А смельчаки в это время бились в долине Яика повсюду: и вблизи, и вдали.

После того неудачного похода Нурум все лето ходил подавленный.

На разгорячившуюся было молодежь неудача подействовала угнетающе. Учителя Калена освободили легко, но джигитам дерзкого аула возвращаться назад, даже не замахнувшись камчой на своего извечного врага — волостного, было досадней, чем идти с охоты с пустыми руками. «Надо было хотя бы брата его прижать — припугнуть», — с сожалением думали многие. Но хаджи Жунусу на старости лет не по душе стали походы. «Кален вернулся. Пока все в порядке. Возвращайтесь домой», — приказал он джигитам, и большой отряд, не тронув врага даже пальцем, повернул обратно.

Нурум был удручен больше других. Горячий, порывистый, непременно достигавший своей цели, он чувствовал себя опустошенным: опять не выдался случай блеснуть ярким, разящим словом акына, безумной удалью в бою. Юноша Ораз, острый на язык, много повидавший, образованный, нередко говорил ему: «Нагаши, тебе надо быть всегда в гуще молодежи. Ты должен стать ее голосом, ее песнью». Запали в душу Нурума эти слова, все чаще стала тревожить его беспокойная мысль: «Что мне делать здесь, в ауле?» Но тут же являлась другая мысль: «А куда мне из аула податься?» Сейчас нет тех беззаботных вечеринок, где можно было, среди молодежи, как прежде, до утра петь песни и веселиться; нет шумных тоев в аулах, где можно поразвлечься, нет Хакима, с кем можно посоветоваться, нет рядом умного Ораза — один Нурум, как баксы, которого покинули вдруг духи. Одно развлечение — покос… Маячит перед глазами суетливый, неуклюжий Бекей. Бесконечны его вздохи, неутомим стрекот кузнечиков… Сегодня и степь показалась Нуруму особенно унылой. Каждый день на покос, на жнивье вдоль реки тянулись подводы, люди; сегодня их почему-то не видно. Только вон там, вдали, скачет одинокий верховой в сторону скособоченной землянки старухи, вдовы покойного Каипкожи, сыбызгиста. Даже не пытаясь разузнать, кто это может быть, Нурум завалился в тени копны. Задумался, ушел в себя и не заметил, сколько времени пролежал в забытьи.

— Сено лежит в копнах. Дождь нагрянет — все пропало, все сгниет, — недовольно пробурчал возле его уха Бекей. — Ты совсем распустился, лоботряс.

Нурум продолжал лежать, будто ничего не расслышал. Сам не зная с чего, вдруг начал шептать:

…Не разводя костра на снегу,

— Эй, парень, слышишь… обленился ты, говорю.

Нурум снова повторил полюбившиеся строки, словно разговаривая сам с собой. Он действительно не расслышал слов Бекея и удивленно уставился на него: «Что это Беке сегодня так разговорчив?» На лице ворчливого старика, минуту назад еле сдерживавшего свой гнев, вдруг появилось тревожно жалостливое выражение. Бекей со страхом заметил, как у Нурума шевелились губы. Ему даже показалось, что у юноши стали влажными глаза, точно у ребенка, собиравшегося заплакать. Заметив растерянность Бекея, Нурум чуть не рассмеялся, но тут же нахмурился.

— Астафыралла, аруак! — проговорил Бекей, еще более испугавшись. — Астафыралла! — Он отступил назад, не отрывая глаз от губ Нурума. Нурум только теперь понял, чего так испугался Бекей.

— Видать, бес вселился в меня. Ауп, ауп, ей, ауп! — задвигал лопатками Нурум.

Бекей давно заметил, что Нурума временами посещает нечистая сила. Когда тот заучивал стихи, новые песни, начинал вдруг шевелить губами и что-то бормотать про себя. Добродушный и недалекий Бекей приходил в ужас. И сейчас, увидев, как посинело темно-серое лицо Нурума, который к тому же весь день хмурился и работал спустя рукава. Бекей решил, что джигита корежит бес.

— Нурумжан, дорогой, помяни дух предков!

— Прошло, Беке, полегчало, — рассмеялся Нурум, подняв голову.

Ему расхотелось разыгрывать добродушного, как ребенок, старика. Он мигом согнал хмурь с лица, принял беззаботный вид.

— То-то, дорогой мой, ишь, как он сразу тебя отпустил.

Говори: ба-ба, помяни дух святых предков, — бормотал успокоенный старик. — А я думал, что ты лежишь и не встанешь…

Бекей улыбнулся, сочувствуя мучениям Нурума от нечистой силы.

Юноша встал, потянулся:

— Беке, страсть как хочется поиграть на домбре. Надо мне отправиться сегодня к Сулеке. Только не говорите старику, куда я ушел, ладно?

— Что ты, что ты! Зачем я буду говорить?! Мы тут и с Тояшем понемножку справимся, — легко согласился Бекей.

Этого как раз и ждал Нурум. Он схватил Бекея за пояс и легко, как ребенка, приподнял.

— Ну что скажешь: силен ли твой братишка, а? Подбросить тебя, как мячик, а?

— Ой, Нурумжан дорогой, отпусти. Отпусти, говорю, родной! Уронишь, ушибусь… — взмолился Бекей.

— Приподнять, а? — озорно спросил Нурум, выше плеч поднимая щуплого Бекея.

— Айналайн, Нурумжан! Ну, хватит, прошу тебя! Разобьюсь…

Нурум, все еще держа старика, заметил, как от землянки вдовы Каипкожи выскочил верховой, а впереди него суматошно несся какой-то мальчишка.

— Кто это там, Беке, с высоты видней, наверное? — спросил он, опустив Бекея на землю. — Вон про того конника спрашиваю.

Бекей сразу узнал:

— Это же Нурыш, хаджи Шугула сынок.

— А что он тут ищет?

— Он за мальчишкой Кали приехал. За своим пастушонком. Гонит его обратно…

Нурум помрачнел. Он живо представил, как везли тело Баки, как Шугул не позволил хоронить Баки на кладбище Ереке, где покоились предки хаджи, как волки разорвали валуха и мальчик Кали со страху бежал домой, а Нурум спас его тогда, не отдал в руки разъяренного джигита. Он вспомнил отчаянный визг забитого мальчишки: «Убьют меня, убьют!» Нурум побледнел, изменился в лице.

— Нурум… опять шайтан мучает тебя, — испугался Бекей. — Говори: ба-ба!.»

— Ба-ба… — Нурум скрипнул зубами. — Ба-ба… Что вы, как ребенок?

Бекей не знал, почему так неожиданно рассвирепел Нурум. А спросить — не решался.

— Говорить, «ба-ба» помогает… помогает, — невнятно пролепетал он.

Перепелкой метался мальчик впереди всадника и, поняв, что не уйти, круто повернулся и бросился назад. Нурыш, сделав вынужденный круг, настиг Кали и взмахнул камчой. Юлой завертелся мальчик и проскочил под брюхом лошади на другую сторону. Всаднику удалось резко повернуть коня; натянув поводья, он несколько раз кряду со свистом опустил камчу…

Нурум, не раздумывая, кинулся на помощь мальчику; Рослый джигит и шагом преодолеет немалое расстояние, а уж побежит — пусть враскачку, — ветер не догонит. Как буря, широко закидывая ноги, помчался Нурум. Предчувствуя беду, но не в силах ее предотвратить, Бекей лишь зачмокал губами:

— У-у, как несется, шайтан, глянь на него…

Не поймешь, кого он осуждал: то ли побежавшего Нурума, то ли преследователя Нурыша.

Нурыш не замечал Нурума. Словно сапожник, попеременно орудующий то шилом, то дратвой, он, не поднимая головы, злобно дергал поводья то влево, то вправо и, нацелясь, бил мальчика вшестеро плетеной камчой. Нурума он заметил, лишь когда тот появился рядом. Но, как благочестивый мулла, спутавший молитву, он только мельком покосился на подбежавшего, словно недовольный тем, что его напрасно отвлекли, и прохрипел:

— Оголтелое дурачье! Своей выгоды не понимают! Эх, черт, вот я тебя!..

В злобной суматохе, он даже не узнал Нурума и с удивлением глянул на него, как бы спрашивая: «Где это я тебя видел?» Потом, решив вдруг, что человек пришел ему на помощь, сказал:

— Поймай мне этого дурня, не знающего своей выгоды!

Пастушонок тем временем прибег к последней хитрости: стал вертеться у лошадиного хвоста. Мальчик тоже разозлился, он даже не плакал, стиснул зубы и не прочь был запустить камнем в своего обидчика. Но на плоской равнине Каракуги камня не сыщешь. Увертываясь от камчи, он все же умудрился как-то вырвать увесистый курай и хотел швырнуть его в лицо всадника, но тут заметил бежавшего во всю прыть Нурума. Увидев заступника, маленький беглец расхрабрился, точно козленок, в ярости бодающий верблюда, схватил обеими руками курай и приподняв левое плечо, широко размахнулся.

— Зачем трогаешь мальчонку?! Он ведь не убил твоего отца. И Шугул, кажется, жив?! — крикнул Нурум.

Его плечи поднимались как кузнечные меха, он еле переводил дыхание от ярости и быстрого бега. Нурыш на миг растерялся. Только теперь понял он, что перед ним известный забияка Нурум и что он спешил сюда не для того, чтобы взгреть мальчонку, наоборот, заступиться за него. Резкие слова вздорного Нурума, задевшие честь самого хаджи Шугула, будто насквозь пронзили Ну руша.

— Чего ты гавкаешь? Чего как собака бросаешься на верхового? Или тоже спина зачесалась, а? — взревел он, угрожающе приподняв витую шестихвостую камчу.

— Да, зачесалась… Попробуй!

Нурыш не стал долго раздумывать. Хотя он не слыл ни драчуном, ни задирой, но сейчас им вдруг овладело страстное желание огреть камчой необузданного Нурума. Ударив пятками коня, он вплотную подскочил к безоружному. Нурум не думал защищаться, скорей всего он собирался сам напасть: глаза следили за каждым движением всадника, а все тело настороженно сжалось, вспружинилось. Левой рукой он приготовился поймать камчу, а правой — ухватиться за ворот Нурыша. Испокон веков верховой чувствовал себя уверенней и сильней пешего. Нурыш, намереваясь сшибить конем этого долговязого черного джигита и уже потом огреть камчой, привстал на стременах и размахнулся. Но, оказавшись перед человеком, присевшим, будто тигр перед прыжком, конь вдруг испуганно шарахнулся, и камча, со свистом сделав в воздухе петлю и не задев Нурума, вяло хлестнула полу нанкового бешмета. Нурыш повернул коня вторично.

— А ты, оказывается, наглец! Опять мешаешь мне проучить пастушонка. Если отец твой бий, значит, можно тебе свою прыть показывать? — распалился он.

На этот раз конь безбоязненно двинулся на пешего. Зная, что если побежишь — догонит, будешь стоять — конь сшибет грудью, Нурум решил во что бы то ни стало ухватиться за всадника. Но спереди не дотянешься, надо попытаться прыгнуть на него сбоку. «Ах, черт, если бы на коне прискакать, тогда бы вырвал камчу и стянул бы самого с седла», — с досадой думал Нурум.

Подскочив почти вплотную к человеку, недобро изогнувшемуся перед прыжком, конь снова отпрянул в сторону. Снова взвилась камча и на этот раз хлестанула Нурума, обвилась вокруг правой руки выше локтя, а кончик звучно хлестнул по бедру. Когда всадник дернул ее к себе, рослый черный в броске ухватился за черенок. Плеть будто припаялась к сведенной судорогой руке — теперь она или оборвется, или Нурыш ее выпустит. Пробежав с разгона несколько шагов возле коня, Нурум на мгновение уперся ногами, изо всей силы потянул плеть к себе и, когда всадник накренился в седле, одним прыжком достал его и ухватился за полы бешмета. Камчу, однако, он не выпустил, опасаясь, что Нурыш хлестанет его по голове. Сидя на крепком коне, и сам не хлипкого сложения, байский сын не слетел с седла: как ребенок, ухватившись левой рукой за гриву, крепко прижав колени к бокам коня, он больно ударил скакуна пятками, намереваясь поволочить Нурума по земле, как козленка при козлодрании, и даже проволок его несколько шагов. Нурыш был в бешмете и поверх него еще в красном ватном чапане, так что Нуруму было за что держаться. По всему было видно, что Нурум не отпустит теперь сплоховавшего всадника, пока не стянет его с коня или не оборвет полы чапана вместе с камчой. От боли и позора, что его волочат как тушку при кокпаре, Нурум до бешенства рассвирепел: глаза налились кровью, лицо побагровело, в висках свело мышцы. Что бы там ни случилось, он должен стянуть, свалить, швырнуть на землю, подмять под себя надменного мурзу. Повидавший немало ссор и драк, но не участвовавший в них, Нурыш, хотя был силен и сидел на крепком коне, ничего не мог поделать с безоружным пешим джигитом. Уверенно действуя вначале, Нурыш теперь сник, даже робость охватила его. Он уже не думал растоптать этого ненавистного черного, а пытался всего лишь вырваться, без греха улизнуть; камчу он уже отпустил и старался высвободить бешмет. Свободной рукой захватив полы чапана, Нурыш снова ударил коня ногами. Испуганно захрапев, мелко дрожа, темно-серый конь, словно увидев перед собой овраг, взметнулся вдруг резко ввысь. Передняя подпруга с треском оборвалась, Нурыш, запрокидываясь, перелетел через голову Нурума и грузно, мешком бухнулся оземь. Вмиг облегченный, без всадника и сед-да, конь рванулся, но, наступив на повод, запутался и остановился, тревожно фыркая. А Нурум. сообразив, что случилось, только теперь выпустил полы чапана и наклонился над Нурышем: видимо, от ушиба, лицо его было сплошь в крови, а сам он лежал безмолвно, бесчувственно. «Не разбился ли насмерть?!»— промелькнула мысль у Нурума.

Не чувствуя ни жалости, ни досады, обомлев на мгновение, Нурум отвернулся и пошел в сторону землянки вдовы сыбызгиста Каипкожи. Маленький Кали, не выпуская из рук курай, почти добежал уже до торчавшей из-под земли трубы, откуда тянулся жидкий дымок. Нурум зашагал к Бекею, поджидавшему его у копны…

— По словам Бекея, он вывихнул плечо и, кажется, еще не совсем пришел в себя, — рассказывал вечером Нурум учителю Калену.

Кален покачал головой, но не стал осуждать Нурума. Совет его был короток:

— Сейчас все труднее становится бедняку доказать, что он не виновен, Нурум. К примеру, вспомни, как недавно взялись морочить мне голову. Пока здесь судят да рядят старшина и волостной, тебе лучше исчезнуть. Перемелется — вернешься, вот и весь мой совет.

— Значит, мне совсем уехать отсюда, Кален-ага?

— Да, — сказал Кален, помедлив. — Род Акберли тебе близок. А если захочешь узнать, что делается в городе, то там ведь живет твой нагаши, учитель Ихсан Изкулов. Он будет тебе и добрым наставником, и надежной защитой.

Наутро, когда пастухи погнали скот на выпас, Нурум оседлал белоногого мухортого коня Бекея и выехал из аула. Он не стал говорить отцу ни о причине своего поспешного отъезда, ни о том, когда думает вернуться. «Не впервой ведь уезжать из аула. Обо всем узнает после от Бекея», — успокаивал себя Нурум.

Он направил коня по дороге в город.

С бесстрашным и загадочным Мамбетом Нурум так и не встретился. Помешал тому совершенно невероятный случай.

В тот день, расставшись с Нурумом, Мамбет направился прямо к дому известного учителя Губайдуллы Алибекова. И зимовье, и джайляу — летовка Губайдуллы — находились рядом, на берегу озера Камысты, в семнадцати верстах от города Джамбейты. Для таких нетерпеливых, неугомонных путников, как Мамбет, досюда рукой подать. Бесцеремонно ввалившись в юрту учителя и даже не поздоровавшись, гость решительно выпалил:

— Губай-ака, если я не отрублю башку тюре и не приторочу ее к своему седлу, пусть забудут имя Мамбет!

Губайдулла хорошо знал безумства дерзкого Мамбета, того самого Мамбета, который в шестнадцатом году гонял, как теленка, волостного Лукпана, сбежал с окопных работ из дальних краев России и всегда достигал того, к чему стремился. Губайдулла не раз помогал советами, не раз отвлекал, отговаривал собрата от неблагювидных поступков, И сейчас не удивился суровому виду и резким словам Мамбета. Повернувшись к нему, привычным назидательным тоном учитель сказал:

— Давно тебя не видно, Мамбет, дел много? Почаще нужно выезжать в степь. Ты ведь не чиновник, чтобы зимой и летом сидеть в городе…

Потом учитель обратился к мальчику, с разинутым ртом глядевшему на необычного гостя:

— Мержан, подай-ка дяде кумыс, соскучился он по нему. — И продолжал спокойно сидеть как ни в чем не бывало.

Красивый остроглазый мальчик, больше похожий на мать, чем на крупнолицего отца, послушно вскочил, как ученик перед наставником, и, чуть склонив голову, вышел.

Губайдулла степенно погладил бороду, провел левой рукой по густым волосам. Войлочный полог юрты был поднят; учитель посмотрел в степь и, кажется, о чем-то вдруг вспомнил: хмурые, нависшие брови слегка расправились; чуть откинув голову, он уселся удобней. Хотя внешне казалось, что ему мало дела до горячих слов Мамбета, но учитель думал именно о нем. «Если не отрублю башку тюре и не приторочу к седлу, пусть забудут имя Мамбет!» Да, это он может: если надо — отрубит чужую голову и свою защитит. Случилось что-то серьезное. Я ведь знал, что пост начальника интендантской службы не по нему. Таким людям нужна горячая работа, боевая. Вот он и не поладил с начальством…»

Учитель сидел молча, и буря в душе Мамбета, казалось, немного улеглась. Он тоже молчал. Не спросив позволения хозяина, не дождавшись хотя бы молчаливого его приглашения, Мамбет широким шагом прошел в глубь юрты и опустился на коврик. В это время мальчик Мерхаир двумя руками осторожно подал ему большую чашу кумысу. Мамбет жадно припал губами и залпом выпил больше половины.

Губайдулла сидел на высоком стуле за столом в правам углу юрты. Восьмистворчатая юрта просторна, в ней свободно разместились бы человек сорок-пятьдесят, даже могучий Мамбет, сидевший поодаль от стола в глубине юрты, сразу стал меньше. Мамбет пил кумыс, а учитель о чем-то задумался. Они сидели в разных углах и, казалось, никакого отношения не имели друг к другу. Даже внешне — будто два человека из разных миров. Один — известный своей образованностью учитель, выпускник учительской семинарии, человек с европейскими манерами и внешне весьма представителен: широколицый, лобастый, с крупным носом, сросшимися бровями. Борода черная, густая. Сам он весь крепко сбит. Необычность облика подчеркивают длинные темные волосы. В те годы редко кто из здешних отращивал волосы, поэтому многие считали, что Губайдулла похож на Абугали Сину, познавшего тайны всех премудрых наук. Муллы и хаджи боялись его, чиновники сторонились. Ко всему Губайдулла был старшим из братьев Алибековых, известных своей ученостью, выходцев из состоятельного аула Алибек. Второй его брат, Хамидолла, получив образование в русско-киргизской школе, возглавлял волость, а самый младший, Галиаскар Алибеков, окончил реальное училище и, по слухам, оказался в стане красных, однако никто толком не знал, где он находится сейчас и чем занимается.

Другой — Мамбет, одна внешность которого на кого угодно страху нагонит и который вместо приветствия, объявил, что снимет голову тюре, тоже был широко известен.

Но по-иному Мамбет ни разу не перешагнул порога школы, хотя русский язык знал лучше многих учившихся; пережил и перевидел тоже немало. В молодости он нанимался к богатым казакам Приуралья пасти скот, осенью гонял табуны и отары на базары в крупные города. Он был не очень высок, но и не низок, не кряжист, но и не хрупок: всем своим обликом походил на рябую, в пестринах, сильную матерую щуку, не раз срывавшуюся с крючка и державшую озерное царство в страхе; рассвирепеет — с таким не сладить; и никогда, нигде, ни перед кем не унижался Мамбет; лицо смуглое, тяжелое, нос по лицу — крупный, лоб широкий; то ли ст ветра, от пыли, то ли от ушиба — белки глаз воспалены и в красных прожилках. Правое ухо с отметиной — хрящ заметно искривлен; хотя телом и не грузен, но сколочен крепко, мускулист, силен — не так-то просто сдвинуть его с места; точно степной карагач — ветвистый, корявый, не сгибающийся в бурях. Лет Мамбету, должно быть, около тридцати, потому что джигиты дзадцати-двадцатипятилетние, вроде Нурума, почтительно называют его «Маке» или «агай».

Казалось бы, ничто не связывало образованного учителя и необузданного степняка: ни в характере, ни в стремлениях, ни в духовом облике общего между ними не было. Но, точно конь, кружащийся на привязи возле кола, строптивый Мамбет нет-нет да и нагрянет к знаменитому учителю, когда особенно трудно приходится. И каждый раз ошеломит новыми проделками. Два года назад прискакал к учителю и выпалил с порога: «Взял волостного Лукпана за глотку и заставил исправить список. Собачий сын, выгородил своего брата, моего ровесника, от окопов, написал, будто ему тридцать пять лет»… В другой раз примчался с новой вестью: «Держал в руках серебряную с золотом шакшу надменного Курлена, которую не брал в руки ни один смертный. Из-под носа увел знаменитую сивую кобылу Курлена».

Оба случая привели к долгим тяжбам между двумя волостями, и кончилось тем, что Мамбет вынужден был покинуть родные края.

А теперь вот клянется: «Если не отрублю башку тюре и не приторочу ее к седлу, пусть сгинет мое имя». Одно хорошо, что это пока лишь угроза. Пришел узнать, что скажет учитель Губайдулла. Сейчас он молчит, не отрываясь от большой чаши, пьет терпкий кумыс, а опрятный смуглолицый ученик с удивлением на него уставился. То, что подросток учится, видно по костюму из тонкого черного сукна — такую форму обычно носят гимназисты, — по всему его учтивому виду, по учебникам — грамматике и задачнику, лежащим на краю стола.

Мамбет поставил чашу с остатком кумыса перед собой и испытующе глянул на Губайдуллу.

— Сосчитаны дни тюре, Губай-ака. Пусть пропадет имя Мамбета, если не отсеку ему башку и не приторочу ее к седлу!

Бровки Мерхаира тревожно нахмурились, он испуганно смотрел то на Мамбета, то на отца. На личике его появилась мольба: «Папа, ну скажи ему, чтобы перестал он». Видимо, учитель тоже решил, что надо умерить пыл грозного гостя, только теперь повернулся к нему и устремил взгляд на его лицо. В глазах пришельца светилась решимость, и учитель подумал: «Да, видать, он готов на все. Но о каком тюре он говорит? Если кто-то из больших правителей, разве так просто отсечь ему голову? А если голова слетит, то разве даром?»

— Ты, Мамбет, всегда вот так… — учитель заговорил спокойным, властным голосом. — Набедокуришь, а потом и говоришь: наломал я дров, натворил дел, что вы на это скажете? Конечно, хорошо, что прям и честен. Но сейчас ты даешь понять, что решился на какой-то неблаговидный поступок. Затея явно неразумная и тебе совсем не к лицу. Какому тюре решил ты снять голову? И к чему тебе такое черное дело? Скажи мне, кто достигал справедливости, отсекая чьи-то грешные головы?

Мамбет не задумался.

— В городе, Губа-ака, один лишь тюре — мерзавец. Его коварство всем известно. Мамбет не треплет языком впустую, сказал — сделал, не жилец на белом свете тюре!

Он гневно насупился и облокотился на подушку. Учитель с немым упреком сверкнул на него глазами, обычно он разговаривал напрямик и убедительно, но с Мамбетом он решил быть поласковей, мягче. Все-таки какого же тюре Мамбет имеет в виду?

— Раньше казахи называли тюре лишь тех, кто был ханских кровей или являлся султаном. Например: хан Нуралы, хан Джангир, хан Каратай, султан Айчувак именовались «тюре». Наши Кусенгалиевы тоже тюре. Поэтому…

— Я знаю только одного тюре! — перебил Мамбет. — Это известный наглец, кровопийца — тюре Гарун. Тот самый Гарун, который косяками отправлял джигитов на окопные работы. Именно его башку я и отрублю.

Мерхаир в испуге закрыл глаза, представил, будто полковник Гарун, которого он видел недавно в Джамбеиты, уже без головы.

— Выйди-ка отсюда, Мержан, — сказал учитель, заметив испуг на лице сына.

Мальчик почтительно склонил голову и медленно направился к двери.

— Да, Гарун-тюре большая фигура. Но какое отношение имеешь к нему ты? Разве твоя забота — не конница?..

Мамбет едва дал ему договорить.

— Из-за коней все и началось. Один из трех аргамаков, подаренных Ахметше, пропал. Бывает, уходят кони. Мог уйти туда, где его сытно кормили. А подполковник — это был его конь — накинулся на меня, будто я его сплавил… — И Мамбет рассказал о препирательстве с Кирилловым, о том, как тот приказал посадить его на гауптвахту, как Мамбет свалил двух солдат, ворвался к Кириллову, связал его и обезоружил.

— Кириллов меня давно знает. Он сын богатого казака из Мергеневки. Когда-то я пас их скот. Бывало, он не раз замахивался на меня, но я в долгу не оставался. Как-то раз за неуплату увел у них коня. Много лет прошло… А сейчас бывший мой хозяин стал орать на меня: «Конокрад!»— «Если ты такой сильный, то красным лучше покажи свою прыть! — сказал я в ответ. — Не то завтра они спустят с тебя штаны, надают горячих и заставят пасти лошадей». Ну и пошло, пошло…

— Повздорил с Кирилловым, а мстить решил Гаруну?

— С Кирилловым я в расчете. А Гарун должен исчезнуть с лица земли. Он копает мне яму. Все припомнил: и то, что я в шестнадцатом году гнал в шею волостного Лукпана, и то, что убежал с окопных работ, — все. Ты, говорит, снюхался с красными. Обещал повесить меня.

Об остальном Губайдулла не стал расспрашивать. Он живо представил себе, как этот неукротимый и дерзкий сын степей не только опозорил Кириллова — начальника штаба войск Жанши, но и не побоялся стычки с самим полицмейстером Гаруном. «Поймают его — будут судить. А как судят они — всем известно. Где бы его укрыть, как спасти? Ведь и со мной они считаться не станут…»

Мысли Губайдуллы перебил Мамбет.

— Губа-ака, скажи, где сейчас Галиаскар? Я присоединюсь к нему. И не один, а со своими приятелями из ханского войска.

Многоопытному учителю, неплохо разбиравшемуся в сложностях жизни, желание Мамбета примкнуть к Галиаскару показалось единственным спасением для него. «Но где сейчас Галиаскар? Как выведет Мамбет своих друзей из отряда хана? Вдруг попадется им в лапы? Вдобавок еще и Гаруна-тюре решил убить. Опасности там и здесь, надо основательно все продумать».

— Послушай, Мамбет. В укромном месте, в степи, стоит один наш хуторок, неприметный, чистенький такой — хорошо в нем. Советую пока устроиться тебе там. Кроме табун-щи ков, никто не заглянет. Пищу тебе доставят джигиты, а об остальном — поговорим после.

Помедлив, Мамбет согласился, хотя на уме у него были совсем другие планы. Он задумал такое, что вскоре удивит, ошеломит всех, об этом начнут с восхищением говорить во всей округе.

Он сразу выехал в сторону Кашарсойгана, в четырех-пяти верстах от озера Камысты, разыскал хуторок, внимательно оглядел окрестности, но не остановился здесь, а с наступлением сумерек отправился в город.

У каждого — своя мечта. У Мукарамы она тоже есть, совсем рядом, но мечта потому и мечта, — не всегда исполнима, неуловима…

После встречи с Хакимом девушка лишилась покоя. Все ее помыслы были там, с ним, на берегу Яика.

Возле светлого Яика, где когда-то она бегала босиком, купалась, ныряла, чтобы вырвать белый корень тростника!

Возле белого Яика, где розовощекая от мороза она когда-то возила санки, каталась на коньках.

А теперь так далек родной город, где она впервые пошла в школу, где выросла, читала книги, научилась танцевать.

Город той беззаботной первой юности, где вместе с Хакимом, держась за руки, она бегала, уверенная, что завтра ждет ее еще более радостный, более счастливый день…

Последняя встреча… Все она живо помнит! Все было необыкновенным! Необыкновенен был и Хаким, выросший, возмужавший, красивый. А какой сдержанный, умный! Как серьезно, озабоченно говорил: «Лучше пошла бы ты в степь, в аулы и лечила бы наших людей, чем обвязывать тут раны врагам. Мы ведь скоро вернемся!»

Девушка не сразу вникла в смысл его слов. Да разве могла она тогда думать о чем-то другом! Ее сердце ликовало тогда! Не хватало сил опустить руки с его плеч. Разве могла она спокойно ответить горячо любимому человеку? А тут еще разгневанная бабушка! Ощетинившийся штыками город! Полиция, следящая за каждым твоим шагом! Все как будто на них смотрели, торопили, были против.

— Не надо провожать. А то сразу тебя заприметят! — сказал Хаким, торопливо целуя ее. И поспешно ушел, без конца оглядываясь назад. Быстро прошел по Сенной и исчез в переулке.

А Мукарама? Истосковавшаяся, изболевшаяся по любимому, осталась оглушенной неожиданным счастьем, у ней будто отнялся язык от радости, и не успела, не в силах была поведать ему о своих думах, о самом дорогом, трепетно нежном, так и застыла у ворот с широко открытыми, растерянными глазами….

Радость встречи сменилась горьким расставанием. Девушка вошла в дом и, ошеломленная, долго сидела у окна. Все проходит, нет ничего вечного. Радость встречи, горечь расставания, печаль разлуки.

«Что мне мешает? Что меня здесь удерживает? Живу едали от родного дома. Холодный и загадочный брат также не близко. Что меня держит здесь? Почему я не с ним? Вместо того, чтобы рассказать свои тайны, лишь молча кивала головой? Отчего не сказала, что готова лечить революционеров, перевязывать раны от казачьих шашек? Почему не ушла ухаживать за Мендигереем и другими ранеными товарищами? Почему я не там, где Хаким? Есть же на фронте девушки, женщины, разве я хуже их?» Сомнения, думы тревожили, изводили Мукараму, не покидали и днем, и долгой ночью…

Шли дни. «Вскоре вернемся! Жди!»— говорил Хаким.

«Он сдержит слово! Он верен своему обещанию! Он герой! Он особенный! Он придет! Завтра придет!»— стучало сердце Мукарамы.

Шли дни, шли месяцы.

Веретено времени кружилось без остановки. Много дней пролетело с тех пор, как Мукарама уехала из Уральска. Пришла бурная весна, повернула в городе все вверх дном и умчалась. Пыльное, знойное джамбейтинское лето тоже пролетело мигом. Теперь вот на пороге унылая осень. Хмуро кругом, и земля лишилась тепла. Хмуро на душе, печальна девушка. И жизнь неуютна, неласкова.

Мукарама обычно вставала поздно, но сегодня поднялась на заре, вышла из дому. Улица неприглядная, унылая. Девушка подошла к умывальнику и вернулась в дом. Наспех вытерев лицо, руки, открыла маленькую форточку, проветрила комнату. Потом начала рыться в столике, нашла бумагу, карандаш. Присела к столу… На бумаге быстро появились бусинки букв, они слились в самые дорогие, сокровенные слова.

«Избраннику моего сердца, любимому другу Хакиму Жунусову низкий поклон…»

Нахлынули воспоминанья. Девушка нервно зачеркнула строки и уставилась в открытую форточку, откуда струилась утренняя прохлада.

Девичьи думы загадочны. Может быть, рука невольно выдала то, что творилось в душе и о чем девушка не решалась говорить? Либо это были случайные слова, говорящие не то, о чем думалось? Как бы там ни было, но строки, неожиданно легшие на бумагу, так же неожиданно были зачеркнуты.

Девушка долго смотрела в окно. Она любила смотреть в большие глаза Хакима, на его высокий, крутой лоб, и взгляд ее тогда был таинственным, задумчивым, а сейчас она уставилась на покосившуюся раму окна невыразительным, пустым взглядом. Мягкий, женственный подбородок, точеный небольшой нос, длинные трепетные ресницы, тонкие линии черных бровей — все было сейчас застывшим, печальным.

Мукарама представила, как по-осеннему грустно сейчас в степи… В утренних сумерках над долиной Уленты висел ущербный месяц, тонкий и нежный, словно девичья бровь. Рожь выбросила колос, гибкий чий в зеленой тюбетейке накинул на себя белое легкое покрывало из пуха. Старухи в белых жаулыках выбирают длинные тростники чия, складывают в рядок и связывают тонкой бечевой — делают циновки.

Полноводная весною река Уленты за лето стала мелкой, а местами вовсе высохла. Звезды Плеяды, вольно пройдясь по ночному небосводу, точно нежеребые кобылицы по степи, теперь снова заняли свое место…

К письму девушка уже не вернулась. Решимость исчезла, вспышка радости погасла.

Не дожидаясь утреннего чая, Мукарама отправилась в больницу. Девушка шла быстро, никого вокруг не замечала и не обратила внимания на Амира, поджидавшего ее возле школы.

— Подождите, Мукарама!

Девушка вздрогнула, обернулась и сразу узнала Амира, знакомого гимназиста, друга Хакима, о котором он постоянно ей говорил… «Откуда он? Неужто от Хакима?» Но девушка ни о чем не спросила, лишь молча посмотрела на смуглое, загорелое лицо юного джигита. Затаив дыхание, она ждала слов: «Хаким… привет вам передал». Но Амир тоже молчал. Он потянулся рукой к карману, но на мгновение замешкался, посмотрел на девушку. Красивая, опрятная, она стояла перед ним в напряженном ожидании и показалась Амиру еще более похорошевшей. Чистые черные глаза с длинными, чуть загнутыми ресницами словно хотели смутить его и глядели в упор.

«Интересный парень Хаким. В такой суматохе находит время писать девушкам письма! Или тут настоящая любовь? Впрочем, такой девушке невольно напишешь», — подумал Амир. От отвел глаза, глянул на грудной карман своей гимнастерки и вытащил сложенное в несколько раз и заклеенное по краям письмо. Девушка взглянула на письмо, потом вопросительно на Амира — что это может быть.

— Хаким Жунусов просил передать…

Мукарама почти выхватила письмо, торопливо сказала: «Спасибо» и пошла. Но, пройдя несколько шагов, остановилась.

— Амир, вы у кого на квартире? — спросила она оживленно.

Амир, уже зашагавший к городу, тоже остановился. «Сказать или не сказать?» Необыкновенная радость на лице девушки, ее ликующий голос заставили Амира ответить:

— У портного.

«Помнит мое имя, не забыла», — не без удовольствия подумал Амир, восхищаясь обликом Мукарамы и все же испытывая к ней легкую прежнюю неприязнь из-за того, что она дочь известного богача, Продолжать разговор на улице он счел неуместным и пошел дальше. Девушка нетерпеливо вскрыла письмо и стала читать на ходу. С первых же строчек бурно заколотилось ее сердце. Каждое слово, каждая строчка влекли ее з мир долгожданной, выстраданной, недоступной мечты.

«…Привет от всего сердца, истосковавшегося по тебе, Мукарама. Хотя в эту минуту я не вижу тебя, но мне кажется, что я рядом с тобой и крепко-крепко обнимаю и целую тебя. Много дней прошло с той последней встречи, но ты стоишь перед моими глазами так живо, будто все было только вчера. Я вижу тебя в твоей комнате, в твоём родном доме на большой улице в Уральске. Я так ярко представляю тебя, только руками не могу дотянуться, не могу прижать крепко к себе и горячо поцеловать. Я знаю, верю, что скоро-скоро настанет долгожданный, желанный, счастливый день. Были бы у меня крылья, вот сегодня, сейчас прилетел бы к тебе! Был бы птицей — по три раза в день прилетал бы к тебе.

Мукарама! Никогда не забуду дня, когда мы расстались с тобой. Это был самый незабываемый, самый славный день в моей жизни! Совершенно неожиданно я стал свидетелем великого события. Именно в тот день я понял, что нас много, что дело наше верное и святое, что нет такой силы, которая могла бы нас сломить. Я окончательно убедился, что дело, начатое нашими братьями, нашими современниками, ведет нас к свободе и равенству, к любви и счастью. Этот день указал путь к нашему с тобой счастью. Все передать в письме невозможно, можно только рассказать при встрече и как сказку передавать из поколения в поколение. Впечатление того дня я храню, чтоб передать только тебе одной. Храню как песню о бесстрашных и мудрых людях…

Письмо тебе передаст гимназист, которого ты знаешь. Он, наверное, ничего тебе не скажет, потому что ему нелегко говорить сейчас, он не имеет права раскрывать себя, да и вообще ему не до разговоров. Отец его в тюрьме заклятого врага… Личная свобода сотен и сотен людей неразрывно связана с тем великим будущим, которое близко… Завтра я увижу тебя, обниму тебя.

Я помню свое обещание: скоро-скоро, мы встретимся! Вот моя рука!

Любящий тебя твой Хаким»,

Словно пожав его руку, Мукарама крепко сжала ладонями письмецо Хакима — так и вошла в ворота больницы.

А за воротами среди толпившихся парней находился в это время еще один близкий для нее человек…

«Куда я попал?»— этот назойливый вопрос лишил Нурума покоя. Взгляд его блуждал вдоль стены узкой, длинной казармы, по деревянным, поставленным в ряд, койкам, по серым шинелям, по лицам смуглых степных джигитов, по серым суконным одеялам. Одни сидят на койках, другие стоят, и каждый чем-то занят: кто-то пришивает пуговицу к бязевой рубахе, кто-то натирает голенища тяжелых солдатских сапог, кто-то внимательно изучает диковинного орла на медной пуговице, кто-то задумчиво крутит кожаный ремень; есть и такие, кто поглаживает тонкие, черные, как крылья ласточки, холеные усики; кое-кто старательно вытирает пыль с деревянных коек, еще пахнущих свежими стружками, складывает полотенце и аккуратно кладет его под подушку. Одни прибивают еще гвоздики к вешалке, чтобы рядом с Шинелью повесить гимнастерку, брюки, другие прячут поглубже в карманы медяки, бумажки…

«Куда я попал?»

В первый день, оказавшись в непривычной обстановке, джигиты то и дело обращались к Нуруму:

— Нур-ага, давай, будь начальником, выручай своих, а то мы такой бани и во сне не видали.

— Нуреке, что сказал командир?

— Нурым, что это за бумажка? Написано, начерчено, а что к чему — не пойму.

Нурум как мог отвечал. Но уже на другой день растерялся и сам: началось ознакомление с винтовкой, как ее держать, как заряжать и целиться. Надо было уметь разбирать и собирать винтовку, выучить названия множества ее частей, учиться шагать в строю… Все это для безмятежного Нурума, Нурума-певца, Нурума-весельчака, было не легче, чем пройти по узкому шаткому мосту, по которому на том свете должны пройти все грешники через кипящую речку.

«Почему я с детства не хотел учиться? Чем я хуже Хакима или Ораза? А ведь они знают, видели и слышали столько, что мне и во сне не приснится. Овладели русским языком, набрались городской культуры, знакомы с хорошими людьми, слушают их мудрые советы и теперь сами борются за справедливость. Они нашли свое место в жизни. Оба справятся с любым делом, надо будет руководить народом — сумеют. Надо будет детей учить — смогут…

А я кто? Я обыкновенный дурень, один из многих невежд, ни к чему не приспособленный, — безжалостно осуждал он себя. — Вот мое место: деревянная койка в длинной казарме. А вчера моим делом было косить сено, пахать землю, петь песни, пасти скот. А путь моих братьев и вчера был иным, и сегодня цель их ясна…

Что это, зависть?.. Нет, не должен я завидовать. Ораз и Хаким — пример для нас, они наша гордость. У них свое место в жизни, у меня должно быть свое. Никто меня не неволил, сам пришел, сам записался в дружину. Конечно этому способствовали и Мамбет, и Фазыл. И всеобщая суматоха. Нет-нет… я останусь с тем шальным, как ветер, Мамбетом. Никто меня _;не свяжет по рукам. Я тоже свободен, я тоже должен что-то делать вместе с Хакимом и Оразом. Я тоже…

Рука Нурума потянулась к домбре, висевшей у изголовья. Эту домбру подарил ему вчера Фазыл со словами:

— Эта домбра твоего нагаши. Привез ее из аула, но тренькаю на ней редко. Теперь она нашла своего хозяина…

Услышав, как настраивают домбру, в казарме приутихли и все, кто пришивал пуговицы, крутил ремень, или поглаживал усики, повернулись к Нуруму. Те, кто прибивал гвозди, отложили молотки, кто лежал — подняли головы.

— Э-э, чем хмуриться целыми днями, давно бы взял домбру, — сказал Жолмукан. — А ну запой: я, Нурум, джигит чернявый, из чернявых — самый храбрый, и не страшен мне любой, смело я бросаюсь в бой! А ну?!

Неожиданный стишок Жолмукана напомнил Нуруму Карт-Кожака.

Со всей казармы обступили джигиты Нурума, окружив его, точно перекати-поле в овраге.

— Дальше, дальше, агатай!

— О, среди нас, значит, и жырау есть!

— А ты разве домбру не видел?

— Кто бы мог подумать, что наш Нуреке — акын? Ведь домбра может быть и у простого парня, — загалдели вокруг.

— Ну-у, заблеяли, как овцы! — Жолмукан могучими руками оттиснул напиравших на койку Нурума. — Что столпились, будто ягнята у вымени? Это песня о Карт-Кожаке. Дальше, Нурум.

Нурум высоким голосом прокричал зачин, ударил по струнам.

Струны домбры, будто лопнув, издали глухой звук, рука Нурума застыла в воздухе, стремительная песня вдруг оборвалась. Взяв высокую, долгую ноту зачина, певец поднял голову, уставился глазами вдаль и заметил стоявшую в дверях Мукараму. Девушка, не отрываясь, глядела на него, застыв в изумлении, будто пугливая лань. Удивленные джигиты повернулись туда, куда смотрел Нурум, и тоже увидели девушку. На мгновение в казарме воцарилась растерянная тишина.

А девушка была поражена: она никогда не слышала певцов и не видела завороженной пением толпы. Самым удивительным было то, что такие неотесанные, такие разные парни, в большинстве невежды, сейчас, слушая певца, забыли обо всем на свете, всецело оказались во власти пески и простенькой домбры, точно убаюканное дитя в колыбели…

И все это — солдат Жунусов! Долговязый, черный, грубоватый аульный джигит, похожий на турка! Окружили его, будто пчелы, прильнувшие к меду. Значит, он такой искусный акын и домбрист. Неужели эти робкие и дикие степные парни чтут музыку и способны увлечься пением больше городских?

Восхищение схлынуло с лица Мукарамы под взглядом многочисленных черных глаз, уставившихся на нее. Девушка растерянно глянула в пустой угол казармы, делая вид, будто что-то увидела там. Неловкую тишину нарушил сообразительный Жолмукан:

— Если я не ошибся, эта красавица, что появилась среди нас, как праздник после долгой, изнурительной уразы… наш знакомый доктор! Она, наверное, пришла к нам, чтобы озарить блеском своей невинной красоты наши грубые души. Она словно долгожданный светлый дождик для иссохшей от зноя рыжей степи! Облегчи, милая, нашу дневную боль тела и вечернюю боль души! Добро пожаловать, наш почетный угол — вот здесь! — закончил он, указывая на место, где сидел Нурум.

Девушка узнала того самого джигита, который мигнул ей, выходя из кабинета доктора Ихласа. Она задержала на нем взгляд, но промолчала. Жолмукан снова заговорил:

— Утешение души — стихи и песня. А если к ним еще прибавить несравненную красавицу — значит, создатель осчастливил нас!

— Спасибо, — ответила девушка и подошла к Нуруму. — Я вас искала, Жунусов-мирза. Мне надо с вами поговорить. Если можно, проводите меня, пожалуйста.

— О-го-о! — воскликнул Жолмукан. — Создатель заметил только одного Нурума. Под счастливой звездой ты, парень, родился. Смотри, не робей…

Нурум исподлобья холодно глянул на Жолмукана, протянул ему домбру и направился из казармы вслед за Мукарамой.

У каждого свои опасения. Для главы велаята адвоката Жанши самым опасным из всех образованных и авторитетных людей был учитель Губайдулла Алибеков.

Один из вдохновителей известной группы Мендигерея Ипмаганбетова, которая на съезде интеллигентов края в Коспе открыто выступила против формы руководства автономией и налоговой политики правительства Жанши, учитель, человек уже немолодой (ему было под пятьдесят), по-прежнему оставался в ауле и учил детей. Его младший брат, Галиаскар Алибеков, после казачьего погрома в Уральске решительно перешел на сторону Мендигерея и Абдрахмана; он тайно создавал ячейки, вооруженные отряды, собирал вокруг большевикЬв казахскую молодежь. Жанша знал об этом, но, понимая, что такого известного, всеми почитаемого человека, как Губайдулла, весьма выгодно привлечь на свою сторону, глава велаята перед отъездом в Уил послал к нему своего верного помощника офицера Каржауова с наказом выведать истинные помыслы учителя.

Это было на другой день после того, как Мамбет всколыхнул всю казарму…

Утром учитель Губайдулла отправил своего сына Мер-хаира к тому хутору, куда вчера направился Мамбет. Мальчик вскоре вернулся и сообщил:

— Папа, ваш батыр не ночевал на хуторе. Никто его не видел, и никто не слышал о нем.

Исчезновение буйного джигита встревожило Губайдуллу. Своевольный сын степи, он мог и сам пропасть ни за что и навлечь погибель на своих товарищей. «Нехорошо, что я отпустил его, не указав верного пути. Он ведь спрашивал, где Галиаскар. Вот я и послал бы его туда, чтобы избавить от когтей Гаруна-тюре. В городе должны знать, где он сейчас», — подумал учитель и велел сыну запрягать коней, чтобы срочно выехать в город.

Губайдулла начал одеваться, когда Мерхаир снова вошел в комнату.

— Папа, какой-то офицер просит разрешения войти.

Учитель молча кивнул. Вскоре в юрту вошел капитан Каржауов, учтиво протянул учителю обе руки и направился к почетному месту.

Губайдулла хорошо знал его и как чиновника, и как человека. Когда-то Каржауов окончил шестилетнюю русскую школу, затем учительские курсы, однако учителем не стал, ушел в чиновники и сейчас возглавлял канцелярию велаята, был секретарем — помощником Жанши. Соответственно немалому чину он пользовался недоброй славой среди населения: был беспощадно жесток. В этом году, во время сборов средств для велаята и его армии, не осталось, наверное, человека в окрестностях, который не изведал бы камчи Каржауова. Хотя он и не трогал аул Губайдуллы, но в соседних аулах Булан и Кожакелды бесчинствовал, и учитель знал об этом. Неожиданный приезд свирепого служаки озадачил учителя. Первое, о чем он подумал, как принять нежданного гостя? Оказать ли ему все почести, или держаться неприступно-холодно? О чем беседовать за дастар-ханом? Неудобно сказать ему в глаза о его неприглядных поступках, но делать вид, что ничего не знаешь, и обмениваться любезностями, — вовсе подло. Губайдулла решил быть особенно осторожным в разговоре с этим «гостем», а при случае намеком, колкостью задеть и показать свое к нему отношение.

Чванливый Каржауов молчал недолго; усевшись за стол и по обычаю расспросив о здоровье хозяина и его семьи, он сразу заговорил о главном.

— Уважаемый старина, — официальным тоном начал он. — Вероятно, приезд человека, ни разу не бывавшего в вашем доме, показался вам следствием очень важных и неотложных дел. Ничего подобного, смею вас заверить, нет. Я приехал к вам с салемом мирзы Жанши. Господин Жанша решил перевести центр велаята в самую гущу казахов — в город Уил, куда он сам вот-вот выезжает. «Очень сожалею, что из-за множества дел не могу лично заехать к Губа-еке, — просил он передать вам свои слова. — Но где бы мы ни были — вблизи ли, вдалеке ли — мы постоянно с глубоким уважением вспоминаем вас…» Вот с этим приветом мирзы я и приехал к вам.

Губайдулла пытливо глянул в лицо офицера: оно было бесстрастным, вялым, глаза тусклыми, уголки губ брезгливо-высокомерно опущены; весь он был отталкивающе холоден. «Ты, видать, служака усердный, но бесчувственный, как железо. Возможно, ты и поверил, что твой хозяин захотел быть в гуще казахского народа, хотя на самом деле он попросту удирает в Уил, чувствуя грозную поступь Уральского фронта. Жестокость — следствие невежества, самодурство — признак ограниченности», — думал учитель, осуждающе поглядывая на самодовольную позу Каржауова.

Прежде чем ответить на слова гостя, учитель повернулся к сыну:

— Распорядись, Мержан, чтоб подготовили достойное угощение дяде правителю, редкому гостю.

Мержан понял по голосу отца, что следует зарезать барана. Но гостю, казалось, не было дела до беспокойства отца и сына. Словно стервятник, расправивший крылья, продолжал он сидеть за столом.

Мальчик на минуту замешкался, то ли надеясь, что гость откажется от угощения, сказав: «Спасибо, я очень спешу, мне некогда», то ли ожидая другого распоряжения отца, вопросительно взглянул на обоих мужчин, чуть поклонился, прошептал: «Хорошо» и вышел из юрты.

Каржауов заговорил снова. Он пожалел Губайдуллу.

— Губа-еке, ваше место ведь в двухклассной русско-киргизской городской школе. Что вам здесь делать в захудалом ауле? Здесь могли бы работать юнцы, только что окончившие курсы.

На этот раз учитель ответил сразу:

— Настоящему учителю все равно, где учить детей: в городе или в ауле. Ну, а если еще кое-кто считает, что аульные школы хуже городских, то это от пренебрежительного отношения к аульной школе некоторых высокомерных верхоглядов. Я считаю целесообразным открывать в аулах школы высшей степени. Шестилетние или девятилетние средние школы должны быть не только в городах. Их следует открывать и в аулах. И этой цели я посвящу остаток своей жизни.

— О, я вижу, вы обиделись.

— Нет, я не слишком обидчив. Я говорю то, что думаю, — спокойно возразил учитель и только сейчас вспомнил о «привете» главы велаята. — Спасибо, что мирза Жанша с уважением вспоминает меня. Еще раз благодарю за то, что он специально послал вас ко мне с салемом…

— Да, да, специально послал, — подхватил Каржауов. — Доставь, говорит, почтенному человеку мой салем.

— Но, должен сказать, что ваше сообщение о переезде в Уил меня, мягко говоря, поражает. Странное решение: ведь городок наш Джамбейты не в России находится…

Каржауов снова перебил:

— Конечно, не в России, но все же согласитесь, учитель, Джамбейты стоит не в густонаселенной казахской степи.

— Это вы… серьезно говорите? — спросил Губайдулла, в упор глядя на Каржауова.

Секретарь-помощник удивленно вскинул брови.

— Разумеется. Это ведь не тема для балагурства.

— Хотя я с вами никогда не встречался, однако всегда считал вас одним из видных руководителей. Центр велаята, расположенный вдали от торговых и культурных очагов, от базаров и школ Уральска и Оренбурга, не напоминает ли вам одинокое дерево в пустыне? Мне трудно поверить в то, что образованные люди во главе велаята не подумали об этом. Тут есть, видимо, какая-то другая причина.

— Нет, другой причины нет. Таково решение наших руководителей.

— В таком случае, это решение напоминает игру в прятки, когда дети прячутся за домом и кричат: «А ну, найди меня!..»

— Откровенно говоря, ваше сравнение, будто бы решение правительства похоже на детскую игру, меня тоже поражает.

Каржауов побледнел, Губайдулла крякнул, помедлил, отложил «Уральский вестник» и, взглянув на оскорбившегося офицера, тоже нахмурился.

— Я не люблю говорить намеками, господин Каржауов. Когда учительствуешь много лет, привыкаешь ясно, четко и открыто излагать свои мысли. Если Джамбейтинский велаят действительно переводится в Уил, то это напоминает мне басню Крылова о волке, убежавшем из лесу. Это, пожалуй, точнее, чем сравнение с игрой в прятки. Подумайте сами: на бухарской стороне Яика расположено множество волостей: Чингирлау, Бурли, Теректы, Ханку-лы, Косатар, Уйректы-Куль, Жезбуга, Карасу, Дуана, Ан-хаты, Большая и Малая, Тайпак, Уленты, Шидерты, Булдырты, Джамбейты, Сабынды-Куль, Кара-Тобе, Тамды. В самом центре этих волостей стоит Джамбейты. Потому царское правительство и выбрало Джамбейты уездным городком, географическим центром так называемого Западного велаята. Уехать отсюда на сто пятьдесят верст — значит, отделиться от этих волостей, намеренно податься в Мангышлакские степи. Следовательно, разговор об укреплении в самой гуще казахского народа — это явный обман для оправдания каких-то других намерений.

— Что вы хотите этим сказать, учитель? Это что, открытая недоброжелательность в отношении велаята? Или злорадство по поводу переезда правительства?

Каржауов побагровел, резко поднялся.

— Вы садитесь, господин Каржауов. Я говорю не для того, чтобы обидеть лично Вас или задеть ваше самолюбие. Вопрос этот касается интересов народа и нашей земли. Поэтому в решении этого вопроса не может оставаться равнодушным ни один честный человек.

— Нет, я не так понял… — промямлил Каржауов, снимая шинель. — Очень жарко у вас…

Гость сразу изменился, принял учтивый вид, уселся поудобней, готовясь выслушать хозяина.

Губайдулла попросил сына поскорее подать чай. В молчании опять задумался: «Ты, голубчик, из тех, что вместе с волосами готов снять и голову. Но оттого, что ты нервничаешь, я, конечно, не стану скрывать правды. Неспроста ты примчался сюда. Ни твое «уважение», ни салем правителя Жанши тут совершенно ни при чем. А, впрочем, возможно, ты выслеживаешь Мамбета…» Учитель провел ладонью по густым волосам, зачесанным на правую сторону. «Интересно, о чем он теперь заговорит?»

Принесли чай, и гость занялся им. Разговор явно не клеился. Через некоторое время в юрту вошел Хамидулла, начал расспрашивать о новостях в городе и, кажется, чуть-чуть приподнял настроение надутого разобиженного чиновника велаята.

Хамидулла легко находил язык и с детьми, и со старцами. Сейчас он, то ли желая разузнать истинное намерение высокого гостя, то ли считая целесообразным поделиться с ним думами, вдруг начал расхваливать Жаншу.

— Блестящий оратор, дальновидный, образованный юрист. Великое время рождает достойных сынов. Никто не может сомневаться в политической зоркости господина Жанши. Дело, начатое им, отвечает нуждам всего народа. Не только друзья, но и враги восхищаются тем, как Жанша за короткое время сумел создать способное, деятельное правительство и привлечь к управлению велаятом лучших казахов. Особенно восхищает всех его решительность в создании своей армии.

От такой похвалы Каржауов расцвел.

— Верные слова, Хамидулла, точная оценка. В мудрости Жанши не сомневаются даже недруги. Однако еще немало невежд, которым чужды его великие начинания. Вот, к примеру, только вчера некий безумец Мамбет вместо того, чтобы принести пользу родному велаяту, совершил мерзкий поступок: угнал лучших аргамаков нашего правителя. Да еще взбудоражил джигитов в казарме, — удрученно сообщил Каржауов.

Губайдулла насторожился, но промолчал. «Э-э, значит, этот упрямец сразу в город отправился. Теперь понятно, почему он не ночевал на хуторе», — отметил он про себя.

— Разве этот безумец не родственник Жанши? Он ведь тоже из рода Тана, — качал было Хамидулла, но Каржауов перебил:

— Верно говорится, что от одной кобылы рождаются и пегие и саврасые жеребята. В нашем роду Тана добрая половина — умные, образованные люди, а другая половина — сплошь жулье и негодяи, вроде этого самого Мамбета. Давно он баламутит народ, если бы попался мне в руки, я бы не пожалел, лично сам расстрелял такого, будь он хоть трижды родич!

Хамидулла сокрушенно покачал головой.

— Апырай, а! Надо же, не только коней угнал, но еще и джигитов взбудоражил!

Каржауов, кажется, понял, что проговорился, затеял совершенно неуместный разговор.

Он поспешно поправился:

— Да ну, куда ему будоражить-то! Разве сознательные джигиты послушают баламута? Ему бы лишь коней воровать. Разбойник, разбойник и есть.

— М-м-м, стольких коней ему девать некуда. Найдутся…

— Конечно.

Разговор брата и гостя не понравился учителю. Его раздражало то, что Хамидулла во всем поддакивал кичливому чиновнику и даже как будто согласился с тем, что Мамбет и в самом деле разбойник,

— Разбойником Мамбет никогда не был. А если угнал коней, значит, слишком велика его обида. Он бесстрашен, смел и, конечно, будет мстить, я это хорошо знаю, — сказал учитель.

— Да какая там у него обида? Поцапался с Кирилловым, наглец, вот и бесится.

Губайдулла заговорил с жаром:

— А разве это не причина? Не оскорбление? Если человек защищает свое достоинство и борется с произволом обнаглевших осрицеров-казаков, разве это плохо? Разве вы не разглагольствуете на каждом углу, что добились полной свободы? А между тем казаки бесчинствуют, как и прежде. Честь и хвала тем, кто действительно хочет быть свободным! И не только хочет, но и смело борется за высокое достоинство гражданина!..

— Вот-вот, именно такие подзуживающие речи образованных людей и сбивают с толку смутьянов, вроде Мамбета. Теперь все понятно… Верно догадался наш глава, что Мамбет именно здесь набирается крамолы… Понятно, все понятно! — взъярился Каржауов.

— Как изволите понять ваше замечание? Хотите меня одной веревочкой связать с Мамбетом?

— Вы сами себя выдали, почтеннейший учитель. — Каржауов резко поднялся. «Вот откуда зараза исходит. Мамбета натравил старый бунтовщик, он, только он! И брат его большевик, и сам он втайне им сочувствует», — со злобой подумал он. — Могу вам сообщить, что мы знаем, где сейчас Галиаскар Алибеков.

Помолчав, Губайдулла спокойно ответил:

— Уважаемый Каржауов, умный человек взвешивает каждое слово и за каждое свое слово должен держать ответ. Я не Мамбет, а Мамбет не я. У каждого свой путь, своя вершина. «…Мы знаем, где сейчас Галиаскар Алибеков», — заявляете вы. Такими словами не бросаются. Господин Жанша прекрасно осведомлен, кто я такой. С давних пор наши мнения кое в чем расходятся, но это вовсе не значит, что мы должны с оружием в руках идти друг на друга…

— Тогда почему же Галиаскар и Айтиев сколачивают отряды, захватывают оружие? Что вы на это скажете? Или Галиаскар вам не брат?

Губайдулла на мгновение задумался.

— Нет такого закона, по которому родственники должны придерживаться одних взглядов, иметь одинаковые мнения. Даже отец и сын иногда могут быть чужды друг другу. За примерами не надо далеко ходить. И Бахытжан, и Арон — Каратаевы. Оба султаны, оба образованны, однако они — люди совершенно разных идей. И даже есть слухи, что именно Арон-тюре выдал атаманам Бахытжана-тюре. Вполне допустимо, что у Галиаскара есть свои взгляды, свои идеи и цели. А мое отношение к нему — это дело сугубо личное. Одобряю я его или осуждаю, до этого нет никому дела, в этом судьей только моя честь и совесть. Совесть гражданина. Поэтому совершенно не к лицу образованному, мыслящему человеку укорять меня поступками брата.

— Перестаньте! И вы, и вы, прошу вас, перестаньте. Садитесь, дорогой гость. Чай остывает, — поспешил Хамидулла на помощь.

Но Каржауов садиться не стал, В юрте было много книг, связок газет и журналов. На стенке висели фотографии и образцы старинного оружия. Недовольный своим приездом, сердитый гость не осмеливался уходить сразу же и принял вид, что заинтересовался книгами: потом начал рассматривать фотографии, дожидаясь, пока уберут чай. Понимая настроение гостя, Губайдулла выразительно взглянул на брата, как бы говоря: «Ну зачем тебе расшибаться перед выскочкой», но обеспокоенный Хамидулла повернулся к гостю, готовясь сладкими словами уговорить офицера сесть.

Губайдулла, говоривший всегда правду в глаза, не любил лисьи замашки брата в разговоре с людьми. «В бурю хорошо иметь свое укрытие», — часто повторял тот, доказывая, что людей нужно брать лестью. «Если зол и хмур твой собеседник, нехорошо хмуриться и тебе. Пусть в таком случае твое лицо станет кротким и добрым — стужу смягчает теплынь. Скажи самому скупому человеку: «Господин, настало время всему народу показать вашу великую щедрость», и он растает, потому что мягкие, ласковые слова все равно, что сливки для потресканных губ», — говаривал Хамидулла. Вот и сейчас начал он улещивать разгневанного «гостя»:

— Дорогой мирза! Трудно, ой, как трудно быть во главе правительства. Особенно сейчас, в наше время. Обуздать смутьянов, вроде Мамбета, могут только такие джигиты, как ты. Побольше бы нам таких смелых, деловитых джигитов, тогда бы дела нашего народа быстро пошли в гору.

Губайдулла нахмурился и решил оборвать брата.

— Ты помолчал бы, Хамидулла! Тебе известно, что я не поклонник сладких речей… А вам, Каржауов… мирза, я бы хотел сказать вот о чем. — Губайдулла сделал паузу, и Каржауов быстро, злобно повернулся к нему. — Многое мне кажется загадочным, — продолжал учитель. — Деятельность Жанши, человека высокообразованного, знающего историю общества, мне непонятна. Ведь гонения, которым он подвергает передовых, мыслящих людей, не что иное, как варварство. Атаман Мартынов, к примеру, — ярый монархист. Поэтому вполне понятно, почему он расстреливает, вешает, сажает в тюрьмы людей, жаждущих свободы. Но как понять то, что Жанша, ратуя за национальное равноправие, жестоко преследует Бахытжана Каратаева, Мендигерея Ипмаганбетова, которые борются за свободу и счастье казахов? Или любовь к простому народу, беднякам-скотоводам, сиротам и вдовам предосудительна?

— Они не о казахском народе заботятся, они предали, продались русским босякам! — выпалил Каржауов.

— Ничего подобного, мирза Каржауов. Это Жанша поет старые песни, прикрываясь высокими словами о свободе, равенстве и независимости. И суть его песни ясна: это ненависть к нарастающей русской революции, а вместе с ненавистью недопонимание ее глубокого смысла. Одинокий кол не может удержать разлива реки, а русская революция сильнее самого могущественного разлива. И она, как неукротимое весеннее половодье, смоет с земли всякую нечисть. Называть это революцией босяков и считать ее поборников предателями — прямо-таки кощунственно. Если вспомнить прошлое, то русские бедняки-земледельцы испокон веков сочувственно относились к казахским беднякам-скотоводам. А атаманы, на которых опирается Жанша, были общими их врагами…

— Нет, больше я не могу слушать, я уезжаю, — хрипло сказал Каржауов Хамидулле. — С этим человеком я поговорю по-другому…

— Нет, нет, что вы! Уже овцу зарезали, — всполошился Хамидулла. — Покушайте свеженького мяса.

— Нет, не останусь! С этим человеком я не сяду за один стол!

«Надеемся на вашу всестороннюю помощь в защите Уральска. Войсковое правительство: Мартынов, Михеев».

Вместе с телеграммой генералов пришло и письмо представителя Всероссийского правительства в Уральске комиссара Бизянова… Письмо обнадеживающее. В нем сообщалось, что адмирал Колчак захватил Дальний Восток и всю Сибирь, перешел Уральские горы и до осени намерен соединиться с армией генерала Деникина, захватившего Малороссию и Кавказ; далее комиссар Бизянов писал, что части алаш-орды на востоке и в Джетысу поддерживают непосредственную связь с самим адмиралом, а Джамбейтинскому велаяту необходимо иметь связь с Верховным правительством в Омске.

Жанша готовил ответ и на телеграмму, и на письмо. Со знаменитым, но необразованным бием Салыхом Омаровым, а также с хазретом Кунаем Жанша советоваться не стал: ничего дельного подсказать они все равно бы не смогли. Обойти же Халела глава джамбейтинской автономии не решился. Зная, что доктор Халел является ярым приверженцем строгих порядков, Жанша, улыбаясь и разглядывая на конверте печать Временного правительства, спросил:

— Доктор, как вы думаете? Мне кажется, комиссар Бизянов всячески бодрится и тщательно скрывает истинное положение, в то время как войсковое правительство взывает о помощи, а?

— Вы хотите сказать, Жанша-мирза, что Бизянов далек от правды, а новый правитель далек от цели возрождения своей державы? — холодно спросил Халел, как бы осуждая Жаншу за усмешку.

— «Уральский вестник» по своим материалам напоминает письмо Бизянова. «Храбрейший Дутов оставил город Оренбург… Колчак, освободив Западную Сибирь от красных мятежников, продолжает свой победный путь», — говорится в газете. Эти два сообщения опровергают друг друга и, точно ножки тагана, упираются в разные точки.

Халел задумался.

— Кому нужно это Центральное правительство, если от него нет никакой помощи? Не лучше ли протянуть руки к правителям в Семипалатинске и Тургае? Лишь сплотившись, встав плечом к плечу, мы сможем иметь какой-то вес.

Что останется от нашего велаята, если, как рак и щука в басне, Сыр-Дарья потянется к Коканду, а Джетысу — к Кашгарии?

— Это очень ценное замечание, доктор. Надежда на Центральное правительство не приведет нас к желанной цели, мы должны отдавать ему лишь долг вежливости. Поэтому у нас с ними не взаимоотношения, не действенные связи, а так себе… официальная видимость. Хан Абильхаир протянул руку государыне Анне не ради ее красивых глаз, а чтобы сблизиться с могущественным соседом, чтоб перенять культуру передовой страны; он присоединился к России не для того, чтобы стать ее рабом, а для того, чтобы укрепиться, набрать силы и противостоять дерзкой Джунгарии…

Слова Жанши пришлись Халелу по душе… Холодное брезгливое выражение сошло с его лица. Поглаживая холеную черную бородку, он удобнее. уселся в кресле, откинулся к спинке, необычно оживился.

— Конечно же! Поэтому бий Бериша Исатай и поэт Махамбет восстали против потомков Абильхаира, забывших об этой великой цели! Это был вызов самому Николаю Романову!

— Еще восемьдесят лет тому назад это событие доказало, доктор, что для того, чтобы бросать вызов, необходимо единство. Сейчас я боюсь, что действительно будет как в басне про щуку и рака.

— Вас, адвокат, тревожат междоусобицы чинодралов?

— Да, и междоусобицы, и их честолюбие.

— Ну, пока еще живы Алеке и Ака, никто из этих продажных чинов не осмелится разорвать алаш-орду на части. Поэтому кулак велаята должен быть крепок и тяжел! Учи ребенка с колыбели, а сноху — с первого дня, говорят. Я недолюбливаю Гаруна. Это — чиновник-монархист. Однако с пройдохами он достаточно суров и намерен жестоко расправиться с теми безбожниками, что попались ему в руки. В этом я полностью его поддерживаю.

Жанша быстро взглянул на доктора. Этого сурового, властного человека он всегда считал недальновидным в политике и излишне прямолинейным в своих решениях и поступках.

— Политика — тоже искусство, доктор. Она любит прилежных, сметливых, гибких и деятельных. Не забывайте об этом, — сказал Жанша, тихо рассмеявшись.

Ветром пронеслись страшные слухи..

Уже целых два дня дружинники неустанно зубрили «Салауат хана». Нурум справился с «Салауатом» быстро: он вообще все легко запоминал, ему достаточно было один раз прочесть или хоть раз прослушать. На что был глух к стихам Жолмукан, но и он уже на второй день осилил «Салауат», а сегодня терпеливо обучал своих джигитов.

— Аллахи салла набию! Повторяй! Еще раз! Аллахи салла набию!

Но как ни усердствовали и Нурум, и Жолмукан, повторяя каждую строчку по пятнадцать раз, джигитам было легче накосить стог сена, чем выучить стишок. Выбившись из сил, Нурум начал втолковывать каждое слово.

— Слово «набию» означает «пророку». А вторая строчка значит: «Нашему военачальнику Галию». А дальше говорится, чтоб вы, олухи, молились нашим правителям, то есть Жанше и другим. Поняли? А ну давай теперь хором:

— Повторяй! Так. Дальше:

До самого вечера остервенело зубрили дружинники «Салауат», пока не опротивело учение и им, и их онбасы[7] — Нуруму и Жолмукану. Вернувшись в казарму, приятели снова взялись подтрунивать друг над другом.

— Ты, Нурум, я вижу, крепко взялся за дело! — насмешливо заговорил Жолмукан. — Сначала я подумал, что ты приехал сюда позабавиться, показать свое искусство — петь песни да играть на домбре. А ты, оказывается, хочешь стать правой рукой хана.

— Ну, если я стану правой рукой хана, то ты, сроду делавший все наоборот, можешь быть его левой рукой.

— Ты вот уже настолько вырос, что стал даже корни слов в песне толковать. Нет, что ни говори, быть тебе правой рукой хана. Не только сам научился «И вождям всесильным нашим», но и джигитов обучил. Ну, а мои джигиты — олухи, как и я, точно быки, прут себе в одну сторону и, будто верблюд у брода, шарахаются назад перед каждой строчкой. Одну строчку задолбил, а другую уже забыл.

Широкоплечий, высокий и стройный, Нурум в военной форме выглядел весьма представительно. Ему пришлась по душе новая солдатская форма: уж слишком неприглядны были его зимние штаны из шкурок да грубая шуба из овчины. Теперь же френч из сероватого толстого сукна казался ему не хуже красивого кителя доктора Ихласа, а если поглядеть издали — можно было подумать, что Нурум — один из командиров. К тому же ладной своей фигурой, открытым, мужественным лицом Нурум заметно выделялся среди новобранцев. Дружинники были почти все неграмотны, поэтому жузбасы — сотник Жоламанов сразу же назначил Нурума и Жолмукана, неутомимого балагура, онбасы — десятскими. Составить список своих джигитов, организованно приводить их на учение было для Нурума делом нетрудным. А остальному военному искусству обучали дружинников сами командиры. Стать в строй, взять равнение, повернуться направо, повернуться налево, шагать строем — все это давалось Нуруму легко. Постепенно он научился владеть шашкой, обращаться с винтовкой, чистить оружие, стрелять и рубить. Самым трудным для джигитов-степняков было привыкнуть к строгому распорядку дня: поздно ложиться и рано вставать. Со временем Нурум привык и к этому, тем более, что и прежде сколько раз приходилось ему засиживаться до глубокой ночи, слушать, как поют на вечеринках, или веселить гостей своими песнями.

— Ей-богу, я не ошибся: стать тебе правой рукой хана. Скоро ты будешь всеми нами командовать. Слишком уж ты усердно изучаешь науку убивать людей, — снова съязвил Жолмукан, укладываясь спать.

Уже объявили отбой, но Нурум сидел на деревянной койке и сосредоточенно разбирал затвор винтовки.

— И с паршивой овцой надо уметь обходиться. На кой черт я буду тягать эту штучку, если не знаю каждую ее пружинку?! — ответил Нурум, щупая пальцем какой-то винтик.

— Ты говорил, что от скуки вступил в дружину, тебе и на самом деле, видать, скучно, — укоризненно покачал головой Жолмукан. — Лишь пустой человек может сам лезть в петлю.

— Чего ты все меня пилишь? Я же говорил тебе: лучше самому встать под курук, чем ждатть, пока насильно наденут на тебя узду. К чему без конца толковать об этом?

— Теперь не страшны ни курук, ни узда, когда сама петля затягивается на шее. Не веришь? Спроси у того рыжего, длинного парня. Сегодня к нему приехал родственник и такую весть привез, что лучше тебе не спрашивать, а мне не говорить.

— Что за весть, небо, что ли, на землю обрушилось?

— Хуже. Сама земля вот-вот на небо взлетит. Собственной пылинки не найдешь.

Нурум удивленно взглянул на Жолмукана. «Шутит, или в самом деле что-то произошло?» Жолмукан загадочно продолжал:

— Пора, пожалуй, припомнить мудрость предков казахов: пока еще в уме и здоров, найди свой край родной….

— Чего ты петляешь, мямлишь? Не можешь без загадок?

— Подойди-ка сюда, — шепнул Жолмукан. Нурум подсел к нему. — Тут многие уже весь день по углам шепчутся насчет прихода сюда мужиков из России…

— Что, красные пришли?

— Уральск окружили, говорят. Да пусть берут, мне-то какое дело? Только вот нас хотят погнать против них… под пули.

Нурум побледнел.

— Не врешь?

— Ни прибавить, ни убавить. Какой мне толк трепаться! Красные, говорят, ураганом налетели. Чтоб остановить их, выставляют нас всех: и русских, и казахов. Мы будем подсобной военной частью. Вот так-то, дружище…

Казарма превратилась в шумную ярмарку. Ошеломленные утренним событием джигиты опомнились только в казарме. Длинный барак на триста коек потерял всякое подобие человеческого жилья. Прежде в бараке был склад для шерсти и шкурок и принадлежал он братьям купцам Мусе и Жаханше. Новое правительство спешно переоборудовало его в казарму для дружинников — железные сетки узких окон заменили стеклом, вдоль стен поставили деревянные топчаны, с обоих торцов прорублены огромные двери, после чего несуразно длинное строение, похожее на конюшню, превратилось в узкую, многолюдную улицу. Вечером после ужина в казарму, как бараны в овчарню, стекались солдаты велаята, и поднимался такой шум и гвалт, что немудрено было оглохнуть. Чтобы расслышать друг друга, поговорить, побеседовать, дружинники собирались группками по углам. Сегодня предметом шумных толков оказался Жолмукан. Многие смотрели на него с восхищением, его неповиновение сотнику считали отвагой, геройством. Более осторожные покачивали головами, боясь, как бы чего не вышло, но про себя тоже хвалили: «Коль родился джигитом — будь таким!» Одни жалели несчастного Каримгали, другие досадовали на самих себя: «Тряпье мы! Трусы! Были бы все такими, как Жолмукан, можно было бы спасти несчастного. Безвольным оказался Уки со своей десяткой. Эх, позор!» Джигиты постарше предостерегали горячих молодых: «Смотрите, ребята! А то еще попадете в список. Это вам не аул, не степь родная, где легко простят любое баловство. Здесь штрафным конем или чапаном не отделаешься!»

— Эй, Жолмукан! — К четырехгранному столбу, возле которого расположилась десятка Жолмукана, прислонился огромный рыжеватый джигит. — Ты, Жолмукан, зря храбришься, будь осторожней! Тебе могут влепить за невыполнение приказа.

— Что ты мне прикажешь сделать? Завернуть свою душонку в тряпочку и припрятать поглубже в карман?! — хмыкнув, спросил Жолмукан, облокачиваясь на свой топчан.

— Не шути, Жолмукан. Сам всевышний говорил: «Береженого аллах бережет». Храбрость, она тоже не всегда уместна. Послушай меня: давай поменяемся местами.

Я перейду на твой топчан, а ты — на мой.

— Ну и что? Разве на твоем топчане меня не найдут?

— Если и найдут, то не сразу.

— Ну, скажем, не сразу найдут, а дальше что?

— Надо подумать.

— Бежать, что ли, если за мной придут?

— Я тебе не говорю, бежать или не бежать. Я говорю: подумать надо.

— Если придут, тогда и подумаю. Какой я к черту Жолмукан, если стану дрожать заранее! Спасибо за совет, дорогой, не за того меня принял, — холодно сказал Жолмукан.

Молча подошел Нурум, воспаленными от гнева глазами посмотрел на рыжеватого джигита и повернулся к Жол-мукану.

— Жолым, я пойду в город…

— Счастливо, — коротко отозвался Жолмукан. Но едва Нурум вышел из казармы, как в другом конце барака раздался тревожный вопль:

— Идет! Идет!

Нурум остановился, оглянулся. Он не рассмотрел того, кто кричал, но на всякий случай зашагал к своему месту.

— Ой-бай! — завопил еще кто-то. — От Гаруна-тюре!..

Казарма. мигом смолкла, насторожилась. Тишину снова прорезал отчаянный голос:

— Джигиты, остерегайтесь! За нами идут!..

Те, что уже улеглись, испуганно подняли головы, те, что еще не разделись, вскочили с мест. Взбудораженная толпа хлынула к двери за оружием. Некоторые, не успев застегнуться, уже выхватили шашки, готовясь встретить неожиданного врага.

Степняки привыкли к подобным тревогам. Сколько раз приходилось слышать суматошные вопли: «Девушку увезли!», «Скот угнали!», «Чужой на покосе!». Сколько раз приходилось им участвовать в погонях, драках, барымте, жарких схватках, где свистели камчи, ломались копья, трещали головы и падали джигиты с коней. И сейчас, несмотря на «железную» дисциплину, перед незримой опасностью у них вновь, как и в степи, взыграла кровь.

— Бей! В кровь колоти, кто войдет!

— Огрей по морде негодяя!

— Гони, как собаку из мечети!

— Захотели над кем покуражиться, мерзавцы!

Разбушевавшаяся толпа ощетинилась, точно кошка перед собакой. С двумя вооруженными джигитами и с наганом в кобуре в казарму самоуверенно входил Аблаев. Не обращая внимания на зловеще застывшую толпу, он направился к тому месту, где расположились джигиты Жолмукана и Нурума.

Дружинники сразу почуяли, что офицер зашел к ним неспроста. Недаром всколыхнул их тревожный клич: «Идет! Остерегайтесь!»

— Бараков, выйди! — приказал Аблаев, подойдя к топчану Жолмукана.

Без шинели, без шлема, тот продолжал сидеть как ни в чем не бывало.

Метнув недобрый взгляд на Аблаева, Жолмукан холодно отозвался:

— Привет, господин Аблай, присаживайся. Поговорим, если у тебя дело ко мне.

Спокойный вид Жолмукана, его глухой, вызывающий голос взбесили офицера.

— Встать! Одевайся, скотина! — завопил Аблаев, притопнув в ярости ногой. — Перед офицером солдат должен вытянуться в струнку! Ишь, подлец, расселся, как на тое!

Нурум стоял, прислонившись к стене, внимательно наблюдал за Жолмуканом и Аблаевым. Он сразу понял, что Аблаев — это тот самый офицер, который приезжал в их аул, чтобы схватить Хакима. «Значит, пути наши опять встретились? Теперь он хочет схватить Жолмукана… За неподчинение приказу…» Нурум издали сверлил глазами Аблаева, будто стараясь запомнить каждое его слово, каждое движение.

Жолмукан поднялся, сделал шаг вперед и насмешливо поинтересовался:

— Куда ты меня зовешь? Может быть, ты стал сватом нашего аула и приглашаешь меня на той?

Аблаев окончательно рассвирепел.

— Связать его! Мерзавец, отказывающийся честно служить велаяту!

Заметив угрюмые лица кольцом стоявших дружинников и поняв, что им не сладить с кряжистым, крутоплечим джигитом, два солдата, сопровождавших Аблаева, беспомощно переглянулись.

Нурум узнал одного из солдат — маленького, тщедушного, с бегающими трусливыми глазками. «Это тот самый рыжий, синеглазый хлюпик. Летом он избил Сулеймена и хотел, наглец, забрать у меня коня!» Нурум стал выжидать, чем закончится стычка, и не решался приблизиться. Ему чудилось, что хмурые джигиты сейчас накинутся на Аблаева и двух солдат, а Жолмукан, не раздумывая, оторвет офицеру голову. Джигиты так просто не отдадут своего любимца Жолмукана. Ишь как разорался офицерик! Что он сделает, если сейчас его свалят и отнимут оружие?! Вслед за ним другой примчится? Пусть! Хоть целый десяток пусть прибежит, что они смогут сделать вооруженным джигитам?! Надо действовать!»— думал Нурум, еле сдерживая гнев.

— Связать, говорю! — взвизгнул Аблаев и притопнул ногой.

Маймаков быстро вцепился в левую руку Жолмукана, второй солдат кинулся на помощь, Жолмукан недобро глянул на солдат, потом на Аблаева и, коротко размахнувшись, звучно влепил Маймакову прямо в челюсть. Синеглазый, охнув, отлетел в сторону и шлепнулся в ноги дружинников. Даже не взглянув на него, Жолмукан прищурился на Аблаева.

— Бунт! Где онбасы? Где сотник? Где командиры? — завопил Аблаев, изменившись в лице. — Я покажу тебе, сволочь!..

— А ну, попробуй! — шагнул к нему Жолмукан. Офицер отступил. Жолмукан, сжав кулаки, вобрав голову в плечи, бесстрашно двинулся на него. Уже не надеясь на своих солдат, смертельно бледный офицер все пятился и пятился к двери.

Жолмукан никогда никого не трогал, если только его не задевали. А горячий, невоздержанный в подобных случаях Нурум сам не заметил, как очутился возле Аблаева. Офицер заметил, как к нему угрожающе подступил вдруг грозный, словно рассвирепевший верблюд, высокий и черный джигит. Отступать дальше было некуда. В растерянности он ухватился за кобуру. Нурум, тяжело дыша, подошел к офицеру вплотную:

— Я онбасы!

Казалось, ударили по пустой ступе — все вздрогнули от его голоса.

Как бы не веря, Аблаев взглянул на него и сказал неуверенно.

— Что за безобразие, онбасы! Этот джигит… из твоей десятки?

Чувствуя, что Аблаев струсил, Нурум сдержал себя. Если бы офицер еще раз повторил свой приказ, Нурум тут же связал бы его самого.

— Нет, он не из моей десятки… Однако, не скажите ли вы, офицер-мирза, з чем он провинился? — спросил Нурум как можно вежливей. — Почему вы считаете его сволочью? Он среди нас самый тихий, мирный джигит, никогда никого не обижал, делится последним куском со своими друзьями.

Аблаев пришел в себя. Высокий черный джигит, стоявший перед ним, показался ему надежным, дисциплинированным, строгим онбасы. По всему видно, он предан велаяту и должен поддержать распоряжение офицера.

— Здесь не место перечислять все его преступления, онбасы, да и закон не разрешает. Ты помоги мне исполнить приказ правительства. Я должен арестовать Баранова. Так приказал полковник султан Гарун. Приказываю: обыщи его! Есть ли при нем оружие?

Нурум вспомнил, что Аблаев по приказу султана Гаруна также приезжал арестовать Хакима, забрал прямо на сенокосе учителя Калена, измывался над всем аулом. «Встретился наконец мне, голубчик!» — злорадно подумал Нурум. Он покосился на наган офицера и поморщился.

— Вы оставьте эту штучку в покое, мирза, джигиты не особенно уважают такие игрушки. И в аулах ею размахивают, людей пугают, и здесь. Вон тот мирза Маймаков тоже не раз пытался палить…

— Ты, онбасы, не морочь мне голову побасенками, выполняй приказ. Обыщи Баракова!

— Не надо его трогать, он хороший джигит.

— Молчать! Как твоя фамилия?

— А зачем тебе, мирза добрый, моя фамилия? Джигиты хотят знать, в чем провинился Бараков! Кроме того, до нас доходят слухи, будто нас отправляют к казакам за Уральск. Верно?

— Молчать, не твоего ума дело!

— Я спрашиваю у вас, мирза, а не у себя!

— Я тебя в Сибирь загоню за такие слова…

— Значит, вы хотите арестовать Жолмукана? — скрипнув зубами, спросил Нурум.

— Место бунтовщика — в тюрьме. Другого места для него нет.

— Ах, вон ка-а-а-ак… — протянул Нурум, бледнея. — Значит, ты хочешь поступить с ним, как с Каримгали?!

Длинными руками Нурум схватил Аблаева за ворот, тряхнул его, швырнул от себя, а Жолмукан пнул офицера ногой в живот.

— Вяжите! — сказал Нурум обступившим джигитам, — Пусть узнает, каково быть связанным по рукам и ногам!

Утром полковник Гарун доложил Жанше о бунте среди солдат. Полковник во всем обвинял военное начальство.

— Ваше превосходительство, господин Жанша! Узнав о разнузданном поведении некоторых солдат, я строго-настрого предупредил командиров. Но безволие, малодушие, халатность полковника Белоуса и подполковника Кириллова привели к разложению войска. Да, да, к настоящему бунту. Вместо того, чтобы немедленно посадить на гауптвахту онбасы — десятника, отказавшегося выполнить приказ офицера, его несколько дней оставляли на свободе. Солдаты распустились до такой степени, что связали моего офицера, пришедшего в казарму арестовать преступника онбасы. Такое безобразие терпеть дальше немыслимо. Надо принять срочные меры, иначе войско превратится в сборище бунтовщиков. Виновных следует немедленно передать военно-полевому суду. Зачинщика онбасы необходимо изолировать. Я думаю, что создавшееся положение требует Вашего личного вмешательства. Вашего строжайшего приказа.

В эти дни глава велаята почему-то старательно избегал решительных мер, за которые так рьяно ратовал полковник Гарун. Он с явной неприязнью выслушал полковника, а про себя подумал: «Интересно, когда же перестанет этот служака-полицмейстер совать свой нос куда не следует? Он, наверное, не прочь засадить в тюрьму всех!»

— Я прошу вас, султан, посоветоваться по этому вопросу с самим полковником Белоусом. За солдат и за всех онбасы в первую очередь отвечает он, — холодно ответил Жанша.

Но вскоре примчался сам подполковник Кириллов.

— В казарме бунт, солдаты митингуют, читают воззвание. Большевистское воззвание! — оторопело сообщил он.

Жанша задумался. «Что творится на белом свете?»

В последнее время он мало сидел, даже с людьми разговаривал стоя. Оставшись наедине, скрестив руки и прислонившись к окну, глава велаята подолгу думал. И сейчас он остановился у окна, взвешивая прошедшее, пытаясь заглянуть в будущее.

«…Неужели все делается зря? Неужели несчастные казахи так и останутся одинокими, разобщенными, точно верблюды, бредущие по солончакам? Неужели народ и дальше будет влачить жалкое существование: на каждом холмике — по юрте, вдоль каждой балки — по аулу? Неужели не объединятся казахи со всей степи, не станут самостоятельным народом, передовым, культурным, со своими школами, базарами, искусством, экономикой? Мечтали о национальной свободе — созвали курултай, Учредительное собрание. Но не, договорились, размежевались. Многие учителя отказались — служить. С трудом создали автономию, но тут же со всех сторон поднялись смутьяны, отказались отдать своих джигитов на защиту автономии, своих коней, даже сборы, налоги оказались многим не по душе. Пошли жалобы, угрозы в уезд, в волость, в город. Бандиты стали грабить еще не оперившийся велаят; джигиты не захотели служить по доброй воле. Теперь вот солдаты, надежда и опора нации, бунтуют в открытую. О аллах, что творится на свете?! Где наше национальное самолюбие, чего стоят все разговоры о самостоятельности народа, если его образованные сыны не способны объединиться, если молодежь отказывается от воинской службы, а аульная знать самовольничает и избивает старшин и волостных управителей?»

— Объявите об экстренном совещании штаба… Нет, не надо, времени мало. Постройте солдат на площади. Я приеду, буду выступать, — отрывисто распорядился Жанша.

Кириллов поскакал в штаб.

Вдоль У ила и Киыла через Кос-Кобду простирается до полуострова великого моря песчаная, пыльная древняя дорога. Извилистая, изъезженная, она хранит в себе тайны тысячелетий. Еще в седую старину тянулась по ней жизнь из Яика в Аральск, из Аральска к Аму-Дарье, из Аму-Дарьи в Хиву, а из Хивы еще дальше — в Бухару.

Кто только не ходил по этой дороге! Кто-то мчался, а кто тащился, кто-то изнемогал в пути от жажды, а кто-то несся по ней с победным кличем.

На быстром верблюде — желмая — рысил когда-то по ней вдоль реки Аму шейх Кутуби со знаменем ислама в руках.

Свирепые полчища внука хана Чингиза, поднимая тучи пыли, тоже пронеслись по этой дороге.

Ходил по ней и Железный хромец — Тамерлан, воздвигая по пути пирамиды из человеческих черепов.

Саранчой неслись по ней из Джунгарии к приволжским степям калмыки, принося казахам неисчислимое горе…

Беззаветных храбрецов, заступников народа, знала эта дорога; здесь сложил свою бесстрашную голову батыр Срым, поднявший копье на ханское отродье; здесь разбилась надежда гордого сына казахов Исатая.

Многих перевидела седая караванная дорога: и сильных, и слабых, и молодых, и старых, царей и нищих, всемогущих полководцев и блаженных софы, разодетых купцов и оборванных странников. Изъезжена дорога и похожа на изрезанный морщинами лик старца. Сегодня по ней потрухивал старый ослик, на нем сидел сухонький и древний, как сама дорога, старик.

На голове его пропыленная, полуистлевшая, серого цвета чалма, на плечах старый, выцветший на знойном солнце чапан, на ногах мягкие кожаные галоши — масы. Под чапаном виднеется серая от пыли рубаха с отложным воротником и с тесемками; корджун, перекинутый через седло, также весь в пыли, даже не различишь рисунка на нем.

Нещадный зной, неугомонный степной ветерок, редкие, но обильные дожди сделали степь серой, изнуренной. Лицо старика тоже серое, изрезанное вдоль и поперек глубокими морщинами. Густые брови, усы, редкая небольшая бороденка также обильно покрыты мелкой серой пылью. Всем своим обликом он похож на иссохшую южную степь, лишь набухшие вены на руках выделяются своей чернотой.

Старик этот на сером ослике ехал месяцами, летом он выехал из Хивы, был в Приаралье, а теперь направлялся в Уил. Чапан служил ему постелью, корджун — подушкой; в безлюдье старик ночевал под кустами, а в аулах — в любой юрте, как божий гость. Переночевав, он продолжал путь. Останавливался в мечетях, охотно гостил у имамов. Одни называли странника Календыром, другие — дервишем, третьи — святым на сером ослике. И не без оснований: за молитвы на людном месте или в мечети, а также на роскошных поминках знатных он порою получал немало жертвоприношений, но неизменно тут же распределял всю свою добычу среди бедных, нищих, несчастных. Подарит какой-нибудь бай ему рубаху, он отдаст ее хозяину лачуги на краю аула; расщедрится мирза, накинет ему на плечи новый чапан — странник осчастливит им первого же пастуха. Набьет его курджун добрая байбише куртом и иримшиком, он пригоршнями раскидает лакомство детишкам, и они с криком «Святой ата!» стайкой бегут за ним.

В степи возле Яика, в том месте, где сливаются две реки, стоит мечеть хазрета Куаная — конечная цель долгого пути странника. К знаменитому имаму Младшего жуза странник приезжал каждое лето, иногда навещал его осенью. В этом году он добрался до могущественного хазрета поздней обычного.

Мюриды хазрета низко склонили головы перед святым путником, потом почтительно прикрыли веки и отступили, пропуская старца. Хазрет Куанай беседовал со святым в своей гостиной один день и ночь.

Прошел слушок среди мюридов:

— К хазретам Хивы и Бухары снизошло с небес чудо-знамение. Святой старец на сером ослике приехал сообщить об этом всем мусульманам…

На другой день хазрет Куанай собрал правоверных в свою мечеть и после двукратного намаза произнес проповедь. Хазрет говорил о честности, справедливости и других несравненных достоинствах пророка, о мудрости Абубакира

Сиддиха, о правдивости Гумара, об учености Гусмана и храбрости Галия, о мужестве шахидов, погибших за мусульманскую веру в пустыне Кербала, Конец проповеди хазрет произнес ровным голосом, старательно избегая непонятных арабских слов:

— Исчезает на земле презренное племя, сомневающееся в единстве аллаха, в пророчестве Мухамбета, в непоколебимой истине корана. Жалкое поколение Яэита, поднявшее руку против могущественного пророка Мухамбета и его приверженцев, корчится в преддверии ада; до самого светопреставления ему суждено влачить мерзкое существование. Самый богатый человек на свете Харон-бай за то, что отказался платить закет своему создателю, заживо ушел под землю. Ученый Барсиса, четыреста лет воздерживавшийся от греха, на вечные времена отправлен в ад за то, что обратил свой взор на грешную блудницу. Сейчас все больше и больше людей находят утешение в истинной вере ислама…

— Правоверные! — продолжал хазрет Куанай, чуть помедлив. — К вам с поклоном прибыл верный раб нашего создателя, трижды посетивший на своем ослике Каабу в Мекке, побывший и на могиле Шахизинда в Самарканде, и в мавзолее хаджи Ахмета Ясави, беседовавший не раз с благочестивейшими имамами Хивы и Бухары, прошел путь незабвенного шейха Кутуби, читавший свои молитвы в мечетях Ирана и в знаменитых стамбулских мечетях Су-леймании и Айя-Софии, божий слуга, святой странник Куткожа…

Правоверные стояли на коленях с низко опущенными головами, при этих словах хазрета в толпе зашевелились, головы повернулись к возвышению. Все затаили дыхание, все превратились в слух.

— На святые земли Хорезма сошло знамение, божья весть. Так ведь, святой странник?

— Ялай, — подтвердил старец четким высоким голосом.

— «Слушай, божий раб Ахмет», — сказал дух. — Так ведь, святой странник?

— Ялай!

— …Всевышний послал своего слугу Мустафу на землю, чтобы направить единоверцев аллаха на истинно праведный путь, чтобы неустанными моленьями очистить душу от соблазнов грешного, обманчивого мира, чтобы распространить святые писания и обучить рабов своих пяти заветам корана, и призвать заблудших в мечети. Так ведь, святой странник?

— Ялай!

— …Теперь появился сатана-искуситель, который смущает правоверных и пытается насильно отлучить их от веры мусульманской…

Толпа вздрогнула от ужаса.

— Сатана этот натравливает людей друг против друга, ведет их к погибели. Он хочет уничтожить, истребить мусульманскую веру. Так ведь говорило знамение святому Ия Ахмету, божий странник?

— Ялай, хазрет.

— Правоверные! Это начало светопреставления…

— Алла!

— Алла! — испуганно пронеслось в толпе.

— …И сказало знамение: карликовые мерзкие существа наполнят землю. В грехе и праздности станут проводить они время. Пойдут сплошь пьяницы и блудодеи. Женщины — само сладострастье, на мужчин набросятся жадно. Сын восстанет против отца, дочь — против матери. Исчезнет добро, зло восторжествует. Нищий бросится на богатого, рабы — на господ. Власти не будет, веру предадут. Не поддавайтесь, мусульмане, нашептываньям вероотступников! Собирайтесь в мечетях, внемлите советам рабов божьих, служителей веры. Будьте стойкими, мюриды. Будьте верны, мусульмане, заветам корана! Пусть создатель милостивый не оставит народ казахский! Аминь!

— Аминь!

— Аминь!

Долго сидели люди в мечети. Снова и снова касались лбами молитвенных подстилок, софы сосредоточенно и важно перебирали четки. Потом хазрет двукратно прочел намаз и благословил кази Хаиршу.

— Доброго пути тебе, кази!

Полкового муллу кази Хаиршу, готовившегося отправиться к юнкерам в Уил, проводил из мечети сам имам.

Степь да степь. Бесконечная вьется дорога. В первый день шумливый отряд дружинников добрался до аулов вдоль Булдырты и там заночевал. Сегодня солдаты ехали по безлюдной степи. Ехали спешно, без остановок. Отставал лишь один джигит на пегой кобыленке, перешедший от Жолмукана в десятку Нурума. Пегая кобыленка — ленивая кляча, да и джигит на ней — недотепа. То пришпорит, пустит ее мелкой, неприглядной рысцой, догонит отряд и снова ослабит поводья, а кляча плетется в раздумье, не зная, дальше ли ей рысить, или уже довольно. Сегодня оглянулся как-то Нурум назад и изумился: на обочине дороги стояла пегая кобыла, лениво пощипывая траву, а джигит, опустив поводья, задумчиво уставился вдаль. «На этой кобылке, видать, всю жизнь пасли овец, а джигит, как и несчастный Кали, с самого детства, наверное, привык плестись за отарой», — грустно подумал Нурум. Заметив, что ему машут, джигит заколотил пятками по тощим бокам кобыленки…

«Эх, бедняжка, из-за своей нерасторопности погибнешь, как и Каримгали, в первом бою…»— вздохнул Нурум. Со вчерашнего дня на душе его была одна горечь. «Далеко забрались… Что нас ждет впереди, на чужбине, вдали от родных и друзей? Все вокруг незнакомо, да и поход какой-то неожиданный, опасный…» Но, увлеченный общим порывом, порою он забывал о сомнениях. Разговоры в пути, заботы по ночлегу отвлекали его от невеселых мыслей.

А таинственная рыжая степь манила солдат все дальше я дальше. Вместо затхлой, неуютной казармы — необозримый простор, над головой бездонное небо, а вокруг необъятная сказочная степь. То там, то здесь дремали холмы и тоже звали солдат куда-то.

Эти стихи Нурум впервые услышал от Игилмана, тот знал всего Махамбета наизусть. Нурум шептал эти строки про себя, и ему вдруг почудилось, что все дружинники — бесстрашные батыры, готовые, не задумываясь, ринуться на врага. Вот они мчатся все, как один, отборные храбрецы, отчаянные смельчаки, не какие-то аульные растяпы в широкополых чапанах и нелепых шапках, а ловкие наездники и опытные рубаки. Не обратив врага в бегство, не повернут они своих коней. Вот они несутся стремя в стремя, оглушая степь победным кличем. Как вы дороги сердцу Нурума, друзья!

Самый дорогой, самый близкий человек тоже сейчас с ним, в походе. В серой толпе она кажется дикой серной, отставшей от своей стайки. Вон сидит она, погруженная в сладкие думы. Одна среди хмурых, обожженных солнцем и стужей мужчин. Еще совсем юная, неопытная девушка-татарка решилась на трудный, изнурительный путь вместе с огрубевшими душой и телом воинами.

Но хмурые лица в серых шинелях не были чужими Му-караме. Будто озаренные светом девичьих глаз, все они слушались ее, как дети.

— Наша девушка-локтр, — с восхищением говорили джигиты, указывая на тарантас.

— Иди к девушхе-локтру, она перевяжет тебе руку, — слышалось среди солдат.

Как тут не гордиться Нуруму! Полюбившаяся всем «девушка-локтр»— не только его хорошая знакомая, но и близкий, родной человек. Он готов все сделать ради нее и старается держаться со своей десяткой поближе к тарантасу. Уйдет отряд вперед — Нурум придерживает коня, ждет, пока догонит обоз. Если же обоз уходит вперед, десятка Нурума догоняет его. Весь обоз с продовольствием, боеприпасами, походной кухней, с девушкой плотно оцепили солдаты.

Впереди в бескрайней степи замаячил одинокий всадник,

— Верховой несется навстречу!..

— Смотри: солдат!

— Да ну! Обыкновенный путник!

Солдаты оживились, вытянули шеи, уставились вдаль.

Впереди возвышался небольшой холм, через который тянулась дорога. Всадник ходко спускался по западному склону холма. Вскоре стало ясно, что это военный: одежда удобно облегала его, посадка легкая, кавалерийская, за спиной моталась винтовка.

— Охотник скачет! — решили вслух некоторые.

Между тем всадник повернул коня прямо к ним и, показывая, что очень спешит, он пускал коня то в намет, то крупной рысью.

— Нурум, бери одного из джигитов и скачи навстречу. Разузнай, военный ли? Если начнет расспрашивать, веди его ко мне, — приказал Жоламанов.

Хотя загадочный всадник выскочил откуда-то сбоку, сотник предполагал, что он из Уила. Через несколько минут отпали всякие сомнения: вёадник был военным. На нем была шинель, на боку висела сабля, всем своим обликом он походил на офицера. Нуруму показалось, что он даже поднес руку к виску, отдавая честь. «Кто он такой? Не гонец ли главарей Уила? Или разведчик? Хочет разузнать наш путь?..»

Из сотни Орака, ушедшей далеко вперед, прискакал к Жоламанову джигит, чтобы узнать, что за всадник. Солдат из третьей сотни не успел доскакать, как Нурум привел путника к Жоламанову.

Всадник оказался хорошо слаженным, коренастым джигитом с холеными черными усами. Глядел он открыто, смело и, судя по всему, был не робкого десятка.

— Счастливого вам пути, граждане! — обратился он ко всем, а Жоламанову отдал честь.

Цепким взглядом оглядев обступивших его джигитов, он стал ждать, что скажет командир.

Жоламанов был близок к братьям Алибековым, во всем равнялся на них. Он с самого начала был против жестокой палочной дисциплины среди казахских джигитов. На выходки буяна Жолмукана он старался смотреть сквозь пальцы, за что руководители штаба разжаловали его в рядовые. Но в день «большого бунта» Жоламанов решил смирных, чумазых казахских джигитов, за которых он всюду, где мог, заступался, повести в поход за свободу. Мамбет пользовался среди солдат большим весом, но был излишне горяч, не раздумывая, все ломал и рушил на своем пути. Жоламанов, напротив, был сдержан, рассудителен. Он решил расспросить всадника, а потом доложить Мамбету. «Не может быть, что это случайная встреча», — подумал Жоламанов.

— И вам также, незнакомый путник, доброй дороги! Случайная встреча не развяжет языки, говорят старики. Однако все же позвольте полюбопытствовать: куда путь держите? — холодно спросил сотник.

Всадник пропустил его вопрос мимо ушей, спрыгнул с коня, закинул повод на луку седла, чуть освободил подпругу, похлопал коня по шее, расправил спутавшуюся гриву, потрепал челку. Темный мухортый конь сначала казался обыкновенным кавалерийским конем, но опытный глаз Жоламанова заметил, что конь — смесь с аргамаком — высокий, стройный, тонконогий, широкогрудый, хвост жидковат — все признаки южной породы. По крутому крупу, по потному тебеньку было видно, что конь хорошо ухожен, отлично тренирован, силен и вынослив. Всадник не торопился с ответом, занятый своим делом. Всем своим видом он как бы говорил: вот такой я человек, как видишь, все у меня нормально, все в порядке, нет никаких причин для тревог и волнений, главное, чтоб сам был здоров и конь твой свеж. Успокоив разгоряченного коня, он еще раз оглядел удивленных его поведением джигитов и как будто только сейчас вспомнил о вопросе командира.

— Да будет легким ваш путь! Доброе слово — половина счастья, говорят. Вы мне тоже пожелали доброго пути, спасибо! — Всадник прямо взглянул на Жоламанова. — Путь мой кончился удачно. Встретившись с вами, я достиг того, чего хотел. Это вы… — незнакомец чуть замешкался, взглянул на знаки отличия Жоламанова… — старшина, возглавляете отряд? Будьте добры, слезьте с коня, мне надо с вами поговорить.

Жоламанов сдвинул брови. Офицерские замашки незнакомца не понравились ему.

— Мне нечего скрывать от своих джигитов. У нас у всех, господин прапорщик, одни думы, одни желания, один путь. Нет у нас ни особого начальства, ни безголосых подчиненных, — резко сказал он.

— Нет, нет, что вы! — воскликнул прапорщик. — У меня нет никаких секретов, просто я хотел поговорить по личному делу с сотником. Вы же, кажется, сотник?

— Ну, скажем, сотник. А что?

Прапорщик улыбнулся.

— Человек в пути всегда осторожен и недоверчив. Это понятно и… справедливо. Особенно сейчас. Понимаю вас, сотник, хорошо понимаю… Джигит в гневе все равно, что буря: хочется ему все смести и разрушить на пути. Я и сам опасался было в начале, но теперь восхищаюсь спокойствием и сдержанностью ваших джигитов. Скажу прямо: ваш поход — поход смелых и отважных. Путь бесстрашных джигитов под вашим командованием можно определить только словами: дерзание, мужество, доблесть…

Этот крепкий, очень ладный, смуглый молодой офицер был не только смел, но и умел складно говорить. Только Жоламанову не понравились лишние высокопарные слова — доблесть, мужество, дерзание. Он еще больше нахмурился, но большинство джигитов слушали с раскрытыми ртами. Некоторые удивленно переглядывались, как бы говоря: «Ну и хорош джигит!»

Незнакомец продолжал свою речь:

— Я прапорщик, это вы и сами заметили по моим погонам. Прапорщик — не такой уж высокий чин, к тому же я его не выпрашивал. В недалеком шестнадцатом году, когда казахских сынов погнали на окопные работы, я оказался в числе первых; я немного говорю по-русски, в меру своих способностей служил, видимо, все это учли и, хотя я был в тылу, мне дали воинское звание, нацепили погоны, сделали младшим офицером. Это, должно быть, смущает вас больше всего. «При царе выслужился, добился звания, а теперь стал офицером Западного велаята! Какое у него дело до нас?!»— так вы, наверное, думаете. Что ж, это вполне естественно. Однако, джигиты, с первого взгляда и медведь кажется самым страшным зверем, а приглядишься — ничего, тихое безобидное животное. Все мы, казахи, мечтаем о свободе, стремимся к самостоятельности, вера наша — мусульманская. Не так ли, братья?! Поэтому, если вы те самые герои, что вышли из Джамбейты, то я должен вам кое-что сообщить, предупредить вас по-дружески. Говорят ведь: яд принимать — так вместе с народом, мед лизать — так в одиночку…

Нурум взглянул на Жоламанова, как бы говоря: «Давайте послушаем!»

— То, что мы не с неба свалились, а вышли из Джамбейты, вам, господин, я думаю, вполне ясно! — все еще холодно заметил Жоламанов.

Сотник все больше настораживался. Как ни складно говорил прапорщик, восхищая окружавших его джигитов, Жоламанов, однако, не верил ему и не хотел особенно откровенничать. Чуть помедлив, он сказал:

— Что касается вашей хвальбы, господин прапорщик, то для нас это не новость. Наслушались и хвалы, и хулы! Нет у нас желания принимать яд, даже вместе с народом. Вы лучше ответьте: кто вы такой? Где остались ваши друзья-приятели? Или вы один?

— Я один, сотник, но один из многих. Я как разведчик вышел вперед.

Толпа надвинулась, Жоламанов уставился ка прапорщика, но тот будто не замечал, как насторожились вокруг.

— Если вы разговариваете, сидя на коне, то и я, пожалуй, сяду… — проговорил он и, закинув повод на седло, легко прыгнул на коня.

— Сколько вас? Куда путь держите? Или… — запнулся вдруг Жоламанов.

Все, затаив дыхание, вслушивались.

— Что он говорит?

— Много их?

— Целое войско, выходит… — заволновались джигиты.

— Слушайте, джигиты! — начал опять прапорщик, привстав на стременах и картинно откинув корпус. — Вы, вероятно, слышали, что в городе Уиле была открыта юнкерская школа для подготовки офицеров. Триста выпускников этой школы, триста джигитов-казахов три дня тому назад, так же, как и вы, подняли восстание. Они тоже хотят быть верными мудрости казахов: пока жив, ищи свой край. Вместо того, чтобы быть безвольной игрушкой, слепым оружием в руках ненавистных атаманов, лучше всем нам объединиться и позаботиться о себе и о своем народе. Поэтому надо примкнуть к казахам Актюбинска, Ак-Мечети и Казалы. Таким было наше решение. Мы прогнали из своих рядов казачьих офицеров, некоторых арестовали, наиболее ретивых прислужников обезоружили и тоже вышли в путь. Пока нас всего пятьдесят человек. Я — разведчик. Остальные едут в пятнадцати-двадцати верстах отсюда. Я не только разведчик, но и парламентер, мне поручено вести с вами переговоры. Как сказал сотник, вы не с неба свалились, а действительно дружинники из Джамбейты, верно?

— Верно, верно!

— Точно. Не ошибся… — облегченно загалдели дружинники.

— Не шумите! — приказал Жоламанов джигитам. — Ну, а дальше?

— А дальше… дальше я надеялся встретиться с вами. Отряд большой, думал я, не может быть, чтобы я его не заметил. Как видите, надежда моя оправдалась.

— Пятьдесят, говорите? А где же остальные юнкера? — спросил Жоламанов.

— Остальные в Уиле, — ответил прапорщик.

— А что они там делают, в Уиле?

— Ждут, пока мы вернемся с вестью о вас.

— А почему вас пятьдесят? Для переговоров хватило бы двух-трех?

Прапорщик ответил не сразу, улыбнулся.

— Вижу, вы опять засомневались. И опять скажу: это справедливо и естественно. Воин должен быть особенно бдительным и осторожным. Лишь все обдумав, тщательно взвесив, следует принять решение. Вы, собрат, мне очень нравитесь…

— Слушайте, прапорщик! Я, кажется, уже говорил, что мы наслушались и хвалы, и хулы!

— Нет, нет, извините, это я говорю искренне то, что думаю.

— Ну, хорошо! — сказал Жоламанов и повернулся к Нуруму. — Поезжай вместе с господином прапорщиком и узнай, что там за офицеры. Посмотри, сколько их, пятьдесят или больше, меньше. Мы будем ждать вон в том ауле. Туда и возвращайся, до вечера должен успеть.

Нурум увлек Жоламанова в сторонку,

— Одному ехать? — спросил он.

— Езжай один. Посмотри, где они, сколько их. А потом приведи сюда прапорщика, потолкуем вместе с Ораком и Мамбетом.

Нурум и прапорщик поскакали.

— Джигиты! — крикнул Жоламанов, обращаясь с столпившимся дружинникам. — Этот офицер приехал сюда с вестью, будто офицеры в Уиле решили примкнуть к нам. Многие из вас слышали это своими ушами, а те, кто не слышал, слушайте. Всего их будто бы пятьдесят человек. Чтобы выяснить все, я послал к ним певца Нурума. Моя к вам просьба: соблюдайте порядок, на привалах и ночлегах далеко не расходитесь, в аулах, среди народа, не роняйте солдатской чести, будьте осторожны. Куда ехать завтра, объявим вечером после решения комитета дружинников. О том, как нам быть с офицером, тоже поговорим вечером. Не волнуйтесь, не беспокойтесь! Без лишних разговоров, без паники продолжайте путь!

Отряд двинулся дальше.

Жоламанов и Ораков почтительно вскочили, когда огромный Мамбет ворвался в дом. Среди сотников Мамбет был старшим и по возрасту, и по чину, в свое время ворочал всеми интендантскими делами Джамбейтинской дружины.

— Ну, где твой Кара-Таяк?[10]— спросил Мамбет Жоламанова, едва переступив порог.

Кара-Таяком он называл офицера из Уила, но Нурум не сразу сообразил и с улыбкой глянул на Жоламанова, как бы спрашивая: «А это еще кто такой?»

— Кара-Таяк сейчас на квартире, в доме возле речушки, — доложил сотник. — Мы с Батырбеком ждем вас, чтобы обсудить это дело.

Нурум залюбовался Мамбетом: «Ну и наградил тебя аллах силой! Мышцы так и распирают одежду. А говорит-то как?! Словно колотушкой бьет… Сердце у него, наверно, львиное, не знает страха…»

— Зови! — зычно сказал Мамбет.

Жоламанов отправил двух джигитов за старшиной юнкеров.

— Будьте повежливей. Они сейчас вроде наши гости, — предупредил сотник джигитов.

Жоламанов стал делиться с Мамбетом своими соображениями.

— Офицер у них образованный, такой же высокородный чистоплюй, как братья Досмухамедовы и Гарун-тюре. Вопят о свободе, о равенстве, а сами презирают простых казахов. Я не верю, что они поднялись против велаята и хотят присоединиться к нам!

Батырбек покосился на Мамбета.

— Ты разве не из таких? Тоже офицер, но пришло время — ты отделился от своего косяка, от Кириллова к нам пришел. Разве не так? — спросил Мамбет, в упор глядя на Жоламанова.

Такого оборота Жоламанов не ожидал.

— Это совсем другое дело, Маке. Я — не «белая» кость, а такой же, как и вы и по образованию, и по натуре. Тут и говорить нечего… — запнулся Жоламанов, обидевшись.

— Значит, обмануть нас хотят? Зачем? Что им надо, как по-твоему? — резко спросил Мамбет.

— Настоящий враг изворотлив, хитер…

— Ни черта они нам не сделают! — отрезал Мамбет.

Он шагнул к окну, стал смотреть на улицу. Батырбек и Орак молчали, но подозрение Жоламанова смутило их, оба нахмурились.

Совершенно разными по характеру были эти пятеро джигитов, выросшие в различных уголках на первый взгляд однообразной степи.

Мало-мальски осознав себя, уже полных двадцать лет Мамбет шел наперекор всему, не глядел по сторонам, точно сорвавшийся с крючка рассвирепевший сазан. Всем своим видом он сейчас говорил: «Всколыхнул я всю Орду, замордую строптивых! Вот и чванливое офицерье потянулось ко мне!» Поход в Уил был для него пройденным этапом, теперь он хотел провести отряд туда, где лучшие сыны казахов хотят водрузить знамя свободы.

Жоламанов, не обладая решительностью Мамбета и находчивостью Орака, порою стеснительный, мнительный, сейчас мечтал об одном: скорее добраться до Галиаскара, до большевиков. Вполне возможно, что Жоламанов стал сотником у повстанцев по совету своего родственника Гали-аскара. Когда Джамбейтинский велаят принял решение оказать помощь казахам, захватившим Уральск, большевик Алибеков прислал к Жоламанову человека с наказом — поднять дружинников на восстание. Восстание вспыхнуло само по себе, но довести начатое дело до конца стало теперь главной заботой Жоламанова. Сейчас он не верил ни одному офицеру и был убежден, что Уильский кадетский корпус коварно хитрит. Он весьма сухо обошелся с прапорщиком и нетерпеливо ждал Батырбека и Мамбета. А теперь вот долгожданный Мамбет рубит с плеча: «Разве ты не из таких же?!» Что ему скажешь? Объяснить, что я сочувствую большевикам? Разве и так не видно, кто кому сочувствует?!»

— Прапорщик — хороший друг нашего Хакима, — подал голос Нурум. — Зовут его Сальмен. Сейчас он придет сюда, с ним можно обо всем потолковать.

— Сальмен, говоришь?! Сальмен Аманбаев, который в Теке учился?! — встрепенулся Батырбек.

— Да, Сальмен Аманбаев. Вместе с Хакимом учился.

— Так я его хорошо знаю!..

— В его искренности нельзя сомневаться, — ревниво сказал Нурум.

— Ойбай-ау, это превосходный джигит. Друг наш! — радостно поддержал его Батырбек.

Батырбек был единственным сыном пастуха Альжана.

Почти всю жизнь Альжан пас скот богатых казахов возле Борбастау. Батырбек окончил русско-казахскую школу, с детства был близок к Мендигерею, Сахипкерею, Абдрахману и к другим образованным людям прибрежья Яика. Летом он помог отряду Абдрахмана захватить обоз с оружием. Недавно его избрали председателем комитета дружинников. Джигиты полюбили его, называли «Наш Батырбек». Был он худ, бледен, из-под гимнастерки выдавались хрупкие плечи, но горяч, порывист, горой стоял за юношей-казахов и не жалел сил ради их хорошего будущего.

Когда руководство дружиной перешло к властному Мам-бету, Батырбек обрадовался. Мамбет казался ему казахским сказочным батыром, прирожденным полководцем, способным без страха ринуться на врага и обратить его в бегство. Перечить решениям героя Батырбек считал непозволительной шалостью, детским баловством.

В эти дни Хаким находился между жизнью и смертью.

Он попал в окружение хмурых, безжалостных людей, от которых веяло ледяной стужей, и лишь на лице одного русского, с острой бородкой, Хаким заметил робкое человеческое тепло. На него-то он и поглядывал с надеждой.

Когда седлали коней, остробородый шепнул Хакиму: «В Бударино тебя хотят убить». Его слова точно молния ударили Хакима, но шепот мужика обнадеживал, невидимой нитью связывал с жизнью. Будто стужа и пламя одновременно обожгли юношу.

«Кто он? Ангел-хранитель среди жестоких зверей? Или он такой же, как я, несчастный, попавшийся им в лапы? По оружию, по виду похож на казака, но говорит по-казахски. В глазах светится милосердие, в голосе слышится сочувствие. Нет-нет, он совсем не похож на тех, как небо не похоже на землю…» Хаким старался держаться поближе к этому русскому, потрухивающему на коне в конце отряда. Ему хотелось услышать от него еще хоть одно доброе, теплое слово…

Хаким не знал, что остробородый русский, похожий на крестьянина, был Гречко, тот самый русский, который на речке Ямбулатовке спас от верной смерти Мендигерея, а если бы знал, то заговорил бы с ним открыто, как со старым знакомым, и посоветовался, попытался бы что-нибудь предпринять.

Последняя попытка! Разве можно не думать о ней? Бездонными глазницами уставилась на Хакима смерть. Какое живое существо согласится так просто расстаться с жизнью?! Нелегко покидать навеки родной край, отца, мать, братьев и сестер, друзей и товарищей! Разве согласишься отдаться смерти, не увидев, не обняв, не поцеловав в последний раз любимую?! Безвозвратное всегда страшит. Ничто живое не хочет нырять в безмолвную пучину смерти! Горячие слезы выступили на глазах Хакима. Но враг не увидел их: юноша как бы невзначай провел рукавом по глазам…

«Досадно, что попался им в руки, — шептали его замерзшие губы. — Случайно, врасплох схватили. Исподтишка подкрались, застали безоружным, подлые твари, иначе бы я так просто не сдался. Но разве предугадаешь коварство злой судьбы?..»

Мысли его перебил подхорунжий.

— Эй, киргиз, слезай с коня! — приказал он остановившись.

Остановились и другие. У Хакима внутри похолодело. «Неужели сейчас?»— промелькнула догадка. Не отрываясь, смотрел он на спешившегося подхорунжего.

— Сейчас, господин подхорунжий, — сдавленно произнес Хаким, силясь удержать овладевшую им дрожь. С коня он спрыгнул легко. «Неужели… конец?»

— Снимай седло! — долетело до ушей Хакима. Он не сразу пенял. — Живо!

— Сейчас, — ответил Хаким, догадываясь, чего хочет подхорунжий. Сердце сразу успокоилось. «На сивую кобылу, собака, позарился. Мог и раньше об этом сказать!»

Хаким поспешно расстегнул подпругу, стянул седло и взглянул на коня подхорунжего, думая, что теперь придется ехать на нем. Конь показался ему неплохим, выглядел бодро, был ширококруп, выше сивой кобылы, но короче корпусом. Подхорунжий протянул повод своего коня русскому с острой бородой. Тот понял, спрыгнул с коня, взял повод вороного и стал снимать с него седло.

— А ваше седло на кобылу? — спросил остробородый.

Подхорунжий, рассвирепев, визгливо заорал:

— А куда же еще, дурак?! Или тебя самого, дубина, оседлать?

Подхорунжий ругался, пока остробородый молча седлал сивую кобылу. Ругань больно задевала Хакима, он виновато поглядывал на странно покорного русского, так похожего на крестьянина. Всей душой сочувствовал ему Хаким, но заступиться не мог. «Дела этого несчастного, видать, не лучше моих. Он, наверное, просто невольник, слуга этих злодеев. Присматривает, бедняга, за их конями, прислуживает. Они измываются над ним, потому он и посочувствовал мне», — думал Хаким.

— А ты чего ждешь, киргиз-большевик? — накинулся на него визгливый подхорунжий. — Или надеешься, что я тебе буду седлать коня?!

— Я не понял, какого коня вы даете мне, господин подхорунжий.

— Смотри, он не понял! — ядовито усмехнулся тот.

Решив, что лучше не связываться, Хаким схватил седло и подошел к вороному. Конь слегка поджимал переднюю ногу. Накинув седло и затянув подпругу, Хаким заметил крупное, с пшено, бельмо на глазу коня.

«Значит, с этой стороны конь пуглив», — отметил Хаким.

Жалко было терять сивую кобылу, но это небольшое событие позволило Хакиму сделать два открытия. Покорный русский, должно быть, насильно мобилизованный крестьянин. Возможно, он батрак одного из этих свирепых казаков. А может быть, просто переселенец. Но кто бы он ни был, он, несомненно, сочувствует красным. Значит, надо, улучив момент, поговорить, с ним…

После недолгого молчания Хаким, осторожно крякнув, спросил:

— Извините, как вас звать-величать?

Мужик, будто не расслышав, дернул повод и уставился в даль дороги; казалось, он прислушивался к тем, кто ехал впереди.

— Лошадь-то, оказывается, с бельмом, — снова сказал Хаким, не дождавшись ответа..

Остроносый бессмысленным взглядом скользнул по нему и ничего не ответил.

Отряд спустился в балку Жалгансай. По ее склону тянулась каткая, наезженная дорога, но конные казаки спустились ниже и поехали по тропинке среди густого кустарника; мелькали одни лишь головы поверх кустов. Высыхавшую за лето речушку, ее бугристое дно и извилины Хаким знал, как свои пять пальцев. Знакомы были ему и ее все притоки, покрупней и поменьше. Впереди, у самого устья, стоял большой аул — Сага, с мечетью и медресе. Здесь жили рыбаки, пользуясь щедрым даром великого озера и в падающих в него рек. Если бы отряд остановился здесь, Хаким сумел бы передать, что казаки арестовали его, и может быть, джигиты сумели бы отбить его…

— Может быть, заедем в аул, отогреемся? — спросил Хаким по-русски грузного чернявого казака, ехавшего впереди.

— Нет, — резко ответил тот. — Веди нас до Солянки, прямо!

Сердце остановилось у Хакима. «Даже Кажимукана и Асана не удастся предупредить. Придется через Хан-Журты — Стойбище хана — идти прямо в Сасай. А кто там мог бы сообщить о моей беде?»

— Здесь киргизы живут? — спросил чернявый, указывая на Сагу.

— Да. Здесь есть школа, мечеть, дома, где можно остановиться, магазин есть, — начал перечислять Хаким, стараясь заинтересовать казака.

— Поедем прямо в Бударино. Там и передохнем,

Хаким отрицательно покачал головой.

— До Бударина шестьдесят верст. Без передышки кони не выдержат.

Чернявый задумался.

— Захар! — крикнул он подхорунжему и подъехал к нему. — Этот киргиз говорит, что до Бударина шестьдесят верст. Где будем останавливаться?

— Неужто шестьдесят? — переспросил визгливый Захар.

Чернявый пытливо взглянул на Хакима:

— А не врешь, киргиз?!

— Так люди говорят. Может быть, немного больше, немного меньше.

— Проедем верст тридцать, там найдешь удобное местечко для отдыха. А сейчас веди нас, где людей поменьше, — решил подхорунжий.

Хаким кивнул. Теперь он окончательно убедился, что казаки — дезертиры и спешат попасть в Бударино, опасаясь каждого аула, избегая встреч.

«Эти безбожники удрали из военной части и хотят меня утащить на край света. Неужели Бударино — конец моего пути?!» В глазах Хакима потемнело, когда он подумал, что стал невольно проводником своих убийц. Отряд проехал мимо Саги по оврагу и по низине Хан-Журты направился к одинокой могиле Ереке.

Надгробие стояло на большом холме. У самой его подошвы раскинулся аул хаджи Шугула, а справа простиралось величественное озеро Шалкар. Между холмом и озером вдоль устья Ащи тянулась большая караванная дорога. По ней-то и вел сейчас Хаким отряд разбойников-казаков. Уныло трусила под ним, припадая на одну ногу, вороная лошаденка.

Мимо большого зимовья хаджи Шугула проехали спокойно, впереди показались отроги горы Кара-Омир. За горой откроется широкая равнина Ащи. Там уже не увидишь ни одной юрты. Хакиму подумалось, что за горой, похожей на баранью морду, оборвется его жизнь!

Позади остались и Стойбище хана, где в детстве играли в асыки, и шумная, многолюдная Сага, за которой смутно темнели аулы Акпан и Кентубек. Там старая мать и маленькие братья. «Увижу ли вас, родные места?» Хаким обернулся назад. С озера Шалкар подул студеный ветер, вызывая на глазах слезы.

А впереди двигались ненавистные попутчики: толстошеий, черный от солнца и ветра, грузный казак без устали бил пятками по брюху рыжего коня, привыкшего к мягким кебисам своего бывшего хозяина Кадеса. Словно торопясь доставить визгливого подхорунжего поскорее до места, не отставала от рыжего и сивая кобыла Хакима, Остальные кони шли подпрыгивающей волчьей рысью, в такт рыси хлюпали в седлах солдаты и маячили на сером осеннем небе их островерхие шапки…

«О создатель! Сколько унижения ты мне уготовил?! — шептал Хаким. — За что ты меня так караешь? О святые духи! О хранители небесные, неужели я обречен на смерть?»

Вдруг он встрепенулся, увидев, как со склона горы падучей звездой наперерез мчался одинокий всадник.

Вначале Хаким подумал, что это охотник травит лису — полы просторного чекменя развевались по ветру, сам всадник низко-низко приник к гриве коня. Конь летел, распластавшись над землей, диким наметом, осатанело, а всадник торопил его вдобавок.

Возможно, он не замечал, что мчался навстречу солдатам. Остроглазый Хаким узнал его издали. «Аманкул. Это его привычка, прижавшись к шее коня, скакать во весь дух. Но почему он хочет опередить нас? Или он узнал, что я в беде? А может быть, что-нибудь случилось?»

Безумно мчавшийся Аманкул только сейчас увидел вооруженных верховых, да к тому же еще казаков. Он тут же круто осадил коня и застыл, воровато оглядываясь по сторонам, точно загнанный заяц.

— Что этому киргизу нужно? — крикнул, остановив коня, подхорунжий.

Остробородый взглянул на Хакима — дескать, узнай!

Хаким повернул коня, но Аманкул метнулся прочь.

— Стой! Аманкул, стой! — закричал Хаким, ударив вороного камчой. — Это я, Хаким!

Аманкул, не веря своим ушам, придержал коня и удивленно оглянулся.

— Меня угоняют, Аманкул… — вырвалось у Хакима.

— Я слышал: солдаты идут. Всех коней, говорят, забирают. Вот я и скачу по аулам предупредить.

Хаким, не расспрашивая больше, резко повернул коня и помчался к казакам, нещадно колотя вороного.

— Враг!.. Враг идет! Красные!.. — не жалея глотки, завопил Хаким. — Целый полк забрал за горой табун лошадей! Господин подхорунжий, красные!.

Хаким, торопя коня камчой и поводом, помчался из последних сил, стараясь вырваться вперед.

Перепуганные казаки обезумело понеслись вслед за Ха-кимом. Визгливый подхорунжий на сивой кобыле вскоре опередил всех. Любимая кобыла Хакима, хотя не отличалась выносливостью, но на коротком расстоянии ее трудно было обогнать. Кобыла пулей летела впереди встревоженных дезертиров. Чернявый казак на рыжем коне Кадеса не хотел отставать и ошалело молотил каблуками. По дороге гулкой дробью застучали копыта пятнадцати коней.

Аманкул, точно пугало, застыл на месте от изумления. Что они понеслись, будто бешеные? Чего это Хаким орет? Ничего не понятно.

Казаки стали по-одному опережать Хакима. Десятый… Одиннадцатый… Четырнадцатый… Хаким чуть придержал коня и, увидев, что позади уже никого нет, быстро повернул и поскакал обратно к Аманкулу.

Остробородый русский, заметив, что Хаким помчался обратно, тоже повернул коня. Казаки скакали, не оборачиваясь.

Неожиданно прогремел выстрел. Хаким припал к гриве коня, подумав, что стреляют в него. Пуля просвистела высоко. Стрелял остробородый, неотступно следовавший за

Хакимом. Услышав выстрел, казаки оглянулись. На горе, на самой верхушке, сбился большой табун. Он показался дезертирам отрядом красных, а на самом деле это пасся табун Аманкула. Казаки понеслись, как отара овец, преследуемая волком, к темневшей впереди балке Ащи.

Неожиданный выстрел насмерть напугал Аманкула, однако табунщик тут же решил, что пуля сначала настигнет Хакима, а потом его. Увидев, что Хаким уже совсем близко. Аманкул огрел коня камчой и через минуту вырвался вперед на расстояние полета пули.

— Ойбай, русский догоняет, ойбай! — завопил табунщик.

Измученный долгим походом, вороной Хакима скакал тяжело и устало храпел. «Больше не стреляет, видать, шашкой зарубить решил, — подумал Хаким. — Казаки всегда шашкой орудуют. О духи предков, поддержите!»

В гору вороной поднялся резво, но на спуске вместо то го, чтобы мчаться наметом, пошел пугливо, то' и дело приседая. Не помогали ни камча, ни узда, ни удары каблуков Хаким со страхом понял, что ему не уйти от погони. Он начал кричать и махать Аманкулу, надеясь взять у него копя, но Аманкул ускакал далеко. Хаким стал махать шапкой, но табунщик не видел. Он доскакал до одного косяка, пригнал его ко второму. Стригунки и кони-трехлетки, взмахивая хвостами, заплясали впереди косяков. Вскоре весь табун всколыхнулся и понесся, оглушая пригорье гулким топотом.

«Неужели конец?»— лихорадочно подумал Хаким.

Тяжелые времена настали для Калена.

Обезумевшие от страха домашние рассказали ему о Хакиме, попавшем в лапы казаков-дезертиров.

Кален направился к дому хаджи Жунуса, чтобы узнать, как забрали казаки Хакима, и, если возможно, послать за ним погоню. Едва показался учитель в двери, как старуха Балым заголосила:

— Забрали моего Хакима!.. Нурума тоже нет! Одна осталась с двумя ребятишками…

Мальчики испуганно прижались к зарыдавшей матери. Маленький Адильбек, расторопный, бойкий на язык, удивленно уставился на учителя черными глазенками.

— Учитель-ага, я русских не испугался ни чуточки. Как увидел, что из дома Акмадии едут к нам трое русских, я взял все бумаги и алтыатар[13] Хакима-ага и спрятал в подпол. Много бумажек!

— Очень хорошо сделал, Адильбек, ты настоящий джигит. Как это сказать по-русски?

— По-русски? По-русски… — начал Адильбек и запнулся.

— По-русски в таких случаях говорят: «Молодец!». Молодец, Адильбек!

Разговаривая с учеником, учитель старался скрыть от него свои слезы.

— Ты, Адильбек, уже настоящим джигитом стал. Когда нет твоих старших братьев, ты во всем можешь помочь матери. Очень хорошо, что ты спрятал бумаги брата. А алтыатар никому не показывай.

— Нет, нет, не покажу. Чтобы не заржавел, я его положил в старую войлочную шляпу, — сказал мальчик.

Учитель одобрительно погладил его по спине и обратился к старухе:

— Успокойтесь, дженгей, бояться, я думаю, нечего. Казаки отстали от своего полка и попросили Хакима показать дорогу.

— Ай, не знаю, о чем думать — не знаю… Разбрелись мои сыночки-верблюжата…

Всхлипывая, старуха принялась разжигать для учителя самовар.

— Я сейчас пойду к Асану, дженгей, и отправлю его за Хакимом. Если казаки проедут мимо Саги, значит, они остановятся в Дуане. Асан опередит их и на остановке встретится с Хакимом. Я еще и Сулеймена с ним пошлю.

Пока Кален утешал старуху, Адильбек юркнул в подпол и вытащил кипу листовок.

— Вот, учитель-ага, желтые бумажки Хакима-ага.

Кален взял листок желтой грубой бумаги, которой обертывают махорку, пробежал по первым строчкам воззвания совдепа и взглянул на подписи. «Опять Бахытжан. Первым подписался. Жив, значит, старик. Сидит в тюрьме, а голос по всей степи расходится».

Учитель пошел к Асану и попросил его с порога:

— Асан, постарайся догнать ХакимаI Если надо будет, не оставляй его, поезжай вместе.

Проводив Асана, учитель заторопился домой: надо было прочесть воззвание рыбакам и отправить листовки дальше, к учителям школы Уйректы-Куль.

По дороге домой ему опять повстречался Адильбек. Кален встревожился.

— Случилось что-нибудь, мой мальчик?

— Да нет, ничего не случилось, учитель-ага. Я Жумаю кучелябу принес. Мы на лисиц охотимся, — точно опытный охотник, ответил Адильбек. — Вчера я ездил на песчаный холм и видел там двух лисиц. Земля промерзла, в долинах сплошной лед. Мышей стало мало, и лисицы пойдут на приманку. Как только выпадет снег, они к самому аулу подойдут и будут скулить, как голодные щенки.

Кален покачал головой: его всегда поражало, что самый маленький его ученик рассуждал, как взрослый.

— Ну, а при чем тут кучеляба, Адильбек-ау? Разве капкан хуже?

Мальчик понял, что учитель не смыслит в охотничьем деле, и снисходительно объяснил:

— Лисица хитрая и осторожная, в капкан не попадет. Поэтому мы ее травим кучелябой, в мясо кладем. Меня Су-леймен научил. В прошлом году они с Нур-ага хотели отравить собаку. Положили кучелябу в бараньи легкие и зарыли в золу. Через три дня легкие стали черными от яда. Я тоже нашел у матери в торбе под изголовьем кучелябу, отрезал кусочек, завернул в мясо. Завтра с утра отправим-с я к Красным Пескам. До самой Кос-Обы дойдем, там много лисьих нор.

Толковый мальчик отвлек учителя от тягостных раздумий.

Ночью бушевал свирепый ветер…

Нередко человек всецело находится в плену прихотливой погоды. Затяжные ливни омрачают душу; от неистовых молний и грохота грома все живое съеживается, сердце замирает, и губы сами собой шепчут молитву; в безумной оргии торжествуют вокруг темные силы природы, а в глазах людей — ужас.

Когда в сумерках Нурум вышел на улицу, ему почудилось, что земля качалась, а небо дрожало: пронизывающий ветер яростно тряс плетень и в клочья рвал скирду сена возле дома. Ветер стремился ворваться в дом, выл, свистел и рыкал в трубе, словно шаманящий баксы[15]. Черная холодная ночь, мрачная степь, сиротливо затихший аул — все это вселяло безысходную тоску. Подавленный смутным дурным предчувствием, Нурум прошел по двору и сел посидеть в затишье. Ветер вдруг ослаб, будто круто остановился на всем скаку, и стало чуть теплей. Потом послышались чьи-то жуткие вздохи, словно сопело чудовище. Нурум прислушался, взглянул на коней, стоявших за забором подле скирды. Было слышно, как кони безмятежно жевали сено; больше ни звука, ни шорока.

Снова налетел шквальный ветер, и завыло, загудело еще сильней. Затрещали стены сарая, отчаянно засвистел камыш; казалось, дикий ветер вот-вот поднимет гурт овец и погонит его по степи, как перекати-поле.

«Апырмай, что за жуткая ночь!»

— Плохая погода, — сказал он угрюмо, входя в дом.

У Нурума невольно хмурились брови, по спине бегали мурашки, все тело ломило. Сердце билось неспокойно: то замирало, то начинало прыгать.

— Что, певец, съежился?! Черти тебя корежат? — спросил Орак.

— Погода противная, — задумчиво повторил Нурум. — Будто весь мир грозится кому-то.

Джигиты устроились здесь, как в родном доме: ели жирную баранину, пили горячую пахучую сорпу. Дружинники отяжелели, не слышно и шуток, потягивались, позевывали, сладко дремали в тепле на мягких подстилках.

— Нурум, ты бы спел, приподнял настроение. Видишь, джигитов с вечера сон одолел, — сказал Орак.

Он хотел рассеять мрачное настроение. Нуруму вспомнились стихи Махамбета:

Но петь ему не хотелось.

— В той комнате уже уснули женщины и ребенок, — отказался Нурум.

Орак не стал упрашивать. «Пусть лучше поспят джигиты, — решил он. — Все успокоились после долгих волнений. Казалось, у всех была одна дума: «Раньше, чем через неделю, офицеры из Уила не придут. К этому времени вернется и Мамбет».

В прихожей комнате возле печки царила беззаботность. Маленькая Зауреш за вчерашний день привыкла к Мукараме и не отходила от нее ни на шаг.

— Хватит тебе, Зауреш, тетя уже устала. Ложись спать, — уговаривала мать девочку, но Зауреш не унималась.

— Еще, еще!.. — говорила она, радостно наблюдав за пальцами Мукарамы.

— Идет коза рогатая… Идет!!

Тонкие пальцы Мукарамы проворно побежали по одеялу все ближе и ближе к шейке девочки. Зауреш звонко рассмеялась и нырнула под одеяло.

— Еще!.. Еще!..

— Ну, хватит, Зауреш! — беспокоилась мать. — Вот непослушная…

— Идет коза рогатая…

— Хи-хи-хи…

— Перестань, Зауреш!

Но девочка покачала головкой, как бы говоря, что не перестанет.

— Разве сейчас Зауреш послушает маму? Ей с тетей хочется играть. А сколько тебе лет?

Девочка подняла правую руку, растопырила пальчики, потом согнула два пальчика левой рукой и сказала: «Во!»

— Три годика, значит? Ах ты, умница моя!

Девочка согласно кивнула головкой.

— Ты умница, Заурешка. Ты доктором станешь, да?.

Девочка опять закивала.

— Будешь большим доктором, таким, который больных режет, да?

Айша ужаснулась.

— Астафыралла! Больных режет, говорите?!

Мукарама начала объяснять:

— Болезни, Айша, бывают разные. Одни вылечивают лекарством, другие просто так, руками, например, вывихи. Их надо только вправлять. А бывают болезни; когда нужно разрезать живот, удалить болячку и снова зашить. Это и делает врач. Хирург называется.

— И не боится резать?! — удивилась молодая женщина.

Мукарама снова объяснила:

— Надо учиться.

— Я думала, что вы толмач, а оказывается — локтр.

— Нет, я не доктор, — поправила ее Мукарама. — Чтобы стать доктором, надо много учиться. А я только помогаю, делаю то, что доктор мне прикажет: перевязываю раны, даю лекарства…

— А почему вы не учились много? — спросила Айша.

— Да вот война помешала. Кончится война — поеду в Петербург или в Саратов и буду учиться…

Айша сегодня уже не чуждалась Мукарамы. Покачивая ребенка, она с нетерпением ждала, когда заговорит гостья.

Девочка засыпала, а женщина думала про себя: «Молодая… Наверное, еще не замужем…»

— Хоть и неудобно, но я хотела спросить… — начала Айша и смутилась.

— Спрашивайте. Почему неудобно?

— Вы моложе меня, наверное?

— А вам сколько лет?

— В этом году будет двадцать один. А у вас нет мужа? — спросила Айша и снова покраснела, потупилась.

Быть неискренней перед этой доброй женщиной Мукарама посчитала неудобным, наоборот, ей подумалось, что с этой казашкой она может поделиться самым сокровенным. «И зачем я должна скрывать, что люблю такого умного, несравненного человека, как Хаким? Разве не из-за него я отправилась в этот опасный путь вместе с солдатами?»

— Есть, — сказала Мукарама и отвернулась к окну.

В маленькое, тусклое, как глаза старца, окошечко не было видно, что творилось в мрачной осенней степи. Девушка представила милые черты своего возлюбленного, который снился ей каждую ночь. Ей виделось, что по берегу далекого Яика неслась конница. Впереди скакал смуглый всадник, красивее всех остальных джигитов. У всех гордая посадка, в руках у них сверкают сабли, а коки под ними мчатся, споря с ветром. Впереди в белой шубе — командир, под ним — белый горячий конь. Вот командир привстал на стременах и оглядел в бинокль окрестности. За ним, чуть позади, небольшой группкой скачут адъютанты. Командир на белом коне взмахнул саблей, и в одно мгновение все вокруг превратилось в сплошной свист, гул и топот.

— Ветер сердится что-то… — сказала Айша, приглашая Мукараму на разговор. — Он, наверное, ученый джигит? Тоже локтр?

Мукарама очнулась.

— Нет, он не доктор. Может быть, когда-нибудь станет доктором. Он мечтает в Москву поехать учиться. Мы оба учиться будем. Вы знаете, какой он джигит?

Айша засмеялась, покачала головой.

— Он казах. Мы в одном городе учились, вместе гуляли. Только в этом году расстались… Проклятые белые разлучили нас. С нами здесь его старший брат, певец. Мы все едем к Хакиму и его товарищам. У них там своя армия, настоящая! Большая-пребольшая армия! Из самой Москвы идет. Скоро встретимся. Мы им навстречу идем…

— Соскучилась, видать, по мужу. А детей нет у вас?

Мукарама покраснела.

— Нет, я ведь еще молодая. Он тоже. Ему только восемнадцать лет. Мы еще не поженились… Мы только решили. Я моложе вас на четыре года.

Женщина, заметив смущение девушки, посерьезнела и спросила о том, что ее давно волновало:

— Мы слышали, что у большевиков аскеры. Они расстреливают людей, угоняют скот. Ваш сосватанный джигит, значит, среди них?

— Нет, Айша, не сосватанный. Мы друг друга полюбили и решили до самой смерти быть вместе.

— А разве несосватанной можно выходить замуж? — поразилась Айша.

— Кого полюбишь, за того и надо замуж выходить.

— Как это у образованных все просто получается, — заключила Айша, не то с осуждением, не то с жалостью.

Потом Мукарама стала рассказывать о товарищах Хакима, о дружинниках, о цели похода. Она старалась, как могла, развеять страх Айши.

— А насчет того, что красные аскеры расстреливают — это неправда, Айша! Эти джигиты — казахи, татары, башкиры. русские — так же, как и мы, мечтают о свободе. А слухи распустили белые казаки, что, мол, красные, большевики, убивают людей, угоняют скот. Вы же сами видите джигитов, которые сидят рядом, в той комнате. Товарищи Хакима такие же люди.

Женщина молча принялась стелить постель. Мукарама положила девочку и стала нежно приговаривать:

— Спи, спи, Зауреш, спи, дитя мое. Вырастешь— большим доктором будешь. И мать твоя хочет, чтобы ты стала доктором.

Женщину удивила привязанность Мукарамы к ребенку. «Бедная, истомилась по суженому, рвется к нему… Как со своей дочерью, возится с Зауреш. Мусульманка все-таки, хотя и татарка…»

Мукарама так и уснула, не раздеваясь, рядом с девочкой. Айша положила ей под голову подушку, долго смотрела на юную красивую девушку, безмятежно спавшую рядом с ее Зауреш, и, кто знает, может быть, в ее мечтах маленькая Зауреш была уже большим доктором…