боится», а Джоэл кивнул в сторону Папса, который расстегивал ремень, и шепнул в ответ: «Наша пропала, на хер».

Когда мы, трое, были вместе, мы тыкали пальцами друг другу в глаза и выдергивали друг из-под друга стулья. Мы были «три урода», мы были трио бурундуков[5]. Зажимали носы и пели бурундучьи рождественские песни. Делали пирамиду, оттачивали ее, совершенствовали — не ленивую, не на коленках, а настоящую, в полный рост. По очереди были чемпионами мира, триумфально стоящими у двоих других на плечах, посылали воздушные поцелуи и вскидывали кулаки в знак победы.

Мы были Тремя козлами Граф[6], которым надо перейти мост, и мы же были троллями, живущими под этим мостом. Но после того, как мы узнали про секс, — после того, как Ма усадила нас на ковер, открыла энциклопедию на страничке «Половые органы», показала нам пенис и вагину в разрезе и объяснила, как одно входит в другое, — после этого мы затеяли новую игру. Когда Ма была девочкой, ей никто ничего не объяснил про секс — ни монахини в школе, ни ее собственная мать. И когда она спросила Папса: «А я не стану от этого беременной?», Папс ей соврал; он засмеялся и сказал: «От этого?» А потом наметился Манни, стал расти у Ма в животе, сердце тикало, как бомба (это ее слова: сердце тикало, как бомба), а ей было только четырнадцать, Папсу — только шестнадцать, оба в девятом классе, а потом оба вылетели. Ма уговорила Папса поступить по-человечески, то есть отвезти ее на автобусе в Техас и там на ней жениться. Она была тогда на девятом месяце, так она нам сказала, а Папс — темнокожий, с афропрической. С их детскими лицами они были такой бруклинской[7], такой бестолковой парой, что в лучшем случае люди на них пялились — это кто повежливей, а на свете ведь полно невежливых людей, но все равно, объяснила Ма, надо было ехать в Техас, потому что по возрасту она не могла выйти замуж в Нью-Йорке. В общем, их поженили, а потом появился Джоэл, а потом появился я. Всех троих Ма родила в свои незрелые годы («в мои незрелые годы», повторяла она, как будто это что-нибудь для нас значило), и после того, как мы про все это узнали, мы уже не были Тремя козлами Граф, которым надо перейти мост, и мы уже не были тремя троллями, живущими под этим мостом.

После этого мы затеяли новую игру, в которой три тролля-обманщика обрюхатили трех наивных коз, а мы были потомство — полу-Граф, полу-тролли.

Все втроем двинули к аптеке, до которой от дома было неблизко. Выбрали место на тротуаре, уселись, стали протягивать незнакомым людям горсти монеток и просили купить нам тролльские товары — сигареты, пиво, виски, — но никто не соглашался. Говорили, чтоб мы уматывали, или: «Виски? Рановато, мальцы» — что-нибудь такое. А мы им орали:

— Не мальцы, а тролльцы! Графцы!

Когда вразвалку подошла беременная женщина, Манни вскочил на ноги, показал на ее живот пальцем и закричал:

— Сударыня, у вас там что, бомба?

Мы дрыгали ногами, пинали бетон пятками и завывали. Джоэл подбросил свою мелочь в воздух, и она упала звонким серебристым дождем. Мы хохотали как сумасшедшие, повторяли и повторяли:

— Бомба! Господи Иисусе, бомба!

Женщина не ушла; она с любопытством наклонила голову, медленно поглаживала ладонями живот и дожидалась, пока мы угомонимся. Потом сказала:

— Тут у меня? Тут ребенок. Тут мой ребенок.

Глаза у нее были влажные, притягивающие и не отпускающие — в них не чувствовалось ни страха, ни отвращения, ни жалости. Женщина была широко распахнута, она вбирала нас в себя.

Когда она сказала нам: «Встаньте-ка», мы послушались. «Подойдите». Мы подошли.

Она слегка присела, по очереди взяла каждого за руку и приложила все три ладони к своему животу.

— Теперь надо чуть-чуть подождать, — сказала она. Но долго ждать не пришлось.

— Охренеть! — воскликнул Джоэл. — Он вылазить хочет.

— А папа у него есть?

— У всех младенцев есть папы.

— Он вас обманул?

— Обманул?

— А сколько вам лет?

— Не принято такое спрашивать.

— Не четырнадцать?

— Четырнадцать? Боже мой, нет.

— А больно?

— Немножко. По-настоящему будет больно, когда станут его вынимать.

— Вагина заболит.

— Вас не учили, что можно говорить, а что нельзя?

Мы опустили глаза на свою обувь. Манни сгреб с тротуара монетки и вложил ей в руку.

— Вот, — сказал он, — дайте вашему младенчику. Скажите, наша ему дарит.

— Наша что?

— Наша компаша.

— Наша тройняша.

— Наша мушкетня.

— Наша братва.

— Наша обманщики.

А после этого — после того, как мы оставили свое маленькое состояние звенеть в горсти этой дамы, — мы понеслись домой, там повалили Ма на диван, задрали ей блузку, принялись целовать ее в живот и фыркать в него, в такой худой теперь и туго натянутый, где тут поместишься, — и спрашивали: «Наша тебе сделала больно?», зная, что когда-то там жили, в животе у Ма, до того, как все трое стали вместе, до того, как стали братьями.

А Ма? Она ни о чем не спрашивала, просто позволила подтащить себя к дивану и повалить на спину, навзничь, она со смехом сдалась, наша Ма, просто капитулировала, подняла руки вверх, она ничему не сопротивлялась.

Папс исчез на какое-то время, и Ма перестала ходить на работу, перестала есть, перестала нам готовить, перестала спускать окурки в унитаз, давала им копиться в пустых бутылках и чайных чашках; мокрые сигаретные окурки засорили раковину. Перестала спать в своей кровати и стала ложиться на кушетку или на пол, а то даже спала за кухонным столом, голова на одной руке, а другая свисает почти до линолеума, на котором вокруг — скопления окурков, пустые пачки и кучки пепла.

Мы ходили на цыпочках. Мазали содовые крекеры арахисовой пастой, ели тонкие спагетти с растительным маслом и тертым сыром. Доставали из глубины холодильника давно позабытые там продукты — например, апельсиновый мармелад «Гарри энд Дэвид» с кусочками кожуры внутри, похожими на мушек в янтаре. Готовили себе хлебный фарш из полуфабриката, поливали белый рис соевым соусом или кетчупом.

Позвонила Лина, контролер Ма на пивзаводе, выяснить, в чем дело.

— Шесть смен подряд, — сказала она. — Что там у вас происходит?

Вокруг нее гудели и лязгали механизмы. Звон бутылок, которым было тесно на конвейере, резал ухо.

— Вы о чем? — спросил я.

— Громче говори, мой милый! — прокричала она. — Адский шум тут у нас.

— Вы о чем?

— О том, что у нас тут шумно! Я тебя почти не слышу. Ладно, черт с вами. Придется зайти и глянуть своими глазами.

В трубке стало тихо, и я стал ждать длинного гудка, а потом — другого звука, который означает, что ты забыл дать отбой.

Лина явилась прямо с завода, даже длинный белый рабочий халат не сняла, защитные очки сдвинула на лоб. Она родилась в Китае и была очень большая вверх и вширь, с высокими скулами, которые выпирали под глазами, как рукоятки.

— Какая огромная, — сказали мы ей. — Вам сюда не влезть. О потолок башкой трахнетесь.

Мы попытались закрыть перед ней дверь, но она надавила, вошла и, подняв ногу, показала на ботинок.

— Без них я поменьше ростом.

Снимая халат, она начала говорить о том, что есть район Китая, где все женщины так сложены.

— Настоящие кадиллаки, — сказала она со смехом и развела в стороны свои большие руки, чтобы наглядно показать величину. Она протянула нам магазинный пакет из плотной бумаги и наклонилась расшнуровать ботинки.

— Только не открывайте сразу, — сказала она. — Поставьте на кухонный стол и дуйте за матерью, где она там прячется.

— Она спит, — буркнул Манни.

Ни в какую кухню мы продукты не понесли. Вытряхнули все на ковер общей комнаты и набросились на хлеб и сыр, запихивали еду в рот горстями, пили молоко прямо из пакета и все трое нахально смотрели Лине прямо в глаза. Она блеснула в нашу сторону своими широкими, длинными лошадиными зубами. Ботинки кинула в угол.

— Потише, не торопитесь, — сказала она. — А то подавитесь. Товарищ! — прогремела она, перешагнув через нас, и Ма прибежала бегом, кинулась Лине в могучие объятия и, плача, зарылась лицом в ее шелковистые черные волосы.

Лина постояла так некоторое время, потом полезла в карман халата, вытащила бумажную салфетку, взяла лицо Ма в руки и вытерла его, заводя пряди волос ей за уши. Мы сидели на полу в каком-нибудь шаге от них, и чем дольше Лина там стояла, ласково приводя Ма в порядок, тем меньше внимания мы обращали на еду. А потом Лина принялась обцеловывать Ма маленькими мягкими поцелуями, все лицо ими покрыла, даже нос и брови. Потом прижала губы к губам Ма и держала их так, мягкие и неподвижные, и никто — ни я, ни Ма, ни Джоэл, ни Манни, никто — не проронил ни слова. Говорить было нечего.

Мы зашли в сад Старика и стали угощаться. У Старика была высокая живая изгородь, а вела к нему грунтовая дорога, почти непроходимая для наших велосипедов — вся в ухабах и рытвинах. Но мы одолели дорогу, продрались сквозь изгородь, зашли в сад и стали угощаться. Кусали, топтали, мусорили, а когда подняли головы, Старик смотрел на нас с веранды, просто смотрел.

— Животные, — прошипел он. Вид был такой, что сейчас плюнет. — Саранча.

Нам стало перед ним стыдно. Он был очень старый.

— Это ваш сад? — спросил Манни. Джоэл выпустил из руки помидор, потом вытер рот тыльной стороной ладони.

Старик открыл сетчатую дверь и сошел к нам. Опустился на колени и, передвигаясь по грязной земле, стал щупать сломанные стебли. Подобрал полусъеденный огурец, стер с него землю, потом открыл карманный нож и обрезал надкушенную часть. То, что мы вырвали с корнем, посадил обратно. Он скованно, с трудом ползал на четвереньках, а мы стояли над ним и смотрели.

Старик рассовал собранные куски овощей нам в охапки и повел нас на веранду. Мы вывалили все на раскладной карточный стол.

— А что такое саранча? — спросил Джоэл.

— Что рой саранчи оставил, то большая саранча поела; что большая саранча оставила, то юная саранча поела; что юная саранча оставила… — Старик приумолк и, сужая глаза, достал взглядом каждого по очереди, — то другая саранча поела[8].

Потом он назвал нас опустошителями, мародерами, стервятниками, войском дьявола на земле.

Говор у Старика был извилистый и напевный — миссурийский, как мы потом узнали, — и мы не понимали половины слов, но саранча — ее угроза, возможность ее нашествия — захватила наше воображение, и мы настаивали, чтобы Старик рассказывал про нее опять и опять, пока мы в конце концов не поняли. Мы даже заставили его нарисовать черным маркером саранчу: густой дождь маленьких черточек на верху листа, где небо, все больше и больше черточек, одна на другой, одна на другой, пока он не зачернил всю верхнюю половину листа.

— Вот вам саранча, — сказал он. — Увидите, поживете — увидите.

Все это происходило на веранде, дальше в дом он нас не приглашал, но и гнать не гнал. Был конец лета, вечер, закат, солнце садилось; воздух быстро остывал, но холодно не делалось. Веранду от комаров защищала сетка с заплатами из ткани, но комары все равно просачивались. Старик называл их макариками.

Мы сидели за этим раскладным столом и прихлопывали макариков то на столе, то друг у друга на голых руках и ногах — мы устроили из этого игру, шлепали друг друга и хохотали, но если макарик садился на Старика, ему мы шлепка не давали, только проводили по его сухой коже пальцами. Один раз я встал и подул ему сзади на шею, куда сел макарик, и Старик подмигнул мне и подтолкнул меня локтем в бок.

— Если укусил, лучшее средство — вот такой крестик сделать, — сказал он и ногтем нарисовал у меня на руке малюсенький крестик. — Так убиваешь яд, и не будет чесаться.

Место в штате Миссури, где он родился, называется Озаркс, и там есть пропасти, пещеры и бывает обратная молния, которая идет от земли к небу.

Старик сказал нам, что мы в бегах. Как он только нас не называл: париями, отверженцами, беглецами, шпаной, ворьем, хулиганьем. Манни сказал ему, что мы сбежали из дому и никогда не вернемся, а Джоэл добавил, что наша мама умерла, так что звонить некому. Но он был совсем старый, и непохоже было, что он хочет кому-нибудь звонить или что-нибудь вообще с нами делать. Он называл нас еще лапочками, детками, невинными душами, несчастными созданиями, Божьими ангелами. Он говорил, как бусы низал, сам с собой по большей части, и все время крошил на столе эти овощи на мелкие кусочки; готовил нам салат — вот что он делал.

Он встал и пошел в дом за миской, тарелками и вилками. Он двигался очень медленно.

— Старик ничего, — сказал Манни.

— Это точно, — подтвердил Джоэл.

В углу среди грабель, метел и лопат Джоэл заметил желтую биту для уифл-бола[9].

— А это ему зачем?

Он вытащил биту и огляделся, но мяча не было. Он в замедленном темпе изобразил выигрышный удар, надув щеки и в миг воображаемого попадания по мячу выпустив воздух.

— Давай-ка не ври, что Ма умерла, — сказал Джоэлу Манни. — Не будь говном.

Уже так стемнело, что с освещенной веранды в саду ничего не было видно. Наша Ма все еще была не в себе, потухшие глаза все не зажигались, но умереть она не умерла. Даже на завод вернулась. Сейчас у нее как раз была смена. А наш Папс так и не появлялся. Манни сказал, что у него другая женщина.

Джоэл еще раз ударил по воображаемому мячу, потом изобразил рев трибун. Скоро надо будет в темноте вести домой велосипеды по этой изрытой колеями дороге без единого фонаря.

— Понял меня?

— Воображаешь, что знаешь все на свете, — сказал Джоэл, подводя конец биты к носу Манни. Манни вспыхнул и напрягся, Джоэл ухмыльнулся. — А не знаешь ни хрена.

— Я тебе дам, ни хрена, — возмутился Манни, и, не успел он это произнести, как бита пришла в движение и голова Манни качнулась вбок. И вот уже оба на полу, дерутся так, что хуже не бывает, — псина на псину, так Папс это называл, с соплями, с зубами, с кровью.

Я заорал им, что хватит, одно это слово повторял: хватит, хватит, хватит, больше ничего не делал. И подумал о Ма, как она шепчет то же самое: хватит, хватит, хватит — нашему отцу. Манни втянул все сопли в горло и выхаркнул комок Джоэлу в лицо, жижа потекла, как яичный желток.

— Животные, — сказал Старик, — животные.

Тут Манни и Джоэл решили, что хватит. Тяжело дыша, поднялись и начали поправлять одежду. Старик, стоя в двери дома, стал гнать нас со своей веранды — туда, в эту темноту. Вокруг все звенело от насекомых. Луны не было. Летние ночи — самые дикие, самые беспокойные.

Вопросы никуда не исчезли, их были миллионы: про Бога, про саранчу, про Озаркс, про старость и умирание. Старик держал в руке наши тарелки, и на них-то мы и смотрели, на эти пустые тарелки, потому что в глаза ему смотреть не могли. Мы в таком молчании и так пристально на них глазели, что он отвернулся от нас и поставил их где-то в доме.

— Ну всё, — сказал он, — проваливайте.

Миллионы вопросов. Например, как это животные не боятся темноты? Особенно те, что поменьше, кролики там или маленькие птички, они и днем-то пугливы — как они ночью? Что она значит для них, ночь? Как они ее понимают? Как они могут там одни спать? Или на деревьях, в кустах, в кроличьих норах всегда полно ушей, которые слушают, слушают, и глаз, которые никогда не смеют закрыться?

А другая саранча — что с ней по-другому, что не так, почему она приходит последней и что ей остается, какая еда?

Мы сидели за кухонным столом, голодные, шумные, требовательные. Запрокидывали головы, хватались за животы. Каждый вечер мы умирали от голода. Ма сосала кончик пальца: порезалась, открывая консервную банку с супом. Зазвонил телефон, Ма резко повернулась и вынула палец изо рта.

— Это ваш отец, — сказала она, но трубку не взяла. Вылила суп в кастрюлю и снова занялась пальцем.

Мы перестали ныть и начали поглядывать то друг на друга, то на звонящий телефон: новая игра. Поставили локти на стол, обхватили лица ладонями и, глядя на ее спину, зеркально отражая ее молчание, ждали, какое движение она теперь сделает; а она не смотрела на нас и ничего не объясняла, просто мешала и мешала в кастрюле. Телефон звонил, суп кипел, булькал; телефон продолжал звонить, когда Ма плеснула в одну тарелку, в другую, в третью и подтолкнула каждому под нос, телефон продолжал звонить, когда мы вдвинули в пар подбородки, носы и высунули языки, чтобы попробовать на вкус горячий воздух. Отца уже сколько недель мы не видали и не слыхали.

Ма разорвала пакет, высыпала на тарелку крекеры, со стуком поставила ее на середину стола и сказала:

— Ну? Ешьте давайте.

Она села с нами, ее стул был повернут боком. Расшнуровала свои рабочие ботинки, сняла носки и стала массировать ступни. Телефон звонил прямо над ней — чуть выше и сзади. Она знала, что у Папса на уме, знала секрет его настойчивости, но говорить нам не собиралась. Массаж ступней был дурным признаком, но еще хуже была ее усмешка, когда мы пожаловались, что не наелись.

— Больше ничего нет, — сказала она, скаля зубы в своей кривой усмешке и разглядывая накрашенные ногти на ногах. — Хорошенького понемножку.

Мы просидели за столом еще сорок пять минут — водили пальцами вокруг пустых тарелок, прижимали большие пальцы к тарелке из-под крекеров и слизывали крошки, введенные в транс монотонным ритмом телефонных звонков, парализованные их равномерностью, пристально слушая, надеясь, что они никогда не прекратятся. Он был где-то там, у какого-то там телефона, может быть, в будке, может быть, сидел на краю чьей-то кровати, пьяный или трезвый, и там было шумно и жарко, а может быть, холодно, и он был один, или с ним там были другие, но каждый звонок переносил его домой, переносил прямо сюда, к нам. Сам тон звонков менялся со временем — от отчаянного к обвиняющему, а потом они зазвучали печально, медленно, а потом превратились в удары сердца, а потом сделались вечностью — были всегда, будут всегда, — а потом это стал пронзительный колокол, вестник тревоги.

Ма встала со стула, одним быстрым движением подняла трубку и положила ее обратно — и сколько-то времени никаких звонков, может быть, целую минуту, достаточно, чтобы наши уши отдохнули и напряженные мышцы расслабились, достаточно, чтобы мы запомнили и сполна осознали то, о чем давно подозревали: тишина — это милость, это максимум счастья, какое нам отпущено. Но потом они зазвучали снова, эти звонки, и продолжались.

— А вдруг у него с сердцем плохо? — спросил Манни.

— С каким сердцем? — спросила Ма.

— Я возьму трубку, — сказал Манни, и, не колеблясь ни секунды, наша мать схватила его тарелку и шваркнула ее на линолеум.

А телефон все звонил.

Ма погнала нас с кухни, Манни пошел наверх и закрылся в нашей комнате, поэтому мы с Джоэлом спустились в подпол, стали там заострять палочки от мороженого, готовясь к войне. Шаги над нами были слышны громко, голоса еле-еле, а телефон не существовал совсем.

В конце концов Папс явился домой, и они загрохотали, топали у нас над головами, гонялись друг за другом, опрокидывали мебель. Их крики и проклятия доносились до нас не как слова, а как смягченные, приглушенные ритмы. Кто-то из них наконец сел в машину и уехал, потом ничего, тишина, если не считать негромкого шороха метлы.

Мы забрались в подполе в самую даль, куда только могли забраться, к стене из шлакоблоков. Обнаружили кучку старья: сумочку из лоскутов искусственной кожи, которая вся растрескалась, сломанную пишущую машинку и наш старый желтый телефон. Джоэл несколько раз крутанул диск.

— Динь-динь, — сказал он.

Я поднес большой палец к уху, мизинец — ко рту.

— Алло.

— Мами, почему ты не берешь трубку, когда я звоню?

— Потому что голос у тебя противный! — ответил я, и мы оба расхохотались.

Я схватил телефон и позвонил ему.

— Да, да, слушаю.

— Женщина, это твой муж с тобой говорит, так что давай веди себя как положено.

— Чего тебе от меня надо?

Я уставился на трубку в руке; я не мог сообразить, что сказать, поэтому Джоэл взял телефон и сам мне позвонил.

— Алло.

— Digame, Мами, — сказал он. — Поговори со мной.

— Мне хреново одной, работаю, смены длинные, черт бы их драл, мне хреново одной, понял?

— Я знаю, Мами, я знаю.

Мы оба положили трубки; мы не особенно смеялись уже и не особенно друг на друга смотрели, только улыбались. Через какое-то время Джоэл мне позвонил.

— Алло.

— Я нашел работу!

— Ты нашел работу?

— Да, малышка, все у нас теперь будет в лучшем виде, все будет просто отлично.

Оба положили трубки, но я сразу же ему перезвонил.

— Прости меня.

— Нет, малышка, нет, — сказал Джоэл. — Это ты меня прости.

Когда Джоэл позвонил еще раз, я сделал завлекательный голос.

— Привет, красавчик, — сказал я.

— Привет, красотулечка, — отозвался он, и мы оба, покраснев, положили трубки.

Я позвонил Джоэлу.

— Алло.

— Что мы будем делать?

— Что мы будем делать? В смысле?

— У нас вечно это будет продолжаться?

— Нет, малышка, у нас не вечно это будет продолжаться.

— Ну, так что мы будем делать?

— Что надо, то и будем делать, я думаю, — сказал Джоэл.

Мне стало не очень понятно, за кого он говорит.

— А что надо?

— Пока точно не знаю.

Он натянул шнур, как тетиву, и пустил воображаемую стрелу.

Теперь, когда Папс вернулся, он хотел быть с нами, чтобы все пятеро были вместе, всегда и везде. Он пригнал нас на кухню, дал большие ножи резать лук и кинзу, сам стал перебирать фасоль и варить рис, а Ма говорила с ним, трещала не умолкая, нюхала воздух и подмигивала нам.

После ужина Папс повел нас всех в ванную, никакой пены, только шесть дюймов серой воды и наши голые задницы, колени, локти и три маленьких членика. Намыленным куском махровой ткани он тер нас немилосердно. Когда мыл нам голову, он впивался ногтями в кожу и велел не дергаться, а то в глаза попадет шампунь. Мы, тарахтя, играли в моторные лодки: заставляли кусочки пенопласта лавировать между зубочистками и островами, которыми были крышки молочных бутылок. Старались не бояться, когда он нас хватал, старались не уворачиваться.

Ма стояла над умывальником, смотрелась в зеркало, выщипывала брови и завивала ресницы блестящими металлическими инструментиками.

— Понежней с ними будь, — сказала она, даже не глядя на него, даже не моргая.

Оба они сверху были раздеты, на Ма — лифчик телесного цвета и плотные хлопчатобумажные рабочие брюки, Папс, чтобы нас помыть, снял рубашку. Нам все было видно: что наша кожа темней, чем у Ма, но светлей, чем у Папса, что Ма худенькая и подвижная, ее ребра — мягкая лесенка от грудей вниз, к талии, а Папс мускулистый, руки — сплошные мышцы и связки, кисти жилистые, грудь поросла курчавым волосом. Он был как животное, наш отец с его румяным смуглым лицом, в нем главное было — тело, инстинкты, на его просторных, массивных плечах нам всем, даже Ма, доводилось кататься. У Ма плечи были покатые, узкие, как бы соскальзывающие с ее птичьей шейки. Ростом она была чуть больше пяти футов, даже Манни мог ее поднять, и, когда Папс называл ее хрупкой, он иногда имел в виду, что мы должны обращаться с ней очень-очень бережно, а иногда — что ей вообще легко причинить вред.

Папс встал к унитазу, и мы увидели, какой у него он большой, увесистый, какая у Папса и там темная кожа, и увидели сильную струю, длинную, звучную, резкую. Ма отвернулась от зеркала; мы увидели, что она тоже туда смотрит. Он застегнул молнию и встал позади нее, потом запустил руки ей под лифчик, и мягкое под его пальцами сплющилось, перекатилось. Нас это опьянило, потому что это опьянило ее, хоть она и оттолкнула его. Они играли друг с другом, и никому не хотелось ни уходить из ванной, ни драться, ни плескаться, не хотелось портить минуту.

Папс прислонился к стене и смотрел, как Ма поправляет на себе бретельки; он улыбался и урчал. Мы видели его взгляд, исследовали его голод, и он знал, что мы смотрим и понимаем. Он подмигнул нам: хотел, чтобы мы знали, каким счастливым она его делает.

— Девочка моя, — сказал он, шлепнув ее по заду. — Нигде больше нету такой на свете.

— Они пневмонию у тебя подхватят, — сказала Ма, и он по одному начал вылавливать нас из ванны, ставить на сиденье унитаза и вытирать. Он брал нас за щиколотки и обрабатывал ступни снизу, тогда приходилось держаться за его плечо или ухватывать сколько получится из его афро. Он залезал нам полотенцем между пальцами ног, между ягодицами, под мышки, нам было щекотно, а он делал вид, что не понимает, какая тут может быть щекотка. Головы он нам вытирал долго, до саднящей кожи, до головокружения.

Закончив с очередным из нас, Папс всякий раз прижимал к его ладони свою. Джоэлу и Манни он при этом ничего не говорил, а вот с моей рукой не расставался чуть дольше, пристально глядя на меня и кивая.

— А ты вырос, — заметил он, и я, торжествуя, улыбнулся, выпрямил спину, расправил плечи.

Ма и Папс начали обсуждать наши тела, что в них меняется и как быстро; шутили, что надо наделать еще мальчишек нам на смену. Мы смотрели на них; они глядели друг другу в глаза, дразнясь и смеясь, их слова были теплыми, мягкими, и мы нежились в ласковости их разговора. Мы в эту минуту были в ванной все вместе, и ничто никого не тревожило. Мы с братьями были мытые, сытые и не боялись расти дальше.

Мы залезли обратно в опустевшую ванну, все еще закутанные в полотенца, а родители сделали вид, что этого не заметили. Мы увидели их притворство, и оно взвинтило нас. Мы задвинули занавеску душа и сбились вместе, глядя друг на друга широко открытыми, нетерпеливыми глазами.

— Погоди-ка, — сказал Папс, изображая удивление, — а ребятня-то где?

Мы прижали к щекам кулаки, чтобы удержаться от смеха.

— Ничего себе, — сказала Ма. — Взяли и пропали.

Мы стиснулись в еще более плотный комок. Колени напряглись от волнения. Им предстоит нас найти. Может быть, решат напугать — отдернут занавеску с криком: «Попались!» Может быть, сграбастают и примутся щекотать; может быть, исподтишка залезут на бортик ванны, будут смотреть на нас через верх занавески и ждать, пока мы заметим. Может быть, зарычат, как динозавры; может быть, слопают нас. Может быть, Папс сунет Джоэла под мышку одной руки, Манни под другую, может быть, Ма схватит меня и закружит, но, что бы ни было, они нас найдут, нашу кучку, меня и братьев; они возьмут нас, поднимут, обнимут, и мы будем их, а они наши.

Но они не стали нас искать, совсем не стали; вместо этого они нашли друг друга. Нам слышно было, как они целовались и тихо постанывали, и через какое-то время мы опустились на колени, приподняли нижний край занавески и начали подглядывать. Ма сидела на умывальнике спиной к зеркалу, обняв ногами Папса за талию. Пальцами рук она водила по его спине. Кисти у нее были маленькие и легкие, от накрашенных ногтей на коже у Папса оставались бороздки.

Лапы Папса на ее маленьком теле выглядели очень массивными. Он стиснул ее бедра и то притягивал ее к себе, то отталкивал, тихо, равномерно, настойчиво, он сдавливал ее так, что казалось, пальцы уходят в ее бока, точно в зыбучий песок, а когда я поднял глаза на ее лицо, оно было таким, точно ей больно, но испуга не чувствовалось, эта боль была словно бы ей желанна.

Нам все было видно — и что синие джинсы Папса выцвели, где он держал бумажник, и мышцы его живота, и что Ма закрыла глаза, а Папс свои нет, и что он ее кусал, и что оба схватились крепко, и что Ма скрестила лодыжки, и что пальцы ног у нее тонкие, длинные. Ее ноги сжимали его и разжимали, а он так напирал, что ее кожа соприкоснулась с кожей ее отражения наподобие сиамских близнецов, которых я однажды видел на картинке. В основание ее позвоночника вдавился кран, и для нее, наверно, это было мучительно, для нее все вместе, наверно, было мучительно, потому что Папс был намного крупней, тяжелей, чем она, и он с ней не церемонился, как не церемонился с нами. Нам видно было, что и для нее любить его значит терпеть от него боль.

Папс оттеснил Ма до конца, до упора, ее волосы смешались с отраженными, удвоились из-за зеркала. Он кусал ее шею, как яблоко, а она перекатила голову и заметила нас. Улыбнулась. Отстранила от себя голову Папса и повернула его, чтобы он тоже нас заметил.

— А я думал, вы пропали, — сказал он.

— Вы должны были нас искать, — упрекнул их Манни.

— А я кое-что получше нашел, — сказал Папс, и Ма, шлепнув его по груди, назвала его поганцем. Она отцепилась от него и стала поправлять одежду, приглаживать волосы. Он попытался еще раз поцеловать ее в шею, но она увернулась.

— Достань из шкафа мои ботинки, — сказала она. — Пожалуйста, Папи, я опаздываю.

Мы вздохнули и опустились на задницы, но, как только Папс вышел из ванной, Ма выключила свет, закрыла дверь, залезла к нам в ванну и задернула за собой занавеску. Стало совсем темно; мы даже ее не видели, но чувствовали ее руки, она нас обнимала, ее волосы щекотали мне голые плечи.

— Мы ему покажем, — пообещала Ма, и мы любили ее в эту минуту, отчаянно любили.

Мы услышали его шаги на лестнице. Приготовились атаковать. Вот он поворачивает дверную ручку, потом пауза, и на секунду показалось, что он, наверно, обо всем догадался, но он вошел, зажег свет, и мы бросились на него из-за занавески, вытащили в коридор, повалили на пол. Ма уселась ему на грудь, и мы стали щекотать его везде. Он хрипло хохотал во весь голос, брыкался, кричал: «Не надо! Не надо!» — хохотал и хохотал до визга, до слез, но мы все равно его щекотали, лезли пальцами, тыкали в бока, ловили пятки и смеялись, шумели как могли, но Папс смеялся громче всех.

— Не надо! Не надо! — повторял он, плача уже, плача и все равно смеясь. — Я задохнусь!

— Ладно, — сказала Ма. — Хватит, кончили. Но мы не хотели кончать. Полотенца соскользнули, и в наших голых телах пульсировала кровь, руки вибрировали от энергии, мы были живые и не хотели кончать; мы хотели еще. Стали щекотать теперь Ма, тыкать ее в бока, и она рухнула на грудь Папса, прикрыла свою голову руками, а он обнял Ма.

Тут Манни сильно шлепнул ее по спине. Этот звук, хлопок ладони по ее коже, было очень приятно слышать.

— Вы должны были нас найти, — сказал он.

Мы с Джоэлом замерли в ожидании неприятностей, ждали реакции Папса: пригрозит, ударит или еще что-нибудь. Мы стояли там, пригнувшись, напрягшись, как встревоженные коты, но ничего не происходило. Манни шлепнул ее еще раз — опять ничего. Тишина. Ма переложила обе ладони на запястья Папса — и только. Ее волосы покрывали их лица, и мы поняли, что нам это можно, разрешается, и никаких разговоров про это не будет.

Джоэл со всего размаха пнул Папса ногой по бедру.

— Да, — сказал он, — вы должны были нас искать.

Я в стороне не остался, отвел ногу, ударил — метил в Папса, а попал по Ма; удар получился глухой, зловредный, самое оно. Потом мы все втроем пинали их и шлепали, а они ни слова, даже не шевелились; кожа, тычок, пыхтение — вот и все звуки, а потом добавились наши негодующие голоса: почему нас не ищете, почему не делаете, что положено, искать надо было, а вы не искали, потому что вы дрянь, дрянь, дрянь, дрянь, дрянь, почему так себя ведете, почему такое дрянное поведение, ненавидим вас, искать надо было, ненавидим, все вас ненавидят, в другой раз ищите давайте, ясно вам, ищите в другой раз.

Мы их били, били, били, нам это было можно, разрешалось — быть самими собой, испуганными, мстительными маленькими животными, хватающими то, что нам нужно.

Папс нашел ночную работу, а Ма по-прежнему выходила в ночь на пивзаводе, где мальчиков спрятать было некуда, поэтому каждый вечер, кроме выходных, Папс брал нас с собой спать на полу перед торговыми автоматами. Папс работал охранником, ночным дежурным.

Как-то ночью я проснулся в спальном мешке, потный, перекрученный. Брыкаясь, высвободился, встал и поглядел на братьев; свет из-за окна выкрасил их лица в оранжевый цвет, только глазные впадины были темные, как прорези в хэллоуинской маске. Я подошел к столу, за которым сидел Папс, сидел и пялился на маленький телеэкран, откинувшись в кресле, — в одной свисающей руке, близко к полу, сигарета, в другой пивная бутылка.

Я спросил, скоро ли домой.

Папс, как он часто, заворчал по-собачьи, щелкнул зубами, но потом все-таки поставил бутылку на пол и усадил меня к себе на колени. Я положил голову ему на грудь, а он стал гладить меня рукой по всему позвоночнику от затылка донизу, гладил и гладил.

— Мне лучше нравится спать в кровати, — сказал я.

— Мне тоже, — отозвался Папс. — Мне тоже.

С его коленей мне видно было, что за окном. В нескольких шагах, на кирпичной стене соседнего здания, в коробке из металлической сетки горела одинокая оранжевая лампочка.

— Почему там свет сидит в клетке? — спросил я.

— Потому же, почему птиц в клетки сажают, — ответил Папс.

— Как это так?

— Чтоб улететь не дать.

— А выпустить можешь?

— А сам-то как думаешь?

Через какое-то время Папс выключил маленький телевизор на столе.

— Тебя звук, наверно, разбудил, — шепнул он мне на ухо, и я кивнул, соглашаясь. Я ощущал его грудные мышцы, а под ними удары сердца. Я заснул.

Когда опять проснулся, я все еще был в руках у Папса, но он тряс меня, будил, потом поставил на пол, повторяя:

— Черт. Черт. Черт.

Он подошел к спящим Манни и Джоэлу и ткнул их в бок носком ботинка.

— Встаем, — сказал он. — Быстро.

Мои братья заныли и попробовали откатиться от него.

— Шевелитесь, ну! — заорал он. — Опаздываем! Они даже подняться не успели толком, а Папс уже стоял на коленях, собирал их спальные вещи, дергал так бешено, что Джоэл запутался и снова упал. Мы — смеяться и досмеялись до того, что Папс заехал Манни открытой ладонью по лицу и Манни взвыл; тогда мы замолчали.

— Веди твоих братьев к машине, закутайтесь и стойте, пока я не выйду. — Он схватил Манни за руку и потряс. — Entiendes?[10]

Когда мы вышли, там был дневной охранник, сменщик Папса, выше его ростом и белый. Он дул в пенопластовый стаканчик, а стаканчик посылал ему навстречу свой собственный пар. Увидев нашу троицу, он перестал дуть и поставил питье на низенькую стенку между тротуаром и узким двориком при здании.

Слева направо, потом справа налево — его взгляд, холодный и любопытный, коснулся всех трех наших лиц, каждого постельного вороха, даже наших резиновых зимних сапожек. Все молчали; Манни чуть пошевелился, чтобы прикрыть щеку одеялом, — и только. Потом вышел Папс и нарушил это оцепенение: протолкнулся мимо нас по ступенькам, протянул руку сменщику, сильно тряхнул один раз и громко, глядя ему прямо в глаза, сказал:

— Доброе утро.

— Твои? — спросил тот.

— Она божится, что моя работа.

Сменщик присел на корточки. Нахмурился.

— Хотя бы не такие страхолюды, как папаша, а только наполовину.

Мы были полустрахолюды, полутемнокожие, полудикие. Взрослые то и дело нагибались к нам и объясняли, что вот это у нас от Ма, а вот это от Папса. Сейчас мы, все трое, смотрели не на сменщика, а поверх него на Папса — он стоял, где стоял. Он метнул в нас взгляд, который невозможно было расшифровать, но серьезный, очень серьезный.

— Что это все такое? — спросил сменщик, потянув за уголок моего спального мешка.

Я посмотрел на Джоэла, стоявшего рядом со мной; Джоэл — на Манни.

— Послушай, друг, — сказал Папс. — Давай потолкуем.

— Папаша вас тут на пол кладет спать?

— Я говорю: давай потолкуем.

Сменщик встал во весь рост.

— Потолкуем?

Папс полез в карман, достал ключи от машины и положил на ворох в руках у Манни.

— Иди, посади братьев в машину, — сказал он негромко, — только не роняй ничего.

Повернувшись к сменщику, Папс проговорил:

— Как так? С моими детьми толковать можно, а со мной нет?

В машину мы все втиснулись спереди, встали на колени на пассажирское, локтями уткнулись в щиток, лица подперли ладонями. Смотрели сквозь ветровое стекло, как на ступеньках Папс и сменщик курили и жестикулировали, Папс то на него показывал пальцем, то на нас в машине, то на небо, а сменщик — тот по большей части держал руки у груди, ладонями наружу, и отгонял от себя воздух. Изо ртов у них вылетал то пар, то дым, а кофейный стаканчик стоял себе на стенке нетронутый.

— Спорим, Папс ему накостыляет, — сказал Манни.

— Да нет, погляди на того, — сказал Джоэл. — Он драки не хочет.

— Он заснул, — сказал я.

— Кто?

— Папс. Он там заснул.

Джоэл и Манни перестали толкаться ради лучшего места и посмотрели на Папса пристальней.

— Значит, не мы виноваты? — спросил Джоэл.

— И мы тоже, — сказал Манни. — Всегда мы тоже.

Папс подошел к кофейному стаканчику сменщика и ударил по нему — яростно, со всего размаха, как будто хотел отшвырнуть за тридевять земель. Коричневая жидкость взметнулась дугой и разбрызгалась по тротуару. Сменщик, глядя на Папса, прищурил глаза, покачал головой, потом плюнул на землю и пошел от него в здание.

Когда Папс открыл дверь машины, Манни и Джоэл уже сели сзади и пристегнулись, пытаясь уменьшиться, стать невидимыми, но Папс повернулся на сиденье, схватил Манни за волосы и потребовал:

— Ключи!

Манни отдал ему ключи.

— Когда я говорю шевелиться, надо шевелиться, понятно, нет?

Никто ничего ему не ответил.

Он отпустил Манни и повернулся ко мне, взял меня за подбородок, впился пальцами в щеку.

— Понятно, нет?

— Да, сэр.

Мы ехали домой молча, все трое рисовали пальцами на запотевших стеклах. Близко к дому Манни набрался смелости спросить:

— Тебя уволят?

Папс только усмехнулся — коротко так, неприятно гавкнул.

Манни не отступался:

— Что он тебе сказал все-таки?

— А сам-то как думаешь?

Папс хрястнул кулаком по потолку. От звука мы встрепенулись и приготовились к худшему, но ничего не последовало.

— Боже мой, у него на все один ответ: «А сам-то как думаешь?», — сказал Манни специально погромче, насмешливо, но Папс как не слышал, просто вел машину.

— Да, — подтвердил я. — Он и мне это ночью сказал. Про свет.

— Про какой свет?

— Про свет в клетке за окном. Я спросил, может ли он его выпустить, а он мне: «А сам-то как думаешь?»

Джоэл обмозговал это в позе мыслителя: одну руку засунул под мышку, другой ущипнул подбородок.

— Ну, и как ты сам думаешь? — спросил он.

— Без разницы, как он думает, — сказал Манни.

— Наверняка он смог бы его выпустить, — сказал Джоэл нам двоим. Взявшись за спинку переднего сиденья и наклонившись к Папсу, он сказал ему: — Наверняка ты смог бы выпустить этот свет. Ведь правда же?

Папс откашлялся и с усилием сглотнул, но ничего не ответил.

— Конечно, смог бы, — поддакнул я, наклонившись, как Джоэл. — Ведь правда же ты смог бы, Папс?

— Смог бы, ясное дело, — присоединился Манни. — Никто не говорит, Папс, что ты не смог бы его выпустить. Никто.

Папс начал издавать странные свистящие, хриплые, судорожные звуки. Хлопнул по приборному щитку ладонью, потом сжал кулак и принялся колотить по-настоящему — с силой, но медленно и равномерно, как будто забивал гвоздь. В конце концов вошел в трехударный ритм, точно на барабане что-то выстукивал — музыку, которую только он и слышал. Вытирал мокрый нос, вытирал мокрые глаза, но бить не переставал. Тум. Тум. Тум.

— Плачет? — шепотом спросил Джоэл.

— Кулаком, что ли?

На плач это мало походило, скорей тут было что-то другое — скуднее, чем плач, и размереннее, хотя плачущим никто из нас его раньше не видел и поэтому мы не могли знать точно, а Папс — он ни слова не говорил, только тум, тум, тум миля за милей. Мы ждали, что он перестанет, но он не переставал; мы ждали, что он заговорит, или закричит, или выругается, но он молчал. Его дыхание стало чуть спокойнее, но по-прежнему из носа и глаз текло, и воздух выходил судорожно, с присвистом.

Спустя какое-то время этот стук, поначалу такой зловещий, сделался просто звуком, фоном, а еще немного погодя Джоэл принялся стучать кулаком по окну в такт ударам Папса.

Тум. Тум. Тум.

Потом и Манни по своему окну, стараясь попадать в ритм. Папс не оборачивался и не обращался к нам, словно нас вообще в машине не было; он просто стучал не переставая, поэтому я тоже стал стучать по твердому пластиковому подлокотнику посередине, и казалось, что мы сколачиваем что-то, четверку, племя — злое, нашенское племя буйных барабанщиков.

Когда свернули на нашу улицу, мы начали скандировать кричалки в ритме нашего стука.

— Ни-каких-дежурств! — крикнул Манни.

— Ни-каких-полов! — крикнул я.

— Ни-какого-кофе! — завопил Джоэл, и мы все захохотали; даже Папс хмыкнул от удивления.

Мы катались по всему заднему сиденью, хлопали себя по ляжкам, пытались скандировать: «Ни-какого-кофе!», но не могли, давились от смеха, наконец Манни сказал:

— Стоп, хватит. Больше не могу. Я плачу.

Джоэл в ответ начал выкрикивать и выстукивать по окну: «Ни-какого-плача!» И вскоре мы все уже это выстукивали:

— Ни-какого-плача! Ни-какого-плача!

Все время, пока ехали по улице и по дорожке к дому, мы это скандировали, и на крыльце, и в доме, где Ма уже вернулась с работы и разделась, чтобы лечь спать, но теперь, протирая глаза, подошла к двери спальни в нижнем белье и спросила, что, к чертям, такое творится; мы скандировали и стучали по стенам, мы стучали по кофейному столику перед кушеткой, на которую тяжело опустился Папс — опустился и закрыл глаза ладонями.

— Ни-какого-плача! Ни-какого-плача!

Ма пыталась перекричать этот шум; снова и снова спрашивала, что, к чертям, такое происходит, обращалась к Папсу по имени, чтобы он объяснил, что, к чертям, такое происходит, села с ним рядом, пощупала ему лоб, потом сказала нам:

— Он просто устал, просто устал, вот и все, — а потом ему, глядя на него: — Ты просто устал, мой маленький, да? Устал?

Папс не отнимал ладоней; так и заговорил, с ладонями у глаз.

— Мы никогда из этого не вырвемся, — сказал он. — Никогда.

Мы не знали, к кому он обращается, но притихли. Удары по столику смягчились до еле слышного постукиванья; мы все еще повторяли кричалку, но почти шепотом и без удовольствия.

— Уж ты бы молчал насчет вырваться, — проговорила Ма.

— Никто не вырвется, — сказал Папс. — Ни мы. Ни они. Никто и никогда — из этого. — Он поднял голову и взмахнул рукой перед собой. — Из этого.

Мы наконец-то совсем умолкли.

Ма встала, зажала ладонь его протянутой руки между обеими своими, потянула ее вниз и держала, не отпускала.

— Не смей, — произнесла она голосом более твердым, чем мы знали. — Не смей, понял?

Папс поехал в автосалон, а мы втроем долго-долго дежурили на лужайке перед домом, рвали желтые головки одуванчиков и терли ими себе руки, золотили себя в ожидании его возвращения.

Наша старая машина сдохла накануне вечером, когда ехали домой, отвезя Ма на работу. Мотор просто взял и заглох прямо на шоссе, в дождь. Папс лупил и лупил по рулю, что-то выкрикнул, стал ругаться по-английски, потом по-испански, потом просто уронил голову на руки и долго молчал, тер глаза руками, шумно дышал. Наконец поискал и нашел на полу несколько магазинных пластиковых пакетов. Повязал нам пакеты на головы, и мы все вышли наружу, очень опасливо, вышли и двинулись по обочине, там нас обдавали брызгами тягачи с прицепами, но потом остановилась машина, в ней была женщина, и она нас подвезла.

Мы сели к ней, поехали, он поблагодарил ее несколько раз и повернулся к нам:

— Завтра же. Завтра я отправляюсь в автосалон, и у нас будет новая машина.

Мы ему не поверили, а вот женщина — она поверила; она сказала, что это замечательная идея, и вытянула шею, чтобы увидеть в зеркальце автомобиля, какие у нас лица.

Но утром Ма согласилась: у нас должна быть новая машина, и сегодня же.

И вот мы расположились перед домом, ждем, у Манни — пластиковый бинокль, а Джоэл влез на дерево и врал оттуда, что ему видна вся дорога до автосалона. Наконец из-за угла выехал пикап, и Манни прошептал: «Это он». Он сказал это так тихо и отчетливо, что мы поняли: он не заливает, и мы бросились навстречу машине, дергая друг друга за рукава, спотыкаясь, ошалевшие от восторга.

Когда Папс увидел, что мы бежим к нему, он начал торжествовать, кричал, голосил, но окна в машине были подняты, поэтому мы ничего не слышали — только видели, как вздуваются жилы у него на шее и открывается-закрывается рот, точно у куклы на веревочках. Он сбросил скорость, пополз, окно опустил, а мы трусили рядом.

— Ну, ребята, — сказал он, — знакомьтесь: новый член семьи.

— Еще чего! — завопили мы. Подбежали кое-какие соседские пацаны. Наш отец по-прежнему двигался к дому с черепашьей скоростью, на лице — гордая улыбка, а мы, ребятня, окружив пикап, подпрыгивали, как невоспитанные собачки, чтобы заглянуть внутрь.

К тому времени, как Папс вырубил мотор и вышел на гравийную дорожку, уже как минимум полдюжины мальчишек исследовали пикап, забирались в кузов, открывали бардачок, гладили кожу.

Пикап был кобальтово-синий со сплошным сиденьем и тонким двухфутовым рычагом передач, который торчал из пола. Все было гладкое и новенькое — толстая черная резина покрышек, сверкающий хром бампера. Массивные боковые зеркала топырились, как слоновьи уши. В нашем квартале было семь других пикапов, но наш выглядел круче всех. Моментально мы с братьями задрали носы.

— Уберите ваши масленые пальцы со стекла, — говорили мы. — И с водительского места слазьте давайте.

Из дома вышла Ма, вышла и встала на крыльце — уставшая, измочаленная. Глаза красные, губы поджаты, по всему видно — куксится. В одной руке держала оба ботинка, потом уронила их перед собой и села на первую ступеньку.

— Ну как, Мами? — спросил Папс.

— Сколько в нем сидений? — спросила она, подняв один ботинок и дергая за шнурки.

— Это пикап, — пробормотал Папс. — Тут нет отдельных сидений, тут сплошное.

Ма улыбнулась ботинку — злой такой улыбкой; глаз не поднимала и ни на что, кроме этого ботинка, не смотрела.

— Сколько ремней безопасности?

Соседские пацаны начали слезать и тихо отваливать, прилив возбуждения сменился отливом.

— Ну ты чего такая?

— Я? — переспросила Ма, а потом опять: — Я? Я?! Я?!! — Каждое новое Я звучало еще громче, еще неистовей. — Сколько детей у тебя, на хер, забыл? Сколько их у тебя, на хер, да еще жена, а денег сколько приносишь? Сколько ты получаешь, весь день сидишь сиднем, жопу приклеил, сколько ты на этот пикап заработал? На этот сраный пикап, где даже ремней не хватает, чтобы семью твою защищать. — Она плюнула в сторону гравийной дорожки. — На этот большой хрен с колесами!

В ответ Папс сделал к ней один большой шаг и шлепнул ее по голове сбоку, но она продолжала кричать — прямо ему, прямо в лицо:

— Большой хрен с колесами! Да! Большой хрен с колесами!

Шея и щеки у нее налились краснотой, она себя не помнила от слез, от ярости, конский хвост растрепался, она колотила Папса в грудь, пока наконец он не зажал ей рот ладонью, свободной рукой не притянул ее к себе, не обнял, приговаривая:

— Тс-с, Мами. Тс-с.

Она боролась с его хваткой, боролась и выла, пока он не начал говорить:

— Ладно. Сдаюсь, — он тысячу раз ей это повторил. — Сдаюсь, сдаюсь, сдаюсь. Я здесь, я тебя слышу, я сдаюсь.

И в конце концов Ма выдохлась, перестала вырываться, ее лицо успокоилось, одной рукой она потирала место, по которому пришелся шлепок.

Мы с братьями разочарованно переглянулись: мы хотели пикап.

— Если она не помещается, — сказал Манни, — может не ездить.

Папс посмотрел на нас прищуренно: поостерегитесь, мол.

— Завтра я им этот пикап верну, — объявил он, держа Ма чуть подальше от себя, чтобы видеть ее глаза. — Минивэн куплю, чтоб его, если ты хочешь, Мами. Авто для жирной старой дамы, этого ты хочешь, да, быть жирной старой дамой?

Мы все засмеялись. Даже Ма улыбнулась.

— Но сегодня у нас пикап, поэтому сегодня мы едем кататься, хорошо? Все согласны? — спросил он. — Прокатимся так, что в жизни не забудем, всегда потом будем вспоминать, как получили пикап на один день.

Ма не сразу согласилась, но после ужина пошла в спальню и вернулась в красном платье, с золотыми сережками-обручами в ушах, а мы с братьями достали из гаража наши пластмассовые ружья и запрыгнули в кузов. Специально мы никуда не направлялись, просто ехали, рассекали ночь, легко и гладко, как не знаю что. Сначала через нашу округу, потом дальше, по глухим дорогам, мимо кукурузных полей, Ма спереди, прижалась к Папсу, голова на его плече, ветер треплет ее волосы вокруг них обоих, а мы, мальцы, наша компаша, подскакиваем в кузове, выцеливаем ружьями звезды и сбиваем их с неба одну за другой.

Папс явился домой с сонными глазами и налитыми кровью ушами, явился и начал тискать Ма, прижимать к разделочному столику, целовать, щипать там и здесь, а Ма, которой надо было на завод, твердила ему:

— Уймись, уймись, уймись.

Но он не унимался: обхватил ее за талию и потащил в спальню. Она волочила ноги, пыталась удержаться за разделочный столик, за выступ стены, за дверную раму, говоря:

— Уймись, малыш, я серьезно, слышишь? — Голос ее делался ниже, глубже. — Уймись. — Он оторвал ее ноги от пола и понес ее вверх по лестнице, смеясь над ее злостью. Она вцепилась в перила, но он тянул ее сзади, пока она не разжала руки. Лица ее он не видел, но мы видели. Ее глаза искали, за что еще ухватиться, дикие и отчаянные, и было мгновение, когда она вот этим вот просящим взглядом посмотрела на нас — помощи хотела, но мы стояли, где стояли, где ей было не достать, и смотрели. Потом ее лицо немного разровнялось и успокоилось; она даже улыбнулась печально так, вполулыбки. Что мы в эту секунду увидели? Разочарование? Прощение? Все это промелькнуло и исчезло, когда Папс ногой захлопнул дверь.

Мы, мальцы, взяли одеяла со своих кроватей, подушки с дивана и сделали себе гнездо перед телевизором. Наверх никакого желания не было идти спать. Заснули с голубыми всполохами на веках, и наши сны были наполнены стонами и шепотами поздней рекламы.

В конце концов Ма ушла, проработала ночную смену и вернулась. Стала нас трясти, разбудила, сказала:

— Лезьте в этот пикап, и никаких вопросов. Ни на что не буду отвечать.

Ма называла машину «этот пикап» или «пикап вашего родителя»; Папс не вернул ее им, как обещал, и мы знали, что никогда не вернет.

Мы поехали в парк, где была белая беседка со ступенями, а река обтекала перевернутые вверх дном лодки. Несколько качелей с черными резиновыми сиденьями, большей частью попорченными, болтались на цепях над выбоинами в земле. Широкая, пятнистая, неровная лужайка наклонно шла от реки к дороге, где стоял наш пикап, — стоял наполовину на траве, наполовину на обочине. Детей в парке не было, все сидели на уроках.

В кузове пикапа лежали мусорные мешки, туго набитые нашей одеждой; белый пластик натянулся до молочной прозрачности и кое-где был даже надорван уголками писем, конвертов, фотографий. Ма осталась в кабине — легла на сплошное сиденье, сказала, что ей надо подремать, и прикрыла глаза локтем от утреннего света, — а всю лужайку усеивала роса, она дробила солнце на частички света, на миллион деток-солнышек, прильнувших к траве.

Мы трое, мальцы, бродили по парку, поглядывая на пикап. Увидели молодое деревце, обнесенное заборчиком из мелкой сетки, стали гнуть, согнули до земли, и оно треснуло, расщепилось у корня — желтая древесина под корой была влажная, и от нее веяло печалью. Вот двое из нас ополчились на третьего, вот вдруг один из двоих переметнулся, и теперь уже того, оставшегося, задирали и бойкотировали… Вот еще одно предательство, вот еще одно… Так мы долгие часы провели утром и днем, не произнося ничего, кроме «выкуси», «отвали», «сам такой» и ругательств. О том, что может произойти дальше, не говорили; мы были крутые ребята, храбрецы.

На доске-качалке Джоэл, когда я повис в воздухе, взял меня в заложники.

— Приземли меня, — потребовал я.

— Фиг тебе, девчонка, я никогда тебя не приземлю, — сказал Джоэл — но потом приземлил, да еще как. Резко соскочил, и я грохнулся. Мой копчик вздыбился, завибрировал и чуть не лопнул. Но я все-таки опять сел, спросил Джоэла:

— Обещаешь, что больше не будешь?

Он пообещал.

И снова.

И снова.

Мы пошли вдоль реки, продираясь через ежевику. Впереди был автомобильный мост, и мы решили залезть на насыпь. По рыхлой земле подниматься было трудно: крутизна, ухватиться почти не за что, но мы забрались-таки, я посередине, Джоэл толкал меня снизу, а Манни, когда влез до конца, подтянул сверху. Мы двинулись цепочкой вдоль большого четырехполосного шоссе, дотопали до середины моста и сели — ноги болтались над водой, руки обхватили перила. Когда мимо с шумом и свистом промахивали машины, шею обдувало сзади. Нам гудели, нам орали из окон, чтобы мы ушли с дороги, а одна дама свернула в траву на той стороне, остановилась и стала кричать, что мальчикам тут сидеть нельзя. Мы ноль внимания, но она встала на шаткие ноги, перешла к нам и предложила отвезти, куда нам нужно. Мы вежливо отказались, глядя вниз, на свою обувь, но она настаивала, говорила, ей совесть не позволяет нас тут бросить, и тут Манни поднялся, сказал:

— Слышь, ты, сучка, — и подобрал кусок асфальта, а мы с Джоэлом стали за ним повторять: — Сучка, сучка. — И нагнулись за обломками, какие там валялись. Дама попятилась к своей машине.

Мы вернулись в парк, увидели, что Ма все еще спит в пикапе, и Джоэл спросил:

— Какого хрена мы тут торчим? — Но вопрос прошел почти незамеченным, так тихо он был задан и так глупо было вообще его задавать.

Мы перевернули одну лодку по-нормальному, привязали к дереву и забрались внутрь. Там заснули под тихий плеск воды, чувствуя на лицах мягкий вес послеполуденного солнца. А разбудили нас крендельки — маленькие такие: они стучали по фибергласовому дну лодки, шлепались вокруг нас в реку. Солнце ушло, и по небу растекся розовый цвет. Утки, подплывая, молча хватали в воде кусочки крендельков. Ма улыбалась нам со скамейки, улыбалась и смеялась.

— Я уж думала, вас похитили! — крикнула она, полезла в сумочку за новыми крендельками и стала кидать их в нашу сторону.

Мы закрякали, замахали руками, согнутыми в локтях, она старалась попадать нам прямо в рот, но у нее не очень хорошо получалось нас кормить.

— Пошли! — скомандовала Ма, и мы двинулись за ней к пикапу, по пути трещали про то, как провели день, ябедничали друг на друга насчет всего гадкого, что было сказано, в кабине устроили возню из-за того, кому сидеть у окна. Заглянули к ней в сумочку — она до половины была набита солеными крендельками, и мы спросили, где она их раздобыла.

— Ваша мама, — ответила она, — женщина не промах.

Странно было услышать от нее: «ваша мама», и на какое-то время я позволил себе вообразить, будто у нас есть еще другая мама, которая постаралась помочь Ма, наполнила ей сумочку съестным.

Мы сидели в пикапе, но не ехали, все четверо жевали крендельки, превращали их в сухие комочки и заставляли себя глотать, пусть даже во рту было совсем мало слюны. До этого мы весь день ничего не ели.

— Испания, — сказала Ма. — Я всегда хотела в Испанию. А что, почему нет?

Я был почти уверен, что нельзя доехать на машине до Испании, но все-таки голову на отсечение не мог отдать, поэтому, когда Ма стала говорить про бои быков, про то, как там все дети будут похожи на нас, с темными кудряшками, смуглые и худые, когда она стала говорить про булыжные улицы и про то, как мы там себе устроим жизнь, торгуя из плетеных корзин хлебом на рынке, я начал думать, что все возможно. Мы слушали, добавляли, что кому приходило в голову, и жизнь била ключом.

Темнело, мы никуда не двигались, все лампочки в пикапе были погашены, и мгла углубляла промежутки между нами. Ма рассуждала и рассуждала про Испанию; она придумала кличку собачке, которую мы там приютим, собачке, которая будет нас провожать домой из школы, потому что в Испании собаки всюду и везде — тыкаются мордами людям в щиколотки, выпрашивают хлеб.

На улице мигали оранжевые фонари на столбах. Ожили зеленые цифры электрических часов. Изредка проезжали машины, хотя дорога вообще-то была очень тихая, а потом вдруг стала и очень темная. Столбы имели форму буквы Т, они высились, как пальмы, а круги света, которые отбрасывали фонари, были похожи на маленькие одинокие островки.

Море темноты напомнило мне слова, которые часто говорил Папс: «Проще потонуть, чем выплыть». Он любил это повторять.

Разговор замедлился, и наступали паузы, когда каждый был сам по себе; о чем думали — может быть, о еде, или пытались понять, боимся или нет, и если боимся, то чего именно, а может быть, думали о Папсе. Ма старалась поддерживать беседу, старалась все лишнее — безмолвие, голод, мысль о Папсе — отгонять подальше, но ей уже не хватало слов.

— А если по-серьезному, — спросила она наконец, — как нам быть?

Она ждала.

— Мы можем поехать домой, можем, но не обязаны, — сказала она. — Имеем право вообще туда не возвращаться. Пусть остается один. Мы можем так сделать. Но мне надо, чтобы вы мне сказали, как быть.

Все молчали. Я прислушивался к дальним звукам и пытался их разгадать. Животные? Спутники? Ближние звуки понять было легко: Ма давится словами, квакающие хрипы у нее в горле, старательное дыхание моих братьев.

— О господи! — прошептала Ма. — Ну скажите же что-нибудь! Вы думаете, это легко?

— Что-нибудь, — сказал Джоэл, и Манни потянулся через сиденье и врезал ему.

Ма щелкнула зажиганием, и мотор ожил. Мы поехали обратно тем же путем, и вот наконец наша подъездная дорожка, мы снова дома. До этого мы были напуганы тем, что она может и вправду забрать нас от него на этот раз, напуганы и в то же время возбуждены безумным шансом повернуть жизнь. Теперь, при виде дома, можно было без всякого риска чувствовать себя обманутыми — и мы чувствовали. В молчании братьев я угадывал горечь; а Ма, спрашивал я себя, угадывает ли она?

— Страшно проголодались, наверно, — сказала она. Мы не опустились до того, чтобы ответить, мы не позволили себе быть голодными.

Не говоря больше ни слова, она вышла и обогнула машину, чтобы достать наши мешки. В общей комнате горела лампа, но шторы были задернуты. Ма лязгнула бортиком кузова, и в окне появился Папс, он раздвинул шторы, поднес ладонь ко лбу козырьком и наклонился к стеклу. Свет в доме был теплый, он окатывал Папса и выплескивался наружу на траву, и, когда Ма открыла дверь, она утонула в потоке света.

Мы, мальцы, посидели еще сколько-то в пикапе, потом вылезли и пошли не домой, а в другую сторону, на улицу.

— Я думал, произойдет что-нибудь, — сказал Джоэл. — Думал, взаправду куда-нибудь махнем.

— Надо было нам ее убить, эту говнючку, — сказал Манни. — Ключи забрали бы, и в дорогу.

— Кого убить? — спросил я, но никто мне не ответил.

— Точняк, — сказал Джоэл. — Надо было ее говенный череп раскокать. Мозги вытащить и по кусочкам уткам скормить.

— Кого убить?

— Чего он там все лопочет, этот мелкий? — сказал Джоэл Манни. — Кого убить? Мы только двух женщин видели за весь день, ту на мосту и Ма. Если только он себя не считает за третью.

Манни засмеялся.

— Не важно, ту или эту, утки все равно мозгов не жрут.

— Еще как жрут. Проголодаются — жрут как миленькие.

Я старался не слушать. Думал, хорошо бы кто-нибудь пришел и поднял деревце, которое мы сломали, поднял и забинтовал, служитель парка или врач какой-нибудь, кто понимает в сосудах и корнях, пришел бы и выправил.

— Заболеют от этого. Подохнут.

— Ты что, не видел их, сволочей? Голоднющие были твари, прожорливые.

Манни остановился у фонарного столба, повернулся, чтобы дать достойный ответ. Скрестил руки на груди, голову наклонил в сторону — тогда и Джоэл, глядя на него, скрестил руки и наклонил голову.

— Говорят же тебе, — сказал Манни, — утки не такие дуры, чтобы жрать мозги всяких сучек.

Мы проснулись оттого, что услышали, как Папс копает за домом: тяжелый дых, шорох лопаты, падение земли. Распахнули окно у себя наверху и высунулись в раннее утреннее небо, сонные и бестолковые, в одном белье, все трое одинакового цвета — летнего, темно-коричневого. Подними Папс глаза, мы показались бы ему чудищем с тремя головами и тремя туловищами, но он их не поднимал, а мы его не окликали.

Последние недели мы ходили в камуфляжных вещах взрослого размера из коробки чужой одежды, которую Ма принесла с работы. Кто-то умер, какой-то военный. Мы обрезали рукава и полы рубашек; шорты-карго носили как брюки. Стягивали все брезентовыми ремнями с армейскими пряжками. Там были и фуражки, и банданы, и ровно три сетчатые майки защитного цвета, которые дали усадку и должны были по идее сидеть плотно, но болтались на нас, прорези для рук доходили нам до пояса. Сетчатые майки мы больше всего полюбили: ты одет и вроде как не одет.

Манни помазал нам под глазами черным кремом для обуви, мы бесшумно вышли из дома, прокрались вдоль стены, проскользнули под живой изгородью — солдаты, разведчики. Последние недели у нас все время шла война.

— Могилу копает, — прошептал Джоэл.

— Кому могилу? — спросил я.

— Нет, — прошептал Манни. — Это окоп.

— Никакой это не окоп, — возразил Джоэл. — Могила.

— Но кому?

— Откуда я знаю? Может, нашей Ма. Может, тебе.

— Нетушки, — сказал я. — Точно не мне.

Папс копал и копал, выбрасывал полные лопаты земли; земля прилипла к его потной спине, размазалась по щекам, по подбородку. Дых, шорох, падение. Земля отсекалась темными, свежими пластами. Он копал все быстрей и быстрей, наконец бросил лопату, опустился на колени и начал копать руками. Мы, незамеченные, подкрадывались ближе, пока не увидели его голову и плечи, они двигались то вниз, то вверх, когда он зачерпывал и выкидывал землю из ямы. Он копал, пока дыхание не кончилось, и тогда он рухнул на землю прямо там, дыша со свистом.

Мы встали на краю ямы и заглянули туда.

— Я никогда обратно не вылезу, — сказал Папс. Земля на нем растерлась, и он весь стал коричневый, только краснела кровь на костяшках и кончиках пальцев, и губы, которые он облизывал, сплевывая землю и тяжело дыша, тоже были красные. Я гадал, что он имеет в виду: что не сможет выбраться из ямы, которую вырыл, или что он намерен прокопать себе туннель с нашего двора куда-нибудь в другое место, в Китай, скажем.

У Джоэла, похоже, были такие же мысли, потому что он спросил:

— Куда ты хочешь лезть?

А Манни — он только щелкнул Джоэла по уху и назвал придурком.

— А ну-ка, ребята, дайте-ка папане руку, — велел нам Папс.

Мы легли на траву около ямы, взяли его за запястья и тянули, тянули, но без толку; наоборот, он стащил нас к себе и держал большими своими лапищами, а мы смеялись, кричали, размахивали руками. Мы пинали ногами стены ямы, и сыпалась земля, из-за нее мы все отплевывались и задыхались, но наверх никто выбраться не мог: он был сильный мужчина, наш Папс, и он умел крепко держать сразу троих.

Когда мы наконец оказались снаружи, Папс стал охлопываться, вытряхивать из одежды пыль. Мы пошли следом за ним в дом, по пути подкрадывались и шлепали его по заднице, раз шлепнули, другой, третий, вопя:

— У тебя тут грязь! У тебя тут грязь!

Он погрозил кулаком и пару раз махнул вслепую, но нам не досталось.

— Не шалите тут, — сказал он. — Я поеду, заберу вашу маму с работы.

Но что-то его, видно, отвлекло по пути на завод, потому что Ма вернулась домой много позже, — она выходила в ночь, а было уже первый час дня, она явилась одна, и нетрезвая, и злая как черт.

— Куда он делся? И где пикап?

Она поглядела на каждого из нас, в наши пустые лица, потом закрыла глаза, привалилась к стене и съехала на пол. Расшнуровала свои ботинки со стальными носами и швырнула их через всю комнату.

— Он окоп вырыл, — сказал Джоэл.

Ма с трудом стащила с себя белые носки. К ступням прилипли ворсинки хлопка, и она стала их сдувать долгими, протяженными выдохами. Она полностью на этом сосредоточилась, как будто очищала хрупкую мумию. Сгибала и разгибала пальцы ног. Потом принялась за пуговицы плотной хлопчатобумажной мужской рубашки с нашивкой спереди, на которой значилось ее имя.

— Окоп?

— Там, за домом.

— Что вы смыслите в окопах? — спросила Ма, борясь с пуговицами.

— Джоэл думает, это могила, — сказал я и почувствовал, как Джоэл заехал кулаком мне в поясницу.

Ма опустила руки и посмотрела каждому в глаза. Подол ее рубашки был выпростан из брюк и расстегнут снизу, расщелина доходила до сердца.

— Тихий час, — распорядилась она. — Всем спать. Немедленно.

Но мы не спали. Лежали все втроем на одной кровати, обмахивались бумажными веерами, черный крем пополам с потом тек из-под глаз. Слышали, как Ма возится на кухне, открывает и закрывает шкафчики. Джоэл стал подшучивать насчет ее накрашенных ногтей на ногах: много часов подряд эти тяжелые ботинки, плотные носки, а там, под ними, — розовые пальчики.

— Видели, как она радуется, когда дома разувается и опять их видит, эти ноготки? — спросил он. — Сокровище прямо. Сбрендила на них.

Скрипнула задняя дверь, и мы подошли к окну. Высунуться не рискнули, но Ма и так было хорошо видно. Она стояла на краю ямы, курила и смотрела туда, вниз. Потом спустилась в яму и пропала из виду — улеглась там, а через минуту, не больше, небо треснуло и хлынул дождь — настоящий ливень, сплошные потоки воды по окну, как в автомойке.

— Похоже, это она, — прошептал Манни.

— Что она?

— Устроила дождь.

— Кончай трепаться.

— Яма, похоже, волшебная.

Мы отправились в ванную, подняли с пола два полотенца, сели на кухне за стол и дождались, пока пришла Ма, вся в грязи, голова мокрая, волосы на лбу спутались. Шлепнула одежду на линолеум. Плакать не плакала и не рассердилась, что мы не в кроватях. Взяла полотенца, замоталась ими, и мы пошли за ней в общую комнату, там она вздохнула и рухнула на кушетку. Мы сходили за другими полотенцами и стали вытирать с нее остальную грязь и влагу. Когда полотенца испачкались, в ход пошли бумажные салфетки, мы отчистили ее и обтерли, как могли, а потом накрыли одеялом.

— Он думает, я вот так просто это стерплю? — спросила она, но не нас, а кого-то еще.

Мы сидели на полу перед кушеткой, прижав колени к груди, и подначивали друг друга выйти и залезть в яму. Дождь уже кончился, обычная летняя гроза, но мокро-то все равно будет, и наше воображение наполнило яму червяками, личинками и кротами-утопленниками. Мы решили не подпускать Папса к Ма, сегодня уж точно, — у нас имелись пластмассовые ружья и камуфляж, мы были ее охраной, — поэтому в яму можно было спускаться только по одному.

Манни пошел первый. Вернулся весь грязный, склизкий, как Ма, но мы не стали помогать ему приводить себя в порядок.

— Да, она волшебная, эта яма, — сказал он, улыбаясь. Отряхнулся по-собачьи и забрызгал нас грязью. Джоэл, конечно, трепу Манни про волшебную яму не поверил, но за домом он пробыл долго, дольше Манни, и, когда вернулся, его одежда была сухая.

— Ты раздевался там, что ли? — спросил его Манни.

— Конечно.

— И?

Джоэл пожал плечами.

— Может быть. Может, и волшебная. Посмотрим.

Я был брезглив насчет грязи, и, хотя день был влажно-жаркий, в яме, я подумал, должно быть холодно, и это усилило мою брезгливость, да еще червяки — я видел одного и знал, что там их больше. Я снял с себя все, как Джоэл, и, когда я оказался голый, ничего не оставалось, как лезть туда.

Это была могила. Моя могила. Папс выкопал могилу для меня. Это было первое, что я подумал, и, когда я лег совсем плоско, наполовину погрузившись в жижу на дне, в голове закрутились истории о людях, похороненных заживо, — лавины, оползни, смерть от удушья, — но у меня было желание, и я остался пожелать его, загадать. Я видел прямоугольник неба, обрамленный стенками ямы, и это небо немного меня успокоило — облака, синева; больше сегодня дождя не будет. Мне чудилось, я далеко-далеко от дома, от Ма на кушетке, от братьев, от Папса. Облака, казалось, плыли быстрей, чем когда-либо раньше на моей памяти, и, если я хорошенько уходил в себя, если давал себе полную волю, сознание затуманивалось и я мог вызвать в своем теле ощущение, будто это оно движется, а облака стоят на месте, — я был уверен тогда, что и правда двигаюсь и что яма волшебная. Я закрыл глаза и лежал тихо, неподвижно, но ощущал перемещение — меня то утаскивало вглубь, то относило вдаль, то растягивало, то сжимало. Я позволил себе совсем потерять ориентацию, и много, много времени прошло, прежде чем я загадал свое желание.

Что меня выдернуло оттуда — это их смех. Вдруг все четверо — Ма, Манни, Джоэл и Папс — выросли надо мной из грязи и стали раскачиваться от хохота, как деревья. Мои братья схватили друг друга за плечи, и тряслись, и показывали пальцами, плача от смеха:

— Да ты погляди на него, только погляди! Погляди на это дитятко!

А Ма сказала, что все в порядке, что я могу теперь выбираться наверх.

— Иди сюда, вылазь из этого окопа, — сказала она.

А Папс нагнулся и протянул мне руку, чтобы помочь, протянул и сказал, что война окончена.

Мы шли милю за милей, все втроем, поддавая ногами камешки, волоча за собой палки. Мы улизнули; мы обретали свободу. Над нами врастали в сумерки голые ветки, и небо сгущалось, окутывалось темно-лиловым саваном. Холодало, и мы с Джоэлом вслух поинтересовались, не повернуть ли назад.

— Мы на верном пути, — сказал Манни. — Мы все правильно делаем, мы в безопасности.

Дошли до пустого поля, скинули на траву рюкзаки, разбили лагерь. Ветер трепал мочки наших ушей и выхватил у Манни прямо из рук пластиковый пакет. Он увидел в этом знак, порылся в наших запасах и достал тугой, толстый моток бечевки и три черных пластиковых мешка. Мы сделали воздушных змеев: мусорные мешки на бечевке. Мы бежали, поскальзывались, пачкали травой колени джинсов, поднимались, бежали, задыхались до полусмерти от хохота, но мы поймали ветер, и наши мусоролеты взмыли. Так мы летели примерно час, пока ночь не похоронила весь дневной свет, не погасила его, оставив блестеть только звезды и узкий, как обрезок ногтя, месяц, пока змеи не пропали из виду, черные на черном. И тут мы отпустили бечевки, и мусоролеты взмыли по-настоящему — в вышину и вдаль, к небу, как молитвы, а сердца наши за ними вслед.

Папс, хрустя, подъехал по дороге с включенным дальним светом и разом выхватил из темноты все: спальные мешки, рюкзаки и нас, заслоняющих глаза ладонями.

— Черт, — сказал Манни, — надо было в лес идти ночевать.

Но, скорее всего, Папс и там бы нас нашел. Уж такой он был — умел тебя выследить, как ни прячься.

Папс решил, что зачинщиком был Манни: во-первых, потому, что он старший, во-вторых, потому, что он и правда был зачинщиком. До возвращения домой Папс откладывать не стал и отдубасил Манни прямо там, в поле, при свете фар. Они убирали ночной покров, от них на деревья ложились длиннющие дикие тени, и мотор работал, дверь была широко открыта и кабина ярко освещена, поэтому я с расстояния в несколько шагов видел, как в нее влетают и сталкиваются друг с другом ночные бабочки. Он отдубасил Манни жестоко: бил по лицу, бил между ног. Манни безумствовал — орал, завывал, кричал отцу: «Убийца! Убийца!», хотя все были живы. Приковылял ко мне, схватил за рукав, заглянул в глаза.

— Убийца! — сказал он.

— Кого он убил?

— Меня убил! Меня, я мертвец! И моих детей. Манни вечно нес всякую безумную белиберду, а главным слушателем был я, потому что Джоэл умел заслоняться от всего такого, а я нет, я не мог не слышать этих слов и этого воя, не мог отводить глаза.

Поэтому, когда мы вернулись домой и легли спать, Манни перед рассветом забрался ко мне в кровать и разбудил меня, сказал, что ему приснились воздушные змеи — все небо было ими полно, а все бечевки у него в руках. Он сказал, что добрые и злые змеи там перемешались, он старался держать только добрых, а от остальных избавляться, но спустя какое-то время он уже не мог отличать одних от других.

Я ничего ему не говорил. Мы лежали на спинах, не соприкасаясь, но я чувствовал, что он обхватил себя очень туго, все мускулы напряг, даже самые мелкие. Я подумал, что он может заплакать или закричать. Я подумал, что он может лечь на меня.

— Папс, ты знаешь, извинился за свои кулаки, — сказал Манни. — Говорит, он перепугался, что с нами серьезное что-нибудь могло случиться.

Он повернулся на бок и заглянул мне в лицо. Я сделал вид, что зеваю: мне не понравилось, как он на меня смотрит.

— Раньше я верил, что мы можем освободиться, — прошептал он. — Мне все вроде было понятно — вот сегодня в поле, например, я был уверен, что Бог ухватится за этих змеев и поднимет нас, защитит.

Он взял меня за подбородок и повернул мое лицо к своему.

— Но теперь я знаю, — сказал он, — что Бог разбросал все чистое среди грязного. Ты, я и Джоэл — мы просто горстка семян, которую Бог кинул в грязь и дерьмо. И мы тут сами по себе.

Он закинул на меня руку и ногу и лежал сколько-то времени тихо, неподвижно, и я начал засыпать. Но потом Манни опять заговорил, стал рассуждать сам с собой:

— Нам вот что надо: как-нибудь повернуть силу тяготения в другую сторону, чтобы мы вверх упали, через воздух и облака, туда, на Божьи небеса.

И от этих слов у меня в голове нарисовалось, как мы с братьями летим, машем руками, весь мир уходит, уменьшается, летим ввысь, мимо звезд, через черный космос, дальше ввысь, пока Бог не возьмет нас под защиту, не зажмет в кулаке, точно семена.

Вечером мы начертили мелом круг на дороге и разделили его на три сектора. У нас был синий резиновый мяч, мы стояли каждый в своем секторе и били по мячу ладонями, отправляя его друг другу и стараясь, чтобы он подольше оставался в игре. С каждым ударом мы что-нибудь приговаривали, подражая Папсу:

— Это тебе, чтобы голос не повышал…

— Это тебе, чтобы меня не срамил…

— Это тебе, чтобы делал так..

— Это тебе, чтобы делал сяк…

— Это тебе, чтобы…

Там была канава, мяч попадал в нее, когда мы промахивались, и появлялись машины, они быстро вылетали из-за поворота и при виде нас замедляли ход. Мы отступали к обочине и встречали водителей недобрым взглядом через стекло. Детям, сидящим в машинах, мы показывали языки или средние пальцы. На нас были нейлоновые осенние ветровки с капюшонами, которые можно было сворачивать, как парашюты, и убирать в воротник, под молнию. У нас был наш синий мяч, и была наша злость, и было вечернее темнеющее небо, и углы крыш на фоне сумерек, и антенны, и телефонные кабели, и воронье карканье вдалеке.

— Бывает белая магия, бывает черная, — сказал Манни, и мы ему поверили.

В последнее время Манни постоянно пытался объяснять нам с Джоэлом всякое разное насчет Бога. Теперь он повел нас в лес и заставил искать грибы, ядовитые грибы, которые развел здесь, на земле, Бог для своей черной магии. В лесу росли грибы белого цвета, маслянистые и черные под шляпкой, и плоские, сморщенные грибы на гнилых древесных стволах, и грибы, выпускавшие, если надавить, желтый дымок, но Божьей черной магии ни в каких из них не было, и вот уже последние остатки света пропали, и сделалось совсем темно.

Нам было холодно, но домой мы все равно еще не собирались. Раньше поблизости были и другие дети; они держались от нас отдельно, но мы слышали, как они играли на улице и как их одного за другим позвали ужинать. Я боялся темноты, но никто об этом не знал, я никогда не говорил о своем страхе. Я боялся черной магии; я боялся яда — а когда Манни и Джоэл решили проверить, кто сможет так сильно бросить мяч, чтобы разбить окно автофургона Грайсов, стоявшего на одном месте сколько мы себя помнили, зад на двух колесах, перед на штабеле посеревших дров, — тогда я забоялся наказания, но держал язык за зубами.

Мяч стукнулся о стекло и откатился обратно к нам, притаившимся на краю леса. В задней комнате дома зажегся свет.

— Ни хрена им оттуда не видно, не ссыте, нас им не видать.

Мы ждали, и немного погодя свет погас.

— Камнем теперь попробуй, — сказал Джоэл Манни.

— Надо выждать, чтоб они отвлеклись.

Мы стояли на четвереньках на грязной земле и нюхали воздух. Тыльными сторонами ладоней терли носы, возвращали их к жизни. Втягивали обратно сопли. Через какое-то время Джоэл пробормотал: «Холодина, блядь», потому что кто-то должен был произнести очевидное, чтобы другие двое ответили молчанием и мы таким образом поняли, что домой никто идти не хочет. Еще чуть погодя Манни сказал:

— А белая магия — это всякие там кролики в шляпах, фокусы карточные, такие вот вещи.

Земля там, где мы притаились, была твердая и холодная, сырая ровно настолько, чтобы липнуть к нашим коленям и выпуклостям ладоней. Выдавленная кверху грязь зимой твердела, летом мягчела, а осенняя грязь была самая моя любимая: как остывшая черная кофейная гуща. Черная магия.

— Черная магия — это вуду, это змей заклинать, это яды, — сказал Манни. — Черной магией можно убить человека.

Манни бросил камень, и тут же мы ринулись со всех ног, ужас нас подхлестывал, вдоль леса, бежим, бежим, бежим, падаем, задыхаемся, звон бьющегося стекла снова и снова у нас в ушах, звук непоправимости, восхитительный и убийственный звук причиненного вреда.

Повернулись посмотреть на дом Грайсов, вышел ли кто по нашу душу, — оказалось, вышел, вон он, сын Грайсов, металлист, на два года старше Манни и худой как палка. Он шагал посреди улицы, покачивая сбоку рукой с фонариком. Когда дошел до нашего мелового круга, остановился и обвел его лучом по краю. Потом поднял фонарик выше, чтобы увидеть весь рисунок. И двинулся дальше по улице к тупику, где мы стояли на четвереньках на опушке леса.

— Ребя-ата, — пропел он. — Ребя-а-а-ата.

Манни встал, подошел к бревну, которое обозначало конец дороги, и сел на бревно, чтобы металлист его увидел, когда приблизится, увидел, что он не прячется. Мы с Джоэлом последовали за Манни, отряхивая коленки от земли и вытирая ладони одну о другую.

— Три псины на поваленной осине, — сказал парень и поводил по нам фонариком туда-сюда.

Мы прикрыли глаза руками. Под светом фонарика дорожный знак тупика вспыхнул желтым, металлист задержал на нем фонарик и засмеялся.

— В темноте все по-диковинному выглядит, — сказал он, потушил фонарик и подсел четвертой псиной к нам на бревно.

— Привет, пацаны, как жизнь?

Он знал, что это мы сейчас раскокали окно старого фургона, — это и ежу было понятно, — и в его голосе слышался странный такой юморок. Последнее время металлист вообще крутился около нас, подкидывал шуточки — мы не знали, почему; может, потому просто-напросто, что из всех, кто еще гулял в такую поздноту, мы одни более-менее подходили ему по возрасту, а может, тут было что-нибудь похуже. То он заявлял, что приехал с севера, то что из Техаса, то что из Калифорнии. Очень светлые волосы падали сзади ему на плечи, длинные и слипшиеся, а с боков и спереди были коротко подстрижены. Он все время теребил себя между ног и сколько мог вранья втиснуть в то, что говорил, столько и втискивал. Похожих парней мы повсюду видели вокруг, но старались держаться от них подальше — мы, мальцы, трое полукровок, в своем мире, белая шваль в своем. Нас точно так же предостерегали от них, как их от нас, да мы к тому же в них и не нуждались: нам для игр, погонь и потасовок вполне хватало друг друга. Мы по-прежнему держались сплоченно: Манни верховодил, устанавливал правила, Джоэл их нарушал, я, как мог, поддерживал мир, иногда всего-навсего тем, что падал на колени, закрывал руками голову и позволял им колотить меня и ругаться, пока не одолевала усталость, или скука, или раскаяние. Они называли меня пидором, занудой, метелили меня в четыре руки, но все-таки были добрей ко мне, чем друг к другу. И все в нашей округе знали: они готовы драться за меня до крови, мои братья, и дрались уже.

И надо же было этому металлисту вклиниться со своим «Привет, пацаны» в нашу сплоченность, разредить ее.

И даже ведь не из нашего квартала, просто причапал по улице, одна рука в кармане штанов, игрался там внутри сам с собой.

— Я сказал: «Привет, пацаны», вы чё, глухонемые? А Манни ему:

— Чего тебе?

И Джоэл:

— Да, чего тебе от нас надо, а?

А металлист:

— Я вам показать кое-что хочу. Есть кое-что интересное, а показать некому.

— Черная магия, что ли? — спросил Джоэл.

— Заткнись, Джоэл, — сказал Манни.

Я ждал от Манни, чтобы он велел этому металлисту убираться к черту с нашего бревна, из нашего квартала; я ждал от Манни, чтобы он снова повернулся к нам лицом, а к металлисту спиной, чтобы назвал его мудаком, потом повернулся к нам и сказал: «Значит, так, слушайте меня. Сейчас мы…»

Но Манни смотрел прямо перед собой.

— Что у тебя есть? — спросил он металлиста. И Джоэл:

— Да, что у тебя есть, а?

Металлист встал, включил опять фонарик и сказал:

— Пошли со мной.

Мы двинулись за ним к дороге, и над нашим расчерченным кругом он, как раньше, высоко поднял фонарик, чтобы осветить его весь.

— В курсе, что это означает?

Стрекотали сверчки, и окна во всех домах горели. Нам было холодно. Я сунул в рот большой палец и почувствовал вкус земли.

— Мир означает, — сказал металлист. — Это знак мира.

Манни усмехнулся — знающе так фыркнул, потом запрокинул голову, поднял взгляд от мостовой прямо к звездам, к Божьим очам. Последнее время Манни часто осматривался вокруг, смотрел вверх, вглядывался во всех и вся, а не только в нас. А металлист потом говорит:

— Я вам другое кое-что покажу. Хорошее. Получше этого.

— Правда, что ли? — спросил Манни.

И мы пошли к нему домой.

В гостиной, засунув одну ладонь под мышку, сидел и курил отец металлиста, его омывал голубой свет из телевизора.

— Они знают, который час? — спросил он металлиста, когда мы гуськом проходили по комнате мимо экрана и тени наши скользили по его фигуре в кресле.

— Знают.

На кухне я стал тереть ладони о стол, весь его обтер, он был гладкий такой, лакированный и прохладный. Металлист разлил нам газировку по пластиковым стаканчикам, и Манни с Джоэлом выхлестали свою так быстро, что мне даже сделалось не по себе, они жадно хватали воздух между глотками. Папаша выключил телевизор, и тут же ворвался стрекот сверчков. Металлист скосил глаза и прислушался, не к сверчкам, а к отцу, решая, что сейчас делать. Нам был знаком этот косой взгляд; что поразило нас, это губы металлиста, как они зашевелились — бешено и беззвучно. Белоголовый, с глазами зверька, он нас поразил. Беззвучно металлист приказал нам не двигаться, или, может быть, он так молился, или проклинал отца проклятием черной магии, проклятием вуду, или парень делал все это разом, только лишь шевеля губами.

Нам слышно было, как отец протопал по лестнице в спальню. Дверь там захлопнулась, и ожил другой телевизор. Я теребил свой стаканчик, смял его, газировка через щель посреди стола полилась вниз с таким звуком, будто кто-то писает на пол.

— Оставь, — сказал металлист, открыл дверь в подвал и поманил нас скрюченным пальцем.

Мы потребовали, чтобы он включил лампу дневного света и пошел вниз первым. Мы спустились на три ступеньки, потом пригнулись и стали осматриваться, искать капканы, оружие, других пацанов в засаде. Спустились еще на три ступеньки, остановились. Манни спросил:

— Ты что, ночуешь там внизу?

— Наверху.

— А тут воняет.

— Это подвал, чего вы хотите? Вы что, парни, дрейфите, что ли? В подвалах никогда не бывали?

— Я бывал, конечно, — сказал Манни.

— Мы все бывали, — сказал Джоэл. — Вместе. Все втроем. Много раз.

Но металлист не слушал; он подошел к сундуку и вытащил покрывало.

Пол дома над нами поддерживали три стальных столба. По потолку подвала шли длинные куски теплоизоляции, прибитые пневматическим молотком, один кусок оторвался или его оторвали, и он свисал до земляного пола подвала. Шмат стекловаты был толстый, розовый и оголенный. Металлист повел нас в угловой закуток, отгороженный тремя облупившимися деревянными ставнями. Промежуток между двумя ставнями служил дверным проемом, а вместо двери там висела простыня с рисунком из шлемов с крылышками.

В закутке стоял старый консольный телевизор, рядом — видеомагнитофон.

— Скоро у меня будет кушетка, — сказал металлист, раскатывая на полу потертое покрывало в форме тигровой шкуры. Пыль пошла столбом, повисла в сыром спертом воздухе, мы закашляли, стали обмахиваться ладонями. Из-под рубашки и спинки своих штанов-комбинезона металлист извлек черный пластиковый прямоугольник — видеокассету — и выставил перед собой, держа ее двумя руками, как руль машины. Название было написано на кассете черным маркером.

— Вот, — сказал он. — Это я и хотел вам показать.

Лента пошла, несколько секунд кадры ползли по экрану, потом картинка установилась, стала четкой. Белый подросток лежит в кровати, листает книжку. Стук в дверь, и входит взрослый мужчина; подросток называет его папой.

— Что, папа? — спрашивает он.

— Хочу узнать, почему ты не вымыл посуду, как тебе было сказано.

Как-то раз, несколько месяцев назад, одна мама пришла в бассейн с дочкой лет пяти-шести, заговорилась с ней, повернула по ошибке не туда и ввела дочку в мужскую раздевалку с душем, где были мы с братьями, наш отец, другие мужчины и мальчики, одни одетые, другие голые. Мать покраснела и заслонила дочке глаза, она инстинктивно прижала к ее лицу обе ладони и тут же вытащила ее из раздевалки. А мужчины, которые до того не смотрели ни на кого вокруг и не разговаривали ни с кем, кроме тех, с кем пришли, вдруг поглядели друг на друга, несколько секунд помолчали и все разом захохотали.

— Ой, совсем плохая стала! — воскликнула мама девочки, хватая ее и заслоняя ей глаза.

Совсем плохая стала. Я это запомнил.

А с телеэкрана:

— Ну не надо, папа, отвяжись от меня!

— Ах так, ты еще грубить?

Мы сидели на тигре, зацепив локтями колени, — все сидели как долбанутые, как под гипнозом. Запах затхлости, внизу голая земля. Металлист, который до этого насвистывал, приговаривал: «Вы такого кино в жизни не видали, спорим на что хотите», теперь притих, задышал ртом. Мои ладони покрылись пленкой пота, стало жарко, подступила тошнота. Бывает белая магия, бывает черная.

А с телеэкрана:

— Нет, нет, я ничего такого не хотел сказать!

Наш Папс с порнографией никогда дела не имел, так он нам говорил, и это была правда: лежи у него где-нибудь неприличные пленки или картинки, мы бы их нашли. Однажды на гаражной распродаже мы наткнулись на картонную коробку с надписью от руки: «Только для взрослых». Старик хозяин увидел это со своего шезлонга и засмеялся. «Можно, можно, — сказал он нам. — Но если завернет какая-нибудь дама взглянуть на мои тарелки, быстро отходите».

Мы видели голые тела, женщин, половые органы и половые акты, но только на неподвижных картинках. А этот мужчина и этот подросток — они были живые, по крайней мере когда-то в прошлом, живые в этой почти пустой комнате, только кровать, постельное белье, книжка, длинная непрерывная съемка под одним и тем же углом, без монтажа, похоже на любительское кино.

— Ну, ты урок свой сейчас получишь, молодой человек.

Совсем плохая стала, сказала мать девочки в мужской раздевалке, как будто какая-то зловредная птица подлетела и выхватила у нее из рук то, что делало ее не совсем плохой. Ее добродетель.

— Сними трусы.

Я видел, как матери закрывали детям уши, когда кто-то грубо ругался или мать сама хотела выругаться. И я видел, как женщина закрыла уши ребенку, когда кто-то стал высказываться против Бога.

— Подставь мне зад.

Остановить это было некому. Мои братья… Некому.

— Папа, ну пожалуйста.

Мы видели голые тела, но на неподвижных картинках, видели женщин. И друг друга видели по-всякому — я, Манни и Джоэл, Ма и Папс, — побои видели, слышали животное мычание боли, видели истерику, а порой наркотический кайф, мы видели их под градусом, а порой голыми, а порой радостными, слышали пьяный смех, визги и плач, и гордыми мы друг друга видели, бессмысленно гордыми, злобно гордыми, и растоптанными тоже, растоптанными и презираемыми. Нам, мальцам, они всегда показывали себя щедро, то без гроша, то при деньгах, то любящими нас, то нет, и трудными, трудными; мы видели их провалы, но видели без понимания, мы принимали эти провалы, принимали наивно, без всякого стыда.

— Это тебе, чтобы…

Но ничего похожего на это, совсем ничего.

— А это тебе, чтобы…

Не мы. Ничего общего с нами.

— А тебе, я вижу, нравится — нравится, да? Почему вы не взглянете на меня, братья, почему не заберете мои глаза оттуда?

Манни и Джоэл получали плохие отметки, поэтому, когда кто-то подрядил моего отца отвезти груз в Ниагара-Фолс, Папс одного меня забрал на два дня из школы — взял составить ему компанию. Мы ехали четыре часа; Папс говорил мало, сказал только, что мы едем на восток, огибаем озеро Онтарио. Переночевали в пыльном номере мотеля, а утром Папс повел меня смотреть водопад, и там, у края, где все бурлило и шумело, он поднял меня в воздух и нагнул над перилами, так что туловище мое повисло над толстыми несущимися канатами пенной воды и взлетающая морось обцеловывала мне шею и лицо, и, когда он увидел, что я не брыкаюсь и не кричу, он наклонил меня еще дальше, поднес губы к моему уху и спросил:

— Знаешь, что случится, если я тебя отпущу?

— Что?

— Смерть твоя.

Вода переметывалась через себя, била, брызгала, завораживала, и я старался сосредоточиться на одной какой-нибудь ее частичке — каждую крохотную волну представил себе жизнью, которая далеко отсюда родилась, в высокогорных истоках, и долгие мили плыла, неслась, проталкивалась вперед, пока не появилась здесь, перед моими глазами, и теперь без колебаний эта волна, эта жизнь бросалась вниз с утеса. Я хотел и свое тело отдать этой быстроте, хотел почувствовать скользящую мощь и тягу течений, хотел, чтобы меня метнуло со всего размаха на скалы внизу, — я хотел, чтобы Папс меня отпустил и я умер.

Потом он подвез меня к маленькому музею разных диковин, дал пятидолларовую бумажку и сказал, что вернется забрать меня через час.

— А когда умрешь, что случается? — спросил я.

— Ничего не случается, — ответил он. — Ничего на веки вечные.

В музее были восковые копии голов всяких уродцев — людей, которые родились с двумя зрачками в каждом глазу или с раздвоенным языком, — и старые рисунки сепией, где изображались сиамские близнецы и младенцы с хвостиками. А еще там была маленькая комнатка с низким потолком и скамейкой, где непрерывно, раз за разом шел трехминутный фильм. Мужчины, плывя в бочках, улыбались в камеру, махали и поднимали большие пальцы, их несло к водопаду, и они исчезали за его внезапным краем. «Хотя некоторые из этих безумцев чудом остались живы, — монотонно вещал комментатор, — большую их часть ждал трагический конец».

Час проходил за часом. Служитель дважды заглядывал в мой кинотеатр и вопросительно на меня смотрел. На третий раз он вошел, сел рядом и спросил:

— Ну, и сколько еще раз ты намерен смотреть эту дрянь?

Я пожал плечами. На нем были вельветовые брюки, и мне захотелось провести ногтем по его бедру.

— Прячешься, что ли?

— Нет, сижу просто, — ответил я.

— Ну и ладно, — сказал он. — Просто я думаю, ты немножко маловат для этого. А взрослые твои где?

— Папа за мной заедет. Скоро совсем, в любую минуту.

Служитель встал и посмотрел на меня сверху вниз. Картинка фильма ложилась ему на рубашку, обрезая все ниже пояса, так что он казался великаном, поднимающимся из великой Ниагары.

— Попроси папу, когда придет, заглянуть ко мне в кассу. Хотелось бы с ним поговорить.

Когда он вышел, я занял место, где он только что стоял, и водопад заструился по моему лицу и рукам. Я придвинулся ближе к стене, чтобы водопад окатывал меня всего, и начал танцевать. Я вообразил себя водяным принцем, мне надо было ловить всех этих людей в бочках и спасать их от гибели, но, сколько я ни протягивал руки, сколько ни складывал ладони чашечкой, они все время проскальзывали. Когда они исчезали за кромкой, я танцевал особый подводный танец, чтобы их души попадали на небеса. Скоро я совсем перестал пытаться их спасать, потому что целиком ушел в свой танец смерти; я кружился на цыпочках, я оглядывал свое тело, которое стремительно обтекала вода, мои руки плавно двигались, мои бедра извивались в потоке.

Когда я поднял глаза, в двери стоял Папс, стоял и смотрел на меня. Его руки были подняты, он держался за притолоку и освещен был сзади, лица поэтому я не видел, но по выпуклым мышцам и короткой афрострижке я знал, что это он, и я знал, что он уже сколько-то времени здесь стоит, глядя на меня. Его ладони передвинулись вниз по дверному косяку, и он хлопнул себя по бедрам.

— Пошли отсюда, — сказал он.

На тротуаре я обернулся, наполовину ожидая, что за нами выбежит служитель в вельветовых брюках, но мы были одни.

Мы поели за стойкой, сидя на крутящихся виниловых табуретках. Оба взяли по хот-догу; Папс разломил свой напополам, засунул одну половину целиком в рот и повернулся ко мне — глаза вытаращены, щеки выпячены. Я не засмеялся: слишком долго я там пробыл один, слишком долго он не приходил за мной.

Было уже темно, когда мы отправились домой. Ехали всю ночь. Папс сказал, что страшно устал и моя задача — не дать ему уснуть за рулем. Он зевал и зевал, а я смотрел на его профиль, ждал, когда веко отяжелеет и опустится, и тогда хватал его руку и тряс, а он спрашивал: «Что? Что случилось?»

Мы не разговаривали. Я знал, что он где-то витает, грезит, наполовину спит. Когда мы свернули с шоссе на дорогу, которая вела к дому, он вдруг сказал:

— Да, забавно.

Он произнес это так, будто мы всю дорогу беседовали.

— Я стоял там в двери, смотрел, как ты танцуешь, и думал знаешь о чем?

Он умолк, но я ничего не отвечал и не повернулся взглянуть на него; наоборот, я закрыл глаза.

— Я думал, как ты мило выглядишь, — сказал он. — Хотя странно так отцу думать про сына, правда? Но что было, то было. Я там стоял, смотрел, как ты танцуешь, кружишься и все такое, и думал про себя: «Черт, ну и милый же он у меня».

Они выросли жилистые, худые, с длинными туловищами. Их мышцы и коленные чашечки бугрились, как узлы на канате. Широкие лбы и выпуклые, сильные надбровья у них были схожи, выдавали родство. Щеки стали впалыми, губы едва прикрывали зубы и десны, как будто челюсти, да и весь череп просились наружу.

Они пригибались и шныряли. Они тряслись, нервничали. Они чесались.

Стоя под фонарем на погрузочной платформе, они глядели в темноту. Видели, как их выдохи превращаются в пар и улетают в холодный мрак. Они стояли без капюшонов на снегу, выщипывая из сигарет хлопчатобумажные фильтры. Рассуждали о ночных кражах со взломом. Им нравилось сказать про одно или другое, что оно «с подогревом», — их ночь, их курево. Потом один из них из-за девчонки разобьет себе лицо о зеркало в раздевалке, другой порежет вены. Они будут валить все экзамены. Одну машину за другой будут закатывать носом в канавы. Потом через их руки пойдет порнуха всех сортов. Вскоре вылетят из школы. На работе будут пристраиваться к парням вроде них, к парням с выбитыми зубами, с плохим запахом изо рта, к любителям подмигивать. Будут торчать в подвальных квартирах у взрослых людей, которые держат змей в стеклянных аквариумах. Еще позже они поймут, что на самом деле парни эти не имеют с ними ничего общего. Кому из парней понятна эта дворняжья жизнь, эта помесь двух рас? Кому понятен Папс? У всех этих парней, у всей здешней белой швали — у них есть свое наследие, десятилетие за десятилетием бедности и жестокости, родословные, по которым можно вести пальцем, как по шрамам; это их ручьи, их холмы, их добродетель. Эта погрузочная платформа — дело рук их дедов, они лили цементный раствор. А там, на юге, в Бруклине, у пуэрториканцев есть их язык — родной язык.

Они увидят, что нет среди этих здешних парней таких безжалостных, как они, таких на новенького, таких сирот.

Но сейчас, стоя на этой платформе, они глядели в будущее и видели все иначе.

Они гордились тем, какие они ребята — ребята, которые плюются в общественных местах, ребята, которые смотрят в пол или в точку над твоей головой, ребята, которые только для того встречаются с тобой глазами, чтобы смерить тебя взглядом или припугнуть. Когда они кусали потрескавшуюся губу, когда они жевали перепонку между большим и указательным пальцем, когда они чесали в ухе ключами от дома, они либо вглядывались в воспоминания — в гордые воспоминания, в память крови, — либо грезили о своем потрясном будущем. Стоя на этой погрузочной платформе, они скандировали: Вали отсюда, чувак… Вали отсюда с этой херней… Понял, чувак?.. Сейчас расскажу, как оно было… Сейчас расскажу, как оно будет.

Они не были напуганы, не были изгоями, не были уязвимы. Они были — возможны. Да! Скоро они поднимут парус и поплывут над канавами. Скоро они будут зашибать хорошие бабки. Будут решать за себя. Заставят с собой считаться. Их голосом запоет смешанная кровь.

И я в эту минуту. Взгляните на меня. Вот он я, с ними, под снегом — и внутри, и вне их понимания. Видите, как не по себе им со мной? Они чуяли мое отличие, мой душок — острый, печальный, женственный. Они предчувствовали, что я увижу более широкий мир, чем они. Они ненавидели меня за мои хорошие оценки, за мои белые повадки. Они разом испытывали и отвращение, и зависть, и глубинное желание защитить, и глубинное чувство превосходства.

Взгляните на нас в ту последнюю ночь, когда мы еще были вместе, когда мы еще были братьями.

Мы допили спиртное, спрыгнули с платформы, и Манни со всей силы зафигачил пустую бутылку в купу деревьев. Как она упала, мы не услышали — не было ни треска, ни стука, — и это беззвучное чудо страшно нас обрадовало. Манни вообразил черную дыру, Джоэл — что бутылка угодила прямо в пасть зевнувшего енота; я над ними издевался: Ну вы даете, в жизни такой херни не слыхал. Мы шли, но никуда не направлялись, вокруг были наши собственные тени и отзвуки нашего смеха. Алкоголь грел нас изнутри, снежные хлопья уплотняли перед нами воздух.

За углом был стальной четырехсекционный мусорный контейнер, внутри его ограды пряталась с котятами бездомная кошка о восьми сосках. Мы стали рыться в карманах, искать деньги на молоко; Манни накопал семьдесят пять центов. Пятнадцать минут ходу до бензозаправки, никто не замерз. Мы подошли к прилавку и подвинули монетки продавцу — приезжему с Ближнего Востока, человеку смуглому и плечистому, как наш Папс.

— Вы могли бы за отца нашего сойти, — сказал я, и моих братьев одолел кашляющий смех.

Продавец посмотрел на наши монетки.

— Тут не хватает.

Мы захлопали по карманам, сделали вид, что ищем, и предъявили пустые ладони. Резкий свет в помещении вторгся в наш кайф; фанера прилавка была истерта монетами чуть не до крови. Нет, на нашего Папса этот тип совсем не был похож.

— Ладно, берите, — сказал он. — И гуляйте отсюда.

И мы не спеша двинули назад к нашей кормящей кошке, по дороге хватали, что попадалось на обочине, и запускали в деревья. Если что-нибудь — камень, кусок резины — приземлялось без звука, мы радостно орали. А иногда прикидывались, что не слышим, и орали все равно.

Чтобы налить молоко, взяли пластиковую крышку пятигаллонового ведра, и оно там растеклось тонким слоем. Немного получилось на вид. Наша бездомная еле повела мордой, понюхала воздух.

— Она потом, — сказал Джоэл, — когда мы уйдем.

Вот так же наша Ма нам говорила, когда мы о ней беспокоились, — обещала поесть потом.

Котята царапались и толкались в общей куче; некоторые, казалось, спали с соском во рту; уродливые это были существа, готовые на все.

— Через сколько, интересно, они забудут, что они родня, начнут драться и трахать друг друга? — спросил Манни. — Через сколько они нападут на самого слабенького?

Оба ухмыльнулись, подразумевая меня — неженку, самого слабенького в нашем помете; когда-то мы были такими котятами — тремя пушистыми, тремя теплыми. И мы дрались до крови из-за миски молока. Как нападают на слабенького, я знал очень хорошо.

— Идите в жопу, — сказал я. Я не выпил и половины того, что досталось каждому из них: глотки делал маленькие, робкие, а то и вовсе не разжимал губ, притворялся. Но хлебнуть хлебнул-таки, и теперь меня удивил звук собственного голоса, эта злоба в нем. — Какого вообще хера мы тут шляемся, как мудаки? Что мы, на хер, тут делаем?

— Здрасте пожалуйста, — сказал Джоэл.

— Спокойно, — сказал Манни. — Чего разнервничался-то?

Они оба фыркнули.

— Надоело мне, понятно? Херня все это. Шляемся, как мудаки.

— Кто шляется? — спросил Манни. — Я лично стою на месте.

— И все равно ты мудак, — сказал я. — Подойди к зеркалу хоть раз. Глянь на себя. Вечно несешь пургу насчет Бога. А через секунду переходишь на телок. И ни хрена ведь не знаешь ни про то, ни про другое! Богу небось так же тошно на тебя смотреть, как девчонкам.

— Ух ты! — восхитился Джоэл.

— А тебя это что, сильно радует?

— Да так, — ответил Джоэл.

— Да так, — передразнил его я. — Ни бельмеса не смыслите ни в чем. Мне неловко за вас. Знали вы это — что мне за вас неловко?

— Слыхал? — сказал Манни Джоэлу. — Ему за нас неловко.

Взгляните на моих братьев — на их мешковатую одежду, на черные круги вокруг глаз, словно им постоянно кто-то ставит фонари, на их жалкие голодные лица. У меня было ощущение, что я в ловушке, и была ненависть, и был стыд. С некоторых пор я тайком упражнялся в словах и в горькой озлобленности. Я вел дневник — в нем оттачивал оскорбления в адрес их всех: родителей, братьев. Я стал смотреть на них новым взглядом — разъедающим, недобрым. Я почувствовал в себе острую наблюдательность, умную, но ядовитую. И Ма, и Папс беседовали со мной наедине о моих возможностях, об этой книжности, которая отличала меня от братьев; оба говорили, что я должен постараться, намекали, что мне, может быть, легче придется в этом мире, чем им и моим братьям, и я ненавидел их за это.

Но жалость была еще хуже.

— А впрочем — шут с ним, — сказал я. — Пустяки, не берите в голову.

Жалости моей они стерпеть не могли.

— Ты стебанутый, — сказал Джоэл.

Манни зачерпнул снега и слепил голыми руками комок. Подобрал ветку, занес ее, подбросил комок и махнул веткой. Снежок взорвался, и мы все втроем смотрели на результат: маленький снегопад внутри большого.

— Он правду сказал, — заявил Манни, резко повернулся ко мне и наставил на меня ветку. — Ты стебанутый. Признай это.

Джоэл зашел мне за спину и захватил мои руки двойным нельсоном. Я попытался освободиться, но без толку. Они оба были под парами, и Манни держал эту чертову ветку прямо перед моим лицом. Я представил себе, какой будет шрам, если он ударит меня по щеке. И я хотел этого.

— Либо ты стебанутый, либо я тебя стебану. Выбирай.

Взгляните на нас троих, взгляните, как они держали меня там — держали и не хотели отпускать.

— Ну что, давай, Манни, бей меня этой палкой. Может, тебе от этого полегчает. — Мой голос вначале звучал твердо, но к концу упал до жалобного шепота. — Хер с тобой, бей меня давай.

Манни сделал два ложных замаха; я оба раза дергался. Потом он вздохнул с отвращением, и Джоэл ослабил хватку. Палка опустилась.

— Серьезно, — сказал Манни, теперь потише. — Ты как стебанутый себя ведешь. В твоей долбаной башке сильно винтиков не хватает. Давай про это лучше поговорим.

Но мы не стали. Не могли.

Мы позволили снегу еще сколько-то на нас падать, на наших волосах росли белые шапки, головы — как горы в миниатюре, наконец мы молча согласились передвинуться под карниз здания. Манни дал каждому по сигарете, и мы начали вытаскивать фильтры. Все еще никто ничего не говорил, но ритуал слегка разрядил обстановку: огонек, шумные выдохи, облачка дыма.

Потом, мало-помалу, шутки и дурацкий треп возобновились, я, как всегда, держался с краю, пока ко мне не обратился Манни:

— Знаешь, что она мне сказала на днях?

Я не стал спрашивать, кто, потому что знал, кто.

— Сказала, ты способен на многое.

— Да, — подтвердил Джоэл, — она и мне что-то такое брякнула.

— Сказала, ты очень талантливый.

— Ужас какой талантливый!

— И знаешь, что еще она сказала? Что ты способен погубить себя.

— Она так про тебя разговаривает, — сказал Джоэл, — будто ты какая-то мудацкая ваза хрустальная.

Манни обнял Джоэла за шею.

— Мы для нее два сапога пара. — Он показал на меня: — А вот ты…

— Мудацкое золотое яичко.

— Она хочет, чтобы мы тебя защищали от других парней…

Джоэл хохотнул.

— Во как! Я ей говорю: женщина, мы уже выросли вроде из песочницы.

— … и защищали от самого себя.

— Мы вроде уже не мальчики.

— А она говорит: он все равно ваш младший братишка, он всегда будет вашим младшим братишкой.

Взгляните на меня — как мне надоела эта погрузочная платформа; как мне надоел этот снежный час.

— А я ей говорю: это уж как он сам захочет.

— Мудацкий священный агнец.

Я выставил ладони, как бы сдаваясь, и попятился, не сводя с них глаз, пока не добрался до края здания.

— Куда ты, девонька?

— Далеко собрался?

Я завернул за угол и двинулся вниз по наклонной тропке, уходя от их насмешек. Они кричали мне вдогонку, ставя после моего имени злой вопросительный знак. Их голоса в темном холодном воздухе раскатывались оглушительно, они налетали на меня сзади, как волны.

Манни и Джоэл кричали, вопили, зубоскалили, и деревья вторили им эхом.

Хрен с ними, пусть гавкают.

Может, это и правда. Может, я и правда один такой на свете.

Я скользнул на дорогу и прошел три мили до автобусной станции. Снег падал легко и стремительно, и, оглядываясь, я видел, что мои следы тут же заносило. Я и раньше это проделывал тайком от них, целью была мужская уборная на станции. Это-то они во мне и чуяли.

Я сошел с дороги на тропинку, протоптанную сквозь живую изгородь. Тропинка прямиком вела на зады автобусной станции. Если парковочная площадка там хорошо заполнена, я могу пройти через изгородь и потом пробраться к уборной между двумя автобусами незамеченным. Никто мне этого не объяснял; я сам постепенно, параноидально пришел к этому способу. Неделю за неделей прокрадывался на станцию, скрытно, нерешительно. Там прятался в кабинках, подглядывал в щели. Мыл и мыл руки над раковиной, неспособный отвечать на откровенные взгляды в зеркало. Я не знал, как дать понять этим мужчинам, что я готов. Ближе всего я подошел к этому с мужчиной, который взял меня за подбородок, поднял мое лицо кверху, чтобы встретиться со мной глазами, и сказал, что я славный мальчонка.

— Ты славный мальчонка, — повторил он. — А теперь вали отсюда на хер.

Но этой ночью на площадке стоял только один автобус. Шофер, который сидел внутри, заметил меня, нажал кнопку, и дверь открылась, громко и коротко пыхнув сжатым воздухом.

— В Нью-Йорк?

Я показал на здание.

— Мне надо отлить.

— Туда не попадешь. Время неподходящее.

— Почему?

Шофер, не отвечая мне, смотрел на падающие хлопья. На нем была униформа: синие синтетические слаксы и синий шерстяной джемпер с вышитым на кармане логотипом автобусной компании. Мужчина средних лет, плотный такой, пальцы большие, толстые — одним из них он показал вперед, через ветровое стекло.

— Должен был поехать час назад, но застрял из-за снега. Снег, правда, хоть куда, красотища.

Вьюга. Воздух, однако, был теплый; хлопья были влажные, пухлые, липкие, они гладко, легко и неумолимо летели на землю по диагонали. Мои братья затеряются в такую ночь, отправятся искать меня среди этой белизны и утонут в ней.

— Что, станция закрыта?

— Всех, кому в Нью-Йорк, я по домам отправил. Если тебе надо в Нью-Йорк, приходи завтра утром. Сам тебя и повезу.

— Нет, сэр, не надо.

— Если тебе очень сильно хочется отлить, поднимайся сюда.

Дверь за мной закрылась, и я, встав на верхней ступеньке, осмелился взглянуть шоферу в глаза. Он уже не притворялся. Мое сердце застучало; я обернулся, хотел найти кнопку двери, но не увидел, где она.

— А где тут у вас туалет?

Шофер поднялся со своего сиденья. Я замер и не отстранялся. Я хотел этого.

Холодные толстые пальцы пошли вдоль моего пояса; я не отстранялся.

— Хочешь, чтобы я тебя обратил, — сказал шофер. — Ну, так я тебя обращу. Обращу.

И я был обращен.

Назад я побрел перед рассветом. Зимнее небо, затянутое тучами, мрачно розовело. Я хотел увидеть себя, как он меня увидел; хотел взглянуть со стороны на свои черные кудри, выбивающиеся из-под лыжной шапочки. Чем в нем отозвалась моя худая грудь? Чем — моя не в меру широкая улыбка? Он врубил обогрев на полную, но холод держался, не уходил до конца, висел в хвостовой части автобуса. Холод скапливался в кончиках его пальцев, и поэтому всюду, где он ко мне притрагивался, я до сих пор чувствовал тупые уколы изумления. Я хотел встать перед зеркалом и смотреть, смотреть на себя. Я открыл рот, и мой голос взвился над шумом проезжающих машин.

— Он обратил меня! — закричал я. — Я обращен!

В общей комнате, где они все собрались, воняло бедой. Их восемь глаз сообща толкали меня назад, к двери; никогда еще на меня не смотрели с такой яростью. Все, что было непринужденного между мной и братьями, между мной и родителями, пропало.

Мои братья все еще были в куртках, волосы приглаженные, мокрые; Папс был одет и побрит, Ма смотрела на меня снизу вверх — щеки в потеках туши, глаза красные, руки в спутанных волосах — сколько раз я видел ее такой? Она заговорила, но слов я не улавливал, потому что у нее на коленях лежал — невероятно! — мой дневник.

В нем я откровенно, бесстыдно описал свои фантазии о тех мужчинах на автобусной станции, все перебрал, чему хотел подвергнуться с их стороны. Это был каталог воображаемых извращений, неистовая порнография, направленная на меня, стирающая меня с лица земли. И все это лежало теперь у моей матери на коленях.

Минута сгустила мои мысли и страхи, заставила их потемнеть до черноты, зрение мое затуманилось — и пошла лавина: нутро просело, член скукожился, колени подогнулись, и я упал на них, больно упал.

Я стоял на коленях у самой двери, и, когда я обратился к Ма, мой голос был спокойным, уверенным.

— Я тебя убью, — сказал я.

Папс бросился было на меня, и мои братья — первый раз в жизни — удержали его. Но у меня на глазах это удержание превратилось в объятия; не позволяя ему ринуться вперед, они в то же время давали ему опору, помогали стоять прямо — иначе он сам мог оказаться на коленях; и тут я понял, что не только Ма, но и все они прочли, что я написал о своих фантазиях и мечтаниях, и теперь знают правду, которая заключена в моей маленькой тайной тетрадке.

В эти дни я сплю с павлинами, со львами на ложе из листвы. Я отбился от своей стаи. Мне грезится, что я встаю вертикально, на две ноги, разгибаю скрюченные пальцы, мне грезится более простая жизнь — жизнь без пышущих жаром морд, без клыков, без когтей, без непристойного оперения, — мне грезятся веселые двуногие прогулки.

Я сплю вместе с другими животными в клетках и логовах, в кроличьих норах, на пучках сухой травы. Они украшают меня, эти животные, — укладывают меня, трогают меня лапами, владеют мной, — коронуют меня как принца своих зловонных джунглей.

«Стань двуногим, двуногим, двуногим», — твержу себе, мямлю, заклинаю себя.

Я горячо благодарю за щедрую поддержку United States Artists, Iowa Writers’ Workshop, Stanford Creative Writing Program, Ucross Foundation, Lambda Literary, Truman Capote Literary Trust, конференции Tin House и Bread Loaf.

Сердечная благодарность моему агенту Джин Ay и моему редактору в издательстве Houghton Miffin Harcourt Дженне Джонсон за работу со мной и за большую работу с моей книгой.

Мое излюбленное хобби — находить учителей, чтобы ими восхищаться, и, найдя, восхищаться до обалдения. Вот их неполный список: Дороти Эллисон, Лан Саманта Чанг, Аллан Гурганус, Мэрилин Робинсон, Стейси Д’Эрасмо, Майкл Каннингем, Пол Хардинг, Эдвард Кэри, Брет Антони Джонстон, Джеффри Ренард Аллен, Анн Камминс, Элизабет Таллент, Адам Джонсон и Тобайас Вулф.

Моя особая благодарность — Лоре Айодайс, моей учительнице английского в старшей школе, которая приносила мне книги, когда я лежал в больнице, и которую я очень люблю.

И Джексону Тейлору, который учил меня и раззадоривал. Без Вашей необыкновенной и исключительной щедрости, Джексон, этой книги не было бы.

Конни Бразерс, Чарльз Флауэрс и Салли Уоффорд-Джиранд давали мне советы и воодушевляли меня. А вот — мои читатели, друзья и героини: Эмма Борхес-Скотт, Элли Каттон, Анджела Флорнуа, Кайл Маккарти, Калиа Уильямс, Фрэнсис Я-Чу Кауиг, Дженнифер Де Леон, Кристи Задрозни, Сара Романо, Марисса Беккет, Кейси Романик, Бекки Ротелли, Мэри Бейтс, Иэн Гоулд, Сюзи Бентли, Кристина Паис, Арианна Мартинес, Сара Тейлор, Аджуа Гривз, Карен Гуд, Джойс Фуллер, Валентайн Фримен, Адам Гарднер, Вэй Ху, Стеф Краузе, Эйд Холл, Сара Минарди, мой дорогой друг Кристина Уикенз и вся семья Деллиос, но в особенности незаменимая Оливия Деллиос.

Саша Родригес, сестра, спасибо тебе.

Хайме Ширн Коуан, спасибо! Вы вдохновляющий писатель и замечательный друг.

Айана Матис, спасибо Вам за то, что прочли каждый черновик, удостоили внимания каждое воплощение, сколь бы диким оно ни было, и терпеливо, с любовью вели к осуществлению и меня, и книгу.

И последнее, огромное спасибо — Грэму Пламу. Я люблю тебя.

Перевод Е. Н. Егунова.

Тито Пуэнте (наст. имя Эрнесто Антонио Пуэнте, 1923–2000) — американский музыкант пуэрто-риканского происхождения, исполнитель музыки в стиле мамбо. (Здесь и далее — прим. перев.)

Ред-Хук — район в нью-йоркском Бруклине.

Имеется в виду песня Suzanne Леонарда Коэна (род. в 1934 г.), канадского поэта и певца.

«Три урода» («The Three Stooges») — американское комическое трио первой половины XX века. Трио бурундуков — персонажи американских мультфильмов (сериал «Элвин и бурундуки» и др.).

Три козла Граф — персонажи норвежской сказки.

Нью-йоркский район Бруклин отличается чрезвычайно смешанным этническим составом населения.

Процитирован один из переводов ветхозаветной книги пророка Иоиля (глава 1, стих 4).

Уифл-бол — упрощенный вариант бейсбола с легким пластиковым мячом.

Ты меня понял? (исп.)