КОДЕКС НРАВООПИСАТЕЛЯ, ИЛИ О СПОСОБАХ СТАТЬ БАЛЬЗАКОМ Вера Мильчина

КОДЕКС ПОРЯДОЧНЫХ ЛЮДЕЙ, ИЛИ О СПОСОБАХ НЕ ПОПАСТЬСЯ НА УДОЧКУ МОШЕННИКАМ

ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ

Сегодня за деньги можно купить все: радости и уважение, друзей и успех, талант и даже ум; следственно, восхитительный этот металл постоянно должен быть предметом нежных забот для смертных любого возраста и состояния, от королей до гризеток, от новых собственников до собственников бывших.

Однако деньги не только источник всех радостей и отправная точка всех побед, они еще и цель разнообразных поползновений.

Жизнь есть не что иное, как беспрестанная битва между богачами и бедняками. Первые, запасшись водой и провиантом, затворились в крепости за прочными стенами; вторые рыскают поблизости, готовят атаки и делают подкопы, так что, какие бастионы ни возводи и какие орудия ни заряжай, как ни укрепляй ворота и ни углубляй рвы, бедняки, эти казаки благоустроенного общества, все равно так или иначе отыщут у тебя слабое место.

Деньги, отнятые цивилизованными бандитами, потеряны навсегда; тем полезнее дать несколько советов относительно того, как обороняться от хитроумных проделок этих неуловимых Протеев. Именно это мы и намерены сделать; мы откроем порядочным людям глаза на их козни.

Кто такой порядочный человек, которому мы адресуем наше сочинение?

Он еще молод, любит удовольствия, богат и умеет с легкостью зарабатывать деньги законным путем, неукоснительно честен во всем, чем бы он ни занимался, весел и остроумен, открыт и прям, благороден и великодушен.

Именно к нему мы обращаемся, ибо желаем сохранить в его кошельке все те деньги, которые умельцы могут хитростью выманить у него так ловко, что он даже не заметит.

Недостаток нашего труда заключается в том, что натура человеческая предстанет на его страницах в самом черном свете. Как, скажут нам, неужели мы должны подозревать в нечестности всех и каждого? Неужели на свете не осталось порядочных людей? Неужели нам следует опасаться даже друзей и родственников? Да! Опасайтесь всех, но ни в коем случае этого не показывайте. Берите пример с кошки: держитесь ласково и нежно, но будьте готовы в любую минуту улизнуть и помните, что порядочным людям далеко не всегда удается приземлиться на четыре лапы. Будьте всегда начеку и добейтесь, чтобы ум ваш был мягок, как бархат, и тверд, как сталь.

Все эти предосторожности бесполезны, возразят нам.

Мы прекрасно знаем, что в наши дни убийцы по вечерам не подстерегают своих жертв на улицах, что воры пускают в ход свое мастерство не так часто, как прежде, что они почтительны с часами, церемонны с кошельками, предупредительны с носовыми платками. Знаем мы и об огромных суммах, которые ежегодно тратятся на жандармов и полицию.

Пурсоньяки и Даньеры сегодня не более чем плоды писательского вымысла; образцов у них не осталось. Сбригани, Криспены и Картуши[8] живы только на бумаге. В наш век не сыскать ни провинциалов, которым можно заморочить голову, ни опекунов, которых можно обвести вокруг пальца; нынче дела делаются совсем иначе, с куда большей приятностью.

Нынче любой юноша в двадцать лет хитер, как старый дознаватель. Все знают цену золоту. Парижские улицы стали много шире, и карманники пригорюнились. Старый Париж без порядка и без света остался в прошлом; фонарей, конечно, не прибавилось, но их заменяют жандармы и полицейские — светильники особого рода.

Отдадим должное новым законам: смертную казнь теперь применяют реже, чем прежде, и оттого преступники больше дорожат жизнью. Видя множество способов разбогатеть с помощью мошенничества, не рискуя головой, воры предпочитают не убивать, а лишь обманывать; оттого происходит повсеместное смягчение нравов.

Прежде у вас грубо спрашивали: кошелек или жизнь; нынче никто не интересуется ни первым, ни вторым. Прежде порядочные люди боялись убийц; нынче им грозят только ловкачи. Нынче оттачивают не ножи, а ум. Следственно, защищать свои деньги надобно не от грабителей, а от мошенников. И защита, и нападение диктуются одной и той же финансовой потребностью. Дело идет между порядочным человеком, который ест досыта, и порядочным человеком, который остался без обеда.

Элегантность наших манер, обдуманность наших обычаев, безупречность нашей учтивости отражаются на всем, что нас окружает. После того как в наших гостиных появились прекрасные ковры, драгоценный фарфор, роскошная мебель и старинные гербы, воры, умнейшие из людей, почуяли, что обязаны соответствовать новым обстоятельствам: тотчас же они обзавелись тильбюри, в каких ездят биржевые маклеры, кабриолетами, в каких ездят нотариусы, двухместными каретами, в каких ездят банкиры.

С этих пор способы завладеть имуществом ближнего сделались столь разнообразны, облеклись в формы столь изысканные, ими овладели люди столь многочисленные, что способы эти стало невозможно ни предвидеть, ни исчислить в наших сводах законов; да что там говорить, обманутыми оказались парижане — да-да, сами парижане!

Если уж парижанин, существо тонкого вкуса и редкостной предусмотрительности, изощренного эгоизма, острого ума и исключительной чуткости, постоянно попадается в умело расставленные силки, в таком случае раззявам и глупцам, иностранцам и людям порядочным надеяться вовсе не на что — разве что они справятся с учебником, в котором, как мы надеемся, отыщут описания всех грозящих им ловушек.

Для многих людей сердце человеческое — все равно что темный лес; люди эти не знают своих ближних, не понимают ни их чувств, ни их повадок; они не изучили тот сложный язык, которым говорят взгляды, походка, жесты. Пусть же книга наша послужит им картой; пусть порядочные люди возьмут пример с англичан, которые не выходят на парижские улицы без карманного путеводителя, и прислушаются к советам опытного доброжелателя.

НРАВСТВЕННЫЕ, ПОЛИТИЧЕСКИЕ, ЛИТЕРАТУРНЫЕ, ФИЛОСОФИЧЕСКИЕ, ЗАКОНОДАТЕЛЬНЫЕ, РЕЛИГИОЗНЫЕ И ФИНАНСОВЫЕ РАССУЖДЕНИЯ КАСАТЕЛЬНО ВОРОВСКОГО СОСЛОВИЯ

Воры составляют особый класс общества; они способствуют общественному развитию; они проникают повсюду, подобно воздуху, и служат смазкой для шестеренок общественного механизма; воры — своего рода государство в государстве.

До сих пор воровское сословие не стало еще предметом рассмотрения хладнокровного и беспристрастного. В самом деле, кому есть дело до воров? Судьям и прокурорам, полицейским и жандармам, а еще — жертвам их проделок.

Судья видит в воре преступника по преимуществу, человека, который сделал своей профессией попрание законов, и назначает ему наказание. Прокурор предает вора суду и предъявляет ему обвинение. Оба взирают на вора с отвращением, и у них есть к тому все основания.

Полицейские и жандармы тоже заклятые враги воров и смотрят на них с великим пристрастием.

Наконец, порядочные люди, которых обокрали, еще меньше всех прочих склонны входить в положение воров.

Что же касается до нас, мы сочли необходимым, прежде чем взяться за разоблачение воров заурядных и незаурядных, предложить вниманию читателя беспристрастные размышления о ворах; быть может, только тот способен рассмотреть этот предмет всесторонне, не теряя хладнокровия и не рискуя прослыть защитником воров, кто, подобно нам, посвятил целую книгу раскрытию их замыслов, направил яркий луч света на их проделки и тем самым лишил их средств к существованию.

Вор есть человек единственный в своем роде; он рождается баловнем судьбы, получая в дар от природы разнообразные совершенства: невозмутимое хладнокровие, неколебимую отвагу, умение долго ждать случая и мгновенно им пользоваться, проворство, храбрость, крепкое телосложение, зоркие глаза, ловкие руки, подвижное и улыбчивое лицо; все эти достоинства, составляющие предмет гордости Ганнибала или Каталины, Мария или Цезаря, для вора суть вещи самые обыкновенные.

А разве не должен вор вдобавок знать людей, проникать в их характеры и страсти; разве не должен он уметь ловко врать, предвидеть обстоятельства, заглядывать в будущее, обладать умом острым и быстрым? Разве не должен он соображать стремительно, высказываться остроумно, быть хорошим актером и хорошим мимом? Разве не должен он перенимать тон и манеры самых разных сословий, уметь подражать приказчику, банкиру и генералу, а при необходимости представать в облике префекта полиции или в мундире жандарма? Наконец, разве не требуется ему воображение, и притом воображение блистательное — то самое, благодаря которому на свет являются Гомеры и Аристотели, трагические поэты и поэты комические? Разве не должен он постоянно изобретать все новые и новые пружины действия? Ведь для него быть освистанным значит отправиться на галеры.

Если же учесть, с каким нежным чувством, с какой отеческой заботливостью каждый сберегает то, чем желает завладеть вор, — вездесущие деньги, подобные Протею; если принять во внимание, как тщательно мы сохраняем и прячем, скрываем и утаиваем это сокровище, тогда станет ясно, что, когда бы вор употребил свои изумительные способности на благие дела, он прослыл бы существом необыкновенным; для того, чтобы стать великим человеком, ему не хватает одной-единственной малости.

Что же это за малость? Не в том ли заключается дело, что люди эти, чувствуя великое свое превосходство, испытывают одновременно столь же великую склонность к безделью, обычное следствие блестящих талантов; что, живя в нищете, они сохраняют бешеную дерзость желаний — неотъемлемое свойство гения; что они страстно ненавидят общество, презирающее их за бедность; что сила характера мешает им смирять порывы, что они разрывают все цепи, пренебрегают всеми обязанностями и видят самый легкий способ разбогатеть не в чем ином, как в воровстве. Дистанцию, отделяющую их от предмета их страстного желания, они объявляют несуществующей и творят зло с наслаждением, обретаются во зле, держатся за него, свыкаются с ним и делают из всего, что знают об общественном состоянии, выводы сильные, но далекие от общепринятых.

Подумайте, однако, о тех событиях, которые вынуждают человека избрать это трудное ремесло; подумайте о том, что от удачи до гибели у вора всего один шаг; что перед ним, как перед пашой, командующим войсками Его Высочества Султана, открыты всего две возможности: либо победа, либо виселица, — быть может, тогда политические и нравственные ваши заключения обретут более возвышенный характер.

Следует признать, что если человек решается преодолеть заграждения, какими законы окружают имущество ближнего, его толкает на это неодолимая, роковая потребность; ведь общество не способно прокормить всех голодных; что же им остается делать, если они не знают другого способа заработать на кусок хлеба? Скажу больше: в тот день, когда масса обездоленных возьмет верх над массой богачей, общественное состояние переменится самым радикальным образом; в настоящее время переворот такого рода грозит Англии.

Налог на бедных сделается для Англии непосильным, и в тот день, когда из тридцати миллионов двадцать начнут умирать с голоду, богачей не смогут защитить ни жандармы, ни пушки, ни кони. Подобный кризис случился некогда в Риме; сенаторы приказали убить Гракхов; но этого оказалось недостаточно; потребовалось явление Мария и Суллы, которые, чтобы прижечь язву, залили республику кровью[9].

Мы не ведем сейчас речь о ворах по душевной склонности, которых описал доктор Галль[10], доказавший, что их порок есть результат природной конституции; такое предопределение — груз невыносимо тяжкий и достойный сочувствия, а между тем мы вовсе не намерены защищать саму идею воровства, мы желаем лишь пробудить в читателях жалость и призвать их к осторожности.

Итак, допустим, что в принципе человеку общественному воровство отвратительно, и, исходя из этой гипотезы, признаем, что, прежде чем окончательно заглушить голос совести, он некоторое время пребывает во власти мучительных сомнений, испытывает жестокую нужду, подавляет угрызения совести; а значит, переход от невинности к воровству совершается не в один миг; ему предшествует нешуточная борьба: сколько противунаправленных желаний, сколько ужасных лишений и страшных тягот!

Большая часть воров не обделена ни умом, ни образованием; они опускались постепенно и, вследствие целой цепи невидимых миру бедствий, перешли от блеска к нищете, сохранив, однако же, свои привычки и потребности. Умные лакеи прислуживают богатым господам, не соблазняясь зрелищем хозяйской роскоши, прочие отдаются во власть игры или любви и не умеют противостоять искушению разбогатеть раз и навсегда.

Толпа видит человека на скамье подсудимых, она знает, что он преступен, и смотрит на него с отвращением, а между тем священник, заглянув к нему в душу, нередко замечает в ней ростки раскаяния. Какой великий предмет для размышлений! Как возвышенна христианская религия, когда вместо того, чтобы брезгливо отвернуться от согрешившего, она прижимает его к своей груди и плачет вместе с ним.

Однажды некий священник был призван, дабы исповедать вора перед казнью; дело происходило во Франции, в тюрьме города Анже, в те времена, когда за одно украденное экю[11] человека отправляли на виселицу.

Священник входит в темницу, видит человека смирившегося и выслушивает его рассказ. Бедняга — отец семейства, не знающий никакого ремесла; он воровал, чтобы прокормить своих детей и порадовать любимую жену; ему приходилось несладко, и все же он не хочет умирать. Он умоляет священника не губить его, выпрыгивает в приоткрытое окно и убегает. Священник быстро удаляется.

Прошло семь лет; священник отправился в путешествие; однажды ночь застала его в деревне в самом центре провинции Бурбоне; он входит в деревенский дом, чтобы попроситься на ночлег.

Священник видит фермера, его жену и детей; дети играют, и лица их лучатся радостью. Муж приглашает священника к столу, а после ужина просит его прочесть молитву. Священник понимает, что имеет дело с человеком неподдельно набожным; все в доме обличает зажиточность и трудолюбие хозяев.

Спустя какое-то время фермер входит в комнату гостя и в слезах падает к его ногам. Священник узнает вора, некогда им спасенного; фермер вручает ему сумму, украденную в далеком прошлом, и просит вернуть ее тем, у кого она была похищена; он признается, что безмерно счастлив принять у себя своего благодетеля. Назавтра в доме был устроен праздник, об истинной причине которого знали только муж, жена и добрый священник.

Это, конечно, не правило, а исключение. Воры всегда были и всегда будут. Они суть необходимое следствие всякого благоустроенного общества. В самом деле, во все времена богатство кружило людям голову. Люди, не задумываясь, твердят: «Нынче деньги решают все, у кого деньги, у того и сила, и власть». Осторожно, не повторяйте эти избитые фразы, если не хотите прослыть глупцом. Тот, кто корпел на школьной скамье над Ювеналом, Горацием и сочинителями всех прочих наций, должен знать, что деньги были предметом страстной любви и неустанных поисков во все времена. Если каждый ищет для себя средство разбогатеть быстро и надолго, то потому, что знает наверное: лишь только он выбьется в богачи, никто не посмеет ни в чем его упрекнуть; между тем средство это известно; имя ему воровство, а воровство есть вещь самая обыкновенная.

Торговец, выручающий стопроцентную прибыль, — вор; интендант, который кормит тридцать тысяч человек из расчета десяти сантимов в день, выписывает провиант на отсутствующих, подмешивает к муке отруби, а к свежим припасам несвежие, — вор; один сжигает завещание, другой путает счета по опеке, третий устраивает тонтину[12]: таких способов тысячи; мы о них расскажем. Истинный талант заключается в том, чтобы сообщить воровству вид операции совершенно законной: брать чужое добро нехорошо, на это способен и дурак, умный же человек устроит так, чтобы это добро само приплыло к нему в руки.

Ловкие воры приняты в свете и слывут там за людей весьма любезных. Если полиции случается поймать плута, который без затей ограбил стряпчего, такого вора отправляют на галеры; он негодяй, он разбойник. Но если в суде начинается процесс против светского человека, который присвоил деньги, причитающиеся вдове и сироте, у человека этого непременно найдется в свете множество защитников.

Суровы законы или мягки, число воров от этого не меняется; вывод этот весьма примечателен и заставляет нас сделать вывод, что язва неизлечима и единственное, что здесь можно сделать, это раскрыть публике глаза на воровские хитрости, чем мы и займемся в нашей книге.

Воры — опасный бич общества; но в то же самое время невозможно отрицать, что общественному порядку и правительству они приносят немалую пользу. Картине потребны тени — а разве общество устроено иначе? Во что превратился бы мир, будь он населен только порядочными людьми: богатеями и неженками, глупцами и умниками, простаками, хитрецами и лицемерами? Он бы напрочь лишился остроты и стал нестерпимо скучен; день, когда отпала бы нужда в замках, стал бы днем величайшего траура.

А какие огромные потери понесла бы общественная жизнь! Жандармы и магистраты, судьи и полицейские, нотариусы и стряпчие, слесаря и банкиры, судебные исполнители, тюремщики и адвокаты — все эти профессии исчезли бы, как дым. Чем же прикажете в таком случае заниматься людям? Огромное множество ремесел имеют своим источником обман, воровство и преступление! А как бы проводили время те люди, которые обожают присутствовать на судебных заседаниях, внимать речам прокуроров и адвокатов?.. Весь общественный порядок покоится на ворах, служащих ему основанием неколебимым и неотменным; их пропажа нанесла бы ущерб всем людям без исключения; жизнь без воров — все равно что комедия без Криспенов и Фигаро.

Итак, ни одно ремесло на свете не приносит такой пользы обществу, как воровское, и, если общество полагает, что именно из-за воров оно входит в большие расходы, оно заблуждается; оно само виновато в том, что умножает дорогостоящие предосторожности и увеличивает налоги.

В самом деле, жандармерия обходится в двадцать миллионов в год, министерство юстиции — в семнадцать миллионов, тюрьмы — в восемь миллионов, галеры и отправка туда — в один миллион, а на полицию тратят больше десяти миллионов.

Позволим ворам трудиться беспрепятственно, и мы тотчас выгадаем около шестидесяти миллионов, а ведь воры уж конечно не способны присвоить за год такую огромную сумму, особенно если книги, подобные нашей, разоблачат их уловки; итак, можно считать доказанным, что бюджет в большой степени держится на ворах. Их стараниями получают жалованье шестьдесят тысяч чиновников, не говоря уже обо всех тех умельцах, которые напрямую связаны с их ремеслом.

Как изобретательно воровское сословие, как богато оно коммерческими талантами! Как разнообразит оно существование государства! Оно приносит с собой и жизнь, и деньги. Если общество подобно телу, воров следует уподобить желчи, помогающей пищеварению.

Что же касается литературы, ей воры оказывают услуги еще более значительные.

Литераторы обязаны ворам очень многим, а вот способна ли пишущая братия дать своим благодетелям что-нибудь взамен — это большой вопрос. Воры действуют в бесчисленном множестве романов; на них держатся мелодрамы; именно их деятельное участие обеспечило успех «Жану Сбогару», «Двум каторжникам»[13] и проч.

Наконец, воры образуют республику с собственными законами и нравами; они не воруют друг у друга, непременно исполняют данные обещания, одним словом, среди современного общества они предстают неким подобием славных флибустьеров, чьи отвага и характер, успехи и таланты достойны всяческого восхищения.

У воров есть свой особый язык, свои командиры, своя полиция; в Лондоне, где воровское сословие организовано куда лучше, чем в Париже, у воров имеются собственные синдики[14], собственный парламент и собственные депутаты. Закончим наши рассуждения на эту тему рассказом о том, что произошло на последнем заседании воровского парламента.

Воры собрались в одном из трактиров квартала Роз-Мэри-Лейн, с тем чтобы обсудить, какой суммой следует отблагодарить судей, предложивших отменить обнародование полицейских отчетов.

Сначала председатель предложил тост за короля.

Затем один из воров произнес тост за процветание английской торговли, а другой — за судей.

После банкета председатель взял слово и, заверив, что горд принадлежать к собранию столь блистательному, многочисленному и почтенному, продолжил: «Вопрос, нас занимающий, связан с самыми сокровенными нуждами нашего ремесла». Затем оратор рассказал о том, как усовершенствовалось искусство кражи со времени его возникновения.

«Искусство это зародилось еще в древности. Ни порядочным людям, ни ворам негоже критиковать законы, защищающие собственность, но в первую очередь от этого следует воздержаться ворам; именно в подобных законах наше спасение, — воскликнул он с жаром (слушайте! слушайте!), — публика обретает благодаря им ложную уверенность в собственной безопасности, а мы — возможность заниматься своим делом. Наш единственный капитал — сноровка, а тот, кому ее недостает, заслуживает наказания; так вот, не будь на свете законов о защите собственности, все люди всегда были бы начеку и набрасывались бы без промедления на всякого вора, пойманного на месте преступления. То деяние, за которое мы нынче расплачиваемся годом тюрьмы, стоило бы нам жизни, ибо оскорбленный собственник пристрелил бы нас из пистолета; возблагодарим же судьбу за то, что мы пребываем под защитой законов и судей.

Нынешние законы составлены так, что предоставляют нам тысячу способов ускользнуть от наказания; когда бы граждане имели право защищаться сами, нам бы не поздоровилось. Благословим же законодателя, который провозгласил, что прежде чем нас покарать, надобно доказать, что мы в самом деле виновны. Законодатель этот приставил к нам почетный караул. Ни один гражданин не смеет посягнуть на нашу жизнь. А на суде, как вы знаете, довольно малости — забытого письма, ошибки писца, хитроумия адвокатов, — чтобы нас спасти.

По другую сторону пролива, — продолжал председатель, — воры живут еще лучше нашего; ведь к их услугам — жандармы с остро наточенными саблями и вездесущая полиция; понятно, что тамошние граждане чувствуют себя в еще большей безопасности. Вдобавок в тех краях у всех есть паспорта, а это — заменательное изобретение, из которого извлекают пользу только люди нашего ремесла. Так что в этом отношении я вынужден признать превосходство наших соседей.

Конечно, — добавил председатель, — галер никто не отменял; нас по-прежнему отправляют на виселицу и в ссылку; тем не менее, почтенные джентльмены, вы не можете не восхититься предусмотрительностью законодателей и той чрезвычайной заботой, какой они нас окружают. Судите сами: ведь не будь на свете галер и виселиц, все наши сограждане взялись бы за наше ремесло. При существующем же порядке вещей мы обладаем привилегией: в самом деле, наказания в нашем деле — все равно что большие пошлины, какими облагаются по приказу парламента дорогие товары. Наказания — источник нашей монополии.

Отдадим же должное просвещению, которое усовершенствовало все вокруг. Газовые фонари добавили Джону Булю спокойствия, а нам даровали возможность воровать совершенно безнаказанно».

Одобрив предмет, собравший почтенных сочленов, председатель передал слово господину Вилшу, вору выдающемуся и многоопытному, и тот произнес пламенную речь, в которой показал, как опасно обнародование в газетах сведений о деятельности воров. «По моему мнению, — сказал он, — порядочные люди и без того имеют перед нами множество преимуществ; на их стороне законы и констебли, судьи и галеры, зачем же давать им в руки такое ужасное оружие, как гласность? Разве это честно — выставлять на всеобщее обозрение хитроумные замыслы, которые мы вынашиваем с таким трудом? Мы целые месяцы разрабатываем план, а затем является жалкий писака, умеющий только болтать вздор, и все губит. Наш долг — отблагодарить авторов той идеи, о которой мы тут толкуем; лично я предлагаю подарить самому прославленному из них целое поместье и помочь ему стать членом парламента, чтобы он мог защищать там наши права и интересы…»

Предложение это было принято единогласно. Один из членов внес поправку, смысл которой заключался в том, чтобы предписать каждому члену лондонского воровского сословия окончить курс права. Обсуждение этой поправки отложили на следующий раз.

Описание этого достопамятного заседания доказывает, во-первых, что воровство — это профессия, а во-вторых, что порядочным людям следует постоянно быть начеку.

Мы будем счастливы сообщить читателям наши наблюдения и раскрыть самые замечательные способы, с помощью которых обворовывают друг друга завсегдатаи большого света!

Книга первая ВОРОВСКИЕ ПРОМЫСЛЫ, ПРЕДУСМОТРЕННЫЕ В УГОЛОВНОМ КОДЕКСЕ

В Уголовном кодексе перечислены наказания, грозящие ворам, а следовательно, и различные виды краж, жертвой которых может стать порядочный человек; однако способен ли законодатель предвидеть и описать все хитрости, все уловки наших промышленников, иначе сказать, тех, кто промышляет воровством? Кодекс, конечно, сообщает читателю, что тому следует опасаться домашних краж, мошенничеств и похищений, отягченных более или менее серьезными сопутствующими обстоятельствами; чтение этих страниц заставляет собственника прятать деньги с тем же ужасом, с каким человек, читающий медицинский справочник, обнаруживает у себя симптомы всех болезней, в нем описанных. Уголовный кодекс и судьи — хирурги, которые кромсают, режут, обрубают и прижигают общественные язвы. Но где найти осторожного врача, который исследует законы финансовой гигиены и пропишет способы уберечься от несчастных случаев? Быть может, на эту роль сгодится полиция? Но ее вовсе не интересует тот, кого обворовали; она преследует того, кто обворовал; повсюду в Европе полицейские так же неспособны вернуть вам украденные деньги, как и предупредить новые кражи; вдобавок нынче у них вообще совсем иное в предмете[15]. Тот кодекс, который публикуем мы, сумеет, пожалуй, решить эту задачу; во всяком случае, нам хотелось бы на это надеяться. Конечно, мы не в силах отгадать все хитроумные уловки, какие способны измыслить воры, однако же афоризмы и примеры, максимы и анекдоты, собранные в первой книге нашего сочинения, предупредят людей, сохранивших свою честность, о проделках тех, чья честность осталась в далеком прошлом.

Раздел первый МЕЛКИЕ ВОРИШКИ

Мелкими воришками испокон веков именуют тех несчастных ловкачей, которые кладут глаз лишь на предметы самые ничтожные.

Всякому ремеслу надобно обучиться: ученикам нужно давать самые легкие задания, чтобы они не могли ничего испортить, а затем, если они делают успехи, постепенно ставить перед ними задачи более сложные. Мелкие воришки — это как раз и есть ученики воровского цеха; они учатся in anima vili[16].

Некогда аббат Фариа[17] использовал для обучения своих подопечных магнетизерскому искусству болванку для парика; сходным образом мелкие воришки упражнялись некогда на болтающемся в воздухе чучеле. Если ивовый человек шевелился, он приводил в действие пружину, а та, в свою очередь, заставляла звенеть звонок; тотчас прибегал профессор воровских наук, без всякой жалости наставлял ученика на путь истинный, а затем снова показывал ему, как вытаскивать носовой платок из чужого кармана ловко и бесшумно.

Однако золотой век мелких воришек остался далеко в прошлом; искусство их, достойное Спарты[18], приходит в упадок; оно знавало разные времена и вот к чему пришло ныне.

Карманные воришки, можно сказать, учатся в своего рода воровской семинарии, откуда рекрутируются преступники более высокого пошиба; карманники — не более чем одинокие бойцы великой армии промышленников, промышляющих без патента.

Утратив тот ореол, в каком блистали они с 1600 по 1789 год, эти последователи Ликурга ныне, стремясь обрести прежнее величие, овладели, по слухам, двумя ремеслами, известными еще в Древней Греции.

Если мелкий воришка уже немолод, ему никогда не выбиться из низов; он не блещет умом и потому не знает иной добычи, кроме часов и печаток, носовых платков, дамских сумочек и шалей, а подвиги его не интересуют никого, кроме исправительной полиции.

У него есть все шансы провести остаток жизни без тревог и забот, на казенном коште в Сен-Лё или Вержеле, где на сей предмет нарочно выстроены каменные дома[19]. В этом случае он уподобится древним грекам в Пританее[20] или героям Вергилия в загробном мире: у тех и других было довольно времени, чтобы обдумать прошедшую жизнь.

Другое дело, если мелкому воришке лет пятнадцать-шестнадцать; в этом случае, воруя кошельки, он лишь упражняет руку в ожидании серьезного дела; докончит он свое образование на галерах или в тюрьме; там он примется изучать уголовный кодекс и вынашивать дерзкие замыслы, достойные Митридата[21]; он будет десятки раз рисковать жизнью и испытывать удачу, а умрет, очень возможно, coram populo[22].

Чтобы составить представление об одном из обликов, в каких предстает мелкий воришка (а таких обликов у него множество), следует вообразить юношу, слоняющегося по бульварам; он строен и развязен; на нем фрак с чужого плеча и скверный кашемировый жилет. В наряде его соединились самые разные моды: панталоны на нем казацкие[23], а фрак английский. Голос у него хриплый: он провел ночь на Елисейских Полях[24] под открытым небом; для виду у него целых две трости и множество цепочек.

— Не желаете ли отличную бумбуковую трость?

— Купите золотую цепочку, совсем как настоящая, не прогадаете.

Перед нами один из парижских дикарей, существо, обитающее в самом сердце Франции, но не имеющее родины, сирота при живых родителях, человек без общественных связей и без идей, горький плод нынешнего соседства ослепительного богатства с неописуемой бедностью; иными словами, перед нами мелкий воришка.

Порядочные люди предпочитают не связываться с этими недочеловеками: они не удостаивают воришек ничем, кроме глубочайшего презрения, палочных ударов и наставлений, неизменно заканчивающихся сакраментальным пожеланием: «Ступай подобру-поздорову и больше мне не попадайся!» Что в переводе означает: «Я не жандарм и не хочу никого отправлять на виселицу; мой покой мне дороже; неужели из-за каких-то часов я потащусь в полицию или в суд!»

Глава первая НОСОВЫЕ ПЛАТКИ, ЧАСЫ, ПЕЧАТКИ, ТАБАКЕРКИ, СУМОЧКИ, КОШЕЛЬКИ, ЗАКОЛКИ И ПРОЧ

Воровство, о котором мы ведем речь, есть действие, в результате которого предмет переходит от одного человека к другому без усилий, без взлома, исключительно благодаря ловкости рук. Зачастую подобное воровство требует идей новых и оригинальных.

Вы движетесь по городу среди толпы,

Ты, бедный плебей, писец в конторе стряпчего, студент-правовед или студент-медик, приказчик и проч.,

Вы, господин адвокат, врач, литератор, депутат и проч.,

Где бы вы ни находились:

В ожидании, когда подойдет ваш черед выкупить билет в партер,

В театральной зале,

На военном параде,

Перед окном книжной лавки, где выставлены карикатуры,

На Кобленцском бульваре[25] и проч.

Не опасайтесь вашего соседа слева, который носит блузу из грубого холста, белый галстук и фрак опрятный, но самый заурядный; напротив, уделите самое большое внимание вашему соседу справа, который носит галстук изящный и модный, щеголяет крупными брелками и пышными бакенбардами, имеет вид порядочного человека и говорит громким голосом; он-то и вытащит у вас из кармана платок или часы.

Если у вас пропал брильянтовый перстень, не вздумайте обвинять этого господина. «Позвольте, это же честнейший из жителей Франции и Наварры!»[26] Можете его обыскать — вы ничего не найдете, а он вызовет вас на дуэль или потребует денежного вознаграждения за обиду. А брильянт ваш преспокойно обретается в ста шагах от вас; вглядитесь внимательнее в толпу, и вы заметите, что в ней дежурят, каждый на своем посту, семь-восемь фешенебельных господ.

Вы, возможно, решите, что лента или стальная цепочка, а еще лучше две или три цепочки спасут ваши часы. Какое заблуждение! Заблуждение, во власти которого пребывали наши отцы и деды! Отжившие обычаи! Толку от них ровно столько же, сколько от дедовских целительных снадобий: все ваши цепи нынешний вор разорвет одним взглядом.

Сегодня хорошим тоном считается вовсе не носить часов; если у вас нет часов, у вас их нельзя украсть.

В прежние времена люди носили с собой карманные часы, потому что нигде не видели часов настенных.

Сегодня время можно без труда узнать даже в привратницкой богатого дома, где вы оставляете карточку. Часы имеются во всех церквях, во всех присутственных местах, во всех министерствах и даже в лавках. Мы разгуливаем по меридианам и слушаем полуденную пушку[27]. Шагу невозможно ступить, не наткнувшись на циферблат; понятно, что карманные часы совершенно вышли из моды. Пусть смотрят на часы те, кому скучно, а мы живем не по часам и часов не наблюдаем.

А на самый крайний случай всегда сгодятся кучер фиакра или первый встречный; у них-то часы всегда при себе.

Если слуга вручает вам сразу несколько рекомендательных писем, в которых на все лады восхваляется его честность, остерегитесь его нанимать.

Мало врезать в дверь винного погреба хороший замок, а ключ носить при себе; мало пересчитать все бутылки, важно еще успеть выпить вино.

Один почтенный домовладелец пересчитал бутылки, запечатал каждую, запер дверь на ключ и спрятал этот ключ в надежное место. Вернувшись домой, он пересчитал бутылки и проверил печати; все было в полном порядке, только вина ни в одной бутылке не осталось ни капли.

Что тут скажешь?

Единственный надежный способ уберечь винный погреб — капкан при входе.

Выйдя на улицу, идите быстро, а если с вами заговорят, ни за что на свете не отвечайте. Если вам предстоит находиться в толпе, не берите с собой ничего, даже носового платка: сморкаются только малые дети, драгоценные флаконы имеют при себе только нервные дамы, лорнетами вооружаются только фаты. Табакерка вам тоже ни к чему: порядочный человек просит табаку у соседа слева, у соседа справа или у того, кто стоит прямо перед ним; в этом случае он неуязвим.

Войдя в кафе или кабинет для чтения, закашляйтесь; все подумают, что вы простужены, и вам не придется расставаться с новенькой шляпой.

В ресторациях этот способ еще полезнее.

Ни за что на свете не уподобляйтесь скаредным обывателям из квартала Маре[28], которые золотыми буквами выводят на подкладке шляпы свое имя и адрес: расчет глупца, опасающегося, что его прямо посреди улицы хватит апоплексический удар.

Имейте в виду, что, если ваше имя обозначено на вашей шляпе, к вам незамедлительно пожалует добрый человек, который был очень хорошо знаком с вашим батюшкой.

Больше того, выяснится, что ваш батюшка задолжал ему сорок или пятьдесят франков.

Неужели вы отречетесь от собственного отца из-за такой небольшой суммы? Неужели вы позволите вашему родителю прослыть несостоятельным должником?

Кстати, из-за этой проклятой шляпы вы лишитесь не только пятидесяти франков, но и часов, которые висели у вас над зеркалом.

Покупая драгоценности и вообще любую дорогую вещь, разговаривайте с торговцем вполголоса и с глазу на глаз, а лучше всего дождитесь, пока лавка опустеет.

В этом случае к вам на дом не пожалует приказчик, который принесет вам табакерку или футляр вместе со счетом, а унесет деньги, вырученные за фальшивые брильянты или поддельное золото.

Правило, не знающее исключений: «За дорогими покупками всегда отправляйтесь самолично и расплачивайтесь напрямую с хозяином магазина».

Женщина из хорошего общества не носит с собой ни сумочек, ни ридикюлей.

Тем же почтенным обывательницам, которые никак не могут обойтись без сумочки, мы рекомендуем:

Не расставаться с ней ни на минуту;

В церкви остерегаться вешать ее на спинку стула;

Отправляясь в театр или на гулянье, оставлять ее дома;

Ни в коем случае не класть в нее ничего ценного;

Следить за тем, чтобы в сумочке не звенели монеты, и проч.

Будьте начеку, когда в театре вам дают номерок в обмен на трость или зонт.

Один почтенный капрал национальной гвардии принимал участие в смотре.

Толпа зрителей любовалась ровным строем белых животов, патриотических желудков, коммерческих ляжек и великодушных плеч, из которых ни одно не желало выдвинуться вперед другого.

Погода стояла отменная; опасаться за чистоту мундиров не приходилось.

Капрал блистал прекрасными брелками и роскошной золотой цепью.

Явился капитан; рота его не узнала. Капрал чересчур сильно выделялся на общем фоне.

«Полшага назад, капрал!» И капитан аккуратно отодвинул капрала.

Несчастный! Минуту назад златая цепь была еще при нем!..

Еще через минуту на плацу показался настоящий капитан, на пол головы выше ростом.

Капрал очень удивился. Внезапная метаморфоза капитана не давала ему покоя до самого конца смотра.

«Оба ошиблись ротами: сами не знают, что творят!»

Вернувшись домой, господин Дюбю получил возможность поразмыслить на досуге о глубине жилетных карманов, о цене часов и о поддельных капитанах, а жена его поклялась, что впредь ни за что не станет делать ему таких дорогих подарков.

Почтенные господа кладут носовой платок в шляпу.

Никогда не спите в дилижансе, если только не едете в полном одиночестве.

Вот одна из хитроумнейших проделок, какой могут похвалиться ловкачи, промышляющие кражей табакерок и драгоценных вещиц.

Однажды в Версале, во время мессы в королевской часовне один молодой господин положил глаз на драгоценную табакерку своего соседа, которой тот весьма гордился. Молодой господин вынул табакерку из соседского кармана, оглянулся, чтобы убедиться, что его никто не видит, встретился глазами с королем и заговорщически ему подмигнул, а король в ответ улыбнулся краешками губ.

По выходе из часовни Людовик XIV спросил у царедворца табаку; тот полез в карман за табакеркой, но никак не мог ее отыскать; король оглядел свою свиту и, не увидев там человека, который сделал его своим сообщником, воскликнул с изумлением: «Я помог вас обокрасть!»

Самое драгоценное, что у нас есть, это наши пять чувств, а потому остерегайтесь зонтов: неуклюжий сосед может запросто выколоть вам глаз спицей.

Завести фрак с серебряными или золотыми пуговицами — значит выказать тщеславие, достойное наказания.

Если вы видите в церкви человека, который молитвенно сложил руки да так и застыл, берегитесь: есть жулики, которые обзаводятся дополнительной парой рук, и пока искусственные руки в перчатках истово молятся, настоящие руки занимаются делом, особенно во время возношения Даров[29].

Среди книг ценою в десять, двадцать или тридцать су[30] попадаются настоящие сокровища, только не забывайте прежде, чем заплатить деньги, проверить, все ли страницы в такой книге на месте. Отдадим должное торговцам, продающим книги на мосту и под мостом; они люди честные и, помещая перед своим товаром табличку с надписью «Книги по десять су», как бы кричат вам: «Будьте осторожны!» Если вы не вняли предупреждению, сами виноваты.

Перекупщики и ростовщики, взимающие проценты еженедельно, — люди такого низкого сорта, что мы не можем их назвать иначе, как старейшинами цеха воришек. Впрочем, это не мешает им богатеть совершенно легально.

Вернуть назад то, что попало в руки этих арапов, безмерно трудно. Тем поучительнее следующий случай.

Некий молодой художник продал одному такому мошеннику с улицы Святой Авуа за сотню франков много новехоньких вещиц, за которые сам отдал шесть сотен франков, взятых в кредит. Сгорая от желания отомстить, он проживает сто франков, а затем отправляется к еврею.

— Вот, — говорит он, — картина, доставшаяся мне от отца; я все потерял, а у вас прошу за нее всего двадцать франков; быть может, они принесут мне удачу.

— Ах, молото-селено, молото-селено! — отвечает еврей и выдает ему двадцать франков.

— Отлично! — говорит юноша. — Но помни, Исаак, я не продаю тебе картину, а только отдаю в залог; через шесть дней я верну тебе деньги, а ты воротишь мне картину. Подпишем договор: если на шестой день я не приду, картина твоя; но если ты продашь ее раньше условленного срока, бороде твоей не поздоровится.

— Расумеется, расумеется.

Три дня спустя к нему заходит английский лорд, замечает картину и предлагает за нее огромную сумму.

— Это Рубенс, — говорит он.

Еврей отказывается.

Назавтра является живописец; он тоже жаждет купить картину. Кругом собираются зеваки. Чтобы прекратить поток предложений, еврей вынужден картину спрятать.

На шестой день возвращается молодой художник; двадцати франков у него нет, но он готов отдать часы, лишь бы выручить картину. Еврей предлагает за нее приличную сумму; решительный отказ. Еврей удваивает цену; юноша хочет во что бы то ни стало получить картину; в конце концов сын Израиля предлагает половину той суммы, какую назвал англичанин. Юноша нехотя соглашается.

А картина-то была мазня мазней!..

Глава вторая ДОМАШНИЕ КРАЖИ, КРАЖИ В ЛАВКАХ, КОФЕЙНЯХ, РЕСТОРАЦИЯХ И ПРОЧ.

Эти кражи ужасны, потому что их совершают люди, которым мы доверяем; уберечься от них трудно; потому и афоризмы наши будут немногочисленны. Нам остается лишь привести самые прославленные примеры.

Почтенные особы, которые, по прискорбному недостатку средств, вынуждены нанимать исключительно кухарок, должны, ради собственной безопасности, неустанно печься об их нравственности.

Большая часть домашних краж совершается во имя любви.

Любовник способен вдохновить кухарку на многие подвиги.

Вы знаете свою кухарку, но не знаете ее любовника.

Вы не имеете права запретить вашей кухарке иметь любовника, ибо:

1) любовники от кухарок независимы;

2) если ваша кухарка собирается выйти замуж, естественное право на ее стороне;

3) она всегда убедит вас, что завела любовника из самых лучших побуждений.

Итак, любовники и кухарки суть бедствия неотменяемые и нерасторжимые.

Обойдите все лотерейные конторы вашего квартала и выясните, покупают ли ваши слуги лотерейные билеты, и если покупают, то на какую сумму; весь вопрос в том, ограничиваются ли они своим жалованьем.

Ваши лошади всегда будут иметь вдоволь воды; овес — другое дело.

Проверить, что на самом деле происходит в конюшне, — задача не из легких.

Если вы сдаете свою квартиру, люди потянутся к вам косяком; не оставляйте ничего без присмотра.

Требовать, чтобы повар или кухарка, закупая провизию, не удерживали в свою пользу часть выданных им денег, — чистое безумие.

Вас обворуют больше или меньше, вот и вся премудрость.

Ваша горничная непременно будет щеголять в ваших платьях, ваш лакей будет примерять ваши фраки и снашивать ваше белье.

Отъезд в загородное поместье — превосходный предлог для того, чтобы избавиться от докучных посетителей, но он сулит вам немало бедствий.

Не успеете вы уехать, как челядь возьмется за дело: если у вас есть рог, трубить в него будет ваш камердинер; ваш ключник спустится в погреб за вином, лакей отправится на прогулку в вашем тильбюри вместе с горничной, которая без зазрения совести накинет на плечи хозяйскую кашемировую шаль; одним словом, в доме начнутся настоящие сатурналии.

Бойтесь полумер: либо доверяйте слугам во всем, либо не доверяйте ни в чем.

Кухарка, у которой любовник всего один, — женщина благонравная; остается выяснить, кто таков этот любовник, на что он живет, каковы его вкусы и пристрастия.

Если ваша домашняя полиция действует расторопно, вы не рискуете быть зарезанным.

Менялам непременно стоит обнести свою конторку прочной решеткой. Мы не раз восхищались отвагой ювелиров, которым защитой служит одно лишь стекло, а между тем они лучше, чем кто бы то ни было, знают цену брильянтам.

Искать слуг в конторах по найму — последнее дело; а по газетным объявлениям? — еще хуже.

Один умелец наделал ложек из посеребренной меди; каждый день он посещал по нескольку кофеен и везде ловко подменял ложки; этот промысел кормил его очень долго.

Хозяевам кофеен и рестораций на заметку.

Парижским розничным торговцам воры грозят больше, чем кому бы то ни было. Боевые действия здесь не прекращаются ни на минуту.

Однажды утром г-на Э…, известного врача, пользующего умалишенных, посетила дама лет сорока, еще моложавая и свежая. Госпожа графиня де*** прибыла к знаменитому доктору в экипаже.

Она приказывает проводить ее прямо в кабинет доктора и, едва сдерживая рыданья, обращает к нему такую речь: «Сударь, перед вами несчастнейшая из женщин. У меня есть сын; он дорог мне так же, как и моему супругу; это наше единственное дитя…»

Из глаз посетительницы рекой текут слезы — горючие слезы, какие Артемисия Галикарнасская проливала над могилой своего супруга Мавсола.

«Такое горе, сударь, такое горе!.. с некоторых пор мы дрожим от страха за нашего сыночка… В его возрасте так легко стать жертвой страстей… Он не знал отказа ни в чем, мы давали ему и деньги, и свободу, но в последнее время стали всерьез опасаться за его разум. Он постоянно толкует о драгоценностях, о брильянтах, которые он то ли продал какой-то женщине, то ли купил у нее; понять невозможно. Мы подозреваем, что он влюбился в женщину, быть может, женщину недостойную, и вошел ради нее в большие долги. Впрочем, сударь, мы с его отцом ничего не знаем наверняка; это только наше предположение.

— Ну что же, сударыня, привезите вашего сына ко мне…

— Конечно, сударь, завтра же в полдень.

— Договорились.»

Доктор провожает даму до кареты: он видит герб, видит лакеев.

Назавтра так называемая графиня отправляется к знаменитому ювелиру, выбирает украшение ценой в тридцать тысяч экю[31], долго торгуется, сомневается и наконец решается его купить.

Она забирает украшение, небрежным движением достает из сумочки кошелек, вынимает оттуда банковские билеты на сумму десять тысяч франков и кладет их на прилавок, но тут же забирает назад и говорит ювелиру: «Лучше пошлите со мной кого-нибудь, у меня нет при себе всей суммы, а дома муж заплатит вашему приказчику».

Ювелир делает знак своему помощнику и тот, радуясь возможности прокатиться в экипаже, отправляется вместе с графиней к господину Э…

Графиня стремительно входит в кабинет доктора, говорит ему: «Оставляю вам моего сына». Потом выходит и говорит приказчику: «Мой муж там, в кабинете, ступайте к нему, он вам заплатит». Юноша входит к доктору, а графиня быстро спускается по лестнице и садится в экипаж; лошади бегут рысью, а затем переходят на галоп.

— Ну-с, молодой человек, — говорит врач, — вы знаете, зачем вас сюда привезли. Расскажите мне, что вы чувствуете?.. Что творится в этом юном сердце?..

— То, что творится в моем сердце, сударь, не имеет ни малейшего отношения к вот этому счету за брильянтовое украшение…

— Эту историю я знаю, — отвечает доктор, тихонько отодвигая от себя счет, — отлично знаю.

— Если вы, сударь, знаете сумму, что вам мешает расплатиться?

— Ладно-ладно! Успокойтесь; скажите лучше, откуда вы взяли эти брильянты? И что с ними сталось?.. Объясните мне все не торопясь, я вас слушаю с величайшим вниманием.

— С вас, сударь, причитается девяносто тысяч франков.

— С какой это стати?

— Что значит с какой стати?! — восклицает молодой приказчик, и в глазах его вспыхивает огонь.

— Вот именно, с какой стати я должен их заплатить?

— Потому что госпожа графиня только что забрала брильянты у нас.

— Опять за свое; да о какой графине речь?

— О вашей жене!.. — И приказчик протягивает доктору счет.

— Должен вам заметить, юноша, что я имею счастье быть врачом и холостяком.

Тут будущий ювелир пришел в ярость, доктор призвал своих слуг, и они схватили приказчика за руки и за ноги, что окончательно вывело его из себя. Он стал кричать, что его ограбили, зарезали, поймали в ловушку. Однако спустя четверть часа он успокоился, объяснил все толком, и доктору открылась ужасная правда.

Как ни пытались оба одураченных отыскать ложную графиню, эта удивительная кража, задуманная так остроумно и имевшая последствием такую оригинальную сцену между врачом и приказчиком, осталась неотомщенной. Воровка замела следы очень тщательно: в роли лакеев выступали ее сообщники, карета была взята напрокат; так что история эта пребудет в памяти ювелиров как непревзойденный шедевр ловкости.

Хуже всех приходится рестораторам: они ведь не могут потребовать вернуть проданный товар назад.

Против таких краж наука бессильна.

Направляясь в покои госпожи де Помпадур, Людовик XV замечает человека, стоящего на стремянке и роящегося в шкафу; боясь, как бы человек не упал, король подходит поближе, чтобы придержать стремянку.

Скоро госпожа де Помпадур узнает, что ее обворовали; расспрашивая о подробностях, король понимает, что помог вору.

Это был один из самых блистательных подвигов в летописях мошенничества.

Торговцы должны с особенным подозрением относиться к тем людям, которые заказывают товары на дом.

В этом случае торговец должен самолично сопровождать заказанное как можно дольше или посылать с товаром приказчика.

Вообразите приказчика из транспортной конторы, который, сговорившись с мелким воришкой, закажет в торговом доме партию лент или партию драгоценностей, причем попросит, чтобы товары выслали в такую-то транспортную контору, а счет — в его торговый дом.

Когда господин торговец получит счет, он изобразит величайшее изумление; а в транспортной конторе скажут, что видеть не видели этого товара.

Парижские привратники вообще слывут людьми исключительной честности, однако и им случается сыграть свою роль в больших домашних кражах.

Вообще от них требуется:

1) немного смекалки;

2) тонкий слух и прекрасное зрение.

О пользе, которую может принести привратнику о влиянии, которым он обладает:

Господин генерал П*** нанял в швейцары солидного нормандца и уехал в недавно приобретенное загородное поместье.

На следующий день в дом является старый обойщик с тележкой и козлами; господин генерал приказал ему вынести мебель из такой-то комнаты и доставить в поместье.

Привратник открывает двери и окна, раздвигает занавески, чтобы стало светлее, помогает обойщику выносить ковры и часы. Возвратившись в город, генерал узнал, во что обошлось ему простодушие нового привратника.

Если вашей кухарке обещано не только жалованье, но и стол, она, разумеется, получит право взимать с вашего бульона налог в пользу гренадера, нуждающегося в подкреплении своих слабых сил.

Это еще не беда. Это жертва, принесенная любви. Беда в том, что недостающий объем бульона она возместит водой, зачерпнутой прямо из Сены.

Есть слуги, которые оказывают такое значительное влияние на наши нравы, привычки и хозяйство, что от их верности зависит наше благополучие; обходиться с ними можно двумя противоположными способами: либо доверять им во всем, либо не доверять ни в чем.

Средний путь в этом случае совершенно непригоден.

Да будет нам позволено поместить здесь краткое рассуждение о слугах.

Слуга — член семьи в такой же степени, в какой судебный исполнитель был некогда членом парламента[32].

Если слуга выбран неудачно, виноват не он, а вы сами.

Если слуга выбран удачно, вы должны вести себя с ним определенным образом, исходя из следующего убеждения:

Слуга — человек; у него есть самолюбие и те же страсти, что и у вас, его господина.

Итак, не оскорбляйте самолюбие слуг. К какому бы сословию ни принадлежал человек, он редко прощает такую обиду.

Не говорите с ними ни о чем, кроме их непосредственных обязанностей.

Убедите их в том, что они вам небезразличны, а для этого и вправду не будьте безразличны к их делам; никогда не смейтесь вместе с ними, а главное, не смейтесь над ними в их присутствии, ибо они ответят вам той же монетой, а хозяин, над которым смеются слуги, — человек конченый.

Если у слуги есть дети, заботьтесь о них, платите за их учебу. Если слуга заболел, покажите его врачу.

Предупредите его, что ему не стоит ждать от вас пенсии после вашей смерти, но из года в год увеличивайте его жалованье таким образом, чтобы он был уверен: спустя какое-то время он станет получать солидную сумму, и все потому, что вы о нем печетесь.

Браните слуг редко, но сурово и только за дело.

Не будьте с ними жестоки.

Не доверяйте им ничего серьезного до тех пор, пока не исследуете их характер.

Есть еще одно важное условие, которое надобно соблюдать в тех случаях, когда вы не доверяете слуге; при нем не следует говорить ни о чем значительном: ни о вашем состоянии, ни о счастливых или несчастных происшествиях вашей жизни, а главное, надобно помнить о дверях и замочных скважинах, сквозь которые можно увидеть множество интереснейших вещей.

Выбор слуги — дело еще более серьезное, если вы собираетесь доверить ему своих детей.

Управлять одним человеком ничуть не легче, чем десятью; для этого надобно быть ничуть не менее тонким политиком. Комнатная дипломатия так же сложна, как и любая другая.

Один-единственный слуга, которого вы сделали своим другом, убережет вас от всех домашних краж.

Вы попадаете в роскошную, богато обставленную и богато украшенную квартиру; по ней расхаживает хорошо одетый человек, который беседует о делах с двумя другими господами или отсчитывает кому-нибудь банковские билеты; вы торговец, вы у этого господина впервые, вы боитесь его перебить, вы отдаете ему товар, робко протягиваете счет, он берет его и бросает на камин со словами: «Отлично, я к вам заеду!..» На вас он и не глядит, вы выходите в совершенном восторге, но на душе у вас все-таки немного неспокойно.

Сегодня таким манером не проведешь даже ребенка. Всем известно, что торговца можно принимать в доме друга, что квартиру можно нанять на две недели, и проч.

Продавцы оптом и в розницу, усвойте раз и навсегда коммерческую аксиому: «Незнакомым людям отдавайте товар только за наличные, а если продаете в кредит, сначала соберите самые подробные сведения о покупателе».

Когда любезный незнакомец услышит от вас, что вы торгуете только за наличные, вы оцените его кредитоспособность по выражению его лица.

Розничные торговцы всех разрядов, остерегайтесь меблированных комнат с двумя выходами. «Сейчас, сударь, я схожу за деньгами», — говорят вам, забирая товар, и уходят навсегда.

Вы героически ждете. Глупец, трижды глупец, вы поймете, что случилось, только после того, как хозяйка скажет вам: «Вы, сударь, кого-то ждете?» — или же сообщит вам, что квартира пуста, а прежний жилец заплатил по счету вчера, накануне пятнадцатого числа[33].

Имейте в виду, что нередко вы можете сделаться главным героем целого представления, которое два, три или даже четыре актера разыграют ради того, чтобы выманить из вашей лавки или вытащить из вашего кармана драгоценную панацею, имя которой — деньги!

Пример:

Однажды утром, около одиннадцати, некий англичанин подъезжает в превосходном кабриолете к прославленной бельевой лавке мадемуазель Ф… и входит внутрь. «Тут господин Шолен продает бумага? — спрашивает он на ломаном французском, но, оглядевшись, замечает белошвеек и уже было направляется к выходу, как вдруг оборачивается, показывает белошвейкам связку карандашей и говорит: — Мы, Англия, часто оставляем товар у разные торговцы; вот я привез контрабанда карандаши; здесь продавать дорого… Оставлю у вас? Вам прибыль сто процентов».

Хозяйка лавки не видит в предложении ничего опасного, да и вы бы не увидели. Что, черт возьми, можно тут заподозрить? Вот англичанин, вот конь, вот кабриолет, вот английский слуга в коротких штанах из красного плюша. Хозяйка соглашается.

«Товару на шесть сотен франков, — говорит англичанин, выгружая карандаши из кабриолета, — можно продавать за тысяча двести, остальное отдам торговцу писчей бумагой, а сам срочно ехать в Лондон».

Он садится в кабриолет и уезжает.

Белошвейки очиняют карандаш и пробуют его; карандаш отличный, мягкий, не крошится; настоящий «мидлтон». На окно приклеивают объявление для прохожих: «Склад карандашей фабрики „Мидлтон“».

Через день в лавку является прекрасно одетый и бесконечно любезный молодой человек, который сообщает, что он сын директора бордоского коллежа и хочет заказать роскошное приданое, потому что у него очень богатая невеста. Приданое он заказывает ценою в тысячу экю[34] и хочет получить его как можно скорее. Белошвеек посылают к нему на дом; любопытные болтушки докладывают, что директорский сын живет в превосходно обставленной квартире и, судя по всему, очень богат.

Однажды утром жених появляется в лавке, чтобы узнать, к какому дню будет готово приданое. Он хочет нарисовать форму воротника, а карандаша под рукой нет. Тут заходит речь о карандашах и молодому человеку вручают один из «мидлтонов».

О восторг! О радость! О упоение! «Какие вы счастливицы! Иметь такие карандаши! Как? Откуда? Да у вас тут сокровищ не меньше чем на полторы тысячи франков; ах, если бы я мог отвезти их батюшке, как бы он обрадовался!»

В самый разгар его восторгов приезжает англичанин в кабриолете и требует назад свои карандаши: он нынче же вечером уезжает в Лондон.

Молодой человек в присутствии белошвеек покупает карандаши; цену назначают в восемьсот франков, из них сотня причитается хозяйке бельевой лавки; однако англичанин желает получить деньги немедленно. Он уезжает нынче же и не успеет даже заехать к сыну директора коллежа.

Тот достает кошелек, в котором, увы, всего шестьдесят франков. Не беда: злополучная хозяйка бельевой лавки вручает англичанину недостающие семьсот франков, и он уезжает, а молодой человек намерен отправиться к себе домой за остальными деньгами; он предлагает хозяйке лавки послать с ним одну из бельевщиц, но она отказывается: ведь в залог остаются карандаши.

Кто, черт возьми, заподозрил бы здесь обман! Какое тонкое знание человеческой натуры, какой точный расчет! Хозяйка бельевой лавки радовалась тому, что, взяв на хранение карандаши, заработала за шесть дней сотню франков.

Назавтра она посылает одну из девушек к сыну директора коллежа: того нет дома; в лавке он не появляется, встревоженная хозяйка вновь посылает к нему белошвейку: его нет, он уехал.

Хозяйка лавки начинает подозревать недоброе; впрочем, утешает она себя, у меня ведь карандашей на целых полторы тысячи франков.

Месяц спустя она приглашает к себе хозяина писчебумажной лавки; тот осматривает карандаши; они неплохие и стоят в общей сложности девятьсот франков; однако обнаруживается, что у них есть один небольшой изъян: грифель совсем короткий, а по всей остальной длине сплошное дерево.

Как видите, в наши дни усовершенствуется все на свете, и мелкие воришки, трудясь в лавке, выказывают немалое остроумие.

Один почтенный портной изобрел способ пришивать к карманам фрака невидимые пуговицы. Изобретение неплохое, но еще дальше пошел изобретатель ложных нагрудных карманов.

Сколько-нибудь порядочный человек обзаводится в этом случае невесомыми носовыми платками, которые помещаются в боковых карманах; изящество фрака от этого только выигрывает.

Раздел второй МОШЕННИЧЕСТВО

Мошенничество требует известной тонкости, изобретательности, ловкости. Мошенник должен придумать план, расставить ловушки. За ним наблюдаешь едва ли не с сочувствием.

Среди воришек мошенники — своего рода аристократы, они обладают приятной наружностью, одеваются, как порядочные люди, держатся с достоинством, говорят без ошибок; они проникают повсюду, бывают в кофейнях, нанимают квартиру, а из орудий физического труда признают лишь перо, которым ставят свою подпись. Встречаются среди них и такие, которые, разбогатев, выходят из дела и действительно приобщаются к сословию порядочных людей.

Человек здравомыслящий не может не содрогнуться при мысли обо всех опасностях, которые подстерегают его в Париже. Подсчитано, что в столице Франции проживает не меньше двадцати тысяч индивидов, которые, проснувшись утром, не ведают, где и как будут обедать. Но интересно не это; интересно, что обед они всегда добывают, и притом очень хороший.

Как видно, сословие мошенников весьма многочисленно и отличается любопытными особенностями.

Собственно говоря, представитель этой воровской аристократии живет одним днем. Он подобен тем насекомым с берегов реки Гипанис, о которых говорит Аристотель[35]. Если до захода солнца он раздобыл себе обед, день его прожит не зря.

Парижский гарнизон насчитывает в обычное время двадцать тысяч человек; забавное совпадение: ровно столько же проживает в Париже ловкачей, которые каждое утро измышляют двадцать тысяч ловушек для своих соотечественников, которых защищают всего двадцать тысяч солдат.

Кое-кто утверждает, что эта армия ловкачей частично погашает свой долг перед обществом посредством самоубийств: определенную часть этих аристократов уносят ежегодно бурные или тихие, смотря по погоде, воды Сены, что делает этот общественный долг в прямом смысле слова плавающим.

Число самоубийств в самом деле колеблется между двумястами шестьюдесятью и тремястами в год, однако мы обязаны предупредить порядочных людей и власти предержащие, что это вовсе не должно их успокаивать.

Во-первых, доказано, что мошенники не тонут, а если это правило и знает исключения, число умельцев сверх штата, дожидающихся своей очереди, всегда сильно превосходит число ловкачей, выходящих в отставку именно этим способом; да что там говорить, происхождение всех самоубийц давно выяснено, и науке статистике оно прекрасно известно; итак, парижанам по-прежнему угрожают двадцать тысяч ловушек, и ни одной меньше.

Аристократу воровского сословия всегда под сорок, ибо этот воровской Фигаро, прежде чем заняться своим опасным ремеслом, должен пройти через целую череду испытаний.

Он имеет представление о светской жизни и хороших манерах, он человек красноречивый и совестливый.

Из всех частей его туалета быстрее всего снашивается обувь; поэтому человек наблюдательный прежде всего обращает внимание на обувь собеседника. Это — указание несомнительное. Плуту никогда не носить безупречной обуви, ведь его ноги кормят. Кое-кому из этого класса ловкачей случалось, подобно Карлу XII, не снимать сапог пятьдесят дней подряд[36].

Чтобы получше узнать этого нового Жильбласа[37], познакомимся с ним в час его торжества. Видите вон в той гостиной прекрасно одетого усача с густыми бакенбардами? Он, должно быть, мог бы давать уроки завязывания галстука, по двадцать франков за урок: недаром собственный его галстук такой гладкий, белый и так прекрасно завязан. Этот красавец носит шпоры; ничего удивительного: он же настоящий рыцарь!

Он застыл на посту подле стола, за которым играют в экарте; он делает ставки и ждет своей очереди[38]. Ничто в его лице не обличает ни любви к золоту, ни худосочности кошелька. Он говорит уверенно, отпускает шутки, любезничает со здешними дамами; однако стоит возникнуть спору, и наш миротворец, подобно тому, которого описал Вальтер Скотт[39], становится непреклонным; он знает, как надо, и не позволит никому отклониться от правил ни на шаг. Взгляд у него пронзительный, рука, по всему видать, тяжелая, он хорошо сложен и знает это, он рисуется и щеголяет познаниями, может поговорить даже о Россини и о новой трагедии.

Полмесяца он разъезжает в кабриолете, потом расстается с ним, а потом, если дела идут на лад, опять становится его счастливым обладателем. Он стоит на страже дамской чести: в наши дни одни лишь эти потомки старинных героев и готовы вступиться за женщину, способны обнажить шпагу против всякого наглеца, который не оценил в должной мере ее прелести.

Если он садится за карточный стол, то засучивает рукава и бросает карты с восхитительной точностью: ведь сообщник, затерявшийся в толпе, одним взглядом дает ему понять, какие карты на руках у противника.

Есть в Париже один образцовый представитель этого вида. Все его знают так хорошо, что нам нет нужды его описывать. Он великий человек, Катилина среди мошенников.

Известно, что, не имея ни единого су дохода, он тратит в год сто тысяч франков. Ему исполнилось пятьдесят, но он все еще силен и свеж, как юноша. Он по-прежнему задает тон в модах. Никто не умеет так ловко править кабриолетом и так красиво сидеть в седле, с такой легкостью принимать участие и в гнусной оргии, и в великосветской беседе.

Этот Алкивиад плутов пользуется поддержкой знаменитого дипломата и своих возлюбленных, он живет карточной игрой и инкогнито принят в свете; говорят, что известностью своей он обязан негласным услугам, которые оказал знаменитому государственному мужу[40]. Все парижские негодяи произносят его имя с гордостью! Он один из их великих людей. Впрочем, чем он кончит, не известно. Ведь господам такого рода пенсий пока еще не выплачивают.

Первым, кто прибегнул к мошенничеству, был Цезарь; он обманом родился на свет[41].

Мы не колеблясь причислим нищенство к способам обманным путем выманивать деньги у ближнего, ибо

1) большинство попрошаек мастерски притворяются нищими и предъявляют нам лишь мнимые несчастья;

2) таким образом они незаконно заставляют нас отказываться от наших денег в их пользу; они играют на доверчивости, жалости, сострадании с помощью недостойных уловок и обманов.

Не доверяйте нищим. Настоящего бедняка на улице не встретишь.

Безногий нищий бегает быстрее вас, а слепец видит лучше вашего; больше того, нередко они оказываются соучастниками различных проделок.

Один господин решает подать монетку безногому; мимо проходит аристократ воровского сословия; он гневно восклицает: «Как вы можете подавать милостыню этому плуту?! Дайте мне на минуту вашу трость, увидите, как резво он побежит».

Господин отдает свою роскошную трость с золотым набалдашником, и мститель принимается колотить нищего; тот в самом деле вскакивает на ноги и, подхвативши миску с мелочью, пускается бежать; блюститель нравов бежит следом.

«Он его накажет! Непременно накажет!» — повторяет бывший владелец трости; вскоре он теряет из виду обоих; наказан только он сам.

Эта старая история доказывает, что нужно опасаться прежде всего тех нищих, которые выставляют напоказ отвратительные язвы; вообще по многим причинам им следовало бы запретить просить милостыню на улице. Больному не пристало разгуливать по улицам или вмяться на соломенной подстилке. Больному место в больнице.

А среди нищих, между прочим, есть люди богатые, даже очень богатые.

Лучше помогать семьям бедняков, чьи несчастья вам известны, лучше брать под свою опеку неимущих сирот, чем тратить в год по сто франков на милостыню для нескольких сотен попрошаек, о которых вы ничего не знаете.

Ни в коем случае не играйте на бильярде в кофейнях ни с кем, кроме своих приятелей.

На парижской улице вам может встретиться опрятно одетый пожилой мужчина, который станет шептать вам на ухо: «Сударь, я был чиновником и остался без места; мне не на что купить кусок хлеба; у меня только один путь — в воду…» Уходите как можно быстрее. Почему, узнаете позже; будьте уверены, что причин больше чем достаточно.

В чьем бы обществе вы ни играли в карты, если вам дают снять колоду, позаботьтесь о том, чтобы ее расчесать.

Начесанная колода подтасована так, чтобы вы непременно сняли ее в нужном шулеру месте; если вы сразу же не выровняете все карты, быть вам в проигрыше.

Бегите со всех ног от женщин, которые любят подарки! Им дорого ваше внимание! Они ценят вашу заботу! вашу тонкую душу! ваш ум!.. И что в результате?

Бегите также от женщин, которые сами заваливают вас подарками: ведь учтивость требует, чтобы на десяток их подарков вы ответили хотя бы одним своим. А они подчас и того не стоят.

Есть люди, которые готовы украсть у вас ваши удачные находки, ваши лучшие изобретения и открытия: это — род мошенничества едва ли не самый распространенный.

Если вы набрели на какую-то золотую жилу, подавите честолюбивое желание обнародовать это радостное известие.

Особенно остерегайтесь авторов!.. они ведь живут на доходы от идей.

Еще пуще берегитесь фабрикантов.

Встречали ли вы в кофейне Фуа бравого вояку со шрамом и медалью?

Это храбрейший из французов; он участвовал во всех войнах, ведет беспорочную жизнь, говорит с жаром, поглаживает усы и подзывает слугу грудным голосом, который обличает отменное здоровье; с таким здоровьем можно дожить до ста лет. Присмотритесь к этому человеку повнимательнее. Руки у него такие же белые, как и зубы; на каждом пальце кустик волос, лицо загорелое, волосы черные, как смоль, одет и обут превосходно.

Час спустя вы увидите его во Французском театре в обществе дамы лет сорока — пятидесяти, бездетной вдовы с годовым доходом в семь, восемь, десять, двенадцать, а то и двадцать тысяч франков: он ухаживает за ней, не скупится на подарки и рано или поздно наверняка на ней женится.

Мораль: ученые медики, писавшие de aetate critica mulierum[42], не учли одну болезнь, главный симптом которой — усатый отставной офицер, любящий женщин, деньги и карты; привычки его так сильно отличаются от привычек объекта, что объект этот в конце концов сдается ему сам и сдает свое состояние.

11 Порядочный и остроумный молодой человек, или Неприятные последствия брака

Мелодрама в трех действиях, с участием отцов и матерей.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Сначала вы знакомитесь с молодым человеком: он каждый день ходит в присутствие, он юноша приятной наружности, очень элегантный.

Родители его — почтенные буржуа, в прошлом торговцы; они живут в собственном доме и гордятся прилежным сыном. Должность приносит ему тысячу экю[43]; родители дают ему столько же, поэтому он завел себе кабриолет и возит в нем матушку или почтенного батюшку в Булонский лес или в театр.

Добряки уверены, что их сын не игрок; сын у них — единственный свет в окошке, они любуются в нем своим собственным отражением, ибо он так же походит на господина Креве, как и на госпожу.

Приходит пора приискать сыну жену; тут на сцену являются старые друзья господина Креве, у которых есть дочь, мадемуазель Жозефина; они люди в высшей степени добропорядочные и дают за дочерью сто тысяч экю, притом наличными.

Молодой человек с родителями отправляется к родителям невесты; тут, если желаете, можно устроить балет.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ

Перемена декораций. Перед нами квартира, которая не принадлежит ни папаше Креве, ни родителям невесты; обстановка блестящая, стол накрыт; молодая женщина, одетая с величайшим вкусом, кого-то поджидает; она хороша собой, белокожая, с живыми глазками и алыми губками; она глядит в окно.

Входит наш молодой человек, он рад, очень рад, он отправляется с нею в театр, они вкушают блаженство (это известно только зрителю).

По стечению обстоятельств, которых мы пока не придумали, эта молодая женщина узнает, что ее любовник женится. О ужас! Следуют драматические сцены, поток упреков, речей трогательных и душераздирающих.

— Ты бросаешь меня, меня, которая тебя так любит!

— Нет, никогда!

— В самом деле?

— Разумеется!

Да, но где взять деньги?

ДЕЙСТВИЕ ТРЕТЬЕ

Сцена представляет дом родителей невесты.

Молодого человека женят на мадемуазель Жозефине. Все танцуют (вот предлог для второго балета), играют, смеются. В полночь обнаруживается, что жених исчез: он забрал сто тысяч экю и бежал с давешней красавицей, а молодую жену бросил. Немая сцена; впрочем, возмездие неотвратимо: преступная чета проживет сто тысяч экю и проклятие падет на ее голову.

Что делать отцам и матерям, как уберечься от подобного вероломства? Защиты от него не придумано. Подобные происшествия случаются редко, но если уж гром грянул, несдобровать никому.

Если вы представляете к оплате торговый вексель, ни в коем случае не выпускайте его из рук; это правило не знает исключений.

В 18… году один негоциант взял вексель, обернулся к кассе, проглотил ценную бумагу и сказал, что видеть ее не видел.

Дело происходило в Англии. Сумма, обозначенная в векселе, был немаленькая. Негоциант возглавлял банкирский дом Сент-Хьюберта и Уилла. Юноша, подавший вексель, представлял банкирский дом Мак-Фина. Оба банкира были богаты, пользовались уважением клиентов и слыли людьми исключительной честности.

Дело было немедленно рассмотрено в суде.

Суд постановил незамедлительно пригласить аптекаря, привести его к присяге, а затем поручить ему направить струю воды к предполагаемому местонахождению векселя.

Обвиняемый принес протест на постановление суда, ссылаясь на то, что суд не обосновал свое решение никакой статьей закона; что насильственное введение какого бы то ни было предмета внутрь человека равносильно пытке; что он, Сент-Хьюберт, берется доказать, что в Англии никого отродясь не сажали на кол, и, наконец, что он страдает геморроидальной болезнью, а следственно, предусмотренная мера грозит ему смертельной болезнью и фистульными неприятностями, не говоря уже о том, что подобное обхождение с подданными его величества британского короля незаконно.

Дело срочно передали в другой суд, который счел жалобы подсудимого обоснованными и приказал аптекаря отстранить, а Сент-Хьюберта взять под стражу и кормить вплоть до появления векселя естественным путем.

Банкирский дом Мак-Фина тотчас представил заключение врачей, из которого следовало, что бумага не переваривается и, подобно некоторым другим субстанциям, может долгое время оставаться в теле человека неповрежденной.

Обвиняемый со своей стороны принес протест, ссылаясь на то, что никаких оснований для его заключения под стражу не имеется, а между тем его отсутствие может нанести вред коммерции; что вдобавок он страдает запорами, так что доказательство его невиновности может быть получено не раньше чем через месяц. В том случае, если его все-таки возьмут под арест, он требовал возмещения убытков.

Суд оставил свое решение в силе.

Банкирский дом Сент-Хьюберта и Уилла возражений не принес и попросил определить срок заключения.

Банкирский дом Мак-Фина попросил суд указать в постановлении, что подсудимый обязан троекратно представить суду свой стул.

Суд постановил ограничиться двукратным представлением стула.

Относительно экспертов суд не пришел к единому мнению; было вынесено два постановления: согласно первому, требовалось призвать двух химиков для анализа конечного продукта и двух врачей для оценки состояния, в каком находится кишечный тракт подсудимого; согласно второму, требовались два опытных писца для проверки подписей.

Обвиняемый попросил о свидании с женой.

Леди Сент-Хьюберт тем временем составила прошение, в котором умоляла не лишать ее общества супруга.

Сторона истца этому воспротивилась. Суд удовлетворил требование истца.

Леди Сент-Хьюберт подала жалобу в верховный суд, ссылаясь на то, что никакой закон не освобождал ее мужа от исполнения супружеских обязанностей. Верховный суд удовлетворил жалобу, но лишь в той части, которая касалась совместного проживания обвиняемого и его жены.

Судебные издержки каждой из сторон составили к этому моменту по триста фунтов стерлингов.

Сторона истца потребовала дать обвиняемому рвотное.

Обвиняемый возразил, ссылаясь на опасности, какими эта мера грозит его здоровью, и на бесполезность рвотного ввиду того, что процесс пищеварения давно закончился.

В конце концов сэр Сент-Хьюберт подал апелляцию на все судебные решения по его поводу, и верховный суд, ввиду имевших место нарушений законности, удовлетворил требования обвиняемого; решено было приставить к нему на месяц двух стражей, которые бы не сводили с него глаз и надзирали за состоянием его здоровья.

Постановление верховного суда предусматривало все мыслимые и немыслимые осложнения; оно занимало тридцать восемь страниц. Весь Лондон только о нем и говорил.

Банкирский дом Мак-Фина мечтал о поносе; однако господин Сент-Хьюберт оставался тверд.

Спустя семнадцать дней он наконец осчастливил заинтересованных лиц обильным стулом. Плоды его трудов были подвергнуты анализу; векселя там не обнаружилось.

Лондон ждал второго стула: билета не оказалось и там.

Банкирский дом Мак-Фина потребовал предъявления счетных книг ответчика и предъявил свои собственные. В них значилось, когда был выписан спорный вексель и когда истекает срок его действия. Господин Сент-Хьюберт со своей стороны предъявил книги, где значилось, что по векселю уплачено.

Тогда от него потребовали предъявить сам оплаченный вексель; он возразил, что в его банкирском доме принято сжигать оплаченные векселя.

Это дело занимало Лондон целых два месяца; тамошние доморощенные политики утверждали даже, что это происки господина Питта, который таким образом отводит внимание общества от одной рискованной банковской операции, принесшей ему десять миллионов прибыли. Банкирский дом Мак-Фина потерял на всем этом тридцать две тысячи фунтов стерлингов: две тысячи стоил вексель, а тридцати тысячам равнялись судебные издержки.

Представители банкирского дома Мак-Фина утверждали, что леди Сент-Хьюберт, движимая супружеской любовью, утаила от стражей первый плод мужнего пищеварения; две недели кряду лондонская публика забавлялась обсуждением тех способов, к каким прибегла она в этом случае.

Сколько же раз был обманут истец — один или два?

Жертвой очень забавной проделки стала милейшая певичка мадемуазель А… Однажды утром она просыпается в обществе юного повесы, каких много: за большие деньги он получил право ее убаюкать. Сей блудный сын встает с постели и оставляет на ложе любви два банковских билета.

Он уходит; ей его недостает; она переводит глаза на билеты и боится, что обошлась ему слишком дорого. Когда она заметила свою ошибку, юный незнакомец был уже далеко.

Он расплатился векселями дантиста Дезирабода.

Воздаяние, пожалуй, справедливое.

Вы выдаете дочь за порядочного человека.

Он вам поклялся, что вовсе не имеет долгов.

Через две недели после свадьбы от приданого нет уже и следа.

Отсюда мораль: матери, не торопитесь выдавать дочерей замуж. Дождитесь того дня, когда мы расскажем, как наводить справки о женихах.

Никогда никому не передавайте, никогда не пересылайте, никогда не оставляйте без присмотра расписку в получении денег.

Помните о деле Румажа[44].

Вот мошенничество частое и отвратительное, жертвами которого становятся, к несчастью, простолюдины, которые не прочтут нашей книги.

Вам, должно быть, приходилось видеть на стенах парижских домов неизвестно откуда взявшиеся листки белой бумаги в черной рамке.

Афишки эти сообщают, что на улице Квашни, Ткачества или Циферблата есть дом, где подыскивают места для ремесленников, слуг, привратников, выкупают ломбардные билеты, и проч., и проч.

Желая разоблачить этих разбойников, торгующих воздухом, мы посетили одно из таких почтенных заведений.

Вообразите темный проход между домами, лестницу, на ступени которой налипло столько грязи, что, если ее соскрести и свалить в одном месте, получится насыпь шести футов в вышину и трех в ширину, которой позавидует любой мастер фортификаций.

Откройте дверь, закрывающуюся на задвижку, и глазам вашим предстанет господин с всклокоченной шевелюрой и грязными руками; перед ним столик, за каким сидят обычно общественные писари перед дверью судебной залы.

Когда несчастный провинциал приезжает в Париж в поисках места, он, доверившись афишкам, которые пятнают стены наших домов, отправляется в подобное заведение. Хозяин открывает толстую книгу, заносит в нее фамилию, имя и адрес просителя, а также некоторые другие сведения о нем; а затем этот местоискатель платит три франка за месяц или тридцать шесть франков за год.

Мошенники, заводящие подобные конторы, обманывают и господ, и слуг: первым они сулят идеальных лакеев, вторым — златые горы; они снимают с одного поля два урожая и сбивают с толку несчастных тружеников, которые, пленившись их обещаниями, покидают родные края и почтенное ремесло ради Парижа, где месяцы напролет сидят без куска хлеба и в конце концов идут на преступление.

Имей хозяева этих заведений ту цель, какую они объявляют в своих афишках, они были бы достойны поддержки, однако на три десятка таких контор найдется одна, самое большее две сравнительно честных.

А уж когда дело доходит до предложения выкупить ломбардный билет, это самое настоящее воровство, чистый грабеж, который даже трудно себе представить.

Ломбард ссужает деньгами под заклад вещей из двенадцати с лишним процентов (смотрите в третьей книге раздел, посвященный ломбардам). Понятно, что тот, кто предлагает выкупить ломбардный билет, сам занимается ростовщичеством, причем якобы на законном основании.

Впрочем, если послушать почтенных хозяев этих заведений, окажется, что их деятельность полезна по тысяче причин! В ораторском мастерстве им не откажешь.

Прекрасно одетый молодой человек является к мадемуазель Б…, актрисе Французского театра; для первого знакомства он оставляет на камине у красавицы три банковских билета по тысяче франков каждый.

Его принимают с величайшим радушием; его находят прелестным. А сколько увлекательных тем для беседы!

Тем временем молодой человек, внезапно посерьезнев, достает из кармана расписку на гербовой бумаге и подает ее хозяйке дома с просьбой подписать. «Неужели вам нужна расписка?» — с улыбкой спрашивает актриса.

«Мадемуазель, я вам принес от господина П***, нотариуса, четвертую часть годовой ренты, которую назначил вам господин граф де ***».

Злосчастные актрисы! Злодейские письмоводители!

К сведению простофиль (должен же кто-то позаботиться и о них).

В праздничные дни за парижскими заставами, да и на улицах самого Парижа вашему взору предстают люди, которые, используя вместо стола собственную шляпу или доску, положенную на небольшие козлы, завлекают прохожих азартными играми, устроенными так ловко, что кто-то из игроков непременно выигрывает. Как бы свято вы ни верили в собственную удачу, не вздумайте поставить на кон ни единой монетки.

Если эта книга по какой-то случайности попадет в руки провинциалов, которым, кстати, неплохо бы над ней поразмыслить, мы настоятельно просим их взять в соображение, что в Париже уже не осталось безмозглых дураков, готовых покупать снадобья у знахарей и шарлатанов. Впрочем, это не мешает склянкам, пилюлям, пузырькам, целебным порошкам, каплям, эликсирам и еще полусотне подобных товаров находить сбыт; попадаются в Париже даже такие молодые люди, которые в определенных обстоятельствах доверяются обещаниям, содержащимся в афишках с упоминанием Венеры, хотя имя этой очаровательной богини поминается там всуе: ведь она терпеть не могла врачевателя Аполлона.

Когда журналист торгует своими похвалами, это подлый обман: ведь как бы знаменит ни был этот журналист, сотня его строк стоит куда меньше сотни наших су.

На бульварах есть два завсегдатая, известные всем и каждому. Один ковыляет на костылях, левая нога на перевязи; не волнуйтесь, он хром не более, чем мы с вами. Недавно выдал замуж дочь; дал за ней восемьдесят тысяч франков.

Другой недурно одет, прогуливается неторопливо и говорит важно: «Я прошу милостыню!» Недавно купил землю в Провансе. Теперь может избираться в палату[45].

Одним прекрасным утром маляр и плотник сообща трудились не покладая рук над огромной вывеской, которую требовалось воздвигнуть над воротами дома в одном парижском предместье; на вывеске огромными буквами значилось: «Нервильский склад бархата». На первом этаже располагалась роскошная контора торгового дома Бонне; все как надо: касса, склад и даже маленькая черная табличка: «Просьба закрывать дверь».

Кассир восседал в окружении счетных книг за решеткой, завешенной зеленой тафтой; словом, все было в полном порядке, и Нервильский склад бархата мог поспорить по части обзаведения с любым парижским торговым домом.

В двух шагах от склада почтенный бакалейщик преспокойно продавал сахар и кофе всем соседям; он имел, во-первых, немалое состояние, а во-вторых, шурина — знаменитого портного из Пале-Руаяля.

Бакалейщик видел, как директор склада разъезжает в роскошном кабриолете, а приказчики приносят и уносят мешки с деньгами.

Молодой приказчик, служивший на складе, каждый день завтракал в кофейне напротив бакалейной лавки; бакалейщик, сгоравший от любопытства, стал расспрашивать его о том, как идут дела в торговом доме. Молодой человек сначала запирается, но потом все-таки признается, что у его хозяина изготовляют шелковый бархат, который стоит на семьдесят пять процентов дешевле обычного; если продавать его за полцены, можно выручать сто процентов прибыли.

Бакалейщик бежит к шурину, рассказывает ему все, что знает и чего не знает о торговом доме и о бархате.

Портной усаживается в кабриолет и едет на склад; у самых ворот он едва не сталкивается с кабриолетом директора склада. Они вместе входят в дом. Портной объясняет, зачем приехал. У него спрашивают его имя, ибо на складе торгуют только за наличные и имеют дело только с оптовиками. Заходит разговор о цене бархата; начинается торг, и в конце концов портному отказывают. Он выходит из себя, требует бархат во что бы то ни стало, вытаскивает свой бумажник, набитый банковскими билетами. Тогда директор смягчается и небрежно бросает помощникам: «Покажите этому господину бархат». А сам идет в кассу.

Портной находит, что бархат великолепен, осматривает с величайшим тщанием целую штуку ткани, говорит, что купит бархата на десять тысяч франков, идет в кассу, платит, получает расписку и выходит во двор; перед ним идут приказчики с рулонами бархата.

Портной возвращается к себе и готовит место для своей покупки.

Посыльные не заставляют себя ждать; они доставляют бархат по назначению и удаляются.

Кто, черт возьми, заподозрил бы здесь ловушку? Кто при виде конторы, приказчиков и кабриолета, почтенного кассира, честного бакалейщика и любезного директора склада догадался бы об обмане? Да и в чем он, собственно, заключался?

Как мастерски подстроены обстоятельства! Как точен расчет! Как тщательна подготовка! Это, можно сказать, высшая дипломатия воровства.

Прошла неделя; портной посылает одного из своих помощников за рулоном пресловутого бархата; ведь на окнах уже вывешено объявление: «Продается бархат по пятнадцати франков за локоть». Вскоре помощник возвращается и спрашивает, где же бархат?.. Портной идет на склад и видит там много-много рулонов саржи; каждый обернут сверху куском бархата.

Можно ли отрицать, что воровской промысел за последние двадцать лет сделал колоссальный шаг вперед?

Остерегайтесь всего, что распродается задешево; нужно очень хорошо разбираться в товаре, чтобы не попасть впросак. Восковые свечи за два франка сделаны из сала; сукно по пятнадцать франков перекрашено и хорошо вычесано. Между тем Париж кишит объявлениями о распродажах, и каждый день кто-то попадается на эту удочку. Все дело в том, что на свете есть великое множество дураков, и добрая половина вещей в подлунном мире производится в расчете на них. Но вы-то ведь не дурак; иначе вы бы не читали эту книгу.

Нашелся однажды шотландец по имени Лоу, который сумел заморочить голову всем жителям Франции[46]. Обычно Лоу считается величайшим представителем сословия плутов; однако сегодня существует и другое мнение: политики утверждают, что именно ему мы обязаны банковской системой и существованием кредита. Как видите, в иные эпохи мошенничество встречает горячий прием. Родись шотландец в наши дни, он, пожалуй, бессменно занимал бы министерский пост.

Мы заимствуем у остроумного автора трактата «О способах делать долги»[47] следующую максиму:

«Вы имеете право два или три года не платить тем поставщикам, которые назначают за свои товары чересчур высокую цену». О подробностях будет рассказано в книге третьей, в главе, посвященной портному[48].

Раздел третий КРАЖА СО ВЗЛОМОМ

Те, кто идут на кражу со взломом, пользуются среди мелких воришек немалым почтением. Если обычных воров можно считать бакалаврами этого факультета, а мошенников — его лиценциатами, то те, кто дорос до кражи со взломом, сойдут за докторов, за почетных профессоров.

Они все испытали, все познали и действуют in utroque jure[49], так что нет области, им неподвластной.

Именно они, представ перед судом исправительной полиции, при виде других подследственных бросают с презрительной улыбкой: «Жулье!»

Один вор, приговоренный к повешению за кражу со взломом сотни тысяч экю, сказал товарищу по несчастью, который украл несколько старых железок: «Мелкая сошка!..» Он был глубоко убежден в собственном превосходстве, а для того, кто шел вместе с ним на виселицу, презрение этого профессора воровских наук было, пожалуй, особенно обидным.

Если позволительно уподобить персонажей нашей книги героям мелодрамы, взломщик встанет в один ряд с разбойником без чести и совести, который не боится ни Бога, ни черта; у него длинные усы, голые руки, красные глаза и всегда один-единственный вопрос: не пора ли уже идти на дело?

Амплуа мошенника — разбойник с приличной наружностью, а карманника — простак.

Точный портрет взломщика нарисовать затруднительно. Этот преступник почти всегда происходит из самых низов, и преступления его соответствуют его потребностям; невозможно без душевного содрогания видеть несчастного, который из-за дюжины ложек или сотни луидоров[50] рискует провести десять лет на каторге.

Герой взломщиков — тот, кто провел на галерах сто лет, а в сто двадцать вышел на свободу и недавно воротился в родные края.

Он узнал городок Бург, где родился, только по старинной монастырской церкви; он с наслаждением вдыхал воздух отечества.

Этот взломщик восторжествовал над законами и оковами, над людьми и над временем, надо всем на свете.

То был Вор с большой буквы.

Ни друзей, ни родных этот новый Эпименид[51] не обнаружил.

Взломщик едва мог поверить, что он снова на свободе, а земляки с почтением взирали на его седины; о преступлении, совершенном некогда, он помнил ничуть не больше, чем о детских снах.

Никого из его потомства в живых не осталось, а он, преступник, до сих пор топтал землю и являл собою живое доказательство людского и Божьего милосердия.

Быть может, он сожалел о своих цепях. Этот патриарх воров, их идеальный портрет и предмет их гордости, еще жив; он делится столетним опытом; его осматривают, как великую достопримечательность; паломники тянутся к нему, словно в новую Мекку, и каждый новый взломщик мечтает о жизни столь же долгой, надеется, по примеру старейшины, восторжествовать над галерами и людьми.

Господин де Жуи премило пересказал в «Отшельниках в тюрьме»[52] историю одного взломщика, небезызвестного старейшины парижских воров: он попеременно то вел жизнь порядочного человека, то занимался мошенничеством. Именно ему принадлежит достопамятная заповедь: «Если вы взламываете секретер, ни в коем случае не разменивайтесь на мелочи».

От краж со взломом уберечься трудно.

Закон карает подобные преступления весьма сурово, и это справедливо. Он как бы говорит: «Гражданин принял все необходимые меры; он спокойно спит, зная, что все ключи при нем; он верит в добропорядочность сограждан и прочность замков; следственно, если, пока он мирно почивает, негодяй выбивает входную дверь, взламывает секретер и уносит все его содержимое, это злоупотребление людским доверием гораздо более отвратительно, чем преступления тех бедняков, которые просто пользуются случаем и, как говорится, берут, что плохо лежит».

Глава первая

Кража со взломом есть такой же способ завладеть чужой собственностью, как и все перечисленные выше; Уголовный кодекс сулит за нее жестокие кары, что же касается нас, мы можем предложить не слишком много средств, позволяющих от нее уберечься; это преступление безжалостное и непредсказуемое. Даже Лафатерова наука против него бессильна; правда, ловкие механики изготовляют надежные замки и сундуки, которые стоят сотню луидоров, тысячу экю, двенадцать тысяч франков, тридцать тысяч франков.

Пожалуй, для многих такое лекарство будет хуже болезни.

Один хитроумный слесарь изобрел приспособление, которое прикрепляется к замку, и стоит только прикоснуться к скважине, как эта штука выстреливает, зажигает свечу и будит почтенного хозяина.

Другие умельцы изготовляют на выбор либо ставни из жести, либо жалюзи из меди; и то и другое — вещи небесполезные.

Нынешняя банковская система избавляет людей от необходимости хранить наличность дома, поэтому кражи со взломом делаются более редкими. Жертвами этих дерзких злодеяний становятся только некоторые особы, обязанные, по причине своего ремесла, держать наготове значительные суммы; впрочем, банкиры и негоцианты, маклеры и нотариусы хранят деньги в таких кассах, которые запросто не откроешь.

Итак, ночные кражи со взломом грозят только тем особам, которые либо получают крупные суммы, либо держат у себя в большом количестве брильянты и прочие драгоценности.

Этим двум разрядам можем мы адресовать следующие афоризмы:

Никогда никому не рассказывайте, что должны в такой-то день получить или выплатить крупную сумму.

Если вам непременно нужно принести к себе в дом большую сумму денег, старайтесь действовать как можно более скрытно. Если у вас есть выбор, предпочтите банковские билеты золоту, а золото серебру.

Если у вас есть дорогие брильянты, спрячьте их в комод с секретом — достаточно массивный, чтобы воры не могли его унести.

Некогда в Париже принц крови и его свита забавы ради грабили ночью прохожих, выламывали двери, нападали на ночную стражу[53]. Эти времена можно назвать героической эпохой краж со взломом.

Безрассудным торговцам, которые полагают, что прекрасная картина на вывеске поможет им продать лишний локоть сукна, следует помнить, что на ночь картину необходимо снимать.

Моду на портфели, запирающиеся на замки с секретом, можно только приветствовать.

Но вор уносит с собой портфель вместе с замком.

До революции лавки на Новом мосту служили предметом вожделения для розничных торговцев редкими товарами. Новый мост соединял две части города в самом центре, торговцы богатели там стремительно. Нанять такую лавку стоило сотню луидоров, если не больше; плату за наем взимала Академия[54].

Ночью охрана моста была вверена французским гвардейцам; торговцы, убежденные в том, что замки на их дверях всю ночь пребывают под бдительным надзором, тщательно закрывали лавочки и расходились по домам. Самые недоверчивые оставляли стеречь добро своих приказчиков.

Как-то ночью один мошенник является в кордегардию, располагающуюся посередине моста, и просит у начальника караула фонарь, чтобы открыть свою лавку, и помощников, чтобы погрузить товар на телегу и отправить на провинциальную ярмарку. Начальник караула посылает двух гвардейцев, и те помогают открыть лавку и вынести товар.

Истина выяснилась только поутру; в дореволюционную пору эта кража осталась непревзойденным примером дерзости взломщиков.

Если женщина после театра собирается ехать на бал и одета подобающим образом, ее брильянтовым серьгам грозит в толпе немало опасностей.

По этому поводу обычно приводят в пример историю одной знатной дамы, у которой мошенник вырвал серьгу из уха с невероятным хладнокровием. Когда она вскрикнула, брильянты были уже далеко, а негодяй, не подавая виду, предложил даме медицинскую помощь и при этом бранил полицию, которая не исполняет своих обязанностей.

Мы полагаем, что такую кражу можно причислить к разряду краж со взломом.

Мошенник, который сочувствовал даме и бинтовал ей ухо, представился графом де… Он вызвался отыскать похищенную серьгу и для облегчения поисков забрал другую.

В Англии юноше, который поцеловал юную особу моложе восемнадцати лет без ее согласия, грозят длительное тюремное заключение и крупный штраф.

Мы не знаем, впрочем, считают ли английские законодатели это правонарушение кражей со взломом, но мы твердо знаем другое: во Франции уголовного наказания за подобное преступление не предусмотрено.

В Лондоне этот закон последний раз был применен в 1824 году.

Вот что думал о той краже со взломом, наказание за которую нынче требуют ужесточить[55], прусский король Фридрих Великий.

Один солдат заметил, что образ Мадонны украшают превосходные брильянты, и взял их себе. Его поймали и приговорили к смертной казни. Он попросил позволения переговорить с королем; просьбу удовлетворили. «Ваше величество, — сказал солдат, — католики утверждают, будто Пресвятая Дева может творить чудеса, и это чистая правда: не успел я войти в церковь, как Мадонна сделала мне знак; я подошел, а она мне и говорит: возьми мои брильянты, я знаю, что ты хороший солдат и теперь в нужде».

Фридрих Второй собрал богословов, чтобы выяснить, может ли Пресвятая Дева творить чудеса. Богословы ответили утвердительно, и Фридрих помиловал солдата. Однако в тот же день он издал приказ по армии, под страхом смерти запрещающий солдатам принимать какие бы то ни было подарки от Пресвятой Девы и прочих святых.

Самую чудовищную кражу со взломом совершил герцог Анжуйский: после смерти своего брата Карла Пятого Мудрого он под пыткой вырвал у его фаворита Савуази сведения о семнадцати миллионах, замурованных в стенах Меленского замка, вскрыл сундуки и присвоил деньги короля. Сегодня эти семнадцать миллионов стоили бы в двадцать раз дороже.

Вот один из блистательнейших подвигов, совершенных взломщиками: совсем недавно они обчистили бельевую лавку на Монмартрском бульваре прямо под носом у жандармов, которые всегда несут караул перед входом в театр «Варьете», расположенный напротив.

Людям, путешествующим в дилижансе, грозит следующая опасность: случается, что ночью вор забирается на крышу и орудует среди багажа, вскрывая сундуки и свертки.

Отсюда выводы:

1) порядочный человек берет с собой в дорогу как можно меньше вещей;

2) смотрите параграф 15 первой главы первого раздела — о людях, спящих в дороге;

3) тяжелый багаж посылают заранее гужом, причем требуют ручательства за сохранность посланного.

Конечно, конторы дилижансов тоже ручаются за багаж: но как прийти к согласию по поводу его стоимости? Разве каждый пострадавший не будет завышать цену украденного? В теории контора дилижансов отвечает за все, что везет с собой путешественник, на практике — ни за что.

Домашние кражи почти всегда совершаются со взломом.

На сей счет перечтите еще раз параграфы 1, 4, 8, 9, 11, а главное, параграф 19[56] второй главы первого раздела, касающиеся слуг.

Челядь запросто может оказаться в той или иной степени причастной к подобным кражам.

Многие достопочтенные особы закрывают дверь изнутри на большой железный засов. Метод хорош, но в таком случае будьте последовательны: закрывайте на такие же засовы ставни или обейте их жестью.

Один многоопытный скупец уверял нас, что нужно не жалеть денег на установку заслонки в дымоходе, потому что этот путь не может не приманивать воров и даже странно, что они так редко им пользуются.

Замечание в высшей степени справедливое, и мы надеемся, что почтенные особы, хранящие в доме деньги и драгоценности, примут его к сведению.

Заслонка хороша еще и тем, что предохраняет от пожара в дымоходе и от штрафа в пятьдесят франков, к которому приговаривают владельцев неисправных каминов.

Самое лучшее — чтобы в вашей квартире ночь напролет горел яркий свет.

Мы не в силах привести здесь афоризмы, случаи и анекдоты, касающиеся краж, которые совершают публичные девки.

Довольно будет сказать, что в Париже их трудится целых тридцать тысяч!.. Господи помилуй! Тридцать тысяч!..

Краткое содержание книги первой

Достопочтенные господа, которых нарисованные нами картины привели в ужас, восклицают, должно быть: «Силы небесные! Что же это за притон разбойников! Неужели правительство ничего не предпринимает против опасности столь грозной? Подумать только: двадцать тысяч мошенников, десять тысяч карманников, пять тысяч взломщиков и тридцать тысяч благовоспитанных девиц, живущих за счет ближнего, — итого семьдесят с лишним, а то и восемьдесят тысяч человек[57], не спешащих подчиняться указаниям властей!.. Да на что же все они существуют? Куда деваются? Чем кончают?»

Эти вопросы, продиктованные страхом, совершенно обоснованны и законны; а ведь те, кто их задают, прочли всего только первую книгу нашего труда, такого нравственного и такого поучительного, такого легкого по видимости и такого глубокого по сути! Вам, наш читатель, еще многое предстоит узнать, а когда вы дойдете до конца книги, вы согласитесь, что карманники, мошенники, взломщики и женщины из невысшего общества — далеко не самое страшное, что может вам грозить; чем выше стоит вор на общественной лестнице, тем изощреннее его способы отъема собственности.

Что же касается ваших вопросов, то вместо ответа мы напоследок расскажем о судьбах кое-кого из тех мастеров воровского промысла, с которыми мы теперь собираемся распроститься.

Если население Парижа равняется восьмистам тысячам человек, а мелких воришек в нем трудится около восьмидесяти тысяч, значит, на десять порядочных людей приходится один жулик, на десять порядочных женщин — одна женщина сомнительной нравственности.

Никогда не забывайте об этом и будьте всегда начеку. Правда, следует иметь в виду и другое: смерть косит представителей этого безвестного класса особенно безжалостно; их нравы, привычки, болезни, которым они подвержены, отсутствие здоровой пищи и удобного жилья, злоупотребление спиртными напитками и многие другие обстоятельства постоянно истощают силы этих париев и сжигают их изнутри. Эти люди подобны иным содержанкам (недаром говорят, что крайности сходятся): они проживают год за день.

Порой их ждет иная судьба: парижская полиция испытывает постоянную потребность в тайных осведомителях, которые хорошо знают хитрости и уловки воров, могут усвоить себе их тон, повадки и язык; полиция нуждается в этих, можно сказать, прирожденных головорезах, способных примкнуть к разбойникам с большой дороги, с тем чтобы после выдать их властям, способных играть любые роли, находить общий язык с представителями любых сословий. Эта армия, возглавляемая господином Видоком, — своего рода инвалидная команда воровского сословия. Новоявленные Янусы — наполовину порядочные люди, наполовину плуты — чувствуют себя в этой сфере, как рыба в воде; порой они берутся за старое и начинают воровать, но теперь уже под покровительством закона.

Неведомые миру осведомители образуют совершенно особый разряд людей, о котором мы ничего не узнаем, если только господин Видок не надумает опубликовать свои записки[58].

Примкнуть к этому разряду — самая желанная участь для воров.

Но это не все. Политики изобрели каторги и арестные дома не только ради того, чтобы иметь возможность применять статьи Уголовного кодекса; галеры и тюрьмы — тоже своего рода приюты для воришек.

При Карле VI поселился во Франции некий кардинал Винчестерский, который выстроил неподалеку от Парижа великолепный замок. Вы не понимаете, что общего у английского кардинала и мошенников? Мы вам объясним: в конце концов они украли у него замок и превратили его в свое загородное поместье; в результате Бисетр (искаженный Винчестер) сделался притоном, где до сих пор преспокойно обитают четыре тысячи оборванцев[59].

Случалось ли вам видеть несчастных женщин, которые торгуют лотерейными билетами или подбирают острым крючком всякую ветошь, или тех мужчин, которые за небольшую плату облачаются в черное и служат плакальщиками на похоронах, а также тряпичников, чистильщиков канав, подметальщиков, продавцов испорченных фруктов или кельнской воды, торговцев ваксой, зазывал, акробатов на ходулях, кларнетистов, шарлатанов, которые прямо на площадях пользуют больных или глотают шпаги, наконец, тех умельцев, что занимают места в толпе и затем продают их желающим насладиться грядущим зрелищем?

Случалось ли вам их видеть, хватило ли у вас храбрости расспросить их, осветить потемки их души, чтобы узнать истину? Вы бы обнаружили, что преждевременная смерть, Бисетр, полиция, тюрьмы, каторги и множество отвратительных ремесел, о которых вы и не подозреваете, образуют настоящую кассу взаимной помощи, которая тысячью тайных путей подкармливает эту стотысячную армию негодяев: так уж устроено наше общество, такую большую власть имеет над ним нищета и такую ничтожную — богатство, что всякий год сто тысяч из восьмисот тысяч парижан попадают в беду и идут по плохой дорожке. Ни одному правительству не под силу затормозить этот ужасный отток людей; быть может, удалось это только однажды — в Голландии, благодаря ее огромному торговому обороту.

Вы содрогнетесь, если расспросите эту женщину с покрасневшими глазами и со страшным лицом, едва прикрытую рваными, грязными лохмотьями. Башмаки у нее прохудились так основательно, что она, можно сказать, идет по земле босиком; она смеется адским смехом, обнажая черные зубы, голос у нее хриплый, руки бурые от грязи, а седые пряди забыли, что такое гребень.

Она знавала лучшие дни, она была одной из первых парижских красавиц, ножки ее в шелковых башмачках покоились на пуховых подушках, она разъезжала в роскошном экипаже, ела на позолоченном серебре, болтала с князьями; за ее улыбку готовы были заплатить большие деньги, уста ее сулили сладостные поцелуи, волосы струились по плечам, а голос звучал божественно; она отдавала приказания многочисленной челяди и пренебрегала изысканнейшими яствами.

А нынче она пьет водку! Описание всех тех происшествий, которые незаметно привели ее к падению, заняло бы целую книгу, и какую книгу!..

Неподалеку от этой женщины вы увидите подметальщика, которого Шарле изобразил так забавно, что соперничать с этой карикатурой было бы чистым безумием[60]; подметальщик этот был в свое время фешенебельным юношей, денди, щеголем, его элегантная карета не однажды пролетала по той мостовой, которую он нынче метет, бросая на проезжающие экипажи те же взгляды, какие навеки проклятый устремляет в сторону райских кущей.

Нелегко вынуждать порядочных людей, людей благородных, людей из хорошего общества и их очаровательных подруг созерцать картины такого рода; однако это пойдет им на пользу. Это все равно что сжигать паклю в честь избрания нового папы[61]… Sic transit gloria mundi[62]. Что в переводе означает: «Подумайте о будущем».

Есть люди, которые даже представить себе не могут, что в двух тысячах лье от них обитают дикари; тем меньше способны они заметить дикарей, которые окружают и атакуют их прямо в стенах Парижа.

Книга вторая ДОБРОВОЛЬНЫЕ ПОЖЕРТВОВАНИЯ, ВЗИМАЕМЫЕ СО СВЕТСКИХ ЛЮДЕЙ В САЛОНАХ

Порядочные люди того и гляди возмутятся, увидев, что о них заговорили следом за мастерами воровского промысла, описанными в книге первой. Что за чудовищное преступление: изобразить их на таком фоне, превратить их в ступеньку на пути к описанию великих негодяев в третьей и четвертой книгах![63] Это совершенно непростительно! Однако разве не обязаны мы рассказать обо всех без исключения? А раз уж перед нами, как на Страшном суде, предстанут абсолютные монархи со своими займами и конституционные правительства со своими неуплатными долгами, то мы не видим причин для того, чтобы обойти вниманием людей из хорошего общества.

Итак, вся вторая книга будет посвящена благородным промыслам, которые весьма распространены в большом свете, но ничуть не менее губительны для частных кошельков. Здесь деньги у вас изымают весело и непринужденно, изящно и открыто, но оттого состояние ваше страдает ничуть не меньше, чем от подлых происков, описанных в книге первой. Ударят ли вас дубиной по голове или же по всем правилам искусства заколют шпагой, вы в любом случае умрете!

Разделить эти косвенные налоги, взимаемые людьми из хорошего общества с себе подобных, на разряды так трудно, что мы предпочли в этом случае обойтись без всякой классификации. В самом деле, благородные изъятия денег — это нечто неизъяснимое, они ускользают от исследования, подобно струйке дыма.

Можно ли назвать их дурным поступком? Нет. Мошенничеством? Нет. Разумеется, нет здесь и воровства, но можно ли в данном случае говорить о безупречной честности? Каждая просьба о деньгах, к вам обращенная, исполнена, как и все, что делается во Франции, величайшего остроумия, учтивости и человеколюбия; без этого она была бы смешна, а быть смешными мы боимся; однако всякое покушение такого рода на наш кошелек всегда вызывает у нас не только улыбку, но и ропот. Как бы там ни было, промысел этот, с таким трудом поддающийся классификации и определению, так ловко балансирует на грани между законным и незаконным, что самые умудренные казуисты не в силах причислить его ни к той, ни к другой категории.

Поместив героев этих промежуточных случаев в книгу вторую, мы расположили их между мелкими воришками и ворами высшего полета; подобная нейтральная территория достойна этих почтенных особ; такая классификация — истинная дань уважения французским нравам и нашему светскому обществу.

Порядочному человеку тем более стоит держаться настороже, что хамелеоны, чьи краски и формы мы постараемся описать, всегда предстают в самом приятном из обличий. Это все наши друзья, родственники и даже — вещь в Париже подлинно священная — знакомые. Играя в этих маленьких драмах, они поражают зрителя в самое сердце, волнуют его душу и чувства, ставят самолюбие перед мучительным выбором и в конце концов торжествуют над самой героической решимостью.

Чтобы уберечься от этого потока законных просьб, не забывайте ни на мгновение, что нынче эгоизм сделался страстью и даже добродетелью; что мало осталось душ, ему неподвластных; что вы и ваш кошелек запросто можете стать жертвой одной из тех новомодных выдумок, одного из тех порывов великодушия, одного из тех благородных заговоров, от которых человеку порядочному так трудно уклониться.

Всегда держите в памяти энергическое предупреждение того здравомыслящего человека, который сказал: «Друг мой, друзей у человека не бывает»[64].

В этой книге вы не найдете типов; здесь в каждом параграфе предстанет верное изображение нового лица, в каждом эпизоде читатель узнает одну из повседневных жизненных невзгод.

Слуга вбегает к вам и объявляет в величайшем смятении:

— Сударь, там две дамы, графиня и маркиза, они желают говорить с вами.

— Молодые?

— Пожалуй.

— Хороши собой?

— Да, сударь.

— Проси.

Вы охорашиваетесь перед зеркалом, придаете своему лицу приятное выражение, расправляете волосы на висках, одним словом, принимаете вид… такой вид, который… да что тут говорить…

Несчастный, вы лелеете обольстительные надежды, вы думать не думаете о деньгах, о звонкой монете, об этих металлических кружочках, отягощенных многочисленными недугами, как то: бюджет, друзья, игра, контрибуции; нет, вы вовсе о них не думаете.

Входят дамы: они молоды, хороши собой, благородны, очаровательны; больше того, их прелестные башмачки не забрызганы уличной грязью. Но внезапно лицо ваше каменеет; оно принимает выражение суровое и недовольное; вы больше не в силах смотреть в глаза вашим посетительницам.

Все дело в том, что вы заметили кошелек из красного бархата с золотой бахромой и услышали фразу, которую за последние десять лет успели выучить наизусть:

«Сударь, зная ваше человеколюбие, ваше доброе сердце, мы надеемся, что вы не откажете нам; мы собираем пожертвования на малые семинарии…»[65]

И с этими словами они протягивают вам кошелек, неотразимый довод ad hominem[66]. Тон у них умоляющий, но они не скрывают, что привыкли повелевать.

Некоторые жертвы отвечают на это, что духовенство ныне сделалось богатым, а сами они бедны… Неубедительно!

Некоторые католики притворяются протестантами — и это для того, чтобы сэкономить пять франков! Ложь ради такой мизерной выгоды — больше, чем грех.

Посоветовавшись с несколькими казуистами, мы пришли к выводу, что фраза, которую мы собираемся предложить вашему вниманию, не содержит в себе ничего предосудительного; она — гавань спасения для многих порядочных людей; она позволяет отвадить благотворительниц раз и навсегда.

С полнейшим хладнокровием следует ответить: «Сударыни, я польщен тем, что имею столь достойный повод выразить вам свое почтение, однако я прихожанин иной церкви; сами понимаете, у нас есть свои бедняки».

Слово «церковь» может пониматься и в узком смысле, как приходской храм, и в широком, как вероисповедание.

Достопочтенные иезуиты, которые подсказали мне этот способ, полагают, что, прибегая к нему, мы нисколько не погрешим против совести, особенно если сопроводим свои слова маленькой мысленной оговоркой[67]; приведенная фраза позволяет с честью выйти из положения, особенно если соблюдать в обхождении с дамами безупречную учтивость.

Если вы играете в карты, ни в коем случае не подавайте виду, что выигрываете. Если вас спрашивают напрямую, как идет ваша игра, отвечайте одной из туманных фраз, которые не говорят ровно ничего.

Ведь где-то рядом наверняка мучается ваш лучший друг, который все проиграл; а между тем деньги, взятые взаймы, получить назад очень трудно: память у людей такая короткая, а жизнь такая длинная.

Вот несколько подходящих ответов:

«Да я вообще не играю»;

«Не выигрываю и не проигрываю»;

«Еще ни одной партии не сыграл».

Некоторые чересчур осторожные люди доходят до того, что говорят: «Я проигрываю». Эту уловку следует применять, только если имеешь дело с особами совершенно безнравственными, с пиявками, присасывающимися к кошельку добродушного соседа.

Многие мудрые люди ограничиваются простой гримаской, оставляющей просителя в недоумении. Мы со своей стороны рекомендуем поджать губы — жест многозначительный, но нисколько не компрометирующий.

Этот параграф можно, пожалуй, назвать продолжением предыдущего.

Юноша, делающий первые шаги в свете! Если надумаете играть, усвойте раз и навсегда принцип, который мы попытаемся запечатлеть в вашей памяти.

Когда вы входите в гостиную, где вас встречает старая тетушка, почтенный дедушка или дядюшка (знаете, такой старый дядюшка в парике, который только и знает, что толковать о парламенте Мопу и о том, как его самого, в ту пору советника парламента, выслали в Понтуаз[68]), — так вот, когда кто-нибудь из престарелых родственников вводит вас в гостиную и в то же самое время выводит в свет, вы, должно быть, замечаете в глубине залы кучку стариков и старух.

Не вздумайте смеяться над ними, это вас погубит; осыпьте их комплиментами, особенно старух; разговаривайте, как они, будьте галантным кавалером и превозносите год 1750-й, ибо следует принять во внимание, что у старух имеются сорокалетние дочки и восемнадцатилетние внучки. Поэтому если вы послушаетесь нашего совета, то вскоре будете приятно удивлены тем, что вас повсюду именуют милейшим молодым человеком.

Если вас пригласят за карточный стол, не вздумайте соглашаться и отвечайте — можете даже делать это с улыбкой, — что не знаете ни одной карточной игры.

Помните, что

1) все эти развалины выросли при Старом порядке, когда плутовать в игре считалось вещью самой обыкновенной;

2) они умеют играть в бостон, вист и реверси так же хорошо, как мы в экарте, и вы будете вечно проигрывать;

3) благодаря вам они получат еженедельный доход в пять или десять франков; понятно, что с того дня, когда вы наконец научитесь играть, вы перестанете быть милейшим молодым человеком.

А важнее всего вот что: старые дамы только и делают, что болтают; именно от них зависит наша репутация.

Если вас считают богатым, вам всегда будет грозить явление родственницы, особые приметы которой мы сейчас перечислим.

Возраст у нее неопределенный; она небогата, но бредит благотворительностью. За неимением плаща она бы поделилась с нищим всем, что только можно вообразить.

Всегда оказывается, что она только что встретила какую-нибудь обездоленную жертву.

Если жертва эта женского пола, у нее наверняка полно детей и вовсе нет денег, чтобы их прокормить; она только что родила последнего ребенка в чудовищной нищете или же только что перенесла тяжелую болезнь, и ей не на что даже сварить себе бульон, и проч.

Если жертва мужского пола, значит, это фермер, чья ферма только что сгорела; или рабочий, который свалился с лесов; он отец двух, трех, четырех, пяти, а то и шести детей и сидит без денег.

Рассказав горестную историю, просительница добавляет: «Я уже собрала для них двести франков среди моих родных и знакомых».

Сколько дала она сама, она никогда не скажет, но будет умолять вас умножить сумму, собранную для ее подопечных.

Имейте в виду, что настоящая благотворительность творится в тайне и тишине; люди поистине милосердные помогают бедным напрямую, без шума, без разговоров и стыдятся благодарности.

Посему выпроводите родственницу. Сделать это нелегко, ибо старые родственницы — особы очень хитрые, у них большой опыт и острый язык.

Но на все есть свои способы. Если добродетельная родственница осчастливит вас своим приходом, заверьте ее в своем дружеском расположении, поклянитесь, что ваши деньги к ее услугам, угостите хорошим обедом (к старости все женщины становятся великими гурманками), обходитесь с ней в высшей степени любезно; в результате, когда вы откажетесь помочь ее подопечному, признательность ее желудка и боязнь обидеть родственника столь любезного заглушат, возможно, ее страсть к благотворительности, и она не дерзнет вас упрекнуть.

Если родственница — особа докучная и неприятная, постарайтесь раззнакомиться с ней постепенно; чаще бывайте в отъезде или не дома, встретившись же с ней в свете, всегда восклицайте с чувством: «Ах, милая тетушка, как я счастлив вас видеть! Отчего вы никогда у нас не бываете?»

С бедными родственниками нужно держаться однажды избранной линии — иначе все пропало. Либо вы жестокосердный тиран, либо благодетель человечества.

Отказывайтесь, если можете, от опеки над неимущими сиротами, если они не ваши ближайшие родственники.

Другое дело издали, тайно помогать сироте, стать для него чем-то вроде божества, вести его по жизни, уберегать от несчастий; это — удовольствие, на которое денег не жалко.

Новая шляпа стоит гораздо дороже, чем старая; отсюда афоризм, которому позавидовал бы сам Цицерон: «Не ездите на бал ни к кому, даже к министрам, в дорогой шляпе».

В 1817 году привратник министерства внутренних дел ответил одному бедолаге, который в час ночи требовал у него свою шляпу со словами: «Сударь, она совсем новая», — «Новые шляпы, сударь, кончаются после одиннадцати».

Именно от этой путаницы со шляпами произошел обычай держать их в руке, распространившийся некоторое время назад; нынче, однако, это полезное обыкновение вышло из моды. В 1824 году за свои шляпы держались только некоторые рантье.

У вас есть загородное поместье неподалеку от Парижа; вы его продаете; у вас нет отбою от покупателей, особенно по воскресеньям; вы угощаете их обедом, они просят показать им луг и парк, сходить с ними на ферму, а нагулявшись вволю, уезжают; больше вы их не увидите.

Вот как надо поступать, чтобы не кормить дармоедов:

1) не принимайте никого без записки от вашего нотариуса; это условие важнейшее;

2) если вы не выполнили первого условия, тогда покажите визитеру все ваши угодья до обеда.

Если ему все нравится, если он не столько осматривает местность, сколько прогуливается по ней, восхищается вашими шпалерами и посадками, если ему нравится все, даже цена, которую он находит лишь немного завышенной, будьте уверены, что он ничего покупать не станет, и к обеду его не приглашайте.

Никогда не связывайтесь с теми, кто возглавляет общества помощи неимущим матерям, экономические кассы, конторы помощи неимущим, кассы взаимной помощи, общества помощи заключенным, и проч., и проч.

Один молодой человек из хорошей семьи попал за долги в тюрьму Сент-Пелажи. Его друг отправился к кредитору, человеку очень богатому.

Друг этот занимал в свете положение, отводящее от него всякое подозрение в нескромности; речь его была исполнена страсти:

«Как, сударь, вы, с вашим богатством, могли заключить в тюрьму моего юного друга; разве пристало вам, председателю благотворительного общества, прибегать к варварскому закону, который карает несчастных, но милует преступников?»

Негоциант слушал эту речь с кроткой улыбкой.

— Не пройдет и трех дней, сударь, как ваш друг выйдет на свободу, а я получу свои деньги.

— Но он сирота; у него нет богатых друзей!

Негоциант не переставал улыбаться.

— Да разве вы не поняли, сударь, что я посадил его в тюрьму накануне заседания комитета?

— Какого комитета?

— Комитета по освобождению заключенных. Один из моих коллег уплатит долг вашего друга из денег комитета, а я при первой возможности отвечу ему любезностью на любезность.

Ab uno disce omnes![69]

10 Господин Такой-то

Один весьма приятный и известный в свете господин в сорок лет остался почти без средств. Меж тем он всегда прекрасно одет, изыскан и галантен; вы уже поняли, это господин Такой-то. Он превосходно устроил свои дела, и вот каким образом:

Вы отец семейства, вы богаты, у вас есть загородное поместье и дочь на выданье; господин Такой-то сватает вам зятя. Это очаровательный молодой человек из хорошей семьи, занимающий хорошую должность.

Господин Такой-то пять-шесть раз приезжает к вам обедать; он обсуждает с вами грядущий брак, проводит в доме целые вечера, выигрывает в карты, осведомляется о вашем состоянии, интересуется приданым. Наконец призывают мадемуазель Памелу. Она вне себя от счастья. Она обожает господина Такого-то, который так печется о счастье молодых пар.

Все очень серьезно: вы знакомитесь с молодым человеком в театре и находите, что он очень хорош, лучше не бывает (принято говорить именно так). Господин Такой-то в восторге; вскоре он привозит молодого человека к вам в дом; он всегда исполняет все свои обещания. Дело идет к свадьбе; родители наводят справки, Памела влюбляется все сильнее, а жених часто приезжает со своим другом господином Таким-то в поместье будущего тестя.

Спустя некоторое время, длительность которого зависит от господина Такого-то, выясняется, что молодой человек вынужден жениться на некоей юной особе, которая очень богата, но очень некрасива, и он ее совсем не любит, но не смеет ослушаться воли отца. Господин Такой-то в отчаянии; он произносит гневный монолог по поводу родительского деспотизма и заверяет, что имеет на примете еще одного жениха ничуть не хуже.

Мы разгадали намерения господина Такого-то, любителя дружеских обедов и выгодных карточных партий, однако нет в мире человека, который хоть раз в жизни не попался бы на эту удочку. Ведь господин Такой-то облекает свою деятельность в самые приятные, самые пленительные формы, да он и сам человек очень приятный.

Таким образом, господину Такому-то приходится платить только хозяину квартиры, сапожнику и портному, да и то… на все есть свои приемы!

Несколько раз господину Такому-то в самом деле удавалось устроить хорошую партию; с какой же гордостью он об этом объявляет; эти пары, конечно же, самые счастливые из всех; он только о них и говорит.

Господин Такой-то пользуется всеобщей любовью и уважением; быть может, ему не понравятся наши разоблачения, но мы ведь не назвали его имени — из великодушия.

Все сказанное относится также и к госпоже Такой-то.

Общее правило, знающее мало исключений: никаких подписок! Ни на книги, ни на гравюры, ни на ноты — ни на что. И вот почему:

1) когда подписка окончится, вы всегда сможете купить искомое дешевле, чем подписчики;

2) самое прекрасное предприятие, каким бы надежным оно ни казалось, может провалиться.

Никогда не ездите за покупками в экипаже, разве что на улице проливной дождь; в этом случае останавливайтесь за несколько шагов до дверей лавки.

Утверждение, не нуждающееся в доказательствах:

«В каком бы предприятии вы ни принимали участие, никогда не становитесь рядовым акционером. Нужно непременно получить право усесться за одним столом с директорами и управляющими; здесь, как за табльдотом[70], все зависит от правильно занятого места».

Вооружившись этой аксиомой, как подзорной трубой, вы разглядите источники множества незаконно нажитых состояний.

Действовать ли в соответствии с этой аксиомой или нет — вопрос вашей совести.

Не вступайте в тонтину[71], если не имеете бронзового сердца, луженого желудка и жестяных легких, если не умеете пробивать головой стену и бегать быстрее зайца, да и то!.. не забудьте укрепить свою шляпу куском листового железа с муаровой отделкой на случай, если на голову вам упадет кирпич.

Не стремитесь стать полковником или капитаном Национальной гвардии: честь эта обойдется вам по меньшей мере в двенадцать сотен франков в год; вам придется покупать мундир, по любому поводу задавать обеды однополчанам, завтракать и обедать вне дома в дни дежурств, дарить новогодние подарки барабанщику, и проч., и проч.

Лучше всего вообще избавить себя от необходимости отправляться на дежурство в гвардию.

Для этого достаточно каждый год менять квартиру, а в штабе сказать, что вы уезжаете в Америку, потому что отъездом в загородное поместье тут не отделаешься.

Можно еще поступить вот как: самому не показываться, а послать своего представителя, который заверит, что вы старше того возраста, в каком служба в этой бессмертной гвардии обязательна, а в доказательство предъявит свидетельство о рождении вашего батюшки[72].

Вечером, на балу или на обеде у почтеннейшего из людей, если вам везет в картах; или утром на следующий день после того, как вы получили свой процент с ренты; да и вообще в любой момент, когда вы при деньгах и не опасаетесь за свой кошелек, происходит следующее.

Ваш добрый знакомый или даже друг, один из тех, кому мы ни в чем не можем отказать, потому что им известно наше финансовое положение, а чаще всего любезнейшая, учтивейшая, остроумнейшая дама рассказывает вам о злоключениях некоего светского человека.

«Ах, — говорят они елейным голосом, — у Такого-то дела совсем плохи! Как жаль! Ведь он был человек весьма достойный; он не заслужил подобной участи».

Вы киваете. В самом деле, чем вы рискуете? Пока никакой опасности для вашего кошелька не наблюдается.

«Все честные люди просто обязаны его поддержать…»

Кто скажет хоть слово против этой христианской мудрости, такой трогательной, такой прекрасной и такой банальной, особенно если учесть, что в действительности все происходит ровно наоборот?

«Самое ужасное, — продолжает рассказчик, — что бедняга остался совсем без денег; ума не приложу, как такое могло произойти».

Тут вы начинаете подозревать недоброе: бывают предчувствия, которые не обманывают.

Вы произносите в ответ какую-нибудь ни к чему не обязывающую фразу, что-нибудь совсем незначащее. А затем, пытаясь улизнуть, делаете вид, будто заметили кого-то знакомого в другом конце гостиной.

Но время ушло, вы попались, вам глядят в глаза и прибавляют:

«Несчастный был вынужден выставить на продажу:

„Книгу, изданную Эльзевирами“, — если это литератор;

„Картину“ — если это художник;

„Что-нибудь из мебели“ — если это светский человек;

„Прекрасный фарфоровый прибор“ — если это журналист;

„Столовое серебро“ — если это актер драматического театра;

„Перстни“ — если это разорившийся аристократ».

Причем заметьте, что каждый из этих несчастных достоин особого сочувствия: литератор пользовался успехом; художник побывал в Риме; банкир имел глупость не объявить банкротства; аристократ занимал высокую должность. «Вы просто обязаны, — говорят вам проникновенным тоном, — купить билеты; цена-то совсем скромная! Для вас это сущий пустяк. Вы наверняка выиграете; кстати, билеты уже почти все распроданы».

«Вы мне позволите взглянуть?» — говорите вы холодно; вы все еще надеетесь найти путь к отступлению.

Вы берете билет, разглядываете его, вертите в руках. Вы на виду; на вас смотрят… Вернуть билет назад невозможно.

Если дело зашло так далеко, держитесь величаво; объясните, что вы счастливы быть полезным; купите всего один билет, но зато сияя от счастья; утешайтесь тем, что вы не одиноки, что еще восемьдесят девять человек тоже выбросили на ветер пять или десять франков, один, два, три, а то и десять наполеондоров[73].

Однако на будущее учтите, что:

1) разыгрываемый предмет стоит на самом деле в три раза дешевле;

2) нередко билетов распродают недостаточно, и розыгрыша вообще не устраивают;

3) владелец разыгрываемого предмета почти всегда оставляет половину билетов себе и таким образом имеет сорок пять шансов против вашего одного;

4) о той особе, которой вы помогаете, вы и слыхом не слыхивали;

5) да и она о вас никогда не услышит;

6) следственно, вам не стоит ни ждать благодарности, ни надеяться на удовольствие.

Мы знаем композитора, чье фортепьяно разыгрывалось в лотерею семь раз. Оно приносит тысяч восемьсот франков в год. Однако в Париже осталось всего три незадействованных квартала.

Что же до способов уберечься от лотерей, мы можем посоветовать только одно — изучить в тонкостях систему Лафатера[74] и угадывать близкую опасность по лицам, интонациям и жестам.

17 Анекдот

Мы были знакомы с одним порядочным человеком, которого можно назвать образцом, идеальным воплощением осторожности.

Он ловко предохранял себя от любых покушений на его кошелек, от кого бы они ни исходили: от мошенников или от правительств, от порядочных людей или от светского общества.

Прежде всего, он решился умереть холостяком. И умер!.. нам довелось идти за его гробом; он был накрыт белой простыней и ехал на похоронных дрогах для бедных. Однако покойный умер не девственником. О нет, ни в малейшей степени!

Все свое состояние он вложил в пожизненную ренту и благодаря этому получал ежегодно кругленькую сумму в шестьдесят тысяч ливров.

Следовательно, он не платил налога на недвижимое имущество, ему не грозили принудительные займы, военные реквизиции и контрибуции и проч.

Он славно устроил свою жизнь.

Жил он в самой лучшей из парижских гостиниц, где занимал роскошно обставленные апартаменты.

Следовательно, он никогда не платил ни налога с движимого имущества, ни подушной подати, ему не грозили ни дежурства в Национальной гвардии, ни превращение собственного дома в армейские квартиры.

Слуг у него не было.

Он договорился с владельцем наемной кареты, и тот всегда в нужное время предоставлял ему экипаж с лакеем.

Он бывал на роскошных обедах, но, по причине своего холостяцкого звания, был освобожден от обязанности устраивать ответные трапезы.

Он обедал у самых прославленных рестораторов, а посему был свободен он нахлебников и приживальщиков.

Если у него и были дети, он нисколько не тревожился ни о них, ни об их матерях и никогда не просыпался ночью от их плача.

За всю свою жизнь до самого последнего вздоха он не потратил ни единого франка иначе, как на собственное удовольствие; он мог бы применить к себе слова Горация: justum et tenacem[75].

Всякий день он пользовался неограниченной свободой, ни в чем не знал удержу, ничем не смущался и был счастлив, как только может быть счастлив тот, кто наслаждается всеми благами общественной жизни, но не исполняет ни одну из ее обязанностей.

Ни в коем случае не слушайтесь голоса тщеславия и не имейте глупости соглашаться на бесплатные должности; из всех этих почетных обязанностей более всего опасайтесь поста мэра, особенно в главном городе округа. И вот почему:

1) Если префект отправляется в путешествие, он непременно является к вам; вам приходится его принимать, но будьте уверены: он уже назавтра забудет ваше имя.

2) Когда настанет время призыва и придется тянуть жребий[76], к вам на три дня заселится супрефект. Это еще хуже префекта.

3) Наконец, в вашей коммуне наверняка найдутся судебные тяжбы, которые нужно закончить, и дорожные работы, которые нужно начать; между тем самое ничтожное дело может быть решено только в главном городе департамента, а то и в самом Париже; у нас ведь все централизованно! Вот и прикиньте, сколько вам придется ездить туда и обратно, обедать и жить вдали от дома, сколько денег потратить и сколько тягот снести.

4) Вы наживете себе врагов, а эту неприятность не может искупить даже удовольствие от звания провинциального Цезаря.

По самому скромному подсчету подобное место обходится в двенадцать сотен франков в год — неплохое приданое для порядочной девицы.

Если двое переходят через Сену по мосту Искусств, один из них непременно раскошеливается[77].

Позвольте это сделать вашему другу.

Остерегайтесь авторов, желающих посвятить вам книгу.

Остерегайтесь также авторов, которые посылают вам свою книгу без надписи «Дружески». Даже слова «В знак уважения» небезопасны: из них вовсе не следует, что за книгу не придется платить.

Те почтенные особы, которые 30 декабря отлучаются из города на целый месяц, — истинные философы, судящие о вещах в высшей степени здраво[78].

Соглашайтесь крестить только собственных детей[79].

Если вам предлагают крестника, пусть даже с хорошенькой кумой в придачу, отвечайте невозмутимо, что католическая религия предписывает крестному отвечать перед Богом за душу своего крестника, который тем самым становится его духовным сыном, а вы положили себе за правило такую ответственность на себя не брать.

Фраза эта исполнена достоинства и мудрости, благородства и осмотрительности.

Самые скромные крестины обходятся порядочному человеку в сотню экю, и это без учета трат на крестника.

Есть, однако, случаи, когда от крестин не отвертеться: если дети ваши, но рождены вне брака, принципу, изложенному нами в первой фразе этого параграфа, следовать невозможно[80].

Остерегайтесь жениться на бесприданницах; но еще больше остерегайтесь жениться на девушке с многочисленной родней.

Многие почтенные особы взяли себе за правило выходить из дома без денег: мудрые эти люди подобны бравым наемникам былых времен, которые облачались в кольчугу и потому не боялись ничьих кинжалов.

В день праздника Тела Господня ходите по городу как можно быстрее; кругом слишком много набожных детей.

Они поют так сладостно;

Они такие хорошенькие;

В таких красивых нарядах;

А девочки… а цветы… Да что говорить!..

Меньше чем пятью франками вы не отделаетесь.

Если вы продаете лошадь, будьте осторожны: посмотреть на нее явится юноша в сапогах со шпорами и с хлыстом в руке; он уведет вашу лошадь с собой. Не волнуйтесь, спустя три часа вы получите ее назад.

Юноша отыскал у нее серьезный изъян; зато он покатался по Булонскому лесу.

Есть только одна вещь глупее женитьбы на бесприданнице — это поддаться патриотическим призывам сдать деньги на то и на это, на техасские Поля Приюта[81] и на воздвижение очередной статуи, на золотые пальмовые ветви и на шпагу для господина генерала Такого-то.

Все эти господа отлично обойдутся без вас.

Ведь творить добро — это подлинное блаженство, не так ли?

Какую бы брошюрку вам ни предлагали на улице, как бы вам ее ни расхваливали, ни в коем случае ее не покупайте, пусть даже она стоит всего одно су: вы прочтете то же самое в вечерней газете, когда будете пить кофе в обществе приятеля.

29 Анекдот

Искусство обманом добыть себе место и одновременно отомстить ненавистному покровителю есть вещь труднейшая; поэтому мы расскажем о следующем случае, который ускользнул от внимания автора трактата «О способах добывать должности»[82].

В 1815 году, когда без места оставались целые толпы чиновников и в моде были коробки с банковскими билетами, которые люди предлагали друг другу, как табак из табакерки, один даровитый молодой человек, незаслуженно отставленный от службы, отправился на прогулку в тот район Парижа, где водятся прекрасные парижанки, не отказывающие никому в те дни, когда нужно платить за квартиру.

Он осматривает этих дам с любопытством работорговца и наконец обнаруживает образец прелести и красоты: тонкая улыбка, розовые губки, прекрасный цвет лица, белые зубы; сложена, как богиня. За умеренную плату молодой человек увозит барышню к себе домой. В течение двух недель ей предстоит изображать его жену.

Он наряжает эту заемную супругу, объясняет ей, в чем заключается ее роль, и отправляется к могущественному покровителю — генералу то ли русскому, то ли прусскому.

— Позвольте, сударь, представить вам мою супругу!

— Ах, так это госпожа…

Через неделю искомое место было у нашего героя в кармане. А генерал? А что генерал? Несчастный человек, о нем умолчим.

Советуем покровителям относиться с тем же недоверием к своим подопечным, с каким эти последние относятся к своим покровителям.

Бывая в свете, бойтесь как огня любых бумаг, под которыми вас просят поставить подпись.

Там всегда содержится обещание заплатить луидор, десять франков и проч. музыканту, который выступит с концертом. Когда музыканты знают, что сбор обеспечен, они, по нашим наблюдениям, всегда играют хуже, а нередко случается и так, что, когда деньги уже собраны, концерт отменяется.

Скажите просто, что в этот день вы уезжаете в свое имение.

Ни одна недвижимость не может принести столько дохода, сколько это имение, которого у вас нет.

«Нет, сударыня, я не могу себе этого позволить… Нет, друг мой, я для этого недостаточно богат».

Это фразы, которые нужно научиться время от времени произносить, и притом с подобающей твердостью.

Они избавят вас от бестолковой загородной поездки, от смехотворной покупки, от тысячи вещей, о которых можно сказать: ни уму, ни сердцу.

Общее правило: «Никогда не давайте понять, чему на самом деле равняется ваше состояние». Возьмите это на заметку.

Платить за право увидеть чуть раньше других те вещи, которыми спустя какое-то время можно будет любоваться бесплатно, как то: картины, роспись часовни, плафоны, купола, авторские копии произведений искусства и сами эти произведения, — глупо, нелепо и смеху подобно.

В Париже каждый год изобретают новый способ перекладывать деньги из одного кармана в другой легко и безо всякого принуждения. Имейте в виду, что Дендерский зодиак был и остается просто черным камнем, который нынче можно бесплатно увидеть в Музее[83]; что ископаемые человеческие останки — тоже не что иное, как камень, который всецело принадлежит естественным наукам и не касается никого, кроме господина Кювье[84]; что с гробницей египетского фараона можно без труда ознакомиться в Королевской библиотеке, сняв с полки книгу; наконец, что мумия, древний мраморный лев и прочие диковины — извращения, от которых надобно держаться подальше.

Смотреть нужно только на то, что может доставить удовольствие, — на знаменитого танцовщика или актера, на дебютантку, на празднество и проч.

Вы впервые в жизни публикуете книгу; если вы покажете юному наглецу, который принес верстку, что вам лестно читать свои мысли в печатном виде, он будет уверен, что ему причитается вознаграждение. Это само собой разумеется; загвоздка не в том. Однажды утром плут явится к вам опрятно одетый, отменно наглый, приторно любезный, чтобы передать просьбу типографских рабочих. Праздник их святого покровителя непременно совпадет с тем временем, когда дело дойдет до печатания вашей книги.

Если вы любите плавать и посещаете купальни, то:

1) не вздумайте утонуть;

2) не вздумайте брать с собой что-нибудь ценное. Но ведь кабинки закрываются на ключ? — Разумеется. — Посетители все сплошь порядочные люди. — Тем более.

У вас ведь есть шляпа для бала и фрак для игры; заведите себе костюм для купальни.

Если у вас есть драгоценность, не хвастайтесь ею в большом собрании.

Аббат Демонсо, придворный глазной врач в царствование Людовика XVI, получил от шведского короля табакерку и объявил об этом в одной гостиной. Все пожелали взглянуть на королевский подарок. «Там были все сплошь знатные господа, — рассказывал он, — однако ж табакерка ко мне так и не вернулась».

Если вам клянутся честью стряпчий и актриса, не колеблитесь ни минуты: верьте актрисе.

Бойтесь беременных женщин: желая добиться своего, они выказывают изощренную хитрость.

Никогда не вверяйте свои деньги в руки человека, пусть даже этот человек служит в банке.

Если вам все-таки без этого не обойтись, доверьтесь актрисе или человеку с простой душой и простым ремеслом: посыльному, угольщику, водоносу, торговцу фруктами и проч.

Разница между карфагенцем и куртизанкой заключается в том, что верить стоит только второй[85]; а ведь карфагенцев среди нас еще очень много!

Храните как можно дольше золотые монеты и серебряные пятифранковики. Этот совет продиктован опытностью. В самом деле, монета достоинством в пять франков все еще вызывает уважение; прежде чем ее потратить, человек дважды подумает; такая монета — основное блюдо в кошельке. А мелочь утекает сквозь пальцы, как вода.

Друг детства, попавший в беду? Скажите лучше, бочка Данаид.

Держитесь подальше от новых изобретений, таких, как: макассарское масло[86], порошок для бритья, омолаживающая масса, пробковые пояса-скафандры, кофеварки, трости-удочки, зонтики в жестяных футлярах, стенные кровати, экономические плиты, которые обходятся в сотню раз дороже обычных, камины ценой в сто экю, которые не нуждаются в дровах, искусственный мрамор, бесшовные сапоги и прочее в том же роде. Как правило, все экономические вещи либо дороги, либо неупотребительны.

Живет на свете бравый земледелец, который несколько лет назад изобрел способ с помощью ежегодной подрезки не дать винограду мокнуть. Способ этот в самом деле способен противостоять порче, которая губит драгоценный урожай; однако достопочтенный изобретатель не учел, что виноградник в пятьдесят — шестьдесят арпанов за один день не подрежешь, сколько бы рабочих на нем ни трудилось, и покуда одни кусты будут подвергаться обрезанию, другие успеют созреть.

Изобретение это, замечательное и хитроумное, годится только для тех, чьи виноградники не превышают двух арпанов, для остальных же виноградарей оно бесполезно. Пример этот выбран из тысячи схожих; он показался нам самым убедительным.

Вообще же изобретения такого рода суть не что иное, как самый страшный из налогов, какой взимают с почтенных буржуа. Не стоит обвинять нас в ненависти к изобретателям; изобретения по-настоящему полезные вызывают у нас искреннее восхищение; другое дело предложения шарлатанов; по их поводу мы можем сказать только одно:

Подождите, пока новое изобретение пройдет проверку опытом и заслужит всеобщее одобрение, и только после этого выкладывайте за него свои кровные десять, двадцать, тридцать или даже сорок франков.

Вы сын: рано или поздно вы станете отцом, если, конечно, не…

Вы сын… В таком случае вы наверняка помните кошель… тот самый, который хранился в укромном месте… Батюшка ваш никогда не проверял его содержимое, и время от времени вы со спокойной душой запускали в него руку. Вы уверяли себя, что никто ничего не заметит. Более того, вы говорили себе: «Батюшка должен был преподать мне уроки аккуратности, бережливости, хозяйственности; я решился его испытать и вижу, что он не выказывает ни памятливости, ни внимательности, а ведь для отца семейства это добродетели первостепенные. Господь избрал меня, чтобы его покарать…»

Если сегодня вы стали отцом, значит, тот урок вы преподали и самому себе. Так что мы припоминаем его на всякий случай… на случай, если вам недостает памятливости.

Никогда не предлагайте знакомым дамам сопроводить их в театр.

А вдруг пойдет дождь?

Впрочем, если дама выказывает к вам особое расположение, три франка, уплаченные кучеру, могут стать полезным вложением денег.

Единственный экипаж, который позволительно иметь старому холостяку, это двухместная карета; и никаких откидных скамеечек.

Если холостяк вздумает завести берлину или ландо, он погиб!

Скольких женщин ему придется развозить по домам! А ведь три пожилых дамы в вашей коляске, это… это хуже ограбления!

Порой одна женщина обкрадывает другую самым чудовищным образом.

Поскольку порядочных женщин на свете столько же, сколько порядочных мужчин, мы советуем эти последним соблюдать в любви величайшую сдержанность и осторожность.

Если ваша жена уверяет вас, что на сто луидоров, полученные от вас, она купила украшение, которое стоит в два с половиной раза дороже, — тогда, даже если украшение на самом деле еще более драгоценно, сомнений быть не может: вас обокрали, хотя и без взлома.

Бедный невинный малыш! Ему десять лет; он не знает света, не знает ни мужчин, ни женщин!.. Он был единственным сыном.

Вот он прыгает от радости, грызет драже и конфеты; он счастлив, как актриса, удостоившаяся рукоплесканий. В доме только что состоялись крестины, и крестный его сестрички подарил ему вместе с конфетами отличную игрушечную саблю. Мальчуган так любит доброго крестного[87].

В двадцать пять лет он обнаружит, что его обокрали; зато сколько подарков он получит до тех пор!

Старший сын может быть обворован таким образом дважды и даже трижды.

За этот разбой законы не карают.

Вы, бедный мальчуган, против него бессильны, и батюшка ваш тоже.

Вам не остается ничего другого, кроме как нежно любить вашу милую сестричку.

Недаром в прежние времена барышень воспитывали в монастырях; очень мудрое обыкновение.

Если один из ваших родственников занимается торговлей, ничего у него не покупайте, ибо:

1) торговаться вы не посмеете, а если товар окажется плох, не решитесь возроптать;

2) если он знает, что вы богаты, то откажет вам в кредите, и вы потеряете деньги, которые могли бы заработать на процентах с капитала;

3) он обманет вас с большей легкостью, чем посторонний.

Все сказанное касается также близких друзей.

Помните, что с поставщиками надо обходиться, как с военным противником.

Есть два достопочтенных разряда французских граждан, с которыми надо держать ухо востро: нормандцы и гасконцы[88].

Вы врач, стряпчий, нотариус и проч., одним словом, человек публичный; в таком случае имейте в виду:

Если к вам явится господин, который занимал или до сих пор занимает высокое положение в свете; если этот господин… (впрочем, наша мысль в равной степени относится и к дамам),

Если этот господин или эта дама, которые, в силу своего происхождения, должны выказывать надменность, гордыню, спесь, высокомерие, бесцеремонность в обхождении с вами, человеком незнатным и — поскольку у вас есть профессия — стоящим на социальной лестнице ниже их, никакой профессии не имеющих либо занимающих должность, которая щедро вознаграждается, но не требует ровно никаких усилий, —

Так вот, если этот господин или эта дама, отложив гордыню, являются к вам и желают говорить о делах…

Имейте в виду, что для вас это очень дурной знак.

Она входит, садится; вы ее знаете, вы польщены ее визитом. Тон у нее наполовину молящий, наполовину надменный. Манеры изысканные, учтивость безупречная, как то и принято в большом свете… Вы отвечаете вежливо, но сдержанно. Визит продолжается.

Внезапно вас просят выйти на несколько минут по срочному делу.

«Ах, Боже мой! — говорит ваша гостья с прелестной улыбкой. — Ступайте, сударь, я подожду».

Содрогнитесь от ужаса: это означает, что у вас собираются взять взаймы деньги, крупную сумму денег, которую вы никогда не получите назад.

По вашем возвращении вам сделают предложение, от которого вы не сможете отказаться.

Предки наши имели многие обыкновения, которые на первый взгляд кажутся странными; тем не менее зарешеченное окошко во входной двери, сквозь которое хозяин дома в смутные времена мог выяснить, кто именно к нему пришел, было вещью весьма полезной и избавляло от множества глупостей.

В иных провинциальных городах такое окошко существует до сих пор.

Нынче в Париже некоторые люди, страдающие от обилия кредиторов, с той же целью проделывают во входной двери амбразуру.

Но все эти хитроумные уловки помогают очень мало. Хозяину дома недостает слуг, у которых хватило бы ума разгадать природу человека, стоящего за дверью.

Единственное спасение — глубокое знание физиогномики Лафатера и большая находчивость.

Один только что приобрел загородное поместье;

Второй только что вложил деньги в государственную ренту;

Третьему предстоит крупная выплата;

Четвертый только что объявил о банкротстве, и проч. Человек проницательный способен разгадать, какого рода затруднение испытывает почтенный попрошайка, благородный заёмщик.

Если затруднение это временное, тогда с легким сердцем давайте взаймы, но только под надежный залог и постарайтесь до окончания срока поменьше видеться с заёмщком.

Если же графиня берет деньги взаймы потому, что она разорилась, пощупайте свой пульс и решите, можете ли вы по доброй воле подвергнуть себя кровопусканию.

Вы — женщина милая, элегантная, богатая — дружите с другой женщиной, такой же милой, остроумной, добросердечной и богатой.

Ни в коем случае не ссужайте вашей приятельнице ни кашемировую шаль, ни платья, ни украшения.

Никакого злого умысла; но сегодня вы даете вашей доброй знакомой шаль на один вечер, чтобы она могла явиться на балу в греческом или иудейском тюрбане.

А назавтра ваша горничная приносит вам шаль, разрезанную на восемь частей: парикмахер не знал, что ваши нежные чувства так далеко не простираются, и безжалостной рукой разрезал шаль на восемь кусков.

Если из печати выходит какая-нибудь недлинная, но очень увлекательная брошюрка, имейте в виду, что Делоне, книгопродавец из Пале-Руаяля, выложил ее у себя на прилавке и, чтобы привлечь к ней внимание публики, даже разрезал страницы, так что ничто не помешает вам прочесть ее совершенно бесплатно.

С новыми роскошными кофейнями дело обстоит точно так же, как с новыми министерствами: платить придется вам.

Бойтесь дуэлянтов: они ссорятся с вами нарочно для того, чтобы вызвать на поединок, а потом откушать за ваш счет завтрак стоимостью в сорок или пятьдесят франков.

Если вы едете по парижским улицам в наемном кабриолете, кучер которого имеет собственную лошадь, не сомневайтесь, что вы услышите множество жалоб по поводу того, что овес вздорожал, а другие кучера — подлые завистники; вообще кучер ваш занимается извозом себе в убыток; гораздо выгоднее было бы нанимать лошадь от хозяина, и проч., и проч.

Если же лошадь кучеру не принадлежит, тогда вы услышите совсем другую песню:

Владельцы лошадей требуют за них непомерные суммы.

Кучер человек бедный, едва сводит концы с концами, а ведь у него жена и дети.

За день вы у него первый седок.

Сам он отставной военный.

Одним словом, вы всегда заплатите такому словоохотливому кучеру больше, чем такому, который не проронит ни слова.

Мало кто платит точно по таксе; мы знали лишь одного почтеннейшего господина, который отмерял деньги с точностью, достойной шекспировского Шейлока[89].

Когда покупаете билет в театр, всегда внимательно пересчитывайте сдачу.

То же касается и Казначейства.

Порой клиентам пытаются сбыть фальшивую монету.

Но особенно внимательными следует быть, когда имеешь дело с целыми столбиками монет, завернутыми в бумажки, на которых написано: «Монеты достоинством в один франк, в два франка и проч.».

Дети в пансионе каждый год ждут не дождутся торжественного дня.

Этот день — именины почтенного наставника; дети заранее сговариваются о подарке. Они выясняют у супруги педагога, чем можно порадовать именинника.

«Нет-нет, — отвечает та в смущении, — я вам ничего не скажу; в прошлом году вы подарили дюжину столовых приборов — и сами помните, как сердился ваш учитель; даже не хотел вас отпускать домой; нет, дарить ничего не нужно».

Эти слова только подливают масла в огонь; дети собирают деньги, смеются над теми, кто сдал мало; идет соревнование: кто выпросит у родителей более крупную сумму; некоторые жертвуют на подарок деньги, выданные им на мелкие расходы. О этот возраст невинности! С каким чистосердечием, с каким восторгом юные существа позволяют себя обмануть!

Они преподносят супницу. Наставник гневается, бранит их, и скромность его предстает во всем своем блеске. Он нехотя распускает их по домам и грозит суровыми карами на следующий год, если подобный скандал повторится. Еще десять лет, и сервиз будет собран полностью. «Добрые детки!» — говорит он супруге. А потом еще долго заверяет каждого из родителей, что его сын делает успехи, что из него выйдет толк, что это прелесть что за мальчуган!

Итальянский язык за двадцать четыре урока; мнемотехника за двенадцать занятий; музыка за тридцать два урока; чистописание за двенадцать уроков и проч.

Мы не опустимся до комментирования всех этих случаев шарлатанства.

Сказанное относится также к портретам за один луидор и два сеанса.

В Лондоне консультации любого рода стоят очень дорого, причем всякое мнение сходит за консультацию. Знаменитый адвокат Драйездаст[90] проходит по Уолл-стрит; некий купец показывает ему шиллинг и спрашивает, не фальшивый ли он. «Ни в малейшей степени, — отвечает адвокат, опуская монету в свой карман, — второй, который с вас причитается, уплатите в следующий раз».

Мораль: если поедете в Англию и будете говорить с врачом или адвокатом, забудьте о том, что на свете существуют знаки вопроса.

Охранять следует не только свой кошелек, но и свою репутацию.

Мошенники, готовящиеся объявить о своем банкротстве, могут предложить вам выгодное дело; интересуют их только ваше честное имя и незапятнанная репутация; это приманка, на которую они надеются поймать множество простофиль. Вы, чистый и наивный юноша, вы, порядочный человек в зрелых летах, вы и помыслить не можете, что почтенные хорошо одетые и хорошо рассуждающие люди, которые приезжают за вами в экипаже, привозят вас в прекрасный особняк и угощают роскошным обедом, могут оказаться мошенниками.

А между тем так оно и есть. Потерять несколько экю не страшно, куда страшнее лишиться незапятнанной репутации, иначе говоря, права со спокойным сердцем смотреть на себя в зеркало.

Если нахлебник не умеет шутить, ничего не знает и бранит кушанья, значит, он вас обкрадывает.

Сколько мужей без зазрения совести проедают имущество своих жен или детей. А сколько жен бросают деньги на ветер и ведут себя с величайшим легкомыслием!

Следовало бы выдавать всех женщин замуж с условием раздельного владения имуществом; впрочем, положения с наследством это все равно не изменит.

Женщина, которая отдает все свое состояние мужу, поступает очень глупо.

Впрочем, в благодеяниях, как и в любви, есть свое кокетство.

Что вы скажете о тех немецких банкирах, которые с тевтонской добросовестностью присылают нам билеты лотерей, где разыгрываются поместья Энгельталь, Сигмаринген, Гогенлиген и проч.? Они, должно быть, полагают, что мы такие же простаки, как их соотечественники! Мы надеемся, что ни одному из наших читателей никогда не случилось отдать кровные двадцать франков за такой лотерейный билет.

Покупать цветы на Цветочной набережной — безнадежная и безграничная глупость, которая, однако же, совершается ежедневно; тысячи розовых кустов увядают на окнах, отравленные известкой, которая заполняет горшок вместо земли. Парижские буржуа, торговцы с улицы Сен-Дени, вы неисправимы!..

Завести поместье вблизи Парижа — это все равно что засеять поле зерном в то самое время, когда птицы выкармливают птенцов. Или позаботьтесь о том, чтобы вас отделяло от столицы по меньшей мере двадцать лье, или вовсе не покупайте поместья.

Есть моты и погубители, которым мало проесть собственное состояние, они хотят рикошетом промотать еще и состояние ни в чем не повинных сограждан. Они развращают честное сословие рабочих и работниц и портят своей безрассудной щедростью полезную часть нации, прививая ей новые потребности: вместо того чтобы отвести нацию от революционной бездны, они толкают ее к новым революциям.

Одно из самых коварных обыкновений этих молодых людей состоит в том, что они дают один, два и даже целых пять франков рабочим и работницам, которые доставляют им от своих хозяев сапоги и фраки, белье и шляпы, и проч., и проч.; в результате когда честный буржуа изредка, в знак своей беспримерной милости дает им ту скромную награду, какой они как раз и заслуживают, то вместо благодарности получает в ответ грубую брань.

Повторяем, в интересах нравственности необходимо предписать, чтобы ремесленники доставляли свои изделия без доплаты; отравлять самые истоки торговли преступно.

О врачах ничего дурного лучше не говорить; если мы живы, то не имеем права жаловаться; тем не менее врачи тоже идут порой на некоторые хитрости и доставляют дополнительный заработок аптекарям. Заметьте, что каждый год в моду входит какое-нибудь особое снадобье: то саго, то салеп. Были годы, когда все нужно было есть с добавлением салепа; потом его заменило саго. Потом все увлеклись аррорутом[91], потом, с легкой руки Вальтера Скотта, повсюду воцарился исландский лишайник, потом местные пиявки в сочетании с водой из Сены, потом слабительное питье; снадобья меняются, но неизменным остается тот факт, что чем они моднее, тем дороже; а между тем с ними все происходит так же, как с нашими литераторами, которые столько раз переиздают свои сочинения, что мы в конце концов выучиваем их едва ли не наизусть. Прежде чем покупать книгу, ознакомьтесь с кратким содержанием.

Никогда никому не открывайте, где хранится ваше завещание и что в нем говорится.

Старые холостяки, бездетные дядюшки, старые дамы, копящие деньги для дальних родственников, порядочные люди, нажившие состояние, ныне и присно к вам обращаюсь я; запомните раз и навсегда: завещанию не место в вашем доме; его следует хранить у нотариуса; это — выбор самый мудрый и самый надежный.

В какой бы компании вы ни находились, если вокруг стола, за которым идет игра в экарте, собралась толпа, а вы поставили на кого-то из игроков, не сводите глаз со своих денег и не пропустите момент расчета, иначе, как ни старайтесь, денег своих вы не получите; к ним еще прежде вас протянется целая дюжина рук.

Есть люди, которые забавы ради забирают и прячут ваши деньги; другие устраивают шутки крайне дурного тона с чужими драгоценностями. В результате деньги или драгоценность пропадают, и самые смехотворные сомнения, самые отвратительные подозрения закрадываются в душу каждого из присутствующих. Деньги каким-то чудом оказываются в сапоге, серьга — в оборке бального платья или под подушкой кресла, и все это приписывают капризам божества, на чей счет относят вообще множество происшествий; имя ему — СЛУЧАЙ.

Общий совет: не шутите с дорогими вещами; мало того что шутки эти — дурного тона, они всегда плохо кончаются, не говоря уже о том, что порой вы совершенно случайно теряете при этом деньги.

Вставная глава ПОКУШЕНИЯ НА ВАШ КОШЕЛЕК, СОВЕРШАЕМЫЕ В БОЖЬЕМ ХРАМЕ

Мы собрали все, что касается до добровольных налогов, взимаемых с набожных прихожан, в одну главу.

Она тем более достойна внимания читателей, что именно члены Церковного совета подвергают самолюбие наше самым тяжким испытаниям. Они заставляют нас выбирать между любовью к самим себе и любовью к деньгам, и последняя чаше всего проигрывает.

Для начала воздадим справедливость французскому духовенству, чьи нравы никогда еще не были так чисты, образ жизни так скромен, а влияние, приближающее нас к золотому веку, так благотворно.

Следственно, ежедневные сражения за христианские кошельки ведут не священники, а те, кого совершенно напрасно именуют низшим духовенством, как то:

церковные служки и церковные сторожа, ризничие и певчие, и проч., но прежде всего мирская власть, именуемая Церковным советом, каковой совет призван управлять доходами Церкви. А откуда у Церкви доходы? Какой она производит продукт, кроме душ человеческих? Сейчас узнаете.

Поговорим о вас.

Вы либо постоянно ходите в церковь, либо не ходите в нее вовсе.

Если вы в нее ходите

Каждое воскресенье сбор пожертвований совершается три, а то и четыре раза.

Кроме того, набожным католикам приходится платить за стулья[92]; в год с каждого набегает до тридцати франков.

Все другие конфессии открыли двери своих храмов для всех желающих и не затрудняют верующих ежедневными поборами. Эта особенность галликанской церкви бросается в глаза всем иностранцам и наносит большой ущерб ее репутации. Мы сообщаем об этом потому, что французское духовенство славится своей щедростью, Франция — своей учтивостью, а наши кошельки — скудностью своего содержания.

Если вы идете в церковь, приносите стул с собой; ничего постыдного в этом нет.

В одиннадцатом веке дамы являлись в храм в сопровождении пажа с бархатной подушкой. Сегодня у людей столько тщеславия, что этот обычай будет совсем несложно ввести в моду: ведь тогда каждый сможет показать, что у него есть лакеи.

Первый сбор пожертвований

«Подайте, пожалуйста, на бедных!» После чего официальная алебарда трижды ударяет в каменный пол церкви и ризничий протягивает вам остроносый колпак острием вниз.

Пожертвование добровольное, это мы знаем; но как тонок расчет: вы окружены толпой; деньги собирают на бедных; сумма зависит только от вас; все располагает вас к милосердию; вдобавок женщина, сдающая напрокат стулья, снабдила вас мелочью; соседка ваша уже кинула свою дань в епископский колпак, а вы чем хуже?

За моралью отсылаем вас к третьему параграфу этой книги.

Второй сбор пожертвований

«На нужды церкви!» И снова алебарда и колпак.

Вклейте в ваш молитвенник статью бюджета, касающуюся расходов на религиозные нужды, и укрепляйтесь в твердости при виде цифры в двадцать миллионов, не считая лесов[93].

Третий сбор пожертвований

Иногда вдобавок собирают деньги на малые семинарии.

Об этом уже шла речь в первом параграфе второй книги.

Те почтенные особы, которые положили себе за правило не жертвовать ничего и никогда, укрепляют свой дух следующими замечаниями:

«Я хожу в церковь, чтобы молиться.

Настоящий христианин всецело посвящает себя молитве.

Золото и серебро суть презренный металл.

Нам заповедано его сторониться.

Посему мы не можем думать одновременно о Боге и о деньгах».

Между прочим, эти мудрые мысли позволяют сохранить в год примерно пятьдесят семь франков, а именно:

Пятьдесят четыре воскресенья по семьдесят пять сантимов дают сорок франков пятьдесят сантимов.

Семнадцать праздников по одному франку дают семнадцать франков.

Итого пятьдесят семь франков пятьдесят сантимов.

Если вы не ходите в церковь

Даже если вы дурной христианин, есть четыре случая, в которых вам не дано увильнуть от посещения церкви.

Крестины. — Вы еще дитя; в этом случае платят за вас. Насчет крестных и крестников смотрите параграф 22.

Первое причастие. — Вы уже выросли, но, поскольку вы еще не знаете света, платят за вас по-прежнему родители.

Свадьба. — День свадьбы полон опасностей и ловушек. Можно ли представить, что новобрачный откажет в пожертвовании в тот единственный в своем роде день, когда он уже имеет жену, но все еще ее не имеет?

Между тем кому бы ни был посвящен алтарь — скромнейшему из святых или Пресвятой Деве, на все есть свой тариф:

Вас венчает кюре, или викарий,

или священник без прихода.

Венчальный покров у вас большой,

роскошный,

обычный,

малый

или самый заурядный.

Можно обвенчаться в восемь утра, придя в церковь пешком, в затрапезном платье, получить благословение под самым заурядным покровом, от самого простого священника, пред алтарем, посвященным святому столь скромному, что он не удостоился даже картины в своей часовне, — и быть счастливым в браке.

Когда вы с тяжелым сердцем и смиренным видом приходите в ризницу обсуждать с господином викарием стоимость вашего венчания, не пугайтесь презрительной улыбки, которой встретят вас все, с кем вы будете иметь дело.

Отвечайте — и однажды это вам зачтется — «Отец мой, нам заповедано смирение, я человек смиренный и скромный».

Если вы человек титулованный, отвечайте, что против пышной церемонии возражает ваш тесть; но вначале убедитесь, что его нет поблизости.

Если вам возразят, что богатое венчание необходимо, дабы громче славить Господа, отвечайте, что «Господня слава сияет в чистых сердцах и добрых намерениях».

Мы прекрасно понимаем, что в ризнице вам придется нелегко; но зато по выходе из церкви вы вздохнете полной грудью! Вы насладитесь округлыми формами вашего кошелька! Из тех же соображений не платите дорого за свечи, не хвалитесь своим золотом перед прохожими, лучше раздайте его бедным.

Вы все обсудили, за все заплатили. В окружении вашего нового семейства вы прибываете в храм, дабы, к счастью или к несчастью, переменить свою жизнь; тут является церковный служка и на глазах у всей компании требует с вас белые перчатки и ленты того же цвета.

Вы совершенно упустили из виду этого служку, а он торжествует! Если он останется без белых перчаток, это такой дурной знак! Вдобавок вся семья стоит поблизости, невеста не сводит с вас глаз. «Купите себе перчатки!» Этим ответом вы подписали сами себе приговор.

Служка не преминет натянуть на руки перчатки ослепительной белизны. Но вы дорого заплатите за этот белоснежный цвет; в ту секунду, когда вы возьметесь за кошелек, к вам ринутся церковный сторож, ризничий и певчие, каждый со своей законной просьбой. А если вы, на свою беду, замешкаетесь, набегут и нищие!..

Постарайтесь дать служке и на бедных как можно меньше; служка тотчас отвернется к толпе: Quos ego![94] Нищих как ветром сдует.

Когда вы покинете храм, служка снимет белые перчатки и положит их в шкаф, где они займут место рядом с парой черных перчаток. Эти две пары перчаток — день и ночь, жизнь и смерть. Каждый раз, когда ему приходится надевать ту или другую, он разглаживает их с отеческой заботливостью; он хорошо помнит, сколько раз эти перчатки ему пригождались, и часто рассказывает об этом церковному сторожу; он очень ими доволен.

Бывший церковный служка, сообщивший нам эти детали, уверял нас, что никогда не покупал больше двух пар перчаток за квартал и зарабатывал на этом деле худо-бедно от восьми до девяти сотен франков.

Запомните раз и навсегда: ведете ли вы вашу жену к венцу или опускаете в могилу, не стоит из ложного тщеславия потакать любви служек к перчаткам.

Сказанное касается также черного крепа на алебарде и лент, которыми ее украшают и в радости, и в горе.

Насчет похорон можно было бы сказать очень многое; здесь потребно постоянное присутствие духа. Если вы наследник, но в самом деле скорбите, поручите заботу о траурной процессии и церковной службе какому-нибудь бедному родственнику, обойденному в завещании: он посмотрит на вещи более здраво.

Траурная процессия и церковная служба грозят вам множеством опасностей.

Миг, когда один из ваших друзей принимает участие в этой процессии в горизонтальном виде и покидает дом ногами вперед, пролетает так быстро и забывается так скоро, что здесь наиболее уместна чрезвычайная простота.

Неужели вы будете сильнее скорбеть о покойном, если заодно с ним исчезнут семнадцать или восемнадцать сотен, две, три или даже шесть тысяч франков?

* * *

Люди здравомыслящие выбирают похоронные дроги для бедных.

Мы поддерживаем этот выбор.

Нарисуйте похоронные дроги на листе бумаге, и этот простой и красноречивый странствующий кенотаф изумит вас чистотою своих очертаний. Он потрясает воображение. Он делает смерть трогательной и прекрасной.

Ему отдают предпочтение богатые люди.

Люди, прославленные своими талантами и силой характера, выражали желание отправиться в последний путь именно в этом экипаже.

Этого хотели истинные христиане.

Простота всегда прекрасна.

— Видите вон тот катафалк?

— Он самый дешевый из всех.

* * *

Перья, серебряные «слезы», факелы, кони в пышных попонах — ничто не может заставить забыть о смерти, а между тем за это великолепие на час приходится отдать похоронной конторе тысячу франков.

* * *

Имейте в виду, что всегда можно сослаться на желание покойного быть похороненным как можно более скромно.

Люди, которые скорбят об ушедшем друге, провожают его в последний путь пешком, если, конечно, нет дождя. А если дождь есть, их поведение становится еще более самоотверженным.

Похоронные экипажи стоят очень дорого.

И вообще, истинное горе — в сердце человека, а не в медленном и ровном шаге лошадей из похоронного кортежа.

* * *

Свадьба и похороны — два случая, когда человек, имеющий философию, веру и принципы, обязан беречь деньги.

Между тем в обоих этих случаях от вас ожидают наибольшей щедрости, потому что страсть чуждается расчетов, а вы пребываете в первом случае во власти радости, во втором — во власти печали. А ведь печаль и радость — два главных человеческих чувства; все остальные из них вытекают.

Когда вам принесут на дом готовые гостии, чтобы вы в следующее воскресенье отнесли их в церковь[95], вы легко можете уклониться от этого религиозного налога: стоит только велеть вашему привратнику передать служке и певчему, что вы уехали за город.

Этой системой можно загородиться лучше, чем системой Лоу[96].

Анекдот

Роз, председатель парижской Счетной палаты и академик, был столь же скуп, сколь и остроумен. В январе 1701 года он смертельно заболел; при виде священников, которые, собравшись у его постели, наперебой обещали вознести самые пылкие молитвы за спасение его души, он подозвал жену, у которой достало присутствия духа просто плакать, и сказал: «Любезная жена, если во время похорон эти господа будут сулить вызволить меня своими молитвами из чистилища, не тратьте денег: я подожду, спешить некуда».

<emphasis>Краткое содержание книги второй</emphasis>

Поскольку нынче мода на краткие пересказы содержания, мы взяли на себя труд сами подвести итоги каждой из книг нашего сочинения, иначе того и гляди отыщется ловкач от литературы, который лишит нас плода наших трудов.

Как видите, говорим мы порядочным людям всех сортов, в этой жизни недостаточно пить и есть в свое удовольствие, надобно еще обладать некоторой сметливостью.

Имея при себе наше сочинение, вы сможете избежать поборов, о которых рассказано в шести десятках параграфов книги второй.

Мы подсчитали общую сумму этих поборов, жертвами которых становятся многие неосторожные богачи; она доходит до двенадцати тысяч франков с человека в год.

Заметьте, для сбережения этих двенадцати тысяч, которые могут доставить вам столько разнообразных радостей, необходима величайшая предусмотрительность.

На этом пути ждет вас подводный риф, камень преткновения. Вообразите суровое существо с гневным челом и пронзительным взглядом, дикими речами и нелюбезным обхождением; существо это ненавидит всех смертных, трясется над своими деньгами и смотрит с подозрением на всех и каждого.

Фи!.. Фи, какая гадость! Если вы таковы, это значит, что на всех парусах несетесь к подводному рифу, ибо рискуете завоевать репутацию скупца, человека жестокосердого; в наш век, век экономических ужинов, благотворительных комитетов, комитетов отцовских и материнских, в век, когда всякого глупца, который пожертвует пятнадцать су на братскую похлебку, объявляют филантропом, такая репутация для человека из хорошего общества губительна.

Правда, нам известны несколько титулованных особ, обладающих изысканными манерами и глубокими познаниями, которые предпочитают слыть в свете скрягами и скопидомами и доставлять себе сладостное блаженство, творя добро втайне. Между прочим, особы эти заметили, что те, кто именуют их скрягами, произносят свой приговор тоном не осуждающим, а снисходительным; ибо одна мысль заглушает все остальные: скряги богаты; по этой причине к ним относятся с уважением, от них с радостью принимают приглашение на обед, их именуют почтеннейшими, скряги же, зная, что людей обсуждают только в их отсутствие, находят в себе мужество пренебречь той силой, которая имеет власть над парижанами и всем известна под названием что скажут люди.

В столице что скажут люди — сила могущественная; бороться против нее очень трудно; рецепт этой борьбы мы приберегли для нашего краткого содержания; ведь должна же содержаться в кратком содержании хоть одна мысль.

Если вы решитесь защищать ваш кошелек unguibus et rostro[97], изучите все премудрости французской учтивости, приобретите ту изысканность манер, ту обходительность речей, ту прелесть взглядов, которые сообщают отказу пленительный лоск. Выучитесь произносить елейные фразы, напичканные выражениями «большая честь», «я польщен» и проч. — всем тем, что заставляет именовать вас душкой.

Если в Париже вас называют душкой, вам бояться нечего. Душка — это тот самый, кого наши предки именовали перлом создания. Что такой человек ни сделай, все будет превосходно, справедливо и благородно.

Конечно, подняться на такую высоту, ничем не поступившись, нелегко; однако парижанам известны несколько человек, которые проедают свое состояние, не делясь ни с кем, и тем не менее слывут душками. Если встретитесь с ними в свете, изучайте их так же внимательно, как изучает художник свою модель.

Мы подходим к концу этой части нашего сочинения, и великая печаль снедает нам душу. Ведь нам предстоит сообщить, что существуют налоги неотвратимые, что есть на свете справедливые требования, отклонить которые способен только грубиян или гарпагон. Мы объявляем законными и одобряем следующие выплаты:

савояру, который метет бульвар перед вашими ногами, — одно су;

посыльному, который в дождливый день услужливо перебрасывает через уличный ручей спасительную доску, чтобы вы не замочили ног и не простудились, — одно су.

Скупец Шаплен, автор «Девственницы», однажды по дороге в Академию предпочел отказаться от подобной услуги — и умер[98].

Есть еще музыканты, которые стелют на землю носовой платок, ставят по его углам четыре свечки и дают концерт под открытым небом; если у вас есть время, послушайте и заплатите, только берегите карманные часы.

Или, например, вы едете с дамой в театр, и капельдинерша, такая отзывчивая и такая сообразительная, не только открывает вам нанятую ложу, но и приносит маленькую скамеечку; она хочет, чтобы ваша дама уселась поудобнее и чтобы ноги у нее были в тепле.

А бывает, что услужливый незнакомец открывает дверь вашего экипажа или провозглашает громовым голосом: «Где люди господина Такого-то?» Люди! За одно это слово не жалко заплатить!

Если вы обедаете в ресторации, барды-оборванцы запоют под дверью: вспомните о Гомере!

Есть тысяча подобных мелких услуг, которые вам оказывают помимо вашей воли.

Невозможно ничего не дать кучерам и слугам в кофейне или ресторации, невозможно не купить календарь у почтальона, невозможно не подарить монету к Новому году мальчишкам-ныряльщикам, ничего не оставить на прощанье слугам загородного поместья, где вы побывали в гостях, и ничего не дать посыльным, которые принесли вам подарки, и проч., и проч.

Правда, нам известны достойнейшие особы, которые освобождают себя от этих разорительных обязательств (см. в параграфе 10), но это не мешает нам признать, что эти мелкие выплаты законны; приличия требуют раскошеливаться не ропща. В самом деле, попробуйте ничего не дать чужим слугам и проверьте, достанутся ли вам вино и мороженое, особенно на балу у министра; одним словом, разочтите, что, если мотовство предосудительно, скупость смешна.

Книга третья ПРОМЫСЛЫ ВЫСШЕГО ПОЛЕТА

Глава первая О НОТАРИУСЕ И СТРЯПЧЕМ, ИЛИ ТРАКТАТ ОБ ОПАСНОСТИ, КОТОРОЙ ПОДВЕРГАЮТСЯ ДЕНЬГИ В ИХ КОНТОРАХ

Есть разряды общества, осужденные быть предметом насмешек: таковы врачи и нотариусы, прокуроры и судебные исполнители, нормандцы и гасконцы и проч. Люди эти никогда не обижаются на насмешки и не возражают против них; да и как возразишь с набитым ртом? Из всех перечисленных гасконцы считаются наименее богатыми, тем не менее они единственные, кто за последние сто лет принимал хоть какое-то участие в управлении Францией. Не будем даже вспоминать Эпернонов и Лозенов[99] дореволюционной эпохи, обратимся ко временам Конвента, Империи и восстановленного королевского правления; кого мы видим у кормила власти? одних лишь гасконцев: господ Лене, Равеза, Деказа, Виллеля, Мартиньяка[100]. Из всех королей, сотворенных Бонапартом, на троне усидел лишь один — Бернадот[101]. А все потому, что гасконец.

Все сказанное есть не что иное, как риторическая фигура, призванная доказать, что мы ни в малейшей степени не ставим под сомнение честность и порядочность господ нотариусов, стряпчих и судебных исполнителей. Мы прекрасно понимаем, что, раз уж никто не должен уйти от правосудия, несмышленое это правосудие нуждается в исполнителях, но поскольку в подлунном мире наши недостатки суть продолжение наших достоинств, то, приняв за аксиому, что среди всех общественных, юридических, министерских и политических изобретений должности нотариуса, стряпчего и судебного исполнителя являются изобретением самым законным и самым благодетельным, мы можем позволить себе исследовать те опасности, которые сопряжены с этими благодеяниями. Маниок кормит негров; но, если его корни не высушить как следует, они превращаются в отраву.

Нынче юридическая наука достигла таких высочайших степеней совершенства, что даже контракт, составленный по всей форме и превосходно истолкованный, порой не означает вовсе ничего; и кто-то еще надеется в этих условиях обойтись без нотариусов, которые представляют собой своего рода компании, страхующие от туманных формулировок, или без стряпчих, которые в сфере правосудия — все равно что старинные секунданты на судебном поединке![102] Секунданты эти вооружали бойцов, надевали на них кирасы, проверяли, остро ли наточены шпаги, а затем каждый уверял собравшуюся толпу, что прав именно его подопечный. Черт подери! Будем справедливы и признаем за теми и другими служителями правосудия древнее монархическое и феодальное достоинство.

Признаем также, что деятельность этих служителей претерпела значительные изменения, что сами они преобразились чудесным образом, и воздадим должное бесконечному совершенствованию рода человеческого, которое никого не обходит стороной.

Кто такие были в прежние времена стряпчий и нотариальный советник? Самые угрюмые и неприятные существа в мире: стряпчий всегда ходил в черном, нахлобучивал на голову пышный классический парик, говорил только о чужих делах, причем употреблял варварские слова, оскорблявшие слух; зарывшись с головой в горы ветхих бумажек, он исследовал купчие, покрытые вековой пылью, и, до смешного преданный своему клиенту, был готов ради него разбиться в лепешку; стряпчие никогда не бывали в свете и проводили время только в своем кругу; наконец, стряпчий, который сорил деньгами, слыл чудовищем, а того, который отважился бы приехать в Шатле[103] в экипаже, сочли бы умалишенным. По прошествии полувека, проведенного в тяжких трудах на ниве судопроизводства, стряпчий уходил на покой и удалялся в загородное поместье, где единственной его забавой было наблюдение за стаями ворон, напоминавшими ему достопочтенную корпорацию стряпчих в дни общих собраний. В конце концов стряпчих стали воспринимать как тихих безумцев, не представляющих опасности для окружающих.

Совсем напротив, нынешний стряпчий[104] — юноша любезный, веселый и остроумный, одетый не хуже, чем любой из завсегдатаев кофейни Тортони[105]; он посещает балы, празднества и концерты; жена его своими туалетами затмевает славнейших придворных красавиц; наш стряпчий презирает все, что не элегантно; кабинет его подобен будуару, а библиотеку свою он носит в голове; он смеется над вещами самыми серьезными, ведь наша прекрасная Франция тем и хороша, что здесь все принимают шутя. «Мы лишим его права собственности, мы возбудим против него судебное преследование», — все это произносится тоном Полишинеля. Стряпчие разъезжают в кабриолетах, играют в экарте, их писцы сочиняют водевили[106], и, если верить им, никому это еще не повредило.

Нотариусы дольше сопротивлялись совершенствованию; их убеждения дольше противостояли новым идеям; но в конце концов и они захотели стать наравне с веком, так что ныне нет ничего более обыкновенного, чем гостиная, где танцуют нотариус, врач, стряпчий, судебный исполнитель и судья. Если бы Господь благоволил прибавить к ним еще и священнослужителя, можно было бы спокойно умереть прямо на балу; ведь при вашем последнем вздохе присутствовали бы представители всех четырех средневековых факультетов: права, медицины, богословия и свободных искусств, и вы бы успели даже составить завещание по всей форме.

Остались еще простаки, которые воображают, будто в обязанности стряпчего входит посещать Дворец правосудия, помогать своим клиентам и выискивать для них в Своде законов полезные статьи, а в обязанности нотариуса — составлять договоры и вникать в намерения договаривающихся сторон; все это годилось для прошлого века, где всякая вещь обретала идеальную форму, всякое сословие имело набор непременных обязанностей; нынче же все монетизировано; теперь не говорят: господин Такой-то был назначен генеральным прокурором при кассационном суде, чтобы защищать интересы своей провинции, как делал некогда Лашалоте[107]. Нет, теперь говорят иначе: господин Такой-то только что получил прекрасное место генерального прокурора при кассационном суде, он будет получать двадцать тысяч франков жалованья, а заплатил за назначение сто тысяч; значит, он вложил свои деньги из двадцати процентов годовых.

Нынче ни стряпчим, ни нотариусом не становятся ради того, чтобы исполнять профессиональные обязанности; конечно, люди, избравшие этот род деятельности, догадываются, что при случае им придется посещать Дворец правосудия или составлять разные документы и описи имущества, но в первую очередь они думают совсем о другом: положим, должность стоит двести тысяч франков… а приносить она будет двадцать тысяч; значит, я вкладываю деньги из десяти процентов. Выходит, покупать должность нотариуса или стряпчего выгоднее, чем покупать недвижимость: землю или дома. Надо признать, что во Франции научились превращать пустые слова в источник дохода. Нынче все сводится к одному, во всем видят большую или меньшую продуктивность; осталось только понять, какого рода этот продукт! Из чего он делается? В этом-то и загвоздка.

Положим, одному человеку сказали: «Вот тебе серебряный галун; обшивай им только обшлага и воротник; бери моток и пользуйся без стеснения», — и вот уже все кругом так же страстно мечтают о галунах, как беременная женщина — об исполнении своего каприза; галуны покрывают все и вся, и что в результате? В один прекрасный день мотку приходит конец; галуны кончились.

Ваш кошелек — тот же моток! Однажды законодатель сказал нотариусам и стряпчим: «Вперед! Галунов не жалеть!»; они усвоили урок, и с тех пор, сколько бы короли, включая Карла IX с его Муленским ордонансом[108], ни пытались этому противостоять, моток продолжал разматываться и проматываться.

То, чего не смогли сделать короли Франции и официальные тарифы, попытаемся сделать мы; мы раскроем хитрости некоторых государственных чиновников. Увы! Они взимают свои контрибуции так законно и так ловко, что сочинение этой части трактата далось нам непросто. К счастью, эпиграфом к нему мы могли бы поставить:

В серале я рожден, его я знаю тайны[109].

1. О НОТАРИУСЕ

На первый взгляд опасности, какими грозит вашему кошельку появление нотариуса, не слишком велики; по крайней мере, они, как правило, остаются незамеченными, так что порой невежество этого слуги закона дает себя знать только во втором поколении: купчая, брачный контракт или мировое соглашение, составленные неточно и неловко, внезапно взрываются, как бомба, и уничтожают все ваше состояние; впрочем, вам-то уже все равно, вы умерли, а сражаться приходится вашим наследникам. Если ошибку допустил нотариус, сражение это всегда происходит во Дворце правосудия; наш многолетний опыт подсказывает нам, что в основе большей части судебных процессов лежит не что иное, как невежество нотариусов. Нотариусы все равно что реки, которые питают собой океан судебных повесток. Точнее даже сказать иначе: они те заснеженные альпийские вершины, с которых незаметно стекают ручейки, превращающиеся затем в величайшие реки Европы.

О вредоносности ошибок в нотариальных документах нужно помнить всегда, а особенно сегодня, когда нотариусы сочиняют юридические акты, пританцовывая, составляют опись имущества, напевая арию Россини, а землю покупают, приговаривая: «У меня король, значит, все взятки мои».

Бороться с этим можно одним-единственным способом: если вы, на ваше несчастье, владелец большого состояния, вам надобно самому погрузиться в изучение законов, актов и проч.; вы должны изучить судопроизводство, должны уметь составить документ, имеющий юридическую силу, оформить передачу наследства и раздел имущества; такова оборотная сторона богатства: не стоит удивляться, что многие люди предпочитают бедность.

Если богач сумеет самолично вести свои дела, он предохранит себя от роковых изъянов, какими страдает большая часть нотариальных актов.

Есть и другое средство — призвать толкового адвоката и показать ему документ перед тем, как ставить свою подпись; тут главное — не дать адвокату возможности стакнуться с нотариусом.

Именно так поступают в богатых и знатных семействах; юноше, который должен унаследовать огромное состояние, не пристало приобретать теоретические познания на факультете правоведения, а практические — в конторе стряпчего, поэтому богатые семейства обзаводятся так называемым советом — собранием многоопытных казуистов, призванных блюсти интересы собственника.

Другая, не меньшая опасность — это множество мелких дополнительных соглашений, из которых нотариусы создают гарнир к крупному делу.

Вообразим, например, сложное дело о наследстве: вас заставят подписать два десятка доверенностей и бесчисленное множество расписок; доверенность пошлют за полсотни лье какому-нибудь помощнику, а тот ответит, что этой бумаги недостаточно.

У вас умер дедушка: да хранит Господь его душу! При жизни покойный обожал мебель, картины, табакерки и проч.

Вы не единственный наследник; нужно составлять опись. Вот тут-то вы и узнаете, во что обойдутся вам увлечения милейшего дедушки.

Нотариус берется за работу; начинает он с заглавия. Вы полагаете, что в начале надо выставить просто-напросто: «Опись имущества господина Такого-то…» Несчастный глупец!..

В заглавие должны войти все ваши звания, полномочия, наследственные права и проч.; здесь же следует упомянуть доверенности от ваших сестер и братьев, находящихся за много лье от вас.

Простой писец справился бы с этой работой за одно утро: написать-то нужно от силы семь-восемь страниц; нотариусу, однако, потребуются целых три вакации. Вакация в данном случае — это вовсе не каникулы, это определенный период времени, в течение которого нотариус с писцами трудятся у вас на дому. Такие вакации стоят очень дорого. Вот как это происходит.

Целая компания является к вам домой и в вашем присутствии осматривает весь дом от погреба до чердака; гости засовывают свой нос повсюду, чтобы знать доподлинно, что оставил и чего не оставил ваш дедушка.

Два востроносых писца простукивают деревянную обшивку стен, заглядывают под столы, переворачивают стулья; они, подобно Кромвелю, ищут повсюду дух Господень[110], только Господин этот — не тот, о каком пеклись члены Кромвелева парламента. Пока нотариус или писец заносят предмет в опись, оценщик определяет его стоимость.

Теперь представьте, в какой расход вводят вас эти табакерки и картины!

— Ах! Превосходная вещица! — восклицает писец.

Нотариус подхватывает, зовет оценщика; все рассматривают «вещицу», восхищаются ею; вы польщены, вам хочется рассказать, где и когда дедушка раздобыл этот шедевр, как сильно он был к нему привязан; слушают вас с величайшим вниманием: время-то идет.

Правда, первый или второй писец то и дело приговаривает очень сердито: «Не будем терять времени; за работу, господа; время — деньги».

Однако любопытство человеческое необоримо, и всякая вакация наполовину состоит из подобных сцен. Вы в восторге от скорости, с какой трудятся эти господа, от их умения отыскивать тайники, куда скупцы запрятывают деньги и завещание; понятно, что меньшим числом вакаций обойтись решительно невозможно.

Между прочим, после смерти госпожи де Помпадур опись ее имущества составляли целый год.

Не стоит и говорить, что заодно вам преподнесут заверенную копию описи, стоящую безумных денег; запомните раз и навсегда: с самого начала нужно заявить самым решительным образом, что копия описи имущества вам не нужна.

Подлинник занимает страниц десять, от силы двадцать; будьте уверены, однако, что копия непременно обретет форму толстенного четырехсотстраничного ин-кварто. Метаморфоза чудесная — примерно такая же происходит с актером Перле: только что вы видели его в «Нищем гурмане» длинным и тощим, и вот уже в «Каморке привратника» он является перед вами пухлым толстяком.

Итак, повторяю: ни в коем случае не просите у нотариуса копии никаких документов, за исключением купчих; достаточно записать дату заключения сделки и имя нотариуса. Это правило важнейшее; вообразите, например, что вы женитесь и нотариус преподносит вам копию брачного контракта на пергаменте; она со всех сторон перевязана премиленькими розовыми ленточками, которые реют, словно знамена, оповещающие о вашей победе! Можно ли не вознаградить подобную нотариальную любезность? За все хорошее приходится платить.

* * *

Другая важная область деятельности нотариусов, о которой мы, впрочем, не вправе распространяться, это отдача ценностей им на хранение. В этом деле все основано на доверии; тут как с выбором врача. Есть люди, которые призывают на помощь науку Лафатера и внимательно изучают внешний облик нотариуса: если щеки у него красные, а глаза разные, если он косит или хромает, они предпочитают с ним дела не иметь. Что же касается нас, мы можем лишь показать на одном-единственном примере, какое влияние оказывает нотариус на сохраняемые ценности, а ценности — на сохраняющего их нотариуса.

Не помню уже в каком году один небогатый молодой человек приобрел превосходную нотариальную контору в Париже. В это же самое время один большой и могучий банк пережил весьма чувствительное банкротство. Однако, когда господа Такой-то, Такой-то и компания оказались за границей, они с величайшим удивлением узнали из письма синдика[111], что их актив в два раз превышает пассив; банкиры поспешили вернуться на родину и, с согласия синдика, решили, что предоставят в уплату кредиторам миллион, а уж как его разделить, пусть кредиторы решают сами. Миллион был передан на хранение нотариусу.

Случаю было угодно, чтобы нотариусом этим оказался тот самый молодой человек, с которого мы начали рассказ. Ему принесли шкатулку, в которой лежала тысяча тысячефранковых билетов.

Согласитесь, что положение его было непростым; самый честный человек в мире, имей он хоть каплю воображения, не найдет покоя, если будет знать, что под подушкой у него лежит миллион.

Наш юный нотариус глубоко задумался; он думал, думал и надумал завладеть этим миллионом на законных основаниях. Он заинтересовался причинами, которые побудили банкиров оставить у него кругленькую сумму, и выяснил, что все дело в бесконечных тяжбах между кредиторами — тяжбах, в которых принимали участие несколько нормандцев, пятеро стряпчих и трое деловых посредников. «Да что там говорить! — воскликнул несчастный кредитор, к которому нотариус обратился с расспросами, — это будет тянуться еще долгие годы!.. А самое обидное, что деньги наши не приносят никакого дохода».

Слова эти запали в душу юному нотариусу; в то время правительство как раз учредило пожизненную ренту. Юноша тотчас предоставил свой миллион правительству и взамен получил пожизненную ренту в сто тысяч ливров.

Надежды свои он основывал вот на чем: каждый год он будет получать по сто тысяч франков и пускать их в оборот; таким образом, если тяжбы будут тянуться еще лет пять-шесть, вырученная им сумма составит миллион, который он вернет кредиторам, после чего будет спокойно получать свою стотысячную ренту.

Поначалу все шло неплохо. Кредиторы продолжали судиться, и дело запуталось так сильно, что, казалось, в нем сам черт ногу сломит; однако по прошествии двух лет сутяги догадались, что, не получая процентов, теряют ежегодно пятьдесят тысяч франков и что, если так будет продолжаться, они разорятся на судебных издержках и упущенной выгоде; в результате настал день, когда все кредиторы примирились; теперь их интересовало только одно: как бы поскорее получить свою часть долга, и вот кредиторы с долговыми расписками один за другим потянулись к нотариусу.

Юноша с изумлением воззрился на кредитора, явившегося к нему первым. Тут-то и выяснилось, что роковое примирение свершилось.

Нотариусу не оставалось ничего другого, кроме как тянуть время. Сначала он выдвинул такое возражение: выплатить деньги он может только в том случае, когда ему предъявят все расписки и всех кредиторов, иначе он рискует выплатить больше той суммы, которая передана ему на хранение.

Возражение сочли разумным; кредиторы поспешили все уладить, и настал день, когда уплата миллиона сделалась, кажется, совершенно неотвратимой. Нотариус, правда, несколько раз ссылался на неотложные дела, попытался опротестовать несколько расписок, но через полгода уладили и эти недоразумения; однажды утром кредиторы все до единого собрались в его кабинете.

Сердце нотариуса сжалось от ужаса, когда он увидел перед собой полсотни кредиторов, сгорающих от желания получить наконец вожделенные суммы. Он попросил всех садиться, уселся сам и с тревогой принялся разглядывать своих гостей; в комнате царила тишина.

«Господа, — сказал нотариус, — вот ваши расписки, все они в полном порядке; мне осталось только вам заплатить».

При этих словах кредиторы переглянулись с весьма довольным видом.

«Но в данную минуту я этого сделать не могу, потому что переданного на хранение миллиона у меня нет…»

Услышав эти слова, полсотни кредиторов вскакивают и с горящими от ярости глазами бросаются на нотариуса; подобно оперному хору, они восклицают все разом: «Вы мошенник! Где наши деньги? Его надо отдать под суд!» и проч.

Но, видя, как бесстрастно внимает нотариус их пеням, кредиторы затихают: так опадает белая пена на кипящем молоке, стоит только кухарке снять кастрюлю с огня.

«Господа, — обращается к ним нотариус, — мне тяжело видеть, что вы ведете себя неразумно; вы подвергаете ваши деньги большому риску. Учтите, сейчас самое главное для вас — ничем меня не огорчать; я человек хилый, чувствительный, от огорчений сразу заболеваю. Если вы повредите моему здоровью или моей репутации, вы потеряете все; если же, напротив, вы будете со мной предупредительны и не станете меня волновать, не пройдет и трех-четырех, в самом крайнем случае пяти лет, как вы получите все свои деньги, причем с процентами: согласитесь, что это верх предупредительности. Так что я надеюсь на вас; изучите мои вкусы, мои фантазии и пристрастия; от вас, господин Такой-то, я жду корзинки устриц; от вас, господин X***, приглашения на ваши празднества. Да-да, господа, это в ваших интересах; ведь стоит мне подхватить желтуху или холеру да просто съесть ядовитый гриб — и плакали ваши денежки».

Кредиторы молчали; некоторым из них показалось, что юный нотариус бредит. Нотариус меж тем продолжал: «Вот, господа, документ, удостоверяющий, что на мое имя выписана пожизненная рента в сто тысяч ливров, а вот где находится ваш миллион (с этими словами он показал на свой желудок); я предоставил его правительству, а оно возвращает мне его по частям; из конторы его могли украсть; я нашел для него надежное укрытие. Вы видите, что деньги ваши в целости и сохранности, но целиком и полностью зависят от состояния моего здоровья. Чтобы вы не сомневались в моей добросовестности, я принес двести пятьдесят тысяч франков для самых нуждающихся; остальным придется подождать, но не так уж долго». Он замолк. Гнев кредиторов сменился глубочайшим восхищением: особенно довольны были стряпчие, сумевшие по достоинству оценить эту хитроумную комбинацию.

Нотариус снова взял слово: «Я еще не закончил, господа; я требую хранить нашу договоренность в строжайшей тайне, ибо дорожу своей репутацией; если дела мои пострадают от вашей нескромности, я могу умереть с горя».

Кредиторы сдержали слово, и герой этой истории стал владельцем одного из самых значительных состояний, каким может гордиться сословие нотариусов.

Конечно, такая удача выпадает не всем. Но для данного параграфа одного примера довольно.

* * *

Среди услуг, которые нотариусы оказывают обществу, не последнее место занимает посредничество между заёмщиками и заимодателями; в республике займов нотариусы — истинные сенаторы. За ними остается последнее слово; без них и без заверенных ими бумаг дело сладиться не может. А с ними приходят различные опасности.

Кое-кто утверждает, будто иные нотариусы, особенно в провинции, умеют так распорядиться чужими деньгами, что заимодавец полагает, будто ссудил деньги из пяти процентов, а заёмщик — что взял их в долг из семи, восьми и даже девяти. Эти клеветники утверждают, что на сей предмет выписываются особые векселя, срок выплаты по которым совпадает со сроком выплаты законных процентов: это все детские игрушки. Если нотариус размещает в год сто тысяч франков, один или два процента будут равняться тысяче или двум тысячам франков. Кто же будет рисковать собственной репутацией ради такой мелочи?

Другие утверждают, будто нотариусы запросто могут ссудить вашими деньгами людей неплатежеспособных и стоящих на грани банкротства; в результате вы теряете деньги безвозвратно, потому что последние займы банкрота погашению не подлежат. Но зачем нотариусу так поступать? Никаких денег не хватит, чтобы исправить урон, который подобные операции нанесут его конторе! Не говоря уже о том, что если даже это происходит, то виноват сам клиент: не нужно обладать особенными познаниями, чтобы догадаться заранее проверить, как обстоят дела у заёмщика.

Один недавний случай исчерпывающе доказывает, что, когда на кону стоят ваши собственные деньги, вы обязаны быть дотошным до смешного.

Вообще говоря, человек светский и получивший кое-какое образование идет на воровство лишь ради крупных сумм, способных обеспечить его до конца жизни; этого-то и надо опасаться, давая деньги в долг, — чтобы вас каким-нибудь ловким способом не лишили права собственности.

В том случае, о котором мы собираемся рассказать, один нотариус, достаточно богатый, чтобы оставаться вне подозрений, задумал присвоить деньги клиентов таким образом: он брал у них деньги в долг для выдуманных заёмщиков, существовавших только в его фантазии.

В качестве залога он указывал прекрасные имения и тщательно следил за тем, чтобы клиент не имел повода искать встречи с так называемым заёмщиком.

Заимодавцу нотариус выдавал долговую расписку, им самим же и составленную; она была фальшивая; а затем предоставлял закладную — столь же фальшивую.

Любо-дорого было смотреть, как этот нотариус старательно выбирает прекраснейшие из парижских домов и «закладывает» их за сто или двести тысяч франков.

Незадолго до разоблачения произошло вот что. Господин Б*** решил занять по своей методе сорок тысяч франков у одного из приятелей; занял он их от лица собственной тещи под залог ее превосходного поместья в окрестностях Парижа.

Несколько дней спустя заимодавец отправляется на прогулку в эти края и решает любопытства ради взглянуть на тот самый дом, под залог которого у него взяли взаймы круглую сумму; дом кажется ему прелестным, и он решает осмотреть его изнутри.

Убежденный, что люди, которым он ссудил сорок тысяч франков, не откажут ему в гостеприимстве, он входит внутрь; теща нотариуса, однако, принимает его довольно холодно.

Гость велеречиво восхваляет прелести уединенного уголка и выражает желание осмотреть комнаты; он говорит, что чувствует себя как дома, и проч.

Хозяйка решает, что перед ней один из мошенников, которых в Париже великое множество, и восклицает: «Сударь, я не имею чести вас знать и не знаю, чему обязана…» Не дав ей договорить, он гордо возглашает: «Я господин ***».

Дама смотрит на него с изумлением и повторяет: «Господин ***?»

В конце концов гость объясняет, что у него взяли взаймы сорок тысяч франков под залог этого дома.

Дама утверждает, что никаких денег взаймы не брала; завязывается весьма горячий спор, в котором теща нотариуса берет верх. Господин *** капитулирует и бесславно ретируется с поля боя.

Назавтра он чуть свет отправляется к нотариусу, рассказывает ему о вчерашнем происшествии и довольно запальчиво требует объяснений.

— С кем вы говорили? — спрашивает нотариус.

— С дамой.

— С дамой такого-то возраста, одетой так-то и так-то?

— Совершенно верно.

— Так чего же вы хотите, любезный! Ничего удивительного: теща у меня с придурью. Ничего не соображает. Мы не лишаем ее правоспособности из уважения к другим членам семьи, но о делах с ней говорить бессмысленно. Впрочем, если у вас есть сомнения, я могу вернуть вам деньги…

И он их вернул, опасаясь неприятных последствий.

Другой, еще более необычный случай привел к тому, что махинации господина Б*** все-таки вскрылись и ему пришлось бежать.

Парижская нотариальная палата объявила, что выплатит все его долги, и этим благородным шагом почтенные парижские нотариусы доказали, что их круговая порука — наилучшая из гарантий.

Тем не менее, богаты вы или бедны, в любом случае внимательно читайте все бумаги, которые подписываете; этот совет стоит куда дороже денег, которые вы потратили на покупку этой книги.

2. О СТРЯПЧЕМ

И вот наконец мы добрались до того прославленного ремесла, представителей которого испокон веков обвиняют во всех смертных грехах, а им все нипочем. Да здравствует французский юридический гений! Стряпчие — старейшины, покровители, святые и боги того искусства, которое помогает стремительно разбогатеть; на критику они со свойственной им величайшей убедительностью отвечают: «Мы тут ни при чем; мы служим Фемиде, а ею недоволен каждый второй из тех, кто имеет с ней дело. Вот и выходит, что, если во Франции в год рассматривают сто тысяч дел, ровно столько же хулителей поднимают голос против почтенного сословия стряпчих».

Из всех товаров в подлунном мире правосудие, несомненно, самый дорогой. Многие полагают, что еще дороже слава, но мы ставим на правосудие и докажем нашу правоту.

Начнем с того, что самая скверная сделка, подготовленная самым невежественным нотариусом, лучше самого лучшего процесса, пусть даже выигранного; это совершенно очевидно, как очевидно и то, что всякий, кто входит в контору стряпчего, ставит свое богатство на край пропасти!.. Если вы все еще сомневаетесь, читайте дальше.

Молодые писцы, объясняя вам, каким опасностям вы подвергаетесь, когда имеете дело с ними, начнут с мелочевки. Однако мелочевка — это, в сущности, только опушка густого леса, поэтому о ней мы поговорим в последнюю очередь; если старые стряпчие в мелочевке души не чаяли, ныне она считается детской забавой, которую предоставляют новичкам; больше того, судейские признают ее убыточной. Итак, мы начнем с другого и, не мешкая, покажем, каким образом самая простая вещь в мире становится самой сложной, а значит, и самой выгодной.

3. О ПОРЯДКЕ

Вы, может быть, полагаете, что мы поведем речь о порядке, в котором необходимо содержать свои дела? Как вы далеки от истины; нет, в данном случае порядок означает неразбериху, путаницу, пожар и проч.

Представьте, что у вас есть собственный дом (на самом деле у вас, возможно, нет за душой ни франка, но это не важно; мы просим вас вообразить себя домовладельцем, а эта мысль сама по себе утешительна). Иметь дом — не значит быть богатым; а между тем у вашей супруги есть капризы, а у вас самого есть желания, из чего следует, что сначала вы промотаете свой капитал, а потом начнете брать взаймы.

Вы отправляетесь к нотариусу занять деньги из пяти, шести, семи, восьми процентов; и вот вы уже заложили прекрасный дом, стоящий семьсот или восемьсот тысяч франков, сначала за десять, потом за двадцать, потом за пять, потом опять за десять тысяч франков; возвращать долги в срок вам не из чего, поэтому вы вынуждены подписывать соглашения о переводе долга, брать новые займы и проч.

Так проходит десять лет; в вашу душу закрадывается беспокойство, и однажды утром вы внезапно решаете: «Черт подери! Дольше так продолжаться не может; ведь этот прекрасный дом заложен уже раз тридцать или сорок!» И то сказать, ведь и уходя из дома, и возвращаясь назад, вы видите не ставни и не водосточные трубы, а облака из сотен тысяч франков, а за ними — сотни человеческих фигур, которые порхают там и сям и все без исключения требуют денег.

В один прекрасный день вам в голову приходит не менее прекрасная идея — выставить дом на продажу, вложить вырученные деньги в государственную ренту и жить, не зная забот. И вот вы объявляете о том, что дом продается. Кредиторы делают из этого вывод, что дела ваши плохи, и начинают требовать, чтобы вы заплатили по своим долговым обязательствам, а денег-то у вас нет; кредиторы подают на вас в суд и хотят лишить имущества. Стряпчие называют это — дело пошло; но подождите, это еще не порядок.

Вы нанимаете стряпчего, который будет представлять вас в суде; вскоре разгорается скандал. Одни кредиторы утверждают, что денег от продажи дома не хватит на оплату всех долгов; другие требуют от вас такие проценты, какие им вовсе не полагаются; стряпчий ваш бьется, как лев, и после борьбы, в которой вам несколько раз улыбается удача, наложение ареста на недвижимое имущество превращается в добровольную продажу.

Вы довольны, вы подсчитываете деньги, которые останутся после уплаты долгов, и надеетесь, что тогда наконец заживете спокойно; и в самом деле, дом продается за шестьсот тысяч франков. Тут кредиторы вновь затевают свару и начинают обсуждать очередность выплат.

Покупатель ваш, устав ждать, делает предложения кредиторам и по окончании этого дополнительного процесса, а скорее процессика, вкладывает деньги в фонд погашения.

И вот тут-то, после множества судебных заседаний и множества споров, дело доходит до наведения порядка, иначе говоря, вашим кредиторам предстоит одному за другим в определенном порядке получить свои деньги по суду. Вы полагаете, что это совсем просто. Как же вы ошибаетесь!.. Все еще только начинается.

Прежде всего стряпчий покупателя и стряпчий старейшего из кредиторов через судебного исполнителя уведомляют всех прочих кредиторов о состоянии дел, иначе говоря, посылают им целый ряд документов, как то: 1) постановление о покупке, или купчую; 2) прошение на имя судьи о начале выплаты долгов; 3) перечень ваших займов и проч.

Так велит мудрый закон: разве не справедливо, чтобы каждый кредитор знал постановление суда и мог проверить, не продан ли дом ниже стоимости; разве не должен он иметь возможность ознакомиться с полным списком ваших заимодавцев, чтобы удостовериться, что сам он занимает в нем достойное место, что в перечень займов не включены поддельные долговые обязательства или долговые обязательства уже оплаченные? Право оспорить долговое обязательство — законное право кредитора.

Пока суд да дело, вы живете припеваючи и горя не знаете.

Нередко стряпчий покупателя и стряпчий старейшего из кредиторов — это одно и то же лицо, ибо обычно как раз состоятельный кредитор и приобретает ваш дом; скоро вы увидите, как ваше добро разойдется по рукам в самом идеальном порядке!

В списке сто человек, не считая стряпчих, которые имеют привилегию сами вычитать себе плату за труды из стоимости особняка; учтите, что сотня кредиторов — цифра очень скромная; ведь нередко случается так, что кредиторы переуступают право требования четверти, трети, а то и половины долга другим лицам; вы, например, взяли в долг десять тысяч франков у одного человека, а требовать с вас эту сумму с процентами являются трое или четверо людей, которых вы в глаза не видели. Так вот, следите внимательно за нашими подсчетами.

В судебном постановлении о продаже всего шести пятьдесят листов с оборотами — сущий пустяк, если вы примете во внимание, что на листе с оборотом позволено расположить всего двадцать строк, что строка состоит самое большее из пяти слов, а между тем в этом постановлении рассказана вся история предшествующих владельцев особняка, начиная с самого первого, и того участка, на котором он выстроен, описан сам дом и изложен ход судебного процесса, ему посвященного, и проч., и проч.

Итак, в постановлении двести пятьдесят листов с оборотами.

Прошение на имя суда о начале выплаты долгов кредиторам в правильном порядке займет никак не меньше пятидесяти листов с оборотами.

Теперь сам перечень ваших кредиторов и долгов — о! тут и трехсот листов может не хватить; но положим все-таки, что их триста.

Общий итог — шестьсот листов с оборотами.

Вот вам шесть сотен листов, посредством которых стряпчий должен через судебного исполнителя уведомить обо всем, что им належит знать, сотню ваших кредиторов. А за каждую копию листа с оборотом стряпчему по закону причитается шесть су, или тридцать сантимов (совсем немного), а листа гербовой бумаги стоимостью семьдесят сантимов хваает на шесть таких листов с оборотами.

Посмотрим же, во что обойдется уведомление одного кредитора: шестьсот листов по шесть су стоят сто восемьдесят франков; сто листов гербовой бумаги по семьдесят сантимов стоят семьдесят франков.

Итого двести пятьдесят франков.

Теперь умножьте эти двести пятьдесят франков на сто — и вот вам без малого тридцать тысяч франков за одно только уведомление кредиторов. Вы скажете, что стряпчий на этом не сильно разживется; ведь ему надобно изготовить сто раз по шесть сотен копий, иначе говоря, исписать шестьдесят тысяч листов с оборотами, а для этого придется нанимать целую уйму писцов!

Как бы не так! Не волнуйтесь, сударь, писцы палец о палец не ударят…

Хотите узнать, на чем заработает стряпчий? Вот на чем: на листе гербовой бумаги за семьдесят сантимов он уместит не шесть, а целых сорок листов дела — вот и выгода: с одного этого он будет иметь восемь с половиной тысяч франков.

Но это еще не все: он не станет отдавать шестьдесят тысяч листов писцам, ибо это обошлось бы ему в пятнадцать с лишним тысяч франков; он отдаст шестьсот листов типографу, которому для публикации вашего уведомления в формате ин-октаво хватит одного печатного листа, так что стряпчему каждый из сотни таких экземпляров обойдется самое большее в двенадцатую долю одного сантима, но с вас-то он возьмет ровно столько, сколько предписывает закон, — по шесть су, или тридцать сантимов, за лист с оборотом.

Вот с чего начинается наведение порядка; заметьте, что мы обрисовываем картину только в общих чертах. Мы не станем занимать ваше внимание такими мелочами, как оспаривание долговых обязательств, очередность выплат, побочные процессы и злоупотребление правом, и проч., и проч. Напоследок мы скажем только еще об одном затруднении: у вас сотня кредиторов; за те десять лет, которые вы употребили на то, чтобы набрать долгов на три или четыре сотни тысяч франков, почти все они успели сменить квартиру, так что их местожительство, указанное в долговом обязательстве, как правило, не совпадает с местожительством нынешним; а между тем закон, стоящий на страже прав кредиторов, требует, чтобы уведомления были вручены через судебного исполнителя по всем их возможным адресам; представьте, что у каждого из кредиторов имеется вдобавок загородный дом, — и в мгновение ока тридцать тысяч франков превращаются в шестьдесят.

Комиссионные, которые стряпчие получают от судебных исполнителей, заинтересованных в работе, — это, конечно, пустяк, но если из двадцати франков, в которые обходится одно уведомление, пять попадают в кошелек стряпчего, то двести уведомлений образуют вместе превосходный банковский билет в тысячу франков — и получает эту тысячу не кто иной, как стряпчий.

Но самое изумительное, что во всем этом нет ровно ничего противозаконного; делать нечего: все согласно тарифу. Стряпчий, ведущий ваши дела, — не больший плут, чем вы сами или господин Такой-то. Считайте это просто несчастным случаем — все равно как если бы вы сломали ногу.

Подведем итоги: если у вас имелось долгов на четыреста тысяч франков, а особняк ваш был продан за шестьсот тысяч франков, то за вычетом судебных издержек, издержек на приведение в порядок ваших долговых выплат, издержек на дополнительные процессы у вас на руках останется самое большее пятьдесят тысяч франков.

Однако представьте на минуту, что один из кредиторов, подстрекаемый своим адвокатом, вздумает поднять цену, или что права вашей супруги на особняк доказаны неосновательно, или что в списке кредиторов обнаружились несовершеннолетние; тогда пиши пропало: вам не останется ничего другого, как бежать в Америку.

* * *

Впрочем, долговое законодательство — вещь восхитительная.

Случается, что по делу, для вас крайне важному, вынесено судебное постановление, и вы желаете как можно скорее вручить уведомление об этом вашему противнику, чтобы он прекратил вас преследовать; вы обращаетесь к стряпчему, он смотрит на вас и говорит: «Это от меня не зависит!.. это дело секретаря суда; ступайте во Дворец правосудия и попросите его!»

Вы отправитесь во дворец, потратите массу времени на розыски этого секретаря, а когда вы наконец его отыщете, он покажет вам сотню постановлений, копии которых надобно сделать прежде вашего; а между тем вы не пожалели бы тысячи франков ради того, чтобы получить на руки желанную копию.

Вы возвращаетесь к стряпчему; на вас лица нет от горя, а он улыбается. «Что же, наконец, нужно сделать, чтобы раздобыть это чертово постановление?» — «Положитесь на меня, — говорит стряпчий. — Но учтите, нужно будет кое-кого подмазать». Вы соглашаетесь. И ровно через три дня копия уже у вас и руках. Но зато, когда стряпчий предъявит вам счет, там в самом конце будет стоять многозначительная фраза: «За услуги, хлопоты, поездки и проч. — пятьсот франков». И вы заплатите безропотно. Если вас не просят никого подмазать, считайте, что вы отделались легким испугом.

* * *

Если дело очень запутанное и постановления в ходе процесса издаются с такой же частотой, с какой летают ядра над полем боя, а тяжущихся сторон очень много, тогда уведомления отправляются напрямую от одного стряпчего другому и от одной стороны другой; в этом случае их копируют наскоро.

Сделать копию наскоро — это значит переписать резолютивную часть судебного постановления, начиная с «Карл, милостью Господней король Франции и Наварры, и проч.», несколько мотивировочных частей («Принимая во внимание, что…») и последний лист.

Но берут за такую сокращенную копию ровно столько же, сколько взяли бы за полную. Теперь представьте, что в постановлении сто листов с оборотами, что в процессе десять участников, — барыш стряпчего можете подсчитать самостоятельно, руководствуясь тем примером, какой дан в параграфе о порядке.

При всем нашем уважении к господам практикующим юристам мы не можем не признать, что вся эта деятельность довольно сомнительна и, пожалуй, их не красит.

* * *

Но главный источник дохода стряпчих, дающий повод к гораздо большим злоупотреблениям, это ПИСЬМЕННОЕ ПРОШЕНИЕ НА ИМЯ СУДА.

Чтобы понять, что представляет собой это прошение, нужно все время держать в памяти те подсчеты, которые мы привели в параграфе о порядке;, остальное мы вам сейчас объясним.

Во всяком судебном процессе, если вас преследуют и требуют от вас исполнения определенных обязательств, каковых вы за собой не признаете, вы сталкиваетесь с противником coram judice[112], у вас обоих есть адвокаты, которые защищают ваши интересы; это — битва; адвокаты — это армии; однако прежде чем пойти в рукопашную, короли извещают вражескую державу об объявлении войны, издают манифесты.

В вашем случае объявлением войны служит документ о возбуждении гражданского дела в суде; это еще пустяк.

Другое дело манифест; в этой роли как раз и выступает письменное прошение на имя суда. Его обязан представить судьям, которые, впрочем, этой бумаги никогда не читают, ваш стряпчий; в этом деле он служит вашими устами, вашим крестным отцом.

Копии этих прошений один стряпчий вручает другому; сторонам их никогда не показывают — это бы слишком их растревожило. Таким образом, если в процессе десять участников, значит, необходимо изготовить десять копий прошения и десять раз вручить уведомление о нем; что же касается подлинника, то он остается у вашего стряпчего. Этот подлинник, который подшивают в дело, именуется толстяком. И если бы вы его увидали, то согласились бы, что он действительно не худенький: крупные страницы гербовой бумаги, на которых ваши резоны изложены, в полном согласии с ордонансом, из расчета двадцать строк на лист, пять слов на строку.

Каждый такой лист с оборотом стоит два франка, и это только за красноречие; ибо за гербовую бумагу и за уведомление платить нужно отдельно.

Нам доводилось видеть прошения на двух или трех сотнях листов, о которых пришлось вручать уведомление двадцати сторонам.

Нетрудно догадаться, что если закон требует двадцати строк и пяти слов, то большего числа строк и слов вы на листе не встретите, а вот меньшее — запросто.

Нет такого дела, которое бы обошлось без прошения.

Вы, дитя Революции, носите имя Брут?[113] Вы хотите отринуть эту нечестивую кличку и зваться Пьером? Вам необходимо судебное постановление. По сему поводу составляется прошение господина Брута на имя господина Председателя и проч.; на двадцати листах это прошение рассказывает о последствиях революционной бури, о злодеяниях, запятнавших Францию, о мудрости законодателя, который позволяет Пьеру Такому-то переменить имя, затем следуют статьи Кодекса, на основании которых… и проч.

Перемена имени обойдется Пьеру, Жаку или Бруту в сотню экю, пусть даже речь идет об изменении одной буквы.

Понятно, что, если в процессе участвуют десять сторон, тогда на одного писца, который переписывает крупным почерком толстый подлинник, приходится десять его собратьев, которые изготовляют десять копий для уведомления друг друга; тут-то и свершается чудо. Все восхищаются чудом с пятью хлебами, которыми удалось накормить сорок тысяч человек; стряпчий в данном случае действует совершенно противоположным образом: сорок тысяч строк должны уместиться на пяти страницах, а значит, писцам приказывают писать мелко, убористо и сокращать слова.

В результате уведомление превращается в ув-е, постановление — в пст-е, прошение — в прш-е, какой-то — в к-то, незамедлительно — в нзд-но и проч.; однако писцам предстоит еще как-то обойти требования казны, которая грозит штрафом всем тем, кто уместит на листе гербовой бумаги ценою в тридцать пять сантимов больше сорока строк. По счастливой случайности сочинители налоговых законов не догадались ограничить законодательным образом число букв, вследствие чего буквы эти становятся такими крохотными, что их впору изучать в лупу, как полное собрание сочинений Вольтера в одном томе; беды в этом нет: ведь прошение все равно никто внимательно не читает!

Да здравствуют вороньи перья, какими выводятся священные письмена, дающие судейским писцам хлеб насущный! Воронье перо пишет в тысячу раз более убористо, чем кисть художника-миниатюриста.

Отдельная статья — искусство составлять витиеватые фразы с длинными периодами; оно изумительно: тут встречаются такие похвалы новым законодателям и такие тонкие и в то же время пространные рассуждения, которые нередко вызывают смех у самих судей.

Например, после того, как в 1814 году Господь воротил нам Бурбонов, Людовик XVIII в декабре месяце издал ордонанс, согласно которому эмигрантам возвращалось все их имущество, дотоле не проданное. По этому поводу поступило множество протестов от кредиторов. Так вот, мы готовы биться об заклад, что в бесчисленном множестве прошений присутствует сообщение об этом событии, почитаемом в судейских кругах. Вот некоторые варианты этой сакраментальной фразы:

«В ту пору, когда Господь в премудрости своей покорил Францию железной деснице (это и все последующие грозные придаточные подразумевают Бонапарта), когда он обрушил на нее столько бедствий, когда он разбудил могучие бури, когда народы страдали под пятой ужасного колосса, когда революции изрыгали свой яд, в ту пору, господа (прошение всегда адресовано судьям), Франция еще сильнее возлюбила Бурбонов и они принесли ей дары мира, явились ей в ореоле кротости и покоя. Они предстали в окружении воспоминаний, хранимых ангелом согласия, и были встречены единодушными рукоплесканиями… И вот Господь повелел королю-законодателю, которого призывали мы все в наших молитвах, не только пожаловать нас бессмертной Хартией, но и отблагодарить своих старых слуг, вместе с ним сносивших тяготы изгнания. Тогда-то этот великий государь, движимый мыслями столь возвышенными и столь великодушными, достойный своих предков, убежденный, что мало восстановить алтари, укрепить трон, возвратить правосудию его могущество, дабы оно воссияло в прежнем блеске, надобно вдобавок сделать старинную Францию еще более сильной и более величественной, издал знаменитый ордонанс от такого-то числа… и вернул эмигрантам те имения, что дотоле не были проданы, причем не нанес этим великодушным деянием ущерба никому, кроме самого себя; ибо имения эти принадлежали казне так называемого монарха, вернее же сказать, свирепого узурпатора, готовившего гибель всем французам».

Сколько листов исписано этими монархическими излияниями, сколько двухфранковых монет за них заплачено! Вот от таких-то фраз прошения и толстеют; вот так-то и готовится великое сражение, в котором адвокаты будут применять уже совсем иное оружие.

Какой смысл в прошениях? Никакого. Впрочем, в иных случаях они полезны тем, что позволяют адвокатам получить общее представление о деле.

* * *

Адвокату, который ведет ваше дело, вы платите со всей возможной щедростью, и это совершенно справедливо; тем не менее в счете, который предъявит вам стряпчий, будет выставлено: пятнадцать франков за речь адвоката; эти пятнадцать франков стряпчий возьмет себе. Если адвокат выступал десять раз, в счете будет выставлено десять раз: в такой-то день пятнадцать франков за речь адвоката. Эти пятнадцать франков — плата, которая причитается адвокатам по закону; она столь скромна, что адвокаты к ней не притрагиваются и оставляют ее стряпчим, а уж эти-то не гнушаются ничем. Они в суде рта не открывают, но не в том суть: говорят ли они, молчат ли, пишут ли — вы заплатите за все.

* * *

Когда в результате протеста, поданного в середине процесса, обнаруживается необходимость произвести дознание или оценку имущества, закон позволяет каждой из сторон пользоваться помощью своего стряпчего, ибо этот защитник должен находиться при тяжущемся безотлучно; в этом случае стряпчие никогда не забывают указать в протоколе оценки свое участие, ибо совершается такая оценка порой за двадцать, а то и тридцать лье, и стряпчие получают определенную сумму за каждое лье плюс еще по девять франков за вакацию.

Впрочем, сами они не трогаются с места, ездят с бала на бал, играют, танцуют и проч., а потом, когда оценка заканчивается, ставят свою подпись в протоколе накануне его регистрации и в результате получают двести, триста, а порой целых девятьсот франков, смотря по важности дела, за то, что спокойно спали в своей постели и грелись у камелька.

Нет совершенно ничего невероятного в том, чтобы стряпчий оказался в один и тот же день в четырех-пяти различных местах.

Когда покойный господин Сельв[114] решил положить конец этим злоупотреблениям, тотчас раздались крики: пожар! разбой! грабеж! и проч. Одинокий голос господина Сельва был заглушен этим хором, и он скончался, не совладав со стихией. Это был один из самых мужественных граждан, каких нам довелось знать. Его выставили в смешном виде, сам же он, к несчастью, остроумием не отличался. Когда бы в придачу к своему богатству, упорству и непреклонной отваге имел он сатирический дар, каким отличался Бомарше, он, возможно, добился бы отмены этого тарифа и принятия новых законов: но господин Сельв был стар и немощен; в стиле его не было ничего притягательного, вдобавок он нападал не на вещи, а на лица. Нашу мысль легко разъяснить на одном примере.

Господин Сельв однажды рассказал случай, который назвал чудовищным. Вот в чем было дело: «Один крестьянин умер и оставил двум детям свою лачугу и участок земли; все вместе стоило семьсот франков; в дело замешался стряпчий, воспользовался ссорой между братом и сестрой и посоветовал им продать дом с торгов. Судебные издержки дошли до тысячи семисот франков, и служитель закона, завладев и домом, и землей, принялся преследовать несчастных, требуя от них уплаты за свои труды».

Случай, разумеется, вопиющий; стряпчий, способный на подобное злодеяние, тот же бандит, хотя и без оружия; но все было сделано в строгом соответствии с законом; сердце обливается кровью, но закон не произносит ни слова в осуждение подобной процедуры; господин Сельв доверился голосу своего сердца, но не прислушался к разуму, который хладнокровно показал бы ему, что, если продажа с торгов обходится в одну и ту же сумму и для владельца миллионной недвижимости, и для хозяина старой лачуги, значит, виноват прежде всего закон и требовать надобно не безотлагательной казни стряпчего, а судебной реформы.

* * *

Если отчет в расходовании средств производится перед судом, противная сторона в своем прошении на имя суда оспаривает все пункты предъявленного вами счета; она либо отбрасывает их, либо преуменьшает, если речь идет о расходной части, и нередко раздувает, если речь идет о части доходной; в таком случае ваш стряпчий предъявляет встречное прошение, в котором доказывает, что все ваши пункты превосходные и точные.

Такое ответное прошение на языке Дворца правосудия именуется подпоркой, потому что оно призвано вас поддержать. Так вот, подпорка никогда не насчитывает меньше двух-трех сотен листов: ведь каждая статья достойна отдельного прошения.

Мораль: остерегайтесь выверять счета в суде.

Если вы продаете особняк с торгов, по доброй ли воле или потому, что на него наложен арест, извещение об этой продаже помещается в «Газете мелких объявлений», из расчета шесть су за строку; извещению предшествует постановление, дозволяющее продажу, а также краткое изложение причин, побуждающих вас к продаже, а также изложение некоторых сведений о продаваемом особняке, так что трехкратная публикация извещения, обязательная при продаже с торгов, обходится в немалую сумму; так вот, имейте в виду, что «Газета мелких объявлений» делится со стряпчими точно так же, как нотные торговцы делятся с музыкантами; стряпчие получают треть от стоимости объявления.

* * *

Вернемся к мелочевке. Так называют множество мелких актов, как то: повестки о вызове противной стороны в суд, официальную переписку между стряпчими, бумаги о возобновлении производства в суде, запросы о предоставлении документов, перечни вопросов, которые следует поставить перед экспертами, и проч., и проч.; всем этим умелый стряпчий шпигует всякое дело. В правильно устроенной конторе стряпчего между первым и вторым завтраком таких бумаг сочиняют франков на тридцать-сорок, не меньше; впрочем, не подлежит сомнению, что эта мелочевка — просто бледная немощь по сравнению с прошениями на имя суда, приговорами суда о продаже с долгов, наведением порядка среди кредиторов, отчетами об опеке, контрибуцией и проч.

Контрибуция — это то же наведение порядка, только применительно к мебели. Если вас берут под арест и сажают в тюрьму, то, пока вы ночуете в коридоре тюрьмы Сент-Пелажи, начинается распродажа вашей мебели, однако зачастую вырученных денег недостает на покрытие ваших долгов; вот тут и возникает необходимость навести порядок среди кредиторов, который, впрочем, есть лишь бледная копия другого, главного порядка; это все равно что миниатюра в сравнении с росписью церковного купола.

Стряпчий восстает от сна около полудня; накануне он, как правило, допоздна веселился на балу и, случается, проиграл кое-какие суммы в экарте; дождавшись его пробуждения, писцы подносят ему, точно министру, бумаги на подпись; тут и бумаги из мелочевки, и копии, и выписки; молодой стряпчий подписывает эти сотни бумаг, не читая, и восхищается своими писцами: ведь эти черти с утра уже успели сделать столько дел; впрочем, говоря по чести, гораздо больше он восхищается самим собой: ведь между писцом и стряпчим разница такая же огромная, как между солдатом и маршалом Франции.

Иные дела начинаются, развиваются и доходят до суда, клиент вносит плату, а стряпчий даже не знает его имени.

Надеюсь, вы понимаете, что теперь, после того как мы описали вам труды исполинов, мы не станем опускаться до пустяков и рассказывать о ловких проделках писцов, которые сумели заработать лишнюю монетку благодаря такой-то вакации или такой-то поездке. Тот, кто насладился зрелищем альпийских снежных вершин, не станет дивиться порции мороженого в кафе Тортони.

* * *

О парижских стряпчих можно было бы рассказать еще много интересного и даже забавного; но мы этого делать не станем, чтобы не отклоняться от темы. Довольно будет сказать, что этот цех служит опровержением священной мудрости, гласящей: «Ворон ворону глаз не выклюет».

Краткое содержание главы первой

Вы, должно быть, ждете каких-нибудь ярких афоризмов, которые стали бы для вас путеводной нитью в лабиринте, именуемом Дворцом правосудия? Не надейтесь; ибо, сказать по правде, даже стряпчий, удалившийся от дел, возникни у него нужда судиться, не способен уберечь свой кошелек от разграбления. Что делать, чтобы не платить лишнего?.. Напрасно будете вы изучать статьи закона и уловки крючкотворов; напрасно будете клеймить судебных исполнителей и «Газету мелких объявлений»; напрасно будете вникать в ход процесса, запрещать писать прошения на имя суда и призывать стряпчего сочинять бумаги стилем сухим, как солома…

Стряпчий не пошел бы на это даже ради собственного отца.

С такими требованиями вы просто не найдете ни одного стряпчего, который согласится вас защищать.

Если вы, как господин Сельв, наймете себе казенного стряпчего, он будет действовать спустя рукава и вы наверняка проиграете дело.

А если стряпчий поможет вам выиграть дело, не нажившись на вас, он навлечет на себя ненависть всех своих собратьев.

Наконец, если вы будете постоянно появляться в конторе вашего стряпчего, и ему самому, и его помощникам надоест вас видеть и они начнут вам вредить, как бы щедро вы им ни платили; пусть подобная перспектива заставит вас содрогнуться от ужаса и научит идти на уступки. Впрочем, если уж вам пришлось судиться, следите за ходом дела, знакомьтесь со всеми бумагами, вникайте в то, что делается ради вашей пользы, и своею властью запрещайте дорогостоящие прошения и бесполезные запросы; завязывайте дружбу не с владельцем конторы, а с простыми ее служащими; балуйте писцов, убеждайте их, что изучили их ремесло во всех тонкостях и не дадите себя обмануть, а свою признательность доказывайте, угощая их превосходными обедами, отменными ужинами, плотными завтраками; не жалейте ни трюфелей, ни крепких вин и не сомневайтесь: потратив таким образом триста франков, вы сэкономите тысячу экю[115]. В любом краю святые сильнее самого Господа Бога. Забудьте о короле, но заручитесь поддержкой чиновников — в этом залог успеха.

Глава вторая

1. О БИРЖЕВЫХ МАКЛЕРАХ

Биржевые маклеры, надеемся, не обидятся, что мы заговорили о них после нотариусов и стряпчих. Мы исходили не из их ловкости, а исключительно из древности профессий. В самом деле, чрезвычайная важность той роли, какую играют биржевые маклеры, была осознана лишь несколько лет назад; если в 1814 году эта должность продавалась самое большее за пятьдесят тысяч франков, нынче за нее дают миллион, причем люди, способные оценить приносимую ею прибыль, уверяют, что это совсем недорого.

Не подлежит сомнению, что порядочность достопочтенных членов этой финансовой корпорации возросла пропорционально цене должности. Конечно же, биржевой маклер 1825 года в девятнадцать раз честнее, деятельнее и умнее своего предшественника; по этой причине он орудует суммами в двадцать раз более значительными, и все, чем он владеет — дом, экипажи и страховка, — все у него взросло и увеличилось в полном соответствии с десятичной системой счисления.

Господа биржевые маклеры суть одно из тех благ цивилизации, какие мы обязаны принимать наравне с военными контрибуциями, возмещением убытка эмигрантам[116], и проч., и проч. Хотите ли вы продать акции, купить их, перевести на другое имя — в любом случае вам предстоит иметь дело с этой неизбежной свитой. Это еще полбеды; хуже другое: свита эта подобна колючим кустам, на ветвях которых бараны оставляют клочья белой шерсти; точно так же и честный рантье, имея дело с маклерами, лишается очень многого; двадцать операций с вашими ценными бумагами полностью поглотят весь доход от них.

Деятельность маклера, как и всех прочих гражданских чиновников, целиком основана на доверии. Вы вверяете в его руки немалую сумму, чтобы он купил для вас акции; не давая вам никакой расписки, он заносит полученную сумму в записную книжку; он докладывает вам: я купил по такому-то курсу, и вы обязаны верить ему на слово.

Многое могли бы мы рассказать о различных биржевых операциях, но не станем срывать покров с тайны происхождения иных колоссальных состояний, нажитых за три месяца; если мы и припоминаем кое-какие недавние банкротства и процессы, то лишь для того, чтобы подкрепить этими устрашающими примерами наш совет благосклонным читателям:

«Держитесь подальше от биржевых маклеров и никогда не играйте на бирже, если вы имеете несчастье быть рантье. Храните ценные бумаги как зеницу ока и регулярно получайте с них проценты, как бы ни грозил господин де Виллель их уменьшить».

2. О ДЕЛОВЫХ ПОСРЕДНИКАХ

В Париже полным-полно порядочных людей, которые, занимаясь чужими делами, прекрасно устраивают свои собственные. Негоциант, переживший банкротство, адвокат без практики, приказчик без места — все они превращаются в деловых посредников, выражаясь языком Папы Римского, proprio motu[117].

Не будем останавливаться на этих бедолагах, которые рыскают по конторам и ходатайствуют по доверенности, поговорим о знаменитейшем из парижских деловых посредников, посмотрим, кто он и чем занимается.

Ему лет сорок. Вид у него любезный и открытый; изысканные манеры свидетельствуют, что ему доводилось бывать в свете. Он одевается со вкусом, ездит в кабриолете от Робера, а коня покупает у Дрейка, одним словом, это человек приличный.

Он просыпается в десять утра, завтракает в «Парижском кафе», затем навещает кое-кого из начальников отделений, с которыми поддерживает сношения деловые и дружеские (это означает, что он выражает им свою признательность наличными). Теперь на очереди владельцы облигаций государственного займа; вчера эти облигации погасили, но владельцы об этом еще не знают. Посредник сообщает вам, что дела ваши совсем плохи. Вы можете лишиться всего. Министр хочет отсрочить выплаты по вашим бумагам на неопределенное время. «Выбирайте, что лучше: потерять все или получить хоть что-нибудь? Предлагаю двадцать пять процентов за каждую акцию». Вы отказываетесь. Он предлагает тридцать, сорок, пятьдесят. По рукам. Он забирает акции и бежит в кассу, чтобы получить за них полную цену. Доходность операции — пятьдесят процентов.

Некий бравый провинциал добивается выплаты пенсии; другой ищет места или награды. Бедняги просят помощи у почтенного господина делового посредника, он относит бумаги на почту и отправляет в министерство. Полгода спустя по счастливой случайности просители получают искомое. Господин деловой посредник спешит обрадовать своих доверителей. Он расписывает свои старания, превозносит свои хлопоты и требует за потраченные им деньги и время огромное вознаграждение. Доходность этой операции — сто процентов.

Некий интриган желает заняться поставками. Деловой посредник берется за работу. Он навещает секретаря, делает подарок любовнице главного начальника, добивается аудиенции и обсуждает дело напрямую с его сиятельством. Здесь точно определить доходность невозможно.

Деловые посредники бывают самых разных родов; следовало бы разделить их на виды и семейства, как пресмыкающихся, и описать во всех подробностях, начиная с того, который разоряет вдову, якобы хлопоча о ее пенсии, и кончая тем, который учитывает вексель из двенадцати процентов, а затем переучитывает его в банке из четырех; но такой рассказ занял бы целую книгу, а мы намерены ограничиться одним параграфом; итак, подведем итоги.

Из двадцати деловых посредников по меньшей мере девятнадцать — жулики.

Мораль: своими делами надо заниматься самостоятельно и не залезать по доброй воле в осиное гнездо.

3. О ЛОМБАРДАХ

Прекрасная вещь — теория. На бумаге и в речах экономистов-филантропов нет ничего лучше ломбарда!

Установление полезное и спасительное, ломбард всегда готов оказать помощь негоцианту, запутавшемуся в делах, или торговцу, нуждающемуся в деньгах. Несчастный остался без средств, дети его плачут от голода; спасти беднягу может только ломбард: там его ссужают деньгами, принимая взамен какую-нибудь бесполезную вещицу в качестве заклада; а как удобно все устроено! Заклад можно выкупить в любую минуту; деньги ссужаются под очень незначительный процент; заимодавец вас не знает, а потому вам не придется краснеть за свой поступок; в ломбарде не рискуешь получить отказ; наконец, касса ломбарда, этого истинного друга французов, открыта для всех жителей Франции без исключения.

Повторяю, на словах ломбард прекрасен и безупречен; к несчастью, на деле все обстоит совсем иначе.

Ломбард в самом деле предоставляет деньги под очень незначительный процент; но, во-первых, предоставляет он сумму, равную не более чем половине стоимости заклада, от чего процент фактически возрастает.

Во-вторых, к этому реальному проценту следует добавить еще вступительный взнос, плату за комиссию, плату за выкуп; в результате выходит, что ломбард предоставляет деньги из двадцати пяти, а то и тридцати процентов.

Наконец, ломбард назначает роковой срок, позже которого невыкупленные заклады продаются с торгов. На этих торгах вещи, заложенные за половину своей реальной стоимости, продаются по достаточно высокой цене. Так вот, хотя на словах управляющие ломбардами обязуются возвращать владельцам разницу, за вычетом ссуды и процентов, на деле этого никогда не происходит. В результате всего этого выгода ломбарда, по идее совсем незначительная, поднимается до пятидесяти процентов, а то и выше.

И вот это безнравственное установление, этот подлый обман, этот чудовищный грабеж, разоряющий бедный рабочий люд, — все это находит своих защитников и певцов. Говорят, ломбард нужен для того, чтобы бедняки не обращались к ростовщикам. Меж тем ломбард, напротив, вынуждает неимущих обращаться к ростовщикам, ибо те дают деньги взаймы под двенадцать процентов; таким образом, ростовщики, которых закон бичует и гонит, поступают честнее, чем ломбарды, которые закон созидает и охраняет.

Из всего сказанного можно вывести следующее общее правило: как бы ни сложились обстоятельства, всегда лучше продать вещь, чем нести ее в ломбард.

4. О ЛОТЕРЕЕ

На двери лотерейной конторы висит прелестная картина, украшенная розовыми и зелеными лентами; она притягивает все взоры, ибо изображает благословенные выигрышные билеты. Как завораживают эти билеты, как возбуждают они воображение; тот, кто их купил, разбогател и нынче живет безбедно; он может удовлетворить любое свое желание. Да! Но если бы можно было изобразить рядом все тяготы, муки и бедствия, на которые обрекает несчастная страсть; если бы можно было показать человека, который проматывает состояние своей жены, будущность своих детей и становится сначала жертвой обмана, потом обманщиком, а в конце концов — преступником! Лотерея доводит до самоубийства большее число людей, нежели нищета; ее неизбежные спутники — отчаяние и смерть.

Но неужели все, кто играет в лотерею, проигрывают? Все без исключения. Даже тот, кому в один прекрасный день выпали три счастливые номера[118], либо до этого вложил в лотерею огромную сумму, либо после этого проиграет больше, чем выиграл.

Уже много лет самые красноречивые голоса требуют закрытия этого безнравственного заведения[119]. В данном случае единственный способ побороть зло — вскрыть действие его механизма. В тот день, когда все люди поймут, что деньги, вложенные в лотерею, потеряны без возврата, что семь миллионов, приносимые лотереей государству, — барыш бесчестный, ибо добыт воровством, одним словом, в тот день, когда никто уже не будет покупать лотерейных билетов, власти, которые уважают общественную мораль, если оскорблять ее им невыгодно, закроют лотерейные конторы, ибо лотерея перестанет приносить доход.

5. О ЧАСТНЫХ ЛОТЕРЕЯХ

О мелких частных лотереях мы здесь говорить не будем, мы высказались на сей счет в параграфе 16 второй главы.

6. ОБ ИГОРНЫХ ДОМАХ

В Париже, этой столице цивилизованного мира, в центре общежительности, торговли и промышленности, в сердце того самого города, который оратор революционной эпохи Анахарсис Клооц называл «главным городом мира», существуют дома, где ростовщичество и воровство процветают на законных основаниях, где отданные на откуп разорение, отчаяние, самоубийство приносят государству огромные суммы, которые, можно сказать, политы кровью.

Тот, кто входит в игорный дом, оставляет честь за дверью, и хорошо, если по выходе он сможет получить ее обратно. За длинным столом сидят во множестве существа, подобные дантовским теням; лица у них изможденные, взгляд тревожный; вытянув шею, они не сводят глаз с сукна, с номеров, с карт, от которых зависит вся их судьба. Деньги, которые они бросают на этот роковой стол, в то же мгновение теряют часть своей стоимости; шансы рассчитаны так, что в выигрыше непременно останется хозяин заведения. Игра наверняка, игра, в которой шансы партнеров неравны, — разве это не называется воровством? Так вот, право воровать на законном основании владелец игорного откупа приобретает за десять миллионов; заплатив десять миллионов, он может безнаказанно грабить беззащитных людей, развращать неопытных юнцов, ввергать в бездну порока и преступлений неосторожного любителя легкой наживы[120].

Однако игорный откуп не ограничивается тем, что отбирает у вас все наличные; он соблазняет пойти дальше, он домогается у вас большего. При каждом игорном доме устроен тайный ломбард, специальная ростовщическая контора. Там вас ссудят золотом под залог драгоценностей, часов, булавки для галстука, и золото это немедленно последует за проигранными вами деньгами.

Да будет вам известно, что никому и никогда еще не удавалось выиграть в этих подлых заведениях; бывает, что удача на мгновение улыбается игроку, но тотчас от него отворачивается, так что страсть к игре, гибельнейшая из всех, неотвратимо влечет каждую свою жертву к полному разорению.

Последние десять лет во время каждой парламентской сессии произносятся энергические речи с требованием положить конец этому безнравственному, позорному способу пополнять казну. Меж тем игорные дома продолжают действовать как ни в чем не бывало; недавно с откупщиком заключили новый договор на пять лет. Министерству, ратующему за религию и нравственность, министерству, издающему законы против святотатства и требующему удлинить юбки оперных танцовщиц, следовало бы прислушаться к крикам несчастных, которых игорные дома разорили, и к патриотическим призывам законодателей, желающих положить конец установлению, позорящему всю нацию.

7. ЗАЙМЫ. ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ДОЛГ

На свете нет ничего драгоценнее кредита; почтенный господин Шнейдер, изобретший грюйерский сыр и систему займов, оказал обществу неоценимую услугу[121].

Благодаря займам неравенство состояний отменяется, богатство обращается в химеру, великие уравниваются с малыми. Тот, кто взял взаймы, в одно мгновение становится богаче того, у кого он взял взаймы; заёмщик, будь то конституционное правительство или абсолютный монарх, не рискует ничем, зато выиграть может очень много.

Странная вещь та страсть к спекуляциям, которая в последние несколько лет овладела нашими богатыми банкирами. Всякого, кто бы к ним ни обратился, они встречают с распростертыми объятиями; отказа не знает никто. Одна и та же касса снабжает Священный союз и греческий сенат[122]. Если деньги понадобятся турецкому султану, он тоже наверняка получит их за красивые глаза, и притом незамедлительно.

А между тем сколько примеров свидетельствуют о том, что эта страсть небезопасна! Правительства объявляют банкротства точно так же, как простые смертные; при этом им галеры не угрожают. Франция некогда разорила своих подданных, уменьшив государственный долг на две трети; сегодня она готовится объявить банкротство нового типа, конвертировав пятипроцентную ренту в трехпроцентную[123]. И тем не менее всегда находятся люди, готовые покупать и перепродавать эти нематериальные ценности, которые приносят меньше, чем дома и земли и которые не застрахуешь от града и пожара.