Было так пасмурно, что Моника Бэннэн едва заметила наступающие сумерки: последний холодный свет дня изо всех сил попытался вдохнуть жизнь в мрачные краски зимы — и не смог. На темнеющем небе силуэтами рисовались скелеты деревьев и черные контуры фермерских построек, но для Моники эти картины были приятными, утешительными, никак не мрачными и уж тем более не зловещими. И только когда автоматически включились фары ее машины, она осознала, что уже стемнело.

Мурлыкала печка, и девушке было, пожалуй, слишком жарко в стеганой безрукавке, накинутой поверх спортивной куртки с капюшоном. А вот зачесанные назад вьющиеся светлые волосы еще не успели просохнуть (она по дороге с работы заехала поплавать), и как бы они не обледенели на пронизывающем ветру. Но от навеса для машины до теплого дома всего несколько шагов. Можно рискнуть.

Без косметики, нос длинноват, — пожалуй, Моника выглядела почти ординарной — хотя на самом деле была очень привлекательна и в молодости даже немного подрабатывала моделью. Сейчас, на пороге тридцатилетия, она была одной из многих квалифицированных женщин-служащих, работающих на правительственные ведомства в Вашингтоне и живущих неподалеку.

Сегодня у нее был обычный, ничем особым не запомнившийся день, и ожидал ее спокойный вечер у телевизора, с камином за спиной, а рядом на диване свернется Рейнджер, помесь немецкой овчарки непонятно с чем, и положит ей на колени лобастую башку.

Впереди показался небольшой жилой поселок — черные коробки в сгущающейся темноте. Снег прекратился еще днем, по дороги остались скользкими, с пятнами черного льда, и сворачивать к поселку надо было аккуратно.

Но вскоре она без инцидентов заехала на дорожку и под навес рядом со своим одноэтажным дощатым домиком, где почти всюду свет был выключен. Погляди она в зеркало заднего вида — увидела бы громоздкий силуэт, мелькнувший красным в огнях стоп-сигналов и тут же пропавший.

Но она не поглядела.

Она заглушила мотор. Зазвенел, чуть зацепив приборную панель, идентификационный медицинский браслет на руке, и она уже собралась идти в дом — вещи в багажнике подождут, — и тут-то услышала, что Рейнджер в доме с ума сходит.

По всем правилам она могла бы оставить собаку снаружи — зря она, что ли, дала себе труд соорудить будку за домом? Но ведь жутко холодно — холод просто-таки арктический, — можно ли так поступить с единственным на данный момент мужчиной ее жизни?

Поэтому Рейнджер сидел в доме, разрываясь от лая, но она почти сразу поняла, что это не выражение радости от прихода хозяйки, а злобное рычание с подгавкиванием. Это приветствие пес приберегал обычно для котов и белок.

Моника открыла машину и вышла, на ходу уже крича:

— Рейнджер, заткнись! Веди себя прилично! Это просто я домой приехала…

Но не успела она двинуться к дому, как увидела опровержение своих слов: следы на снегу.

Моника застыла на месте — почти буквально: мокрые волосы уже начали леденеть даже под капюшоном. Она все еще стояла под автомобильным навесом, хотя у самого края, и старалась преодолеть дикий прилив страха.

Если Рейнджер лает, и эти следы на снегу свежие…

Она шагнула назад, все еще слыша приглушенный дверью яростный лай Рейнджера, глазами обшаривая заднюю стену, возле которой стояла. Там выстроились в ожидании весны садовые инструменты. Может быть, какой-то из них поможет ей сделать этот короткий и бесконечный бросок к дому — ведь там пистолет…

И вдруг перед ней выросла фигура человека в тяжелой зимней одежде. Бугрилась термокуртка, будто накачанные стероидами мышцы, клубами пара вырывалось дыхание, и хотя в почти уже наступившей темноте не было видно лица, как-то угадывались рубленые черты и светлые глаза, холоднее зимней вьюги.

Он увидел ее.

Двинулся к ней.

Протянул руку.

Она схватила со стены садовые вилы, и будто прорубая себе путь сквозь чащу джунглей, занесла их над головой и обрушила в размахе, полосуя.

Взметнулась в защите здоровенная рука в перчатке, но острые зубья прошлись по запястью, раздирая кожу, потом оставили красные рваные борозды на щеке.

Лай Рейнджера достиг высшей точки на полсекунды, в которые Моника намечала себе путь к дому, но в следующие полсекунды эта возможность исчезла, потому что из темноты перед ней возник еще один чужак, загораживая дорогу.

У этого здоровенного типа в зимней экипировке были длинные, темные и сальные волосы и костлявое беспощадное лицо с валившим из ноздрей паром.

Распутин, — подумала она.

Вилы с длинной ручкой — не самая удобная штука, чтобы с ними бежать, и она успела себя выругать, что не схватила что-нибудь поменьше, но сейчас ничего не оставалось делать, как швырнуть железякой в первого бандита. Второй тянулся к Монике, готовясь схватить, но она уже бежала, взяв курс на лес за рядом домов.

Среди деревьев она уже сможет заложить петлю и позвать на помощь кого-нибудь из соседей, но сперва стряхнуть с хвоста этих раскормленных стероидами разбойников, оторваться от них на какое-то расстояние…

Она в хорошей физической форме, она худощава и мускулиста, она сможет. Сможет.

Только они были так же быстры, как огромны, и все время за спиной слышались шаги, хруст снега, льда и веток под снегом, и мощное, но не затрудненное дыхание за спиной звучало тяжелым контрапунктом к ее испуганным, быстрым вдохам, и холодный пар клубился и нее изо рта.

Пришли на ум слова из «Леса зимним вечером» Фроста, и почти припеве тихой истерики:

«И лес манит меня уснуть… но нет, нельзя… далек мой путь… далек мой путь… далек мой путь…»

И тут они ее догнали.

Рейнджер лаял как бешеный, далеко-далеко, но мог сделать не больше, чем она против этих двоих, отбирающих ту малость света, что еще оставалась.

Они одолели отбивающуюся женщину — что могли ее две руки против их четырех? — и Моника Бэннэн понятия не имела, какую зловещую роль сыграл медицинский браслет у нее на руке…

…как и эти люди не знали, что сделали ошибку, выбрав себе именно эту жертву, как бы она ни подходила по прочим параметрам.

Они не знали, эти обитатели ночи, что для своих недобрых целей выбрали агента ФБР.

Поисковая группа ФБР оставила черные внедорожники у обочины и углубилась в лес. Снег, в который проваливались люди и собаки, укрыл землю бескрайней белизной, слепящей глаза отраженным солнечным светом, и потому почти все участники поисковой группы предпочли надеть темные очки. Широкой цепью они пошли по намеченной зоне, направляясь к лесу на горизонте, и все они, в том числе помощник ответственного специального агента Дакота Уитни, были одеты в черные куртки с яркими желтыми буквами «ФБР».

Все, кроме одного.

Человек этот был одет в серую куртку и серые брюки — слишком легко одет для такой суровой погоды. Этот высокий мужчина в сером — на голове лохматые космы пегих седеющих волос; лицо бледное, продолговатое, с седым клинышком бородки; черты приятные, но омраченные заботой — топал впереди блюстителей закона. И поисковая группа правительственных служащих, не исключая собак, шла за этим вот штатским.

— Дайте ему работать! — приказывала Уитни коллегам, хотя сама понять не могла, почему пошла на это. Это с ума надо было сойти, чтобы решиться на такие отчаянные действия. Но пропала ее коллега, Моника Бэннэн, и какие-то действия предпринять было необходимо. Все остальное было испробовано, все рекомендованные процедуры плюс несколько таких, о которых в наставлениях не говорилось, но ничто не могло противоречить инструкциям больше, чем происходящее здесь.

Высокая, худощавая, но внушительная, с длинными темными волосами под капюшоном куртки ФБР, темноглазая красавица — это и была помощник ответственного спецагента Дакота Уитни, и до своей должности она дослужилась не уклонением от риска. В тридцать шесть у нее была репутация женщины умной, решительной и готовой идти на риск, даже срезая процедурные углы, если дело этого требовало. Уитни сделает все, что нужно, чтобы найти свою сотрудницу — и свою подругу.

Сейчас ее взгляд — и все ее надежды — были сосредоточены на этом расхлябанном пугале, топающем по снегу.

Неуверенно покачиваясь, почти как пьяный, с нервным напряженным взглядом, их штатский проводник остановился, позвал поисковиков из ФБР:

— Где-то здесь.

И зашагал дальше.

ФБР за ним.

Ветер завывал, заходясь на высоких нотах, будто небо смеялось над усилиями людей. Уитни не знала, соглашается она с ним или нет, но не смеялась и не улыбалась, только следила за каждым шагом высокого штатского, за шагами одновременно уверенными и неуверенными, как будто этот дикарь точно знает, куда идет, вот только бы не плюхнуться на задницу.

Этот штатский впереди обернулся, будто его резко дернул за ниточки суровый кукольник, и казалось, что он вот-вот упадет навзничь, как играющий ребенок, оставляющий отпечаток звезды в снегу, но вместо этого он припустил бегом по сугробам — они замедляли его продвижение, но не заставили остановиться.

Уитни со своей группой бросилась за ним, хотя не меньше глаз смотрело на начальницу, чем на человека, за которым они бежали.

— Не мешайте! — крикнула она своим людям. — Не мешайте, только не отставайте от него.

Седеющий человек в серой куртке тяжело бежал по глубокому снегу, дыша с трудом, каждый шаг давался ему нелегко, но он не останавливался. Это был человек, одержимый своей миссией…

И вдруг этот странный предводитель упал на четвереньки, будто свалился от усталости — но нет. Как старатель, нашедший золото, он кричал:

— Здесь! Здесь!

— Вперед! — кричала Уитни. — Вперед!

В считанные секунды агенты ФБР с Уитни во главе окружили растрепанного, который будто тонул в снегу — молился?

Нет. Не сейчас по крайней мере.

Руками в перчатках он раскапывал снег, расшвыривая его все быстрее и яростнее.

Уитни наклонилась — наполовину очень собой недовольная, что принимает всерьез такую чушь, наполовину надеясь, что непонятный проводник куда-то их все же привел.

К чему-то.

Из-под белизны вдруг показалось нечто серое, похожее на грязный снег, но это был не снег. Эта серость когда-то была розовой и по текстуре совсем не была похожа на окружающую белизну.

— Стоп! — приказала Уитни. — Дальше работаю я.

Но ее собственные раскопки перчатками вряд ли были методичнее, чем у растрепанного, да и все равно он продолжал копать. Они оба видели одно и то же: человеческая плоть, страшно обесцвеченная, и мерзкое ощущение под ложечкой у Дакоты Уитни почти сразу сменилось облегчением, а потом недоумением.

Да. Проводник их привел к чему-то человеческому, спорить не приходилось. К отрезанной руке.

А облегчение Уитни испытала, увидев, что рука мужская, не женская, и эта отдельно существующая конечность не может принадлежать — и не принадлежит — специальному агенту Монике Бэннэн.

Но к исчезновению Моники добавляется иная загадка: чья это рука?

И что это за рваный шрам у нее на запястье?

Внимание сидящих за столом врачей сосредоточилось на профессионале от медицины — уверенной в себе, с хладнокровным взглядом афроамериканке в белом. Эта внушительная и властная фигура не сидела во главе стола, но обращалась к собравшимся с плоского экрана на стене.

— Я просмотрела присланные вами материалы, — говорила она по спутниковому каналу. — И проконсультировалась с другим детским неврологом, который работает вместе со мной. Должна сказать, что у нас есть дна тревожных момента.

— Нарушение метаболизма липидов и резко сниженный уровень ферментов, — подсказала доктор Дана Скалли.

Все глаза, в том числе говорящей головы с экрана, обернулись к эффектной рыжеволосой женщине в белом халате. Длинные тициановские пряди спадали на плечи. Чертами красивого лица Дана Скалли напоминала гибсоновскую девушку начала двадцатого века, но в первом десятилетии века двадцать первого эта миниатюрная изящная женщина лет сорока была уважаемым врачом. Зеленовато-голубые глаза смотрели на монитор холодновато-отстраненно.

— Верно, — сказала женщина на экране. — Совершенно верно.

— Оба признака указывают на лизосомную болезнь накопления.

— Именно так. — Докторша на мониторе выглядела несколько обескураженной. — Вы лечащий врач этого мальчика, доктор… э-э?..

— Скалли, Дана Скалли.

— Да-да, доктор Скалли. Вы проводили исследования функции лизосом?

— Мне казалось, результаты всех исследований приложены. Должно быть все.

Докторша на экране зашелестела бумагами. Она что, невнимательно смотрела? — подумала Скалли.

— Я опасаюсь, — начала Скалли ровным голосом, стараясь не показать, как раздражает ее этот высокооплачиваемый консультант, — что это дегенеративное заболевание мозга второго типа… вроде болезни Сандхоффа.

Хотя Скалли не было нужды смотреть, но вся информация была у нее под рукой — в блокноте, где она на внутренней стороне обложки приклеила фотографию пациента, Кристиана Фирона. И каждый раз, когда ей нужны были сухие медицинские факты, она сперва видела веселое улыбающееся лицо шестилетнего мальчишки. И подпись под фотографией: «Доктору Скалли — с любовью. Кристиан».

— Меня беспокоит, — сказала Скалли, — что у моего пациента ферменты не вымывают липиды из мозга, что приводит к атрофии и…

— Если вы подозреваете болезнь Сандхоффа, — перебило ее лицо на экране, — то стоит посмотреть уровень гексозаминидазы…

— Естественно, я это уже сделала. Я ищу тактику лечения, доктор.

— Для болезни Сандхоффа тактики лечения не существует.

Ответ доктора со спутникового канала прозвучал резко и даже холодно. Не на этот ответ рассчитывала Скалли от столь ценимого консультанта. На миг слетела ее профессиональная маска, и показалась просто женщина, которой не наплевать.

Но лицо на экране никакой эмоциональной реакции не дало, а лишь добавило с некоторой едкостью:

— Но я уверена, что если бы лечение существовало, вы бы обязательно сообщили мне о нем, доктор Скалли.

Так себя не ведут, но Скалли не отреагировала. Такие мелкие чувства, как желание напомнить электронной гостье, что консультация подразумевает взаимную вежливость, а подобное столкновение самолюбий демонстрировать не подобает, ей абсолютно были сейчас чужды. Ощущение у нее было, как от удара под дых, будто дышать стало невозможно, будто все надежды вылетели одним выдохом.

Все ее коллеги смотрели на нее. Скалли знали как женщину с научным складом ума, холодного и объективного специалиста, и такое проявление человечности, эмоций под этим сдержанным образом для всех было неожиданным.

Но ничье лицо не выразило удивление более открыто, чем лицо отца Ибарры, священника, главного администратора больницы.

Скалли заставила себя сказать «спасибо» докторше на экране, что поделилась опытом, собрала вещи и встала из-за стола.

— Дана! — обратился к ней отец Ибарра, оставаясь сидеть.

Она остановилась в дверях.

Он поднялся — высокий, худой как скелет, лет сорока пяти, с добрыми глазами на печальном лице.

— Я понимаю глубину вашего разочарования. Но я буду молиться за вашего маленького пациента.

— И я буду, святой отец. Но я еще не готова отдать его судьбу в руки Божии.

Она очень старалась не оступиться, выходя из конференц-зала. Скалли ощущала на себе провожающий взгляд Ибарры, но сам он ее провожать не стал, за что она была ему благодарна.

По коридору старой больницы, мимо попадающихся на дороге монахинь Скалли направилась к себе в кабинет. Мнение внешнего эксперта навалилось недобрым грузом. Подходя к двери, она повесила голову, борясь с ядом разочарования, и чуть не налетела на то самое семейство, которому хотела помочь.

Маргарет и Блэр Фирон — дружные работяги, из тех, на которых держится мир, пара под тридцать, которой очень не повезло. Они везли в кресле своего сына Кристиана. Блэр, жилистый, темноволосый, возвышался над своей женой Маргарет, хорошенькой блондинкой. Полные надежды лица родителей обернулись к Скалли, и она тут же прикрыла свое отчаяние уверенным видом.

А сам Кристиан, хрупкий мальчик в больничной рубашке со слониками и клоунами, улыбнулся ей улыбкой такой же лучистой, как и искривленной — результат болезни, пожирающей его мозг.

Она слегка наклонилась и тоже улыбнулась в ответ.

— Здравствуй, Кристиан! Как самочувствие?

— О’кей, доктор Скалли. — Каждое слово давалось ему с трудом, но он считал, что труд этот окупается. — А вы как?

— Я? У меня все отлично.

— Вы сегодня красивая.

— Спасибо, Кристиан. От молодого и красивого мужчины такое приятно слышать. — Она подняла глаза вверх, навстречу молящим взглядам его родителей. Их надежду было почти так же трудно вынести, как черствые слова консультанта.

С родителями Кристиана Скалли была знакома меньше полугода, а постарели они за это время лет на десять. Вид у них был измученный, как у беженцев, и это можно понять. Вполне можно назвать их жертвами войны. Той войны, что принимаешь ближе всего к сердцу.

Блэр Фирон отважился улыбнуться:

— Доктор Скалли, вы хотели проконсультироваться у специалиста. Получилось?

— Да. — Она ухватилась за тетрадь, которую подарил ей Кристиан, как за соломинку. — Как раз сейчас иду с консультации — говорили по спутниковому каналу.

— Хорошие новости?

Она наклонила голову набок.

— Продвижение есть. Надо будет сделать еще серию исследований.

Глаза родителей слегка потухли. И только Кристиан сиял как солнышко, хотя этому ребенку выпало на долю больничных ужасов побольше, чем иному взрослому.

— Доктор Скалли, — сказала Маргарет, — Кристиану уже десятки анализов сделали. Не пора ли уже начать лечение — по-настоящему?

— Уже скоро, — ответила Скалли, пытаясь натянутой улыбкой дать им хоть лучик надежды, но это не очень получалось. — Эта серия анализов должна подсказать нам тактику.

— Дана Скалли.

Вопросительной интонации в этом голосе не было. Уж если какая и была, то приказная — приказ обернуться и посмотреть, что нужно этому звучному голосу.

И Скалли, подчинившись этому голосу, уже знала, кто перед ней, — хотя никогда не видала этого властного и неулыбчивого афроамериканца, человека лет тридцати пяти; шесть футов крепких мышц в безупречном темно-синем костюме, голубая рубашка и идеально завязанный черный галстук в синюю полоску.

Сочетание костюма с интонацией безошибочно выдавало агента ФБР.

— Доктор Скалли, — сказал он, — я ищу Фокса Малдера.

Она улыбнулась Кристиану и его родителям, извиняясь, что отвлекается, и пошла дальше, сопровождаемая своим широкоплечим высоким посетителем.

— Я спецагент Мосли Драмми, — сказал он. — Я работаю…

— Это я сама угадаю. — Скалли шагала по коридору, он не отставал. — Вы работаете в конторе, которая давно уже ищет Фокса Малдера.

Он сказал в сухой деловой манере:

— Старые грехи можно простить. Расходы списать.

— При каких обстоятельствах?

Драмми как-то изогнул губы, не совсем чтобы в улыбке.

— ФБР необходимо срочно связаться с Фоксом Малдером. Сотрудники бюро надеются, что вы им поможете.

Она резко остановилась — агент тоже. Они оказались лицом к лицу.

— Вы не понимаете, — сказала она. — Я больше не работаю с Фоксом Малдером. И с ФБР я тоже больше не работаю. Судебная медицина у меня в прошлом. Я теперь работаю с живыми.

— Вот это хорошо, — сказал Драмми. — Потому что если у вас есть способ связаться с Малдером, это может спасти жизнь.

Она не ответила, но не смогла скрыть интереса.

— Жизнь агента ФБР, доктор Скалли.

Она смотрела в жесткое, резное лицо. Глаза у Драмми были непроницаемы, что, впрочем, неудивительно — такие глаза выдают вместе со значком и служебным пистолетом. А вот в его словах чувствовалась подспудная тревога. На карту поставлена жизнь агента, и с этим агентом спецагент Мосли Драмми работал на пару. Это Скалли могла бы ручаться.

А вот может ли она ручаться, что ФБР ее не покупает? Эти старые грехи и прежние расходы, их точно простят и спишут?

Уж не хотят ли сделать из Даны Скалли подсадную утку для Фокса Малдера?

Еще только начало смеркаться, когда Дана Скалли на белом «таурусе» ехала по двухполосному хайвею, пролегающему через снежный ландшафт, который так и просился на открытку. Но к тому времени, когда она съехала на немаркированную полосу, перегороженную металлическим шлагбаумом с облезлой краской, вся живописность уже вылиняла вместе с дневным светом.

Скалли вышла, не выключая мотора, подошла к шлагбауму и открыла его. Не удержалась, чтобы не оглянуться и не проверить, нет ли слежки. Отведя шлагбаум, вернулась в машину и чуть подала ее вперед. Снова вышла, на этот раз чтобы закрыть шлагбаум, протянуть руку и запереть, все время подозрительно оглядываясь — привычка, которая была у нее когда-то, но за несколько лет прошла.

Пока не появилась снова.

Скалли и ее «таурус» проехали по ухабистой и местами заснеженной дороге, в конце которой их поджидал мрачноватый низкий одноэтажный домик. Ничем не примечательный обшитый досками домишко мог бы показаться пустующим, если кое-где внутри не горел свет.

Но изнутри — когда она открыла дверь и вошла, поставив саквояж на стол, — вид был совсем не такой заброшенный, как снаружи. Уютное место, обжитое, и мебель либо секонд-хенд, либо так давно стоит, что на секонд-хенд похожа. Скалли сняла пальто из бежевого кашемира, оставшись в темно-синей шелковой блузке и сшитых на заказ брюках — слишком изысканный вид для столь скромного интерьера, но что делать, раз она здесь живет? Пальто она повесила в шкаф и прошла через небольшую гостиную в коридор и там открыла дверь.

Комнатка эта, бывшая спальня, напоминала ей тесный кабинет в глубоких внутренностях здания ФБР, где они с Фоксом Малдером работали когда-то над секретными материалами с грифом «Икс» — неразъясненные преступления и события, обозначенные этой буквой и сваленные в самый дальний угол бюрократической мусорной кучи, пока Малдер — молодой и рисковый агент из отдела насильственных преступлений — не проявил к ним интерес.

В этой запасной спальне маленького дощатого домика висели на стенах фотографии и газетные вырезки, иллюстрирующие разнообразнейшие необъясненные явления: НЛО, йети, озерные чудовища, маленькие зеленые человечки… даже на двери этой мусор и пена американской жизни, — вырезанный из газет и журналов или распечатанный из Интернета, — теории заговоров, внеземные цивилизации, предполагаемые сверхъестественные события. Это был кабинет, или гнездо, или логово человека поистине одержимого. Он сидел к ней спиной.

Она еще и войти не успела, как он спросил:

— Док, что стряслось?

— Малдер, ты стал слишком беспечен для человека, которого ищет ФБР. А если бы это была не я?

Фокс Малдер, беглец в сером свитере и джинсах, по-прежнему не повернулся, но она знала, что он делает: вырезает из газеты статью. Он был подписан на три десятка газет и журналов и держал для этой цели почтовый ящик в Ричмонде.

— У меня глаза на затылке, Скалли, — ответил он, продолжая работать ножницами.

Она сложила руки, прислонилась к косяку. Есть вещи, которые не меняются. Например, Малдер.

— «Auf einer wellenlange», как говорят немцы, — сказал он в своей суховатой, но жизнерадостной манере. — Прекогнитивное состояние, Скалли, часто путают с обыкновенной человеческой интуицией — о женской интуиции ты же слышала? — когда мозг воспринимает глубинную логику изменчивого мира без помощи рациональных рассуждений.

Она уставилась ему в спину, разинув рот. Что, теперь «глаза на затылке» — научно доказанное паранормальное явление? Бог мой, он снова готов взяться за свое. После всех этих лет — опять за свое.

— Моменты ясновидения, — продолжал он говорить, работая ножницами, — материализуются как полное осознание пространства и времени независимо от любой физической реальности.

Она покачала головой — сама себе. Можно подумать, Малдер хоть что-нибудь знает о «физической реальности».

Он аккуратно положил вырезку на стол, который казался заваленным, но таковым не был: система в его безумии. Впечатление создавала шелуха от семечек, переполнившая блюдо и ожидавшая выгрузки в мусорное ведро, где ее уже было полно.

Потом он повернулся К Скалли. Несмотря на нетронутую растительность на лице и сорок с чем-то лет, проведенных на этой планете, что-то было в его облике юношеское, к примеру, щенячьи карие глаза. И хотя он закопал себя здесь, в кабинете, на… сколько уже лет? — в нем все еще было видно все то же детское удивление перед чудом.

Хотя бы иногда.

Малдер поднял палец, продолжая свою лекцию:

— Такие минуты ясности могут материализоваться вот точно как ты сейчас. Хотя если бы ты действительно «материализовалась», ты бы быстренько дематериализовалась.

Она подняла вверх руки и вскинула брови.

Видишь? Я еще здесь.

Искры в глазах Малдера слегка потухли.

— Но кто ж сейчас в эту ерунду верит?

Будто в подтверждение своих слов, он встал и подошел к стене приколоть вырезку, достаточно близко, чтобы Скалли прочла заголовок: «В ПРИНСТОНЕ ПОСЛЕ СОРОКА ЛЕТ ИЗУЧЕНИЯ ПАРАНОРМАЛЬНЫХ ЯВЛЕНИЙ ЗАКРЫВАЕТСЯ ЛАБОРАТОРИЯ ЭКСТРАСЕНСОРНОГО ВОСПРИЯТИЯ…» Нет, не на стену, а на плакат на стене, где изображено летающее блюдце над деревьями в синем небе, плакат, который украшал их кабинет в ФБР и который прочно связался для Скалли с ее напарником: «Я ХОЧУ ВЕРИТЬ».

Потрепанный плакат. Древняя история, а не боевой клич.

— Ты по-прежнему веришь, — сказала Скалли.

— Правда?

— Даже если нет… очевидно, в ФБР кто-то верит.

Из дебрей его бороды выглянула полуулыбка. Но тут же исчезла, когда он пригляделся к серьезному лицу Скалли.

— У меня сегодня в больнице был посетитель.

Он недобро прищурился:

— Не нравится мне это.

— ФБР просит твоей помощи, Малдер. Чтобы найти пропавшего агента.

Тут у него глаза распахнулись очень широко.

— Скажи, что ты их послала далеко и надолго. Ты же не хуже меня знаешь, Скалли, что они спят и видят мои похороны.

Он вернулся к стулу и сел. Она подтащила соседний стул, тоже села и тронула его за руку.

— Они говорят, что все прощено, что с тебя снимут все обвинения, если ты поможешь раскрыть это дело.

Тут глаза у него вспыхнули:

— ФБР меня простит? А я его прощу, что меня отдали под суд по липовым обвинениям и пытались дискредитировать десять лет моей работы? Нашей работы.

— Малдер…

— Это пусть они прощения просят. У меня.

Она посмотрела прямо ему в глаза:

— По-моему, они это и делают, Малдер. В полном отчаянии.

Он пожал плечами:

— И чем я могу помочь этим людям?

— Это икс-файл, Малдер.

— Икс-файлов нет.

— Они есть. Просто ими никто не занимается.

Он несколько секунд молчал, потом спросил:

— Скиннер в этом участвует?

Уолтер Скиннер, заместитель директора ФБР, был их другом и союзником все эти годы даже в самые черные дни.

— Нет, операцию возглавляет спецагент Дакота Уитни.

— Я ее не знаю.

— Я тоже, — пожала плечами Скалли. — И агента, который ко мне приезжал, Мосли Драмми, я тоже не знаю.

— Утешает. — Он вздохнул скорее с отвращением, чем устало. — Ну почему я, Скалли?

— У них там кто-то объявился с многообещающим свидетельством насчет пропавшего агента. Экстрасенс — по крайней мере он сам так говорит.

Малдер покачал головой:

— Скалли, это вранье. Это чтобы меня выкурить наружу.

И она покачала головой:

— Хотело бы ФБР тебя взять, не сомневаюсь, получилось бы. Там довольны уже тем, что ты не болтаешься под ногами.

— Вот и отлично. Теперь бы только еще они не болтались под ногами у меня. — Он приподнял брови. — Тебе слова «летальная инъекция» что-нибудь говорят?

Это заставило ее задуматься на минутку. Потом она спросила:

— Малдер, сколько времени мы здесь уже живем? В этом доме?

— Точно не знаю. Пять лет?

— Сказал бы мне Скиннер, что я могу вернуться к профессии, если бы нам что-то грозило? Как мы всегда говорили — «кроме как тебя убить»? Твой арест при том внимании журналистов, которое он вызовет, ничего, кроме неприятностей, бюро не доставит. И правительству тоже.

Он поднял палец:

— Давай еще раз повторим насчет «кроме как тебя убить», Скалли.

Она двумя руками показала на стены, увешанные вырезками.

— Ты разве не хочешь снова выйти на солнце, Малдер? Разве не здорово будет, если мы выйдем оба? Вместе?

Он отвернулся от нее вместе со стулом.

— На карту поставлена жизнь агента. Молодой женщины.

Он пожал плечами, поднял руки, будто говоря: «Не мое дело».

— Малдер… я понимаю, что не должна этого говорить, но… это же легко мог быть ты… или я.

Малдер поскреб бороду. Глаза его зачем-то изучали поверхность стола. Скалли сменила тон.

— Дело в том, Малдер, что я о тебе беспокоюсь. Из-за долговременной изоляции.

— Все у меня в порядке, Скалли. Доволен, как улитка в раковине.

— Ну-ну. — Она подняла глаза к потолку, где среди плиток торчали десятки карандашей, заброшенных сидящим за столом бородачом в припадках раздражения. Скалли встала с места:

— Что ж, я попыталась… дам им знать, каков был твой ответ.

Она не остановилась в дверях — просто вышла в гостиную, не глядя, как мужчина, с которым она делит свой дом и свою жизнь, сидит за столом, задумавшись. Как оборачивается на плакат, на знакомые слова: «Я ХОЧУ ВЕРИТЬ».

Но слова его она услышала:

— Я согласен.

Она обернулась — он стоял в дверях. С непроницаемой физиономией, но что-то в его глазах ей говорило, что она победила. Только не очень понимала, к добру или к худу.

— При одном условии, — сказал он.

Она улыбнулась. Это условие она знала.

— Ладно, — сказала она. — Я с тобой.

Абстрактная картина, которую представлял собой вид с вертолета на ночную столицу его страны, завораживал Малдера не меньше, чем любого американца Он был достаточно патриотом, чтобы восхищаться знакомыми контурами подсвеченных памятников, со всей своей мистической силой выступающих из пронзаемой светом темноты. Он был достаточно романтиком, чтобы надеяться, что величие американской мечты все же станет явью, вопреки всем кошмарам, которым он был свидетелем.

Но от кошмаров нельзя отмахнуться. Сидя рядом со Скалли в вертолете ФБР, чувствуя холод даже в коричневом пальто, которое надел поверх свитера и джинсов, Малдер поглядывал на свою напарницу по икс-файлам, напарницу по всей жизни, и думал, какая же она с виду маленькая и беззащитная — хотя он знал, как сильна она бывает во всех отношениях. Она его уговорила на это дело, но он настоял на ее участии, и потому она сейчас на соседнем сиденье, и выражение лица ее говорило, что она разделяет с ним все мрачные предчувствия по поводу грядущего возвращения.

Вертолет сбавил скорость над Пенсильвания-авеню и стал снижаться над треугольным зданием штаб-квартиры ФБР имени Дж. Эдгара Гувера. При виде знакомых суровых очертаний с сотами окон Малдер улыбнулся Скалли и сказал, перекрывая грохот лопастей:

— Если это ловушка, я пойду на прорыв. Ты меня прикроешь.

Она только глянула на него с поджатыми губами — гримаска средняя между поцелуем и ухмылкой, так хорошо ему знакомая.

Они вышли из вертолета. На крыше их ждал высокий афроамериканец в темно-синем костюме. Искусственный ветер от лопастей винта трепал его одежду, а галстук превратил в развевающийся флаг. Вид у этого человека был очень уж равнодушный. Это и был специальный агент Драмми, который приезжал к Скалли в больницу.

Малдер подошел к агенту, который не стал здороваться первым, и сказал.

— Спасибо, что подбросили. Трудно было бы в такую ночь машину ловить.

— Не по адресу, — ответил Драмми с глазами холодными, как окружающий воздух. — Я его не посылал.

Малдер глянул на Скалли, и та едва заметно поморщилась. Такая каменная морда от человека, который их приглашал? В чем тут дело?

Прямо сейчас спецагент Драмми шел впереди, к дверям, ведущим в здание, и двое бывших агентов ФБР дисциплинированно шли за ним — хотя бы для того, чтобы уйти с холода.

Вот именно, вернуться с холода, — подумал Малдер.

В такой поздний час даже столь кипящее деловой жизнью место, как здание ФБР, почти пустовало. Драмми шел быстрым шагом, а Малдер и Скалли бок о бок на несколько шагов позади, по серым коридорам, сменяющим друг друга. Оба они были в штатском — Скалли в своем пальто верблюжьей шерсти поверх голубой блузки и чуть более темных брюк, — и немногие агенты, встретившиеся им в коридоре, кидали на них подозрительные взгляды.

Скалли даже как-то оскорбилась:

— Пялятся на нас, как на подозреваемых.

Малдер слегка улыбнулся:

— А разве мы не?..

Наконец Драмми, с глазами такими же холодными здесь, в тепле, какими они были на продуваемой всеми ветрами крыше, остановился у одной двери.

— Ждите здесь, — сказал он, открыл дверь — оттуда донесся гул работающих офисных пчел, — зашел и плотно ее закрыл. Не то чтобы хлопнул дверью, но отчетливо поставил точку в конце предложения.

Малдер и Скалли остались одни.

— По-моему, ты ему нравишься, — сказал Малдер.

— Не могу понять, что это все значит.

— Он просто стеснительный.

Скалли смотрела на портрет Дж. Эдгара Гувера на одной стене, а Малдер заметил на другой такой же портрет Джорджа В. Буша. В последний раз, когда Малдер был в этом здании, нынешний президент только вступил в должность. Сейчас Малдер вернулся, а президент готовится оставить пост. Малдер и Скалли уже не отсюда — и все-таки отсюда. Призраки прошлого в погоне за собственными… ну да, призраками.

На пороге выросла бесстрастная и несколько мрачная фигура Драмми.

Малдер удержался и не сказал: «Я от Джо».

— Заходите, — сказал Драмми.

Малдер и Скалли вошли во что-то вроде конференц-зала, в котором бывали сотни раз, хотя не всегда здесь так кипела деятельность, как сейчас. В этом зале собралась какая-то рабочая группа, и получившимся управляемый хаос был им двоим более чем знаком: с десяток агентов ФБР сидели вокруг стола для заседаний, говорили по телефону, стучали по лэптопам, что-то записывали, другие собрались возле настенных досок объявлений, где были приколоты фотографии и карты.

Эти профессионалы правоохранительной деятельности несколько дней спали урывками, держась на кофе и энтузиазме: на это указывали густая щетина у мужчин, недостаток косметики у женщин и покрасневшие глаза у всех. Приход двух бывших агентов, за которыми послали в рамках данного дела, не вызвал ликований и даже улыбок — как будто Малдер и Скалли и вправду два привидения, являющиеся там, где работали когда-то.

Две аккуратные очень деловые женщины на другом конце комнаты вели оживленный разговор. Одна была красива несколько суровой красотой, в белой блузке и черном костюме, другая — худощавая миловидная шатенка тоже в простом, но стильном черном костюме, и волосы убраны в хвост. Малдер и Скалли замешкались у входа, разговор продолжился, и несколько взглядов суровой красавицы создали у Малдера впечатление, что ни ему, ни Скалли здесь не рады.

Но разговор прервался, шатенка с хвостом подошла к ним и обратилась к Скалли с деловой улыбкой и протянутой для пожатия рукой. Она сказала:

— Спасибо, что сделали нашу встречу возможной. Я — помощник ответственного специального агента Уитни.

Она явно знала, к кому обращается, но Скалли все же назвалась:

— Дана Скалли.

Уитни, так же прямо и приветливо, повернулась к Малдеру и протянула ему руку:

— А вы Фокс Малдер, я полагаю?

Он ответил на пожатие, но с едва ощутимым шевельнувшимся подозрением. Учитывая неодобрительные взгляды, которые кидала на него женщина с другой стороны комнаты, Малдер не слишком бы удивился, защелкнись на его руке браслет.

— Помощник ответственного спецагента? — спросил Малдер. — И это вы руководите расследованием?

— Руковожу, — ответила она, сухо кивая. На красивом узком лице особенно поражали светло-голубые глаза. — Я понимаю, что это неловко, агент Малдер…

— Больше не агент. Просто Малдер. И Скалли.

Еще один сдержанный кивок.

— Как бы там ни было, рады вашему возвращению. Мы с моей группой ценим ваше доверие.

Она потянулась за лежащей на столе папкой. Малдеру, хотя он и был насторожен, это понравилось: обезоруживающая манера без траты энергии.

— Доверие — доверием, — сказал он, — но что будет, если я не смогу помочь? Или ваш агент окажется мертвым? Я не в том положении, чтобы гарантировать результат, агент Уитни.

Она покачала головой:

— Прошлое осталось в прошлом. Мы знаем вашу работу над икс-файлами и считаем, что вы — лучший шанс, который сейчас есть у Моники Бэннэн.

— Шанс на что?

— Остаться в живых, Малдер. Остаться в живых. — Она подала ему папку.

Он раскрыл ее и увидел снимок женщины лет тридцати, с довольно крупным носом, резкими чертами, но не так чтобы не привлекательной.

— Давно она пропала? — спросила Скалли.

— С вечера воскресенья, — ответила Уитни. — Почти три дня.

Скалли и Малдер быстро обменялись мрачными взглядами. Потом Малдер снова посмотрел на фотографию пропавшей, а Скалли спросила:

— Агент Уитни, я знаю, что вы сами понимаете… но очень мало шансов, что она жива, раз прошло трое суток.

Уитни кивнула так же коротко, как и неохотно.

— И у нас очень мало причин верить, что она жива, вы правы. Но пока что и свидетельств обратного у нас тоже нет. А те факты, что у нас есть, позволяют надеяться.

Она взяла со стола другую папку и дала Скалли. Та открыла и увидела несколько фотографий, сделанных в лабораторной обстановке — снимки руки, оторванной или ампутированной человеческой руки с рваной раной у запястья.

— Вскоре после исчезновения агента Бэннэн, — сказала Уитни, указывая на снимок, — мы нашли вот это.

Малдер оторвался от фотографии пропавшей.

— Где?

— Примерно в десяти милях от ее дома.

— Я не понимаю, — нахмурилась Скалли. — Это же мужская рука.

— Мужская рука, — тихо сказал Малдер, констатируя факт и переводя глаза со Скалли на Уитни, — соответствующая следам, которые ваша группа нашла возле места преступления. Кровь или ткани.

Уитни глянула на агентов, сидящих за столом кое-кто из них прислушивался, в том числе суровая красавица в черном. Взгляд будто говорил: «Видите? Говорила я вам. Он дело знает».

Потом Уитни сказала:

— Кровь, найденная возле автомобильного навеса Моники Бэннэн и на садовых вилах, соответствует этой ране.

У Скалли в глазах мелькнул огонек:

— И на этом вы основываете свои надежды?

Уитни восприняла спокойно.

— Служебный пистолет агента Бэннэн был у нее в багажнике. Был у нее и другой пистолет, но в доме. Рана, соответствующая вилам, может считаться доказательством, что Моника Бэннэн оказала сопротивление. Она тренированный агент, она была на это способна.

Малдер рассеянно кивнул. Возвращаясь к оторванной руке, он спросил:

— Что судмедэксперты говорят?

Уитни качнула головой:

— Мужчина, от тридцати пяти до сорока лет. В нашей базе данных по структуре ДНК соответствий нет.

Теперь Малдер сообразил, зачем его позвали. Скалли, наверное, тоже.

— Я так понимаю, что вас навели на эту отдельную руку, как на…

— Иголку в стоге сена, — договорила Уитни.

— Я бы скорее подумал об иголке в стоге иголок. — Он посмотрел на Скалли, потом снова на Уитни. — И навел вас человек, объявляющий себя экстрасенсом.

Уитни на этот раз кивнула медленнее.

— Джозеф Патрик Криссмен.

У Малдера губы дернулись в улыбке.

— И вы думаете, что он врет как сивый мерин.

Слушавший неподалеку агент Драмми сменил непроницаемое лицо на презрительное и спросил:

— С чего вы так решили?

Малдер тоже умел менять непроницаемое лицо на презрительное:

— Может, потому, что я сам экстрасенс.

— Послушайте, — заговорил Драмми, наклоняясь к нему, — этот тип, этот отец Джо…

— Отец? — спросила Скалли, наклонив голову и прищурившись. — Он священник?

— Католический, — пожал плечами Драмми.

Малдер посмотрел на Скалли, и, будто поняв намек, лучик света сверху отразился от золотого крестика у нее на шее. Флуоресцентного света, но все же сверху.

— Он сам обратился к вам? — спросила Скалли.

Драмми кивнул:

— Он позвонил нам по своей инициативе через шесть часов после исчезновения агента Бэннэн. В тот момент в прессе ничего не было, мы держали все в тайне. Да и до сих пор держим. А он звонит и заявляет, что у него было видение. Экстрасенсорная связь с ней.

— И отец Джо вам сказал, что Моника Бэннэн жива. — Малдер не спрашивал.

— Да, верно, — ответил Драмми.

— Экстрасенсорная связь, он сказал. Вы никаких других связей не обнаружили?

— С Моникой Бэннэн?

Такой идиотский вопрос заслуживал ядовитого ответа, и Малдер как раз выбирал из нескольких возможностей, когда Уитни ответила:

— Никаких. Вот почему я и послала за вами.

Малдер глянул на Скалли. Их улыбки были так незаметны, что никто и не увидел, кроме них самих. Но оба они поняли, отчего так себя повел агент Драмми: Малдер представляет для него угрозу. Драмми — агент прямо из учебника, а этот дурацкий «Призрак» Малдер из «икс-файлов» устроит тут черт-те что, а от Драмми останется только фраза «и другие».

— Мне нужно ваше экспертное мнение, Малдер, — говорила Уитни. — Я хочу знать, что мы не теряем зря время, отрабатывая эту версию. Потому что времени у нас нет.

— После трех прошедших суток действительно нет, — сухо ответила Скалли.

Малдер кивнул, взвешивая факты… прошлое… и будущее. Очень опасно было встревать в это дело. Даже появляться в этом здании — уже идиотизм. Но где-то попал в беду исчезнувший агент ФБР. Как много раз попадал в беду он, Малдер. И Скалли.

Сказал он так:

— Речь идет о человеке верующем и хорошо образованном. Он поступил правильно, как он считал — позвонил вам. Ничего не сказал такого, что вызвало бы сомнения в нем или в его мотивах. Нет ничего материального, что связывало бы его с данным преступлением. Вы действительно тратите время зря, агент Уитни.

Это ее поразило. Голубые глаза раскрылись шире.

— Как?

— Только тратите вы не свое время, а мое… и всех этих агентов. — Он уставился на нее в упор. — Именно эту версию разрабатывайте немедленно. Больше у вас ничего нет, а оснований сомневаться в этом человеке у вас тоже нет.

— Понимаете, — начала Уитни, — вопрос в правдоподобности…

— Если у вас нет оснований сомневаться в нем, зачем сомневаться в его видениях?

В разговор вмешался нахмуренный Драмми:

— Послушайте, Малдер, он же не вывел нас на Монику Бэннэн? Он нам только показал чью-то дурацкую руку в снегу!

Малдер приподнял плечи и опустил их снова.

— Это же не точная наука. Знаете, что бы я сделал, если бы дело вел я? Я бы прилип к этому человеку на круглые сутки. Я бы с ним в постель ложился, вылизывая его святейшую задницу.

Скалли закрыла глаза. Агенты за столом для заседаний, смотревшие с различной степенью скептицизма и недоверия, теперь выражали открытое презрение.

— Малдер, — сказала Уитни. — Отец Джо — осужденный педофил.

Скалли открыла глаза и уставилась на Малдера, пораженная не меньше, чем он.

— Ну, тогда, — признал Малдер, — с постелью я погорячился.

Два черных «форд экспедишн» резко затормозили перед жилым домом, отличающимся от соседних только простотой очертаний да яркостью внешнего освещения. Светлые бетонные стены, прорезанные чернотой чугунной лестницы, придавали зданию почти тюремный вид. Или это Малдер уже сам домысливал, зная, кто здесь живет?

Он и Скалли вышли из задней дверцы первой машины и в сопровождении Уитни и Драмми зашагали мимо скелетов зимних деревьев, через ровный заснеженный двор. Дыхание клубилось паром.

Скалли догнала Уитни, Малдер остался сзади.

— Что это за дом такой? — спросила Скалли.

Уитни совершенно ровным голосом ответила:

— Общежитие для закоренелых сексуальных преступников.

— Общежитие?

— Они управляют этим домом и сами за собой следят. Отец Джо поселился здесь добровольно, как и его сосед.

Скалли скривилась, будто раскусила случайно таракана, и Малдер улыбнулся ей самой лучшей своей мальчишеской улыбкой.

— Может, не будем заглядывать в игровые комнаты?

И они вошли в этот ничем не украшенный дом.

Вскоре они оказались в холле, который подошел бы для подземного гаража, а на самом деле вывел в холодный и узкий коридор с дверями, возле одной из которых они остановились. Драмми постучал; Уитни, Скалли и Малдер смотрели на него с некоторой неловкостью. Прошло несколько секунд, пока кто-то, очевидно, рассматривал их в глазок.

Малдер тихо сказал Скалли:

— Осторожность не бывает чрезмерной.

Но у нее вроде бы не было настроения шутить.

Дверь отворилась. В проеме стоял худощавый мужчина лет за пятьдесят, с длинным печальным лицом. На нем была вельветовая куртка и полосатая тенниска, коричневые шерстяные брюки, и был он безобидным с виду, как любимый дядюшка. Но любимые дядюшки, впрочем, бывают очень даже небезобидны — если они сексуальные маньяки, а племянники или племянницы еще маленькие.

Худощавый заговорил, но обращаясь не к пришедшим, а куда-то себе за спину:

— Джо…

Из глубины квартиры через секунду отозвался тенор с легким шотландским акцентом, придававшим голосу определенную музыкальность:

— Пусть заходят!

Четверо гостей вошли в скромную и несколько неряшливую жилую зону — статус жилой подтверждался невыводимой вонью сигаретного дыма и переполненных пепельниц. Обстановка была в стиле сетевых магазинов секонд-хенда, повсюду пачки журналов и газет, и старый телевизор показывает древний повтор «Джефферсонов». Наверное, начало или конец серии, подумал Малдер, потому что как раз звучала ключевая песня «Вперед и вверх», хотя обитатели этой квартиры явно никуда в ближайшее время не двинутся.

Потертый диван и обтрепанное кресло пустовали, сама по себе гостиная была освещена в основном телевизором и одиноким торшером; но сквозь приоткрытую дверь в спальню виден был человек лет за шестьдесят в халате из ткани, имитирующей лоскутное шитье, футболке и серых фланелевых штанах. Он стоял на коленях и молился, перебирая четки. Волосы его походили на пегие — седые с черным — джунгли, длинное лицо казалось еще длиннее из-за клинышка бороды.

Драмми неявно представил этого человека Малдеру и Скалли, обратившись к нему через приоткрытую дверь:

— Отец Джо! На два слова?

Угрюмое нетерпение Драмми не желало ждать даже Господа Бога.

Бывший священник поднялся, дверь открылась полностью и Джозеф Криссмен возник на пороге, бормоча:

— Извините, тут такой беспорядок…

Старина Джо курил, даже пока молился, и сейчас загасил почти докуренную сигарету в переполненной пепельнице. Потом нашел пульт от телевизора и отключил древнюю «Семью Джефферсонов».

Пожав плечами, он сообщил:

— Нет, я не спал, — будто в ответ на вопрос, который не был задан, протиснулся мимо Скалли и начал лихорадочно разгребать диван, освобождая место для гостей, хотя никто из них не делал попыток сесть.

Малдер рассматривал хозяина, который будто спал на ходу.

Драмми, подавляя раздражение (вот странно-то!), сказал:

— Отец Джо, это Фокс Малдер.

Криссмен поглядел в сторону Малдера, будто сквозь него.

— О’кей.

Малдер так Малдер. Дальше.

— Он хотел бы задать вам несколько вопросов…

— На самом деле, — шагнула вперед Скалли, — вопрос хочу задать я.

Малдер хорошо, даже слишком хорошо знал этот ее тон — как перед дракой. Уитни и Драмми обернулись к ней, услышав в этом голосе сдержанную злость.

— Я только что видела, как вы молились. — Скалли глядела на него в упор. — О чем это вы там молились… сэр?

Отец Джо, ростом выше шести футов, навис над миниатюрной Скалли, только ей на это было наплевать. Он отвлекся от своих мыслей и смотрел прямо ей в глаза, потом опустил взгляд к цепочке с золотым крестом.

— Я молился, — сказал он, снова поднимая взгляд к ее лицу, — о спасении моей бессмертной души.

Она кивнула с понимающим видом:

— И вы верите, что Бог услышит ваши молитвы?

Криссмен почти улыбнулся в ответ.

— Вы же верите, что Он слышит ваши?

— Их не заглушают детские стоны. — Руки ее были сложены на груди, голова чуть склонена набок, голос звучал ровно. — Я же не опетушила тридцать семь отроков-алтарников.

Малдер сумел не прыснуть при виде морд двух фэбээровцев — как у тюленят, которым дали дубинкой по голове. Так иногда бывало с людьми, когда Скалли вдруг показывала, насколько она может говорить прямо. Он заметил ей небрежно:

— Интересная формулировка.

— Могу сказать другое слово, если оно тебе больше нравится.

— Нет-нет, меня устраивает. Я понял твою мысль.

Но если отец Криссмен тоже ее понял, то никак этого не показал. Глазом не моргнул. Только сел на расчищенный диван и потянулся за пачкой сигарет, кашляя при этом кашлем курильщика. Разве самоубийство не есть грех? — подумал Малдер. Надо будет спросить Скалли потом, считается ли курение самоубийством.

— Юная леди, — ответил он Скалли, выбрав себе сигарету, — мне приходится верить, что Он меня слышит. Иначе зачем стал бы Он посылать мне эти видения?

Скалли шагнула к нему.

— Может быть, это не Бог посылает их?

Он включился в разговор всерьез:

— Милая моя, первое из них было мне во время причастия.

Малдер чувствовал ненависть, исходящую от Скалли, как волну жара. И так же ощутима была надменность бывшего священника. Малдер спросил спокойным тоном:

— Вы их называете видениями — то есть вы их видите!

Криссмен кивнул.

— Тем, что можно было бы назвать… мысленным взором.

Его шотландский акцент как-то странно убаюкивал.

— И что именно вы видите? — спросил Малдер.

Криссмен прикуривал. Он глубоко затянулся и очень не сразу выдохнул. Малдер знал, что люди такого типа любят быть в центре внимания, что не хорошо и не плохо: многие истинные экстрасенсы были одновременно бездарными актерами.

— Я вижу, — сказал Криссмен, будто читая список покупок, — как на бедную девушку напали. Я вижу, как она сопротивляется. Я вижу окровавленную руку…

— Где вы ее видите? — настойчиво спросил Малдер.

Патер покачал головой:

— Не знаю. Слышу лай собак.

Уитни и Драмми переглянулись, и Малдер понял, что для них эта информация тоже новая. Но Скалли тоже это отметила, и взглядом, адресованным Малдеру, подчеркнула, что эта последняя подробность как-то подчеркнуто несущественна.

— Где, отец Джо? — подступила к нему Уитни. — Где эти собаки лают?

Пожатие плеч. Качание головы:

— Не могу сказать.

— Но вы видите ее живой?

— Нет.

Видно было, как из Уитни будто воздух выпустили. Но бывший священник сказал:

— Но я… я чувствую, что она еще с нами.

— Вы можете нам показать, как вы это делаете? — спросил Малдер.

Криссмен затянулся, положил сигарету в пепельницу и закрыл глаза. Скалли посмотрела на Малдера с видом: «О Господи!»

— Не знаю, — сказал отец Джо, — получится ли у меня прямо сейчас.

Скалли покачала головой. Обрывки ее терпения слетали с нее ко всем чертям, но когда она снова повернулась к Криссмену, он глядел на нее в упор.

— Может быть, у меня получится лучше, — ледяным голосом сказал Криссмен, кивнув в сторону Скалли, — если ее здесь не будет.

Скалли прищурилась:

— Может быть, то, что вы «видите», — это способ заставить людей забыть, кто вы такой на самом деле?

С этими словами она повернулась и вышла из квартиры.

Малдер разрывался между двумя побуждениями. Надо бы пойти за ней, но все равно Скалли далеко не уйдет, а он все еще не понимал, как ему взяться за отца Джо. Нет, он останется, задаст ему еще несколько вопросов.

В конце концов это была ее идея?

Дана Скалли стояла в холодном бетонном коридоре «общежития», как сказала помощник ответственного спецагента Дакота Уитни, для сексуальных преступников и изучала досье ФБР — конкретнее, фотографии отдельно лежащей руки в снегу, к которой привел сотрудников «отец» Джо Криссмен.

Дверь квартиры отворилась, и Скалли подняла взгляд, ожидая увидеть Малдера, но вместо него появился худой и бледный сосед Криссмена, куда-то собравшийся. Испуганные глаза глянули на нее, но она опустила голову, еще раз просматривая жуткие изображения отделенной руки с распоротой кожей на запястье.

Кто-то тронул за руку ее саму, и она вздрогнула, резко обернулась — к Малдеру.

— Господи, Малдер! Умеешь ты материализоваться…

Он ответил полуулыбкой:

— Да, вот так и вылизал я священную задницу.

— Ты ему веришь?

— Не знаю я. Не знаю.

Скалли, внезапно смутившись, сказала:

— Ты прости… я… я слишком долго этой работой не занималась. — Она закатила глаза. — А может, слишком недолго?

Но Малдер уже качал головой:

— Нет, ты там отлично сработала, Скалли.

Она посмотрела на него, будто хотела сказать: «Ты шутишь».

— У меня были только вопросы. А ты на него насела. Ты его расшевелила. Как в старые времена.

Ей было приятно это слышать, но она постаралась не выдать своих чувств.

— Нет, он жуткий тип. И лжец. Малдер, он знает, кто это сделал, это похитители ему сливают информацию.

— Откуда бывшему священнику знать этих преступников?

— Да ты посмотри, где он живет! — Она дала ему в руки папку с фотографиями, особенно с последней, которую рассматривала. — Эта рука, которую они нашли, она не оторвана в драке с Моникой Бэннэн или с кем бы то ни было. Она отрублена, Малдер.

Он нахмурился, глядя на снимок.

— И чисто, если судить по фотографии, — продолжала Скалли. — Это ампутация, а не боевая травма. И скажи мне, как это наш добрый пастырь привел их прямо туда? Когда он даже предположить не может, где жертва?

Малдер ничего не сказал.

— В ближайшие сутки, — уверенно сказала Скалли, — обнаружатся две вещи. Одна — мертвый агент ФБР. Другая — что этот экстрасенс, этот отец Джо — мошенник такой, что пробы негде ставить.

Малдер поднял глаза с фотографии на Скалли. У него был тот бесстрастный вид, что вызывал у нее одновременно и любовь, и злость, и еще кучу разных эмоций.

Едва заметно пожав плечами, он сказал:

— Может, ты и права, Скалли.

Дверь квартиры открылась, выпустив Уитни и спецагента Драмми. За ними шел лично отец Джо, на этот раз полностью одетый: серый твидовый пиджак на свитер, плотные серые брюки и черные сапоги; на ходу он натягивал коричневые кожаные перчатки, на Малдера и Скалли не смотрел. Маленький отряд зашагал по коридору, наверное, к припаркованным машинам.

Она посмотрела на эту группу, снова на Малдера:

— Только не говори мне, что ты в этом участвуешь.

— А если ты ошибаешься, Скалли? Если отец Джо окажется единственным шансом агента Бэннэн?

Он зашагал по коридору за ушедшими, и Скалли, вытаращив глаза, пристроилась к нему:

— Малдер, что ты задумал?

— Мы его повезем покататься. Посмотрим, насколько отец Джо действительно экстрасенс.

Она остановилась, он тоже. Она вздохнула. Глаза ее закрылись, потом открылись, но с прищуром.

— Ну ладно. Спасибо за развлечение.

Они вернулись к ожидавшим машинам. В какой-то момент отец Джо оказался рядом со Скалли, и ее передернуло. Малдер увидел это и тронул ее за плечо:

— Тебе не обязательно садиться с ним рядом.

Но Скалли покачала головой, не дослушав.

— Спасибо, я уже накаталась. И вообще Криссмен явно дал понять, что не хочет моего присутствия. Я мешаю его восприятию. Слишком много негатива.

С гримасой отвращения она шагнула к припаркованной машине — не той, куда садился отец Джо, и Малдер пошел с ней.

— Мне нужно, чтобы ты там была.

Она открыла дверцу.

— Я попрошу, чтобы меня отвезли домой. Кстати, ничто не требует и твоего участия.

— Скалли…

— Малдер, эта жизнь больше не для меня. Хватит мне гоняться с фонариком за чудовищами. Мне кажется, что ты уже все сделал, что от тебя просили. И оставаться не обязан.

Малдер проглотил слюну и кивнул. Оглянулся на Уитни, на Драмми, садящихся в другую машину с Криссменом. Будто подросток отпрашивается к друзьям с ночевкой, а мама не разрешает. Никаких ночевок, особенно с такими, как отец Джо.

Кивнув головой в ту сторону, Малдер сказал:

— Этим людям нужна моя помощь. — Это он нарочно напоминает ей ее слова или просто так получилось? В любом случае ирония положения до нее дошла. — А мне, Скалли, очень не помешала бы твоя.

Он отдал ей папку с делом. Он не просил ее что-то активно делать — просто продолжать участвовать. Больше возиться с тем, что удастся найти. Никаких чудовищ и фонариков — просто оценивай вещественные доказательства.

Все это он сказал ей одним долгим взглядом этих своих щенячьих глаз.

Она неохотно кивнула и взяла папку.

«Экспедишн» плыл по темной сельской дороге среди идиллического с виду снежного пейзажа. Уже розовел на горизонте рассвет над пушистой хвоей и голыми ветками, и начинало голубеть небо и мир под ним.

Фокс Малдер сидел на заднем сиденье рядом с отцом Джо Криссменом, который похрапывал, прислонясь к окну. Спецагент Драмми вел машину, рядом сидела его начальница Уитни, и время от времени они встречались взглядами с Малдером в зеркале заднего вида, и каждый раз в их глазах был один и тот же вопрос: какого черта мы тут делаем?

Машину подбросило на заметном ухабе, отец Джо всхрапнул, проснулся и огляделся.

— Уже теплее?

Уитни глянула через плечо черной термокуртки:

— Это вы нам скажите.

Не добавляя: «Ты не забыл, кто у нас тут экстрасенс»?

Отец Джо выглянул во все окна машины по очереди, еще не до конца проснувшись, и сказал:

— Ни малейшего понятия не имею, где мы.

— Это и хорошо, — ответил Малдер.

Отец Джо посмотрел на него, и Малдер ответил едва заметной улыбкой, а на переднем сиденье агенты переглянулись нетерпеливо, явно интересуясь, не заставляют ли их дурака валять.

Малдер достал из папки ФБР маленькое фото Моники Бэннэн и протянул отцу Джо со словами:

— Каждый работает по-своему. Не торопитесь.

Отец Джо скептически смерил Малдера взглядом:

— А вы, значит, добрый полицейский?

— Я вообще не полицейский.

Священник на миг задумался, потом стал рассматривать фото пропавшей сотрудницы.

— Эту девушку я не знаю. И сомневаюсь, что когда-либо ее видел. Как вы, несомненно, знаете, мои контакты последнее время строго ограничены. Какая может быть между нами связь — я не имею понятия.

— Какая-то есть обязательно, пусть очень слабая, — сказал Малдер. — Что-то связывает вас двоих.

Отец Джо покачал головой:

— Значит, вы в такие вещи верите?

Малдер заколебался. Хотелось чем-то подбодрить бывшего священника, но никак нельзя было становиться ему союзником, тем более марионеткой.

— Скажем так, — тихо ответил Малдер, — что я хочу верить.

— Хочет верить, — бросил Драмми с небрежным презрением, — что его сестру украли инопланетяне.

Малдер нашел глаза Драмми в зеркале заднего вида и послал в них собственный презрительный взгляд, не столь небрежный.

— Это правда? — спросил священник. Малдер не ответил.

— На эту тему не хочется говорить? — Отец Джо всматривался Малдеру в лицо. — Больная тема, сын мой?

Обращение «сын мой» от педофила не привело Малдера в восторг, но он ответил нейтрально:

— Это было давно.

Снова машина наехала на ухаб.

— Она погибла, ваша сестра?

С лица священника исчезла надменность, на нем читалось только сочувствие.

Угадал? Или этот растрепанный бывший поп с дикими глазами и правда экстрасенс?

Саманта почиет в мире. Малдер это знал, он в это верил. Столько лет он бился, чтобы отыскать правду, перебирал несчетное число ложных следов, гоняясь за зелеными человечками, серийными убийцами и обманщиками, и сами его воспоминания о похищении оказались ложными, но после всего этого и многого другого он воистину поверил, что она сейчас в лучшем мире. Так и осталась саднить рана, что сестра была для него потеряна еще до того, как он пустился в поиски, но она почиет в мире, и ему нет нужды бороться за ее спасение. Но это не значит, что ему плевать, когда такие, как Драмми, считают его чокнутым за то, что он помнит о Саманте. И не значит, что он готов говорить о своей сестре с сексуальным преступником.

Малдер вытащил фотографию из руки священника, поглядел на миловидное лицо женщины, которая то ли жива, то ли нет. Он не видел, как смотрит на него в зеркало заднего вида Уитни, не видел, как она перенесла внимание на отца Джо и слегка вздрогнула, потому что он уставился прямо на нее.

— Вот здесь, — сказал священник уже увереннее, — ее и схватили.

Малдер посмотрел на отца Джо и увидел, что тот подался вперед, напрягся, жилы выступили на шее.

— Здесь, — повторил священник почти крича, — здесь напали на вашего агента!

Малдер встретился глазами с Уитни в зеркале и спросил ее взглядом: «Да?»

Ее взгляд ответил: «Да».

Впереди светились огни небольшого поселка, желтея в синеве раннего утра — словно из-под кисти Максфилда Пэрриша.

— Я хочу, чтобы он увидел место преступления, — сказал Малдер.

Драмми за рулем переглянулся с Уитни. Какой-то был смысл в этом обмене взглядами, но Малдер его не понял. Не презрение, которое Драмми высказывал раньше, а что-то иное…

Вскоре машина свернула в поселок из одноэтажных домов, остановилась у начала нерасчищенной дорожки. Драмми, надев капюшон черной парки, вышел, обошел машину и вместе с Уитни зашагал по снегу к дому. Малдер и отец Джо пристроились за ними. Малдер сделал с полдюжины шагов, глубоко увязая в снегу, и только потом заметил, что священника рядом нет.

Он оглянулся, агенты последовали его примеру.

Отец Джо застыл посреди дорожки, застыл вороньим пугалом на фоне синего неба.

— Нет, — говорил он, мотая головой, и пряди волос болтались змеями Горгоны. — Это… это неправильно.

Высокий мужчина в сером глядел из стороны в сторону, будто пытался сориентироваться, и глаза его не мигали, широко раскрывшись.

Потом Криссмен глянул в сторону Уитни и откровенно обвинительным тоном лишь с едва заметной шотландской музыкальностью сказал:

— Вы меня привезли не к тому дому.

Он повернулся, зашагал обратно и пошел через дорогу.

Малдер весело усмехнулся двоим фэбээровцам.

— Что, не купился?

И пошел за ним. Агенты следом.

Священник напрямую пошел к другому дому, где автомобильный навес был перекрещен желтыми лентами, отмечающими место преступления. Может, поп из машины заметил ленту и только что устроил импровизированный спектакль, но Малдер так не думал. Он-то ведь не заметил, а смотрел внимательно.

Отец Джо опередил компанию на полминуты. Малдер и вслед за ним Уитни и Драмми подошли несколько осторожнее. Священник нырнул под трепещущую на ветру желтую ленту и уставился на машину Моники Бэннэн, все еще стоящую под навесом. Малдер тоже поднырнул под барьер, а двое агентов пока остались снаружи, не сводя глаз со своего экстрасенса.

А тот смотрел как раз куда надо было — водительская дверца машины, задняя стена, где висели инструменты — и откуда наверняка схватила свое импровизированное оружие агент Бэннэн, — дорожка к дому, на которой началась борьба. Агент Драмми обошел навес, следуя за отцом Джо, идущим на задний двор.

Малдер ощутил присутствие Уитни и повернулся к ней:

— Так что, здесь?

Она пожала плечами:

— Тут репортеры крутились и операторы с камерами, все шло в эфир. Он мог узнать место из телевизора.

— Да, но зачем?

Она моргнула, какие у нее странные глаза холодно-синие и при этом все же теплые.

— Зачем? — повторила она как эхо.

Малдер вышел из-под навеса, глядя вслед агенту Драмми, который шагал за отцом Джо по заснеженной местности за двором, мимо притихшего леса, столь же приветливого, как тот, который попался Белоснежке.

— Зачем ему это? — повторил и Малдер. — Зачем пускаться в такие крайности и стряпать такую продуманную легенду?

Уитни улыбнулась, будто умиленная его наивностью. Что-то было общее с той парой тысяч улыбок, которые он получил от Скалли.

— Искупление, — ответила она. — Отпущение грехов.

Отец Джо думает, что может одурачить Бога?

— Не Бога. Он десятками пишет письма в Ватикан, моля вернуть его в лоно церкви.

Малдер приподнял брови и полуулыбнулся:

— Изображать экстрасенса для ФБР — довольно странный способ произвести впечатление на Святой Престол.

Она покачала головой:

— На самом деле не слишком странный. Голос Божий, говорящий устами человека. Такой подход не раз приносил удачу.

— Жанне д’Арк он принес сожжение на костре. Но вы, значит, думаете, что священник — жулик?

Она промолчала.

— Вы думаете, он замешан? Что в чем-то он виновен?

Уитни, как и Малдер, не сводила глаз с двух далеких фигур в снежном пейзаже.

— В общем, мы должны считать его подозреваемым.

— И при этом никакой связи с преступлением не нашли.

Она засмеялась:

— Вы не думайте, мои ребята продолжают копать. Заглядывают под каждый камешек на извилистой жизненной дороге отца Джо Криссмена. И думают, что обязательно что-нибудь найдут.

Малдер посмотрел на нее, поймал взгляд синих глаз и понял, что все время ошибался.

— Но вы так не думаете. Вы не считаете его мошенником.

— В самом деле?

— В самом деле. Или меня бы здесь не было.

Она глянула на него, и он понял, что на нее произвело впечатление, как он ее припер к стенке. Сообразительный, собака.

Когда она заговорила, слова ее прозвучали менее официально и более по-человечески:

— Могу вам сказать, что сейчас меня не назовешь любимицей публики в ФБР — и именно из-за того, что я обратилась к вам. Можете мне поверить.

— Я тоже работал в ФБР. И тоже был Мистер Популярность. Видели бы вы кладовку, куда меня запихнули. «Призрак» Малдер — словосочетание знакомое?

Она улыбнулась, покачала головой, и в голосе ее звучало несомненное уважение:

— Вы уже работали с экстрасенсами: Лютер Ли Боггс, Клайд Бракмэн, Джеральд Шнауц… я все эти дела подняла, Малдер. Работа производит потрясающее впечатление.

— Ну, в общем… — Он наклонил голову набок. — Я ведь был только половиной команды.

Она чуть прищурилась:

— Вы ведь всерьез? Это у вас не ложная скромность?

— Нет. Скалли заставляет меня быть честным. А вот когда ее поблизости нет, на всякий случай со мной повнимательнее.

— О’кей, — снова улыбнулась она. Красивая женщина. — Поняла. У Даны Скалли тоже, кстати, послужной список впечатляет. Но мне именно ваши озарения нужны. Считать вас в игре?

И они пошли по снегу к Драмми, который стоял и смотрел, как отец Джо бродит, будто пьяный, потерявший ключи от машины.

— Это смешно, — сказал Драмми, обращаясь к Уитни.

Они с Малдером стояли чуть поодаль от него. Ответил Малдер, но не ему, а Уитни:

— Совсем не смешно.

Он смотрел на священника, как ученый рассматривает препарат под микроскопом.

— В его видениях есть некоторая специфика, — сказал Малдер. — Прямота, с которой он их демонстрирует, — положительный признак. Мой опыт работы с экстрасенсами показывает, что они любят театрализовать, даже если все получается легко и сразу. Они не хотят, чтобы их работа выглядела слишком легкой. Так что пусть вас не сбивает с толку…

Он резко замолчал. Уитни и Драмми, смотревшие на своего консультанта, проследили за его взглядом. Священник перестал слоняться, застыл на месте.

А потом, будто им овладела необходимость помолиться, отец Джо рухнул на колени.

Малдер бросился к нему, увязая в снегу чуть не по колено. У него за спиной двое агентов ФБР изо всех сил старались не отстать.

Священник, по-прежнему на коленях, посмотрел на них, когда они резко остановились перед ним, взметнув снег ногами.

Лицо его стало длиннее обычного, в глазах печаль, и в каждой складке на лице — страдание.

— Она бежала… она пыталась уйти от них. — Он отвернулся в сторону. — Их было двое… но она не смогла… — Он снова повернулся к ним. — Он ее сбил с ног! Вот здесь. — Он показал кивком на снег. — Прямо здесь… и они ее сунули в кузов… в кузов…

— Куда? — спросила Уитни, подавшись вперед, руки на коленях. — В багажник? В грузовик?

— В багажник… нет, в грузовик. Сзади. — Он глядел прямо перед собой, не моргая, и ничего не видел, видел только что-то внутри себя. — Грузовик… и на нем что-то. — Он прищурился. — Не знаю, что это.

— Отец Джо, мало этого! — отчаянно сказала Уитни. — Мы должны ее найти…

Лицо его свело гримасой страдания.

— Ей больно… ей очень больно…

— Где, скажите? — настаивала Уитни.

Он мотал головой, полузакрыв глаза, и лицо у него было почти испуганное.

— Не знаю… не вижу…

— Мы должны ей помочь! Ну постарайтесь же!

Но косматый священник чуть не плакал и, казалось, сейчас свалится от усталости. Он снова затряс головой:

— Не вижу… не вижу…

Не поднимаясь с колен, он рухнул на руки и зарыдал — глубокими, душу выворачивающими рыданиями из самой глубины своего тела, души, быть может.

Драмми посмотрел на Малдера скептически, и Малдер только подумал, что хорошо бы Скалли была здесь. Он на хорошую актерскую игру покупается, но Скалли просекает ее сразу — если здесь есть что просекать. Она бы четко указала, в чем здесь фальшь — если фальшь есть.

Если бы Скалли была здесь.

— Вы были правы, Малдер, — сказал Драмми.

— Да?

— Этот тип не купился. Он нас всех купил.

Чернокожий агент с отвращением развернулся и зашагал прочь по глубокому снегу.

Но Малдер и Уитни остались, глядя на рыдания отца Джо, который все больше и больше казался бездарным актером, безнадежно переигрывающим в своей последней роли.

И тогда Малдер увидел кровь.

Капли крови, падающие, хлюпающие, разливающиеся на снегу под свесившейся головой отца Джо.

Малдер шагнул вперед, положил руку ему на плечо и спросил:

— Отец Джо? Вы себя…

Высокий священник с растрепанными волосами взглянул на Малдера, и тот никак не ожидал увидеть такое.

Отец Джозеф Криссмен рыдал, это так. Он не симулировал.

Он плакал кровавыми слезами, и красные потеки остались у него на щеках.

Уитни тоже это видела, и она переглянулась с Малдером и кивнула. Малдер понял, что ее доверие к нему выросло.

Дана Скалли в белом халате поверх коричневой юбки и блузки свернула из людного коридора в тишину палаты, где сидел, чуть приподнявшись на больничной койке, ее юный пациент, Кристиан Фирон — маленькая детская фигурка — и смотрел в окно на белизну зимнего утра.

— Здравствуй, Кристиан! — Скалли подошла к кровати. — Рано ты проснулся сегодня.

Бледный ребенок в пижаме со слониками и клоунами поднял на нее глаза:

— Я просто думал.

— Правда? И о чем ты думал?

— О том, как отсюда уйду.

Его целеустремленность, его мужество вызвали у нее улыбку — не совсем такую, какой обычно улыбается пациенту врач.

— Ты знаешь, — сказала она, — я вот как раз думала о том же.

Он кивнул. Глаза его не были глазами ребенка. Душа стара, как сказал бы Малдер.

— Так, — начал Кристиан, и голос его слегка дрогнул. — Я скоро отсюда выйду?

Не только целеустремленность и не только мужество. Еще и страх тоже есть.

Глаза ее стали жесткими:

— Тебя кто-то напугал?

И опять он кивнул:

— Да. Этот человек… он так на меня смотрел…

Она хотела посмотреть медицинскую карту, но там была только пустая папка. У нее сердце оборвалось.

— Какой человек?

Глаза мальчика ей ответили, и она обернулась к почти призрачной фигуре в черном — к отцу Ибарре, который стоял в коридоре и смотрел ту самую карту, которую она искала.

Улыбнувшись маленькому пациенту оптимистической улыбкой, слегка сжав ему плечо, она сказала:

— Ты не бойся, Кристиан, — и вышла поговорить с администратором.

Она кивнула на карту в руках священника, улыбнулась, но голос ее звучал очень резко:

— Я как раз ее искала.

На его печальном вытянутом лице выразилось сочувствие, но усталое — то, что сопутствует не надежде, а безнадежности.

— Доброе утро, доктор Скалли. Я хотел сам просмотреть историю… и, конечно, результаты тех анализов, что вы назначили.

Она просто окаменела. Поведение администратора выходило за всякие границы профессиональной этики. С ледяной вежливостью она сказала:

— Но это не ваша компетенция, святой отец, а лечащего врача. Каковым в данном случае являюсь я.

Складка на этом лице теоретически могла бы быть названа улыбкой, но в ней не было ни грамма дружелюбия или поддержки.

— Это моя компетенция, доктор Скалли, следить, чтобы все мои врачи принимали всегда наилучшие решения — наилучшие как для пациентов, так и для моей больницы.

Она протянула руку:

— Позвольте мне ознакомиться с результатами анализов?

Он помолчал, потом вздохнул и протянул ей карту. Когда он заговорил, в его голосе слышалось истинное сожаление, забота, и тон был почти родительский:

— Наша задача — лечить больных, доктор Скалли, но не продлевать страдания умирающих. И уж тем более не добавлять страданий ребенку. Мы уже перешли от лечения к уходу — а на такой исход есть иные учреждения, где мальчику будет лучше.

Слово «исход» прозвучало леденящим холодом, но оспорить позицию священника было невозможно — с точки зрения логики.

Она кивнула, тихо сказала: «Понимаю», — и пошла прочь, ощущая спиной траурные глаза администратора.

Ей только казалось, что он слишком легко перешел к трауру. И ей казалась излишней его готовность дать ребенку, такому как Кристиан, с минимумом страданий уйти в поэтическую ночь. Человек веры охотно сдался житейской мудрости и заботе о больничной статистике.

Она быстро шла, стараясь изо всех сил ни с кем не столкнуться — с врачами, сиделками, сестрами, монахинями, пациентами, — не привлекать внимания, хотя сама почти ничего не видела от слез на глазах и практически бежала уже от душивших ее эмоций.

В кабинете, в своем кабинете, тесном и темном, где никто не помешает, можно было сесть за стол, зажечь лампу и попытаться прочесть карту, конфискованную у отца Ибарры. Но слезы застилали глаза, и когда они потекли, Скалли могла только дать им волю, тяжело дыша, подавляя сотрясающие ее рыдания.

Пальцы нащупали на столе держатель, но салфеток там не было. Она опустила руку к стоящему на полу саквояжу, открыла и покопалась там в поисках «клинексов», вытащив при этом несколько папок и положив их на стол.

Наконец она нашла салфетки, вытерла глаза и высморкалась, вообще как-то взяла себя в руки.

Дыша уже ровнее, заставив себя вернуться в профессиональный настрой, она поискала глазами листы из карты Кристиана, но они оказались под делами из ФБР, которые дал ей Малдер. Она их вытащила из саквояжа, когда искала салфетки.

А на папках — знакомые грифы ФБР. Она взяла их в руки, собираясь отложить…

…открыла, стала читать, стала смотреть, стала думать.

Этот плавательный бассейн существовал уже много десятков лет. Его старые кафельные стены видели бесчисленные стаи подрастающих детей, прожектора в потолке озаряли поколения пловцов одинаковым потусторонним светом, мало отличавшимся от мрака. Пловцы часто находили это успокаивающим, почти медитативным, будто старый бассейн был миром в себе, и ты, плавая там, уходил в иное измерение или даже в прошлое. Днем здесь пару часов можно было плавать почти свободно, и этим пользовались немногочисленные счастливчики, в том числе Черил Каннингэм, программистка, привлекательная молодая женщина из Сомерсета, которая сейчас сидела на краю бассейна в фиолетово-красном закрытом купальнике.

Тридцатичетырехлетняя блондинка изящного спортивного сложения с завязанными в хвост волосами, она из всех упражнений больше всего любила плавание. И предпочитала вот такие моменты незагруженности бассейна, когда можно было остаться почти наедине с собой: гулкий старый бассейн, когда народу было мало, создавал некоторую уверенность и спокойствие — как церковь, куда заходишь помолиться.

Она соскользнула в воду, нырнула и поплыла. Проплыв круг, Черил остановилась у края бассейна, взяла доску для плавания — браслет с медицинскими данными звякнул об нее, когда она оттолкнулась от стенки, идя на новый круг.

Черил не заметила, что за ней кто-то следит, изучает — мускулистый мужчина с угловатым лицом, плывущий по параллельной дорожке, но под водой — и его длинные темные волосы струились водорослями. Когда он вынырнул наконец, налитые кровью глаза все так же на нее смотрели, а она все так же не замечала. Впрочем, красивая блондинка вроде Черил вряд ли удивилась бы, что на нее обратил внимание мужчина в бассейне.

Только этот мужчина смотрел на нее с раздражающей настойчивостью. И как другая молодая женщина совсем недавно, Черил могла бы, посмотрев на это угловатое лицо, на эти темные пряди, подумать про себя: «Распутин».

Но она его не видела.

Через сорок пять минут, когда Черил вышла из бассейна на заснеженную парковку — высокие наметенные снегоочистителями сугробы крепостными стенами высились вокруг нескольких оставшихся машин — она все равно не чувствовала на себе чужого взгляда. Чувствовала она лишь уединение, и одиночество этого серого и пасмурного дня ей вполне подходило. Несмотря на мороз и недавнее плавание, ей было тепло в лиловой парке на шерстяную водолазку, в джинсах, перчатках, теплых сапогах, — она была готова ко всему, что выставит против нее зима.

Черил бросила сумку на заднее сиденье классической двухдверной «субару», потом обошла машину и села за руль. Двигатель завелся сразу же, дай ему бог здоровья. За ней пикап закончил чистить стоянку, вывернул здоровенные колеса к дороге, громко рыча, когда она приготовилась выезжать задним ходом. Она пропустила его, подождала, пока он проедет мимо прочь из ее жизни, включила радио и вскоре оказалась на заснеженной сельской дороге, ведущей домой.

Снова повалили белые хлопья. «Ну и зима выдалась, — подумала Черил. — Ну хватит уже сыпать-то!»

Но метель только усиливалась, сокращая видимость. Дворники смахивали с ветрового стекла снег в такт Гвен Стефани, поющей «Это моя жизнь», Черил подпевала — не громко, как в караоке, а просто бездумным аккомпанементом собственным попыткам разглядеть чего-нибудь в густеющем снегопаде.

Впереди показались чьи-то хвостовые огни.

«Отлично, — подумала она. — Приценяюсь сзади и проеду через эту кашу за ним…»

Но тут она пригляделась и увидела, что это все тот же снегоочиститель, к которому цепляться не хочется. Он сейчас чистил правую обочину, и в таком снегопаде его может быть трудно объехать.

Она осторожно приблизилась к здоровенной машине, решила, что места слева хватит и свернула на встречную полосу, чуть прибавив скорость.

Но только она начала обходить снегоочиститель, как этот динозавр подался в ее сторону — может быть, водитель ее не увидел! И в этот момент запаниковала не только она, но, кажется, и ее машина, налетев на скользкий участок. Черил потеряла управление, и «субару» влепилась в борт снегоочистителя.

Ее отбросило в сторону, как на бильярде, и снова она вела машину, но уже не по дороге — колеса продирали снежную насыпь и вдруг резко остановились, налетев на сугроб. С шумом сработала подушка безопасности.

Оглушенная, но в сознании, Черил едва заметила устроенную ею вьюгу в миниатюре, когда снег уже осел, еще не поняв, что ее засыпало в машине до самых окон. Тяжело дыша, она выглянула из окна пассажирской дверцы, увидела, что снегоочиститель остановился и водитель его спускается из кабины. Он затопал к ней по глубокому снегу — силуэт, движущийся на белом и сквозь белое.

У ее спасителя было что-то переброшено через руку — вроде темного сложенного брезента. Довольно высокий, он был одет в холщовую куртку, черные джинсы и зимние сапоги. Волосы длинные, прямые и черные, черты бесстрастного лица угловатые, как у апача. Оказавшись у окна пассажирской дверцы, он наклонился посмотреть на Черил.

Подушка безопасности уже спустила, и Черил окликнула этого человека через окно:

— Эй, привет! До чего ж я рада вас видеть! Вроде бы все в порядке…

Но он почему-то отодвинулся от окна, и… что за черт? — прыгнул на капот «субару» и тяжело протопал по металлу, сминая его, оставляя вмятины… Он что, с ума сошел?

Он спрыгнул со стороны водителя, и мелькнули его голые руки — в такую погоду без перчаток? Виден был большой порез на правой руке, и обе руки в волдырях, густо-густо…

Это у нее галлюцинации? Она бредит?

Его лицо оказалось у ее окна, смотрело прямо на нее с жутким непонятным выражением, налитыми кровью безумными глазами. Темные прямые волосы рассыпались по плечам.

«Распутин», — подумала она.

Когда разбилось окно, она закричала, но никто ее не услышал. Она кричала и отбивалась, но никто не видел. Снег валил стеной, и не было дураков выезжать в такую погоду. Никто не слышал ни криков, ни работающего на холостом ходу мотора снегоочистителя, никто не видел, как возвращается водитель к своей машине, волоча за собой что-то.

Черный брезент.

В который что-то было завернуто.

Точно формы и размера Черил Каннингэм.

Фокс Малдер сидел в постели без рубашки.

Рядом с ним в розовато-лиловой шелковой пижаме лежала, отвернувшись, Дана Скалли, но он знал, что глаза у нее открыты. Когда она пришла из больницы, он заметил, что дневные эмоции она принесла с собой. Но не стал допытываться — пусть сперва сама с ними разберется.

Вечер перешел в ночь, и в темноте спальни он ясно чувствовал, что она пока так и не разобралась. Он должен был что-то сказать, попытаться помочь.

И он сказал ласково:

— Я чувствую, как у тебя мысли ворочаются.

Она ответила, не поворачиваясь:

— Прости, не могу уснуть.

— Может, я могу тебе помочь? Ну хоть чем-то?

Она повернулась к нему, улыбаясь. Волосы ее были в беспорядке и улыбка тоже.

— Только чем-то?

Он погладил ее по волосам:

— В чем дело?

— Ни в чем, все в порядке.

— Скалли…

Она вздохнула:

— У меня есть пациент, мальчик с редким заболеванием мозга. И он очень, очень болен.

Он слегка прищурился:

— И ты это уже не первый день в себе носишь? Отчего же не сказала мне раньше?

Она медленно покачала головой:

— Я думала, что владею ситуацией. Думала, что… еще что-то можно будет сделать.

— А оказалось, что нет?

Она приподнялась на локте:

— Есть кое-какие радикальные средства… но о них почему-то никто не хочет даже говорить. Даже эксперты говорят, что ничего нельзя сделать.

— Ничего?

— Ничего, только дать ему умереть. А мне это почему-то не кажется приемлемым вариантом.

Он слегка улыбнулся:

— Мне тоже.

— Ну и вот… — Она дернула плечом. — Вот я и лежу здесь, проклиная Бога за его жестокость.

— Вот как? Думаешь, Богу от этого хуже спится?

Скалли глядела мимо Малдера, в темноту.

— Зачем приводить ребенка в этот мир, чтобы он только страдал? Не понимаю, в чем дело, но какую-то чувствую… связь с этим мальчиком. У него такая чудесная, такая щедрая душа.

Малдер кивнул:

— Сколько ему лет?

— Шесть. Почти семь.

Он видел в ее лице страдание и понимал, откуда оно взялось. Почему на самом деле она страдает. Должен ли он сказать ей?

— Малдер?

— Да?

— Ты думаешь, это из-за Вильяма.

Их сын, Вильям. В очень опасные, страшные времена, когда им с Малдером пришлось разлучиться, их ребенка отдали на усыновление. Как бы ни жаль им было сейчас, обратного пути не было.

Малдер сказал очень бережно:

— Я думаю, что наш сын оставил в каждом из нас пустоту, которую уже ничем не заполнить.

Она покачала головой:

— Малдер, я работала с больными детьми. Я всегда умела отделять чувства от работы. И не знаю, почему не могу сейчас. В этом случае. — Она вздохнула, снова отвернулась от него, свернулась калачиком. — Когда ничего нельзя сделать.

— Знаешь что? — сказал он, трогая ее за плечо. — Ты поспи, а я займусь твоим делом.

— Каким делом?

— Попроклинаю немножко Бога за тебя.

Она повернула голову и улыбнулась — милая, любящая улыбка! — и он поцеловал ее в щеку.

— Спасибо тебе, — сказала она. Он поцеловал ее снова, уже в губы, но она ответила: — Ой! Борода колется.

Потом она закрыла глаза. Он смотрел на нее, думая, только ли он счел, будто этот поцелуй (колючий или нет) мог перейти во что-то другое, но она, кажется, все-таки заснула, и он сам тоже лег и почти уже отключился, когда она сказала, будто своим мыслям:

— Да, еще одна вещь…

— Какая?

— Странность одна в отчете токсиколога по оторванной руке.

Он резко проснулся, приподнялся на локте:

— Что там?

— Я снова посмотрела доклады ФБР по анализу вещественных доказательств. В тканях — остатки препарата, который обычно дают пациентам, проходящим лучевую терапию. И еще следы препарата под названием ацепромазин.

— И в чем странность?

— В том, что ацепромазин — ветеринарный транквилизатор.

Судя по голосу, Скалли почти спала, но Малдер тут же сел как ошпаренный.

— Так. Теперь мне не заснуть.

Он встал и вышел. Скалли его окликнула:

— Малдер?

Он был в ванной, плескал себе воду в лицо, когда увидел в зеркале Скалли. Она стояла у него за спиной, завязывая халат.

— Малдер, что это ты делаешь?

— Откуда взялся ветеринарный транквилизатор в образце ткани из отрезанной человеческой руки?

Она пожала плечами, закатила глаза к потолку:

— Вот убей меня, даже догадок нет.

— Он сказал, что слышал собачий лай.

— Кто слышал?

— Отец Джо.

Малдер открыл аптечку, вытащил безопасную бритву и банку крема для бритья. Закрывая ящик, он снова увидел Скалли в зеркале — она озадаченно хмурилась.

— Что ты делаешь, Малдер? — спросила она снова.

Он набрал в руку крем и начал размазывать по бородатому лицу.

— Это транквилизатор, который дают собакам? — спросил он.

Но она не ответила, а заговорила совсем о другом:

— Малдер, этот твой тип, отец Джо, — это фальшивка. Он свои «видения» высасывает из пальца и заставляет тебя ломать голову, как бы их увязать друг с другом. Стандартный фокус, чтобы без мыла втереться — следующим номером будет эстрадное чтение мыслей.

— Когда я вижу, как человек капает на снег кровавыми слезами, — ответил Малдер, залепляя лицо кремом, — на месте преступления, которое он узнал, хотя никогда там не был… мне приходится слегка подумать и сказать, что, может быть, это не способ втереться в доверие? Ты ведь меня понимаешь?

Она наклонила голову набок, прищурившись:

— Кровавые слезы?

— Кровавые слезы. Как их подделать?

Она пожала плечами:

— Не знаю я, как это можно подделать, Малдер. Не знаю также, не является ли этот феномен показателем патологического состояния организма или результатом жизни, полной разврата и распущенности… впрочем, одно ведет к другому. Но что я знаю — что есть предел, до которого одержимость может влиять на исход безнадежного дела.

У него не было настроения это слушать. И он стал бриться. Она сказала ему очень бережно:

— Именно это ты мне только что говорил.

Он, можно считать, сказал ей, что она пытается спасти больного мальчика, чтобы так вернуть Вильяма. Сейчас она ему говорит, что он хочет спасти пропавшую сотрудницу ФБР, чтобы так «найти» свою сестру.

Он мог бы разозлиться. Мог бы сказать «чушь». Но он ответил сдержанно:

— Тут не в одержимости дело.

У Скалли в зеркале был усталый вид. Будто она думает, то ли поискать еще доводы, то ли просто махнуть рукой и не говорить ничего.

Он прервал бритье, повернулся и посмотрел на нее уже не в зеркале.

— Моя сестра мертва. Эта сотрудница еще живая.

Но Скалли покачала головой:

— Вряд ли она жива, Малдер. И вряд ли мы можем хоть что-то для нее сделать.

Он снова отвернулся, посмотрел в глаза ее отражению.

— Я думаю, ты ошибаешься.

Она вздохнула и качнула головой — слишком она вымоталась, чтобы спорить. Повернулась и вышла, оставив Малдера беседовать с собственным отражением и смотреть, как борода постепенно сменяется гладкой кожей.

Скалли забралась в постель, чувствуя себя очень одинокой, обиженной, и понимая, что сама все это устроила, зачем она вообще Малдера уговорила за это взяться? И задумалась, удастся ли ей вообще заснуть, как тут, будто в ответ на эту мысль, зазвонил ее мобильник.

Она села, хмурясь, пытаясь вспомнить, куда она засунула эту чертову штуку. Потом встала, пошла на звук — телефон лежал на комоде.

— Да? — ответила она настороженно. Мало кому был известен этот номер…

— Доктор Скалли? — спросил мужской голос, которого она не узнала.

— Я слушаю.

Сердце понеслось вскачь: плохие новости из больницы? Кристиан?

— Секунду, доктор Скалли. С вами хочет говорить Дакота Уитни. Соединяю…

Соединение переключилось, Скалли услышала шум машины и сразу поняла, что Уитни звонит из машины ФБР с какой-то очередной сельской дороги.

— Простите, что беспокою вас в такой час, доктор Скалли. — Голос Уитни слегка подрагивал от езды по Неровной дороге. — Я пытаюсь найти Фокса Малдера.

Малдер спросил из дверей ванной, стирая с гладкого теперь лица крем для бритья:

— Кто это?

— У вас новости? — спросила Скалли у Уитни.

Малдер подошел к ней и спросил:

— Они ее нашли?

Уитни в телефоне ответила:

— Мы идем по новому следу…

— От нового источника? — уточнила Скалли.

— Источник тот же, сведения новые…

Скалли зажмурилась в досаде, услышав, как рядом с трубкой заорал отец Джо: «Сюда! Сюда сворачивайте! Это здесь… здесь…»

Малдер стоял рядом с ней и был со свежевыбритой физиономией похож на себя прежнего — лицо десятилетнего мальчишки с честными глазами.

— Это тебя, — сказала Скалли, отдавая ему телефон.

Несмотря на темноту поздней ночи — или раннего утра, — Дана Скалли за рулем своего «тауруса» без труда нашла группу ФБР. Малдер, сидя рядом с ней, работал штурманом — кажется, это была одна из тех заснеженных дорог, которые он, помощница ответственного спецагента Уитни, спецагент Драмми и отец Джо бороздили накануне утром.

Нельзя сказать, чтобы зимний полуночный ландшафт не имел своего неповторимого очарования или не было в нем чего-то зловещего — даже до того, как Скалли и Малдер заметили два черных «экспедишна» на обочине, стали видны лучи фонариков, потусторонним светом вспыхивающие в ночи.

Скалли припарковалась за машиной ФБР посреди залитого лунным светом зимнего простора, прорезанного асфальтовой лентой. Она вышла первой, одетая в свое коричневое пальто и меховые сапоги, в которые были заправлены джинсы. Скалли подошла к Уитни, стоявшей возле черной машины в теплой куртке с буквами ФБР. И вид у начальницы был не очень довольный.

Скалли тревожно спросила:

— Вы ее нашли? Она?..

Но Уитни ответила не сразу. Она смотрела мимо Скалли, и та, обернувшись, увидела подходящего к ним Малдера. Секунду казалось, что Уитни не может узнать бывшего агента в этом бритом человеке, но наконец она чуть улыбнулась в знак узнавания этой новой версии Малдера, и это чисто женское поведение не укрылось от Скалли.

С чуть заметным, быть может, раздражением Скалли вернула ее к теме, повторив вопрос:

— Вы ее нашли?

— Нет, — ответила Уитни.

Малдер подошел, и они со Скалли переглянулись. Скалли, как и все участники этого расследования, лелеяла надежду на благоприятный исход вопреки всем шансам.

— По телефону, — напомнила Скалли, — вы сказали мне, что у вас есть информация?

Уитни вздохнула и улыбнулась едва заметно:

— Боюсь, эта «информация» состоит в том, что наш любимый экстрасенс снова привел нас на то же место, что и в прошлый раз. — Она покачала головой. — Так что простите меня. Вроде как ложная тревога. Но раз уж вы здесь…

Скалли подмывало развернуться и пойти к своей машине, но Малдер уже пробирался по глубокому снегу туда, где прорезали ночь лучи фонариков. Слегка поморщившись, Скалли направилась за ним, а уже за ней пристроилась Уитни.

Лучи фонарей были направлены на землю, и с полдюжины агентов прочесывали местность, методически раскидывая ногами слежавшийся снег, которого еще добавил прошедший днем снегопад. Эту процессию возглавлял лично отец Джо Криссмен, остановившийся сейчас лицом к лицу с возмущенным агентом Драмми.

Афроамериканец тяжело дышал, и не от физической нагрузки — скорее от негодования, и его дыхание вырывалось изо рта как дым.

А дым исходил из уст бывшего священника, где была зажата сигарета. Измятый и небритый, он был больше похож на бездомного в поисках норы, чем на экстрасенса, ведущего поисковую группу ФБР.

Криссмен, сам раздосадованный, говорил Драмми:

— Продолжайте искать. Вы это найдете…

— Я это от вас только и слышу, — перебил Драмми. — Что найдем? Где найдем?

Криссмен затянулся, задержал дым в легких. Выдохнул.

— Тело найдете.

Драмми полыхнул глазами, раздувая ноздри:

— Но вы же нам твердите, что она жива!

Отец Джо кивнул — волосы на его голове жили своей жизнью, как клубок змей:

— Жива.

Драмми взбросил руки вверх, затряс головой, посмотрел на приближающихся Малдера, Скалли и Уитни, всем своим видом говоря: «Я больше не могу».

Скалли могла его понять. Для нее действия отца Джо были именно действом — театральным действом. Ничто в его поведении, в его манере не напоминало ей экстрасенса. Работая по икс-файлам, она много встречала людей, которые убедили ее относиться к феномену экстрасенсорного восприятия серьезно, но отец Джо был совсем не такой.

Драмми снова встряхнул головой и обратился к Уитни:

— Так мы тут всю ночь будем возиться. Аж до рассвета.

Уитни вроде бы задумалась над его словами.

Он показал рукой на людей, идущих будто на бекасиной охоте, прочесывая снег лучами фонарей:

— Пустой номер.

Уитни вздохнула, выпустила воздух серым облаком.

— Давай команду, — сказала она Драмми. — Хватит воду в ступе толочь.

Драмми уж слишком профессионал, чтобы радостно осклабиться, но Скалли видела, что он едва этого не сделал. Выдающийся агент поднес два пальца к губам — и ночь распорол пронзительный свист. Потом он повернулся и зашагал к дороге, к машинам. Остальные агенты повернулись и направились к нему.

Уитни посмотрела с виноватым лицом на Скалли и сказала:

— Понимаю, что у вас есть все основания злиться.

— Да нет, нормально.

— И все-таки. Мне жаль, что я вас побеспокоила.

С этими словами Уитни повернулась и пошла за остальными агентами.

Скалли осталась одна с Малдером и отцом Джо. Она была готова уже взглядом сказать Малдеру, что им тоже пора уже выходить из этого предприятия, но внимание Малдера было сосредоточено на отце Джо, который стоял, уставясь в темную снежную даль.

— Что вы видите? — тихо спросил Малдер.

Скалли застонала про себя от досады.

Отец Джо покачал головой. Закрыл глаза.

Скалли подумала, что такой бездарной игры в экстрасенса она еще не видела.

— Я вижу лицо, — сказал бывший священник, не открывая глаз. — Вижу… вижу глаза. Они смотрят, не мигая.

Едва заметно голос Малдера оживился:

— Кто? Кто это?

Криссмен покачал головой, глаза остались закрыты.

— Неясно. Расплывается… как будто смотрю… будто сквозь грязное стекло.

У Скалли отвисла челюсть, она вытаращилась на Малдера. Неужто он на такое купится?

— Это там, — сказал священник, мотнул головой, будто стараясь помочь своему видению. Но если он не видит сквозь веки, то ничего ему сейчас не видно. — Я знаю.

Тут у него открылись глаза — резко.

Скалли чуть не вздрогнула, потом подумала: «Дешевый эффект». А отец Джо зашагал вперед, наполовину в трансе, наполовину как собака, взявшая след. Слишком легко одетый для такой погоды, в твидовом пиджаке и саржевых брюках, он пошатывался, но шел вперед целеустремленно — очевидно, к далекому скальному выходу.

Малдер несколько секунд смотрел ему вслед, потом сказал сам себе: «Сквозь грязное стекло? Что он имел в виду?»

И направился следом.

Скалли погналась за ним:

— Малдер! Малдер!

Не глядя на нее, как сквозь дрему, он спросил:

— Что такое?

— Стой, Малдер! Стой!

Но он не остановился — топал по глубокому снегу за патером.

Скалли потащилась за ним, говоря:

— Малдер, господи… уже ведь час ночи!

— Можешь бросить это дело, как все прочие…

— Малдер, это больше не моя работа…

Он оглянулся на нее:

— Да, это моя работа. Но ты мне ее сосватала.

Она догнала его, положила руку ему на рукав, останавливая. Он обернулся к ней: на лице написана какая-то отстраненность. Как же она любит это детское лицо. И как оно может иногда достать до печенок…

— Ты прав, — сказала она серьезно, и глаза почти умоляли его. — Это моя вина.

Он криво усмехнулся:

— В каком смысле — «твоя вина»?

Она повела рукой:

— Что втравила тебя во все это. Я думала, это будет на пользу. Выбраться из этого твоего кабинета, выйти опять в мир.

Он едва заметно кивнул:

— Это и оказалось на пользу.

— Да, да. — Она мотнула головой и посмотрела на него почти с мольбою. — Но не на пользу тебе.

Он чуть прищурился, глядя на нее. Он не совсем понял, что она сказала, но хотел понять. А она не могла найти слов.

— Ты думаешь, что отец Джо — мошенник. Тебе противен он, каков он есть — или каков он был. Это я понял. Но, Скалли, я верю этому человеку.

Она постаралась возразить как можно мягче:

— Ты хочешь ему верить, Малдер.

Он отодвинулся, высвободил руку. Скалли, чувствуя, как поднимается в ней отчаяние, сказала:

— Дело же не в пропавшем агенте ФБР, Малдер. Дело в том, в чем было всегда. Ты пытаешься спасти сестру.

Он снова посмотрел на нее пустыми глазами:

— Моей сестры нет в живых.

— Да, нет. Но это никогда не мешало тебе ее искать.

Малдер отвернулся от Скалли, следя глазами за ушедшим вперед отцом Джо.

Выпуская наружу все эмоции, Скалли сказала:

— Я все эти долгие годы была с тобой. Ты веришь, что можешь ее спасти. Малдер, ты не можешь. Ни сейчас, ни когда-нибудь.

Да, она завоевала его внимание, но зато увидела, какое негодование выразилось в его глазах.

— Я серьезно, Малдер. — Ее голос словно провел черту на снегу. — Я не буду больше этого делать. Не буду смотреть, как ты себя терзаешь ради того, что тебе не исправить и не изменить.

Он посмотрел на нее с тем презрением, с каким можно смотреть лишь на того, кого любишь. Она говорила с интонацией окончательности, и они оба знали, что важно то, что теперь скажет он. Потому что это будут слова, которые нельзя взять обратно.

Никогда.

И он сказал:

— Не будешь — не делай.

Посмотрел мимо Скалли на агентов: Уитни, Драмми и прочих — которые уже были на полпути к своим машинам, и вдруг свистнул так же громко, как только что Драмми. Все лица обернулись к нему и Скалли.

— Стойте! — крикнул Малдер. — Ваша группа нужна мне здесь!

Все они, явно уставшие до последней степени, остановились и уставились на Малдера, будто ушам своим не веря. Потом все взгляды обратились к той, кто здесь командовал: к Уитни. Ей решать.

Но Малдер ответа ждать не стал и решительно зашагал в сторону отца Джо.

— Что ты делаешь? — спросила Скалли, изо всех сил стараясь не отстать.

— Пытаюсь не обращать на тебя внимания.

— Потому что я права!

Малдер закатил глаза к небу:

— Она еще меня обзывает одержимым.

Были там у них сказаны окончательные слова или нет, какие-то непростительные резкости, а они все равно оставались парой и бранились, как могут браниться только те, кто навеки вместе.

Отца Джо они догнали быстро. То, что издали походило на скальный выход, вблизи оказалось крутым гранитным обрывом с синим натеком ледопада, ошеломительно красивым посреди сурового зимнего ландшафта.

Вытянув руки, отец Джо медленно двинулся к основанию ледопада — и вдруг остановился.

Потом повернулся к Малдеру и Скалли, тащившимся за ним.

— Здесь оно, — сказал священник. — Здесь оно. Здесь.

Он упал на колени, будто хотел умолять или же произнести молитву, но вместо этого стал раскапывать снег.

Малдер подошел, опустился рядом на колени и тоже стал лихорадочно раскапывать белую глубину.

А Скалли просто осталась стоять. Глядя на них. Думая, не спятили ли они оба. Гадая, не разыграл ли тут бывший священник фальшивую трагедию, на которую Малдер — уж кто-кто, а он с его опытом должен был бы разбираться — купился. Стоит на коленях в экстазе неофита…

Она слышала, как возвращается группа — шаги по снегу смешивались с ворчанием: Уитни вела свою группу обратно к экстрасенсу и легенде икс-файлов, который сейчас был у них консультантом.

Они двое продолжали руками в перчатках разгребать снег у основания ледопада, разгребать с такой горячностью, которую результаты — пока что полученные — никак не оправдывали. Но группа ФБР все же стояла вокруг, глядя на это странное, если не жалкое, зрелище.

Малдер оглянулся на зрителей:

— Ребята, не стесняйтесь помогать. Нам бы тут лопаты не помешали.

Малдер встал и поднял отца Джо. Бывший патер казался оглушенным. Малдер отвел его в сторону и кивнул фэбээровцам, предлагая занять их места. Те, как школьники, надеющиеся, что учитель не будет настаивать на неожиданной контрольной, посмотрели на Уитни с мольбой о милосердии. Каковая осталась без ответа.

Принесли лопаты из джипов, и вскоре агенты уже работали, убирая снег от основания ледопада. Но и они нашли то же, что и прежде: ничего. Потом лопаты уперлись в лед — дальше копать было невозможно.

Драмми с лопатой в руке подошел к Уитни:

— Пошел сплошной лед.

— Нет, — сказал Малдер. Все обернулись к нему. И Скалли тоже. — Это грязное стекло, — пояснил он.

Малдер взял у Драмми фонарь и посветил между копателями, которые были рады прекратить работу. Но Малдер не собирался прекращать. Он горел энергией, светил лучом фонаря вдоль открывшегося льда, луч искал что-то, и глаза Малдера искали то же самое.

Наконец он сказал:

— Здесь!

Но на секунду все застыли, будто наконец-то зимний холод сумел до них добраться. Потом вся группа пришла в движение, бросилась вперед, собралась возле Малдера, показывающего фонарем вниз, в снег, туда, где обнажился лед.

И все они это увидели. И Скалли увидела. И это было страшно.

Женская голова, отрубленная голова, вмерзшая в лед. Открытые глаза смотрели прямо на них.

И мертвая женщина смотрела на них, точно как они смотрели на нее.

Сквозь грязное стекло…

— Это она? — спросила Скалли у Драмми. — Агент Бэннэн?

Драмми нахмурился:

— Может быть. Не уверен. Не понять.

Толща льда сильно искажала облик жертвы.

И все же Малдер что-то нашел. Экстрасенс привел их к чему-то. Но это не было торжеством. Насколько Скалли знала Малдера, для него не было. Это видно было в его позе, в его лице, в опустошенности, угадывавшейся в нем.

Он мрачно сказал Уитни:

— Вам понадобятся люди.

Выражение ее лица было под стать его голосу — такое же опустошенное. Да, это могла быть не Моника Бэннэн. А могла быть и она. Как понимала Скалли, последнее вероятнее всего.

Но как бы ни была подавлена Уитни, она сразу начала действовать, крича:

— Нужна техника! Пилы для бетона и канавокопатель. И как можно скорее — криминалистов!

Агенты забегали, бросились к дороге, к ожидающим машинам. Посреди этой суеты Малдер стоял неподвижно. Скалли хотелось его утешить, но после недавнего обмена репликами она не очень понимала, как к этому подступиться.

Когда он направился к дороге, к машине Скалли, она за ним не пошла — понимала, что он хочет побыть один.

И тут она осознала с резким неприятным ощущением, что отец Джо стоит прямо рядом с ней.

И смотрит на нее, не мигая.

Она ничего не сказала, но лицо перекосила болезненная гримаса — Скалли действительно стало жутко. Пробежала по коже дрожь, никак не связанная с холодом, а потом этот растлитель мальчишек заговорил с нею, и его слова донеслись будто издалека.

— Не опускайте рук, — сказал он ей.

Он продолжал на нее смотреть, и почему-то она знала, что это не игра. Никакой аффектации в заботливом взгляде этих немигающих, лишенных себялюбия глаз.

Она ничего не сказала.

Не скрывая неловкости, она отвернулась и пошла прочь, переходя на рысцу, чтобы догнать Малдера.

И дважды обернулась на священника.

Он стоял, выделяясь иглой на фоне неба, недвижный, как жена Лота.

И смотрел.

На нее.

Затерянная в ничейных просторах, после полуночи, но еще до рассвета, тянулась посреди засыпанной снегом равнины сельская дорога, от которой снегопад оставил одинокую полосу, где и одному-то едва проехать. Но мало кто решился бы проехать по ней в такую мерзкую погоду, долго пришлось бы ждать. И уже было почти два часа ночи, когда прогремел по дороге старый снегоочиститель с громадными колесами и навесным ножом, рыча подобно зверю, чья шкура слишком толста, чтобы заботиться о таких мелочах, как атмосферные условия.

Эта машина, которая недавно сбила с дороги маленький автомобильчик, взобралась на подъем, водитель остановился прямо посреди дороги — обочины не было — и вылез из кабины. Тепло одетый, в длинном холщовом пальто, джинсах и тяжелых сапогах, с длинными, темными, прямыми волосами, резкими чертами лица, которые вызвали у двух женщин, связанных лишь тем, что он был им угрозой, одну и ту же визуальную ассоциацию: «Распутин».

Конечно, его фамилия не была Распутин, хотя русским он действительно был, и эта холодная погода совсем его не смущала. Он обошел свою машину и вытащил из нее громоздкий пластиковый мусорный мешок. Раньше он завернул молодую женщину в черный брезент — этот груз был другой, хотя даже с первого взгляда заметно было, что из мешка выпирают какие-то не слишком приятные бугры — будто этот человек полдня собирал останки с поля боя.

Он тянул громоздкий мешок, и руки его, несмотря на холод, были без перчаток, на одной — свежий порез. Без усилий он втащил свой груз в гору, шагал по снежному заносу, не сбавляя шага. Но выйдя на перевал, он тут же сдал назад.

Там, внизу — почти все в черных куртках с ярко-желтыми буквами «ФБР», — работала поисковая группа. Все ее участники оказались к русскому спиной, в том числе бывшие агенты Фокс Малдер и Дана Скалли, хотя, конечно, русский этого знать не мог, а если бы даже и знал, все равно не понял бы, что это значит.

Но его реакция на присутствие этих официальных лиц была почти детской: он выругался по-русски, со злостью пнул ногой снег и от души харкнул в сугроб, выражая свое неудовольствие.

Обрати фэбээровцы внимание на этого русского, дело удалось бы быстро закрыть — но они его не увидели. Не увидели этого здоровенного грозного мужика с резкими чертами лица, с мертвыми глазами, выражавшими злобную внутреннюю суть.

Выругавшись еще раз, русский повернулся и направился к своему снегоочистителю, таща за собой тяжелый мешок, как одинокий и зловещий Санта-Клаус. Никто не увидел его ухода, ни одной машины не было на этой заснеженной дороге. Он был один в белом безмолвии, озаренном луной.

И когда он, взревев мотором, умчался во тьму, никто не услышал, кроме, может быть, агентов ФБР за холмом, принявших это за знак, что жизнь продолжается даже после вьюги.

Вот только выражение «жизнь продолжается» не слишком подходило к случаю…

Вскоре снегоочиститель подъехал к цепочной изгороди, окружающей странный поселок из четырех сильно поистрепанных трейлеров, стоящих бок о бок, с какими-то фанерными надстройками, будто выжившие после апокалипсиса собрались вместе. Внутри лаяли собаки, возбужденные приездом грузовика. Русский выпрыгнул из кабины. Мотор, ревущий голосом горного льва, доводил собак до безумия, и водитель быстро отпер и открыл металлические ворота.

Где-то внутри одного из этих домов Черил Каннингэм все еще пыталась определить границы своего тесного и страшного нового мира. Очнувшись — а когда она потеряла сознание, она не помнила, — первое, что она поняла, — это что ее переодели во что-то белое, вроде бы больничный халат. Только носки ее на ней остались.

Она лежала в деревянном ящике или в каком-то контейнере, не тесном, но и недостаточно большом, чтобы в нем встать. Запах от дерева был свежий: стены из сборной фанеры с просверленными круглыми дырами для света и воздуха — такие она сама в детстве пробивала отверткой в алюминиевой фольге, которой затягивала банку с пойманными светляками.

Волосы сбились на сторону, в ушах грохотал лай псов, перекрикивающих друг друга. Она села боком и прильнула к одной из этих дыр, пытаясь понять, где находится. Дыхание у нее стало тяжелым от неловкого положения, глаза широко раскрылись от страха. Не увидев ничего, что сказало бы ей хоть что-нибудь, она выглянула в другую дыру и разглядела другие клетки, не деревянные, как у нее, а ржавые металлические коробки с решетками вместо стен — тюремные камеры, и в них-то и был источник лая: разъяренные собаки, цапающие челюстями воздух, с дикими глазами, со струйками слюны из пастей.

Питбули.

Она переползла по полу к другой дыре. Пластиковая завеса, как бывает в промышленных мясных холодильниках, отделяла эту псарню от находящейся за ней светлой комнаты, и через пластик были видны неясные фигуры людей.

— Выпустите меня! — крикнула она охрипшим голосом. Очевидно, успела охрипнуть за проведенное здесь время. — Выпустите! Пожалуйста!

Но неясные фигуры за пластиком никак не отреагировали, не показали, что вообще ее услышали.

— Мне холодно! Прошу вас!

Кто-то протиснулся под пластиковый занавес. Сперва Черил увидела только больничный халат, хирургическую шапку, серые брюки и черные туфли, потом фигура приблизилась, оказавшись высоким и тощим мужчиной, с широкоскулым и морщинистым лицом с запавшими щеками, широко расставленными глазами, крючковатым носом и острым подбородком. Очень пожилой, точно за шестьдесят, но нельзя сказать, чтобы совсем с недобрым лицом.

Впервые среди всего этого непонятного ужаса она ощутила тонкий лучик надежды.

Сквозь пластиковую стену вышел человек помоложе, тоже в белом халате и шапке хирурга и подошел к старику. Они заговорила на языке, которого Черил не знала, но решила, что это может быть русский. Время от времени они поглядывали на нее, показывали.

Но когда она попыталась привлечь их внимание, возникло впечатление, что она для них просто невидима.

— Пожалуйста, выпустите меня!

Никакой реакции.

Наконец из-за пластика вышла женщина, тоже в халате и в шапочке, в руках у нее было одеяло. Тощий доктор взял у нее одеяло, кивнув и слегка улыбнувшись, подошел к ящику, где лежала Черил, и наклонился, будто разговаривая с ребенком или собакой в клетке (собаки уже несколько успокоились).

Он заговорил с ней ласково и доверительно даже, но русского языка она не понимала.

— Спасите меня! — взмолилась она, впилась взглядом, не отпуская, в эти добрые глаза. — Я не хочу умирать!

Он сказал что-то доброе и непонятное и стал пропихивать одеяло в дыру у нее над головой — та была побольше круглых отверстий, в которые она выглядывала. Наверное, предусмотрена для подачи в клетку корма.

— Пожалуйста!

Тощий доктор сказал что-то успокоительное на том же языке — наверное, все-таки русском. Потом улыбнулся ей улыбкой сельского врача, встал, повернулся и вышел за пластиковый занавес, растворился в тамошнем свете, превратившись снова в тень на стене.

Мужчина и женщина в белых халатах остались на этой стороне вместе с Черил, подошли к ее клетке. Слышно было, как мужчина что-то отпирает, женщина помогала ему.

Они меня отпускают?

— Я никому не скажу, — заговорила Черил, спеша и опережая сама себя, — вы меня только отпустите, никто не узнает, никогда…

Но они не отперли клетку, а разблокировали какой-то механизм и покатили весь ящик на колесиках, увозя ее с этой псарни — собаки успокоились почти совсем.

После первых моментов растерянности Черил воспользовалась неожиданным путешествием, чтобы лучше разглядеть окружающую обстановку через дыры в клетке — так ребенок наблюдает за игрой на стадионе через дырку в заборе.

Но все равно, разглядывая, Черил продолжала уговаривать:

— Пожалуйста, не надо! Отпустите меня, и я вам: ничего не сделаю… Клянусь, ничего!

Ее протолкнули мимо того самого пластикового занавеса, повезли мимо какой-то лабораторной аппаратуры, индикаторов и циферблатов для измерения… чего именно?

Потом клетка остановилась.

Женщина — тоже врач, или сестра? — развернула ее. Хотя собаки и перестали лаять, зато люди расшумелись вовсю — шла какая-то перебранка на том же незнакомом языке.

Черил перебралась к другому наблюдательному отверстию и не особенно удивилась, увидев, как тот жуткий тип с прядями волос, что ее похитил, орет на тощего доктора, явно недовольный стариком. Этот более добрый и мягкий из похитителей просто стоял и спокойно слушал, как Распутин его разносит.

Она переместилась к следующему отверстию, чтобы лучше было видно, и заметила нечто такое, отчего у нее перехватило дыхание: прямо рядом с ней — человек!

То ли тоже пленник, то ли пациент, потому что он лежал на каталке под простыней, только голова наружу. Она никогда этого человека не видела, но другая похищенная женщина, Моника Бэннэн, его бы узнала, потому что у этого «пациента» будто когтями разорвали правую щеку — след от садового инструмента Моники.

Но Черил он показался потенциальным союзником. Лицо, хоть и суровое, смягчалось яркими, почти женственными глазами.

И эти глаза обернулись к ней, к ее пристальному взгляду.

— Пожалуйста, — шепнула она, — выпустите меня… и я помогу вам.

Веки с длинными ресницами задрожали — он пытался рассмотреть Черил. И губы тоже шевельнулись — но беззвучно.

— Вставайте с этой каталки, — шептала она. — Встаньте и выпустите меня…

Спор на чужом языке — она уже была уверена, что на русском, — становился горячее. Старший доктор наконец начал отвечать рычащему Распутину — твердым рассудительным голосом.

— Пожалуйста, — взмолилась она человеку на каталке, и глаза ее молили так же, как и голос.

Он попытался встать — во всяком случае, так показалось Черил. И он еще пытался что-то сказать, но почему-то слова, при всех его стараниях, не шли. В этих прекрасных глазах она видела горе, страдание, боль. Он явно тоже был жертвой.

А значит, помощи не будет.

Она почувствовала, как подступают слезы, но у него они показались раньше.

Лицо над белой простыней скривилось скорбной гримасой, и он заплакал. Зарыдал, и слезы покатились по щекам, капая на простыню, оставляя на ней красные кружки.

Пациент плакал кровавыми слезами.

И Черил Каннингэм, пленница, которую бог весть что ожидало впереди, вдруг обнаружила, что после всего, что было — Распутин, борьба, псы, клетка, непонятные врачи, — она еще сохранила способность ужасаться.

За столом для заседаний белые халаты перемежались с пиджаками и галстуками администраторов больницы. Обстановка была деловая. В такой обстановке вполне могло идти обсуждение новых направлений работы, или вопроса, стоит ли ремонтировать кафетерий, или продлевать часы посещения, или же как лучше потратить новый благотворительный взнос.

Но сейчас шла дискуссия совсем иного сорта, в которую Дана Скалли, едва успев надеть на серый свитер и юбку лабораторный халат, вошла на середине фразы.

Отец Ибарра говорил:

— …можем добросовестно и беспристрастно принять решение перевести данного пациента в другое учреждение, более подходящее к его состоянию и более гуманное?

Остановившись на секунду, чтобы собраться, ища глазами свободное место, она сказала:

— Прошу прощения.

Худое, как череп, печальное лицо Ибарры выразило непривычное для него нетерпение, когда Скалли заняла свое кресло.

— Согласно нашему с вами обсуждению, доктор Скалли, я сейчас информировал сотрудников и врачей о решении нашей клиники относительно Кристиана Фирона.

Она прищурилась, будто пытаясь разглядеть его внимательно:

— Каком решении?

Нетерпение перешло в раздражение.

— Перевести вашего пациента в хоспис, где будут проводить паллиативное лечение…

Она полуулыбнулась, давая понять Ибарре, что его поведение считает бесцеремонным. Смысл этого жеста был очевиден всем присутствующим, в том числе и самому Ибарре, конечно.

— Это было обсуждение, святой отец. А никак не решение.

Священник пожал плечами, потом показал жестом на присутствующих:

— Ну, хорошо, мы это обсудили здесь, и подробно, и без каких бы то ни было возражений со стороны ваших коллег.

— И это прекрасно, — сказала она. — Но возражение есть у меня.

Ибарра закрыл глаза. Открыл их. И сказал:

— Доктор Скалли, у вас пациент в инкурабельном состоянии. Вы запрашивали внешнюю консультацию — мы ее обеспечили, и мнение эксперта совпало с нашим. Ситуация печальная и тяжелая — никто с этим не спорит.

— Но это мой пациент.

Глаза на длинном и мрачном лице прищурились:

— Если только вы сегодня не принесли нам способ лечения болезни Сандхоффа, мы почтительно просим вас дать мальчику уйти с миром.

Она ощутила, как краска бросилась в лицо. Но разумных возражений у нее не было. Логические рассуждения, эмпирические факты — все было против нее.

Ибарра едва заметно улыбнулся, кивнул ей:

— Благодарю вас, доктор Скалли. Мне бы хотелось закончить с этим вопросом, поскольку впереди у нас у всех напряженный рабочий день. Итак, вопрос о пациенте в интенсивной терапии — пациенте доктора Уиллара, насколько я помню…

Ибарра начал обсуждение этой новой темы, а Скалли сидела в разгневанном молчании, и слова звучали в ушах, но смысл не доходил.

— Лечение есть, — сказала она наконец.

Она перебила главного администратора больницы в середине фразы. Ибарра обернулся к ней, ошеломленный такой дерзостью и обескураженный такой уверенностью. Выражение прочих лиц за столом подтверждало его диагноз.

— Доктор Скалли, — сказал Ибарра с мягкими интонациями, под которыми тем не менее угадывалась сталь, — этот вопрос решен.

— При всем к вам уважении, отец мой, он не решен. Это заболевание лечится введением стволовых клеток костного мозга.

Сидящая напротив коллега, которая в прошлом всегда поддерживала Скалли, сделала укоризненное лицо:

— Дана, ты хочешь мальчика такого возраста прогнать через ад?

— Ты бы этого не сделала, если бы это был твой сын, Анна?

Блондинка ничего не ответила.

— Но это не ее сын, доктор Скалли, — сказал Ибарра. — И не ваш тоже. Это всего лишь один из пациентов.

Святой отец понял, очевидно, что оговорился, и хотел поправиться, но Скалли его опередила:

— А что, бывает такая вещь, как «всего лишь один из пациентов», отец мой? Я надеялась, что нет.

— Доктор…

— Подобное решение не в компетенции больничной администрации. Его должен принимать лечащий врач, и вы все это знаете.

Она встала, пытаясь как-то примирить два чувства: гнев и страх. Сохраняя идеально профессиональный вид, она сказала:

— Если вы с моим решением не согласны, я предлагаю передать вопрос на рассмотрение вышестоящей инстанции.

Например, Бога, — подумала она.

Но Ибарра додумался до той же мысли и остановил ее у двери словами:

— Я и предоставил этот вопрос высшей инстанции, доктор Скалли. Как и вам бы тоже следовало сделать.

Она не ответила — повернулась и вышла. И только в коридоре почувствовала, как потрясли ее слова священника.

Но они ни в малейшей степени не потрясли ее решимости.

В огромном куске льда застыли разрозненные части тел, будто мухи в янтаре, отчетливые даже сквозь мутную поверхность, и было это как сюрреалистическая картина, фантазия Сальвадора Дали, попавшего под сильное влияние Иеронима Босха.

Но эта экзотическая скульптура не в музее находилась, а в патолого-анатомической лаборатории ФБР, да и не скульптура она была, а совместное творчество природы и человека, каждый из них — в своих худших проявлениях. Ледяной обелиск был подвешен к потолочным балкам системой блоков и поднят над широким стоком на толстых цепях.

Целая команда техников занималась неаппетитной работой восстановления, тщательно вынимая эти части тел: где голова, где предплечье, ступня, кисть, торс, нога от бедренного сустава до колена…

Повсюду в этом зале над рабочими столами склонились другие техники, каждый со своей частью тела, уже освобожденной ото льда. Брали образцы ткани, делали измерения, привязывали нужные этикетки. В конце процесса образцы подготавливали для повторной консервации в синем этиленгликоле.

В мире лабораторных халатов и фэбээровских костюмов с галстуками Фокс Малдер в своих джинсах и свитере будто из кампуса сюда забрел — великовозрастный студент или моложавый профессор. Но как бы ни захватывало зрелище соединения науки с сюрреализмом, Малдер угодил в лимб двадцать первого века — сотовый телефон на другом конце, который не хотел отвечать.

Он нервно ходил из угла в угол, уговаривая непослушный прибор:

— Ну ответь… ответь…

Чтобы занять чем-то ожидание, Малдер вытащил из кармана маленькую фотографию Моники Бэннэн со штампом ФБР и стал ее рассматривать, будто рассчитывал найти ускользающую разгадку. Но миловидный облик пропавшей сотрудницы ничего ему не сказал. Малдер нахмурился. А может?..

Он взял с ближайшего стола увеличительное стекло и присмотрелся внимательнее.

Что это у нее на запястье? Это… это медицинский идентификационный браслет?

Телефон продолжал звонить, скоро опять переключится на голосовую почту. Скалли в больнице. Наверное, работает. А может, не хочет с ним разговаривать.

Может ли быть, что не хочет?

Дана Скалли ввела с клавиатуры компьютера слова ТЕРАПИЯ СТВОЛОВЫМИ КЛЕТКАМИ, получила тысячи ссылок и стала изучать их в поисках нужных сведений. Сотовый телефон, небрежно брошенный на стол, звонил все время, и она изо всех сил старалась не обращать на него внимания, хотя на самом деле не раз на него глянула, чертовски хорошо понимая, что звонит Малдер.

У нее был сейчас пациент, который — по крайней мере для нее — важнее пропавшей сотрудницы ФБР, уже наверняка мертвой. Эта отрезанная голова во льду будет вскоре идентифицирована как Моника Бэннэн, работа переквалифицирована в расследование убийства и интерес Малдера растает, как только интерес ФБР к отцу Джо изменится в направлении, где мало чего есть паранормального.

Она щелкнула клавишей, и принтер пошел выплевывать листы. Вскоре перед Скалли лежала толстая пачка новых сведений по болезни Сандхоффа, которые надо было усвоить, мнения за и против, схемы лечения успешные и (куда чаще) безуспешные. Она виновато глянула на назойливо верещащий телефон, но снова вернулась к экрану компьютера, зная, что ее работа — здесь.

Монику Бэннэн спасти нельзя.

Кристиана Фирона спасти можно.

Наконец телефон замолчал, но вместо облегчения Скалли ощутила приступ стыда — она знала, что сейчас ее напарник говорит с ней — ну, с ее голосовой почтой.

Она не слышала его слов: «Это не первое мое сообщение, но… я хочу, чтобы ты знала, Скалли: та голова женщины во льду… Это не агент. Не Моника Бэннэн. Мы не знаем, кто она и как она там оказалась, но извлекли изо льда одиннадцать отдельных кусков тел и еще и близко не закончили…»

Она посмотрела на телефон, снова вернулась к работе, снова глянула на телефон. Слов Малдера она не слышала, но слышала его голос. Его страстность и его страдание, и ей было больно от этого.

Но у нее есть работа: пытаться спасти того, кого еще можно спасти…

Малдер расхаживал по залу и наговаривал Скалли сообщение на голосовую почту:

— Все части отделены одним чистым разрезом — как в той первой ампутации, ты обратила на это внимание. Но тут еще одно, то, что тебе нужно знать… всюду найдены следы того твоего ветеринарного транквилизатора. Ацепромазина.

К нему приближалась женщина в зеленой водолазке и черных брюках — помощник ответственного специального агента Дакота Уитни. Голубые глаза смотрели прямо на него. Малдер продолжал говорить:

— Должен сознаться, что ни черта не понимаю, что бы это могло значить, но очень надеюсь, ты какой-нибудь смысл тут найдешь.

Он попрощался и повесил трубку. Он думал, что агент Уитни идет к нему, но сейчас заметил, что она остановилась — руки на бедрах — перед ледяной глыбой и рассматривает идущую работу, будто инсталляцию в музее — на выставке стиля «гран-гиньоль», к примеру.

Малдер подошел к ней, и она посмотрела в его сторону:

— И что?

Он покачал головой:

— Не могу дозвониться. У нее там напряженная ситуация с одним пациентом. Но она с нами свяжется.

— Не сомневаюсь.

Он посмотрел на Уитни:

— Послушайте, из этого будет толк. Мы напали на нужную нить, я чувствую…

— Вы чувствуете, отец Джо чувствует… — Она невесело усмехнулась. — А знаете, что я чувствую? Только что голова кругом идет.

— Нет, это точно прорыв. — Он показал на нависший кусок льда с его жутким содержимым. — Вы здесь раскроете не один десяток убийств. Нашли крупного серийника. Это же должно вызывать у вас другое ощущение, уверенность.

Но она лишь прищурилась и покачала головой:

— В поисках нашего агента мы ни на шаг не ближе к цели.

Она была права, и Малдер это знал. Он в своем энтузиазме сильно забежал вперед. Такое бывало, когда Скалли с ним не было и некому было его одергивать.

И все же он услышал свой голос:

— Мы ее найдем. Я это знаю.

Уитни подняла брови, губы сложились в усмешку:

— Что ж, Монике, может быть, придется постоять в очереди.

— Как?

— Я сюда пришла вас искать, Малдер. Хотела, чтобы вы послушали последнее видение отца Джо…

Через несколько минут они оказались в конференц-зале, где сидел за большим столом отец Джо, а вокруг него агенты группы Уитни, как ученики на тайной вечере.

Малдер к ученикам не подошел, он встал рядом с сидящим священником, наклонился над ним, и на лице его отразился нехарактерный для Малдера скепсис.

Отец Джо посмотрел на бывшего агента с какой-то беззащитностью в лице.

— Я вижу лицо женщины… другой женщины.

— Не Моники Бэннэн.

— Она в какой-то тесноте… в ящике, похоже. В деревянном ящике.

Глаза всех агентов смотрели не на отца Джо — они уже слышали его последний рассказ. Все они смотрели на своего консультанта по паранормальным явлениям, на некоего Фокса Малдера…

…который глядел на священника в глухом молчании.

Наконец Малдер спросил:

— Где ее держат?

Отец Джо вздохнул и встряхнул головой от недовольства собою, и агенты за столом тоже завертели головами — но от недовольства иного рода.

Малдер не обратил на это внимания.

— Она вместе с Моникой Бэннэн?

Отец Джо закрыл глаза, напрягаясь, чтобы увидеть. И снова глаза агентов обратились к нему — как у учеников на тайной вечере.

Но это было недолго, потому что священник, не открывая глаз, только и сказал:

— Не знаю.

— Но это те же люди, что похитили Монику? — спросил Малдер.

— Думаю, что да… да, это те же люди.

Малдер подался вперед, настойчиво спросил:

— Вы их видите! — Он кивком показал на сидевших за столом агентов. — Или просто говорите этим людям то, что они хотят услышать?

Отец Джо на эту наживку не клюнул — продолжал сидеть, закрыв глаза, будто разглядывая свое видение или стараясь снова его вызвать.

Потом глаза открылись и встретили пристальный взгляд Малдера:

— Нет.

— Что «нет»? — нахмурился Малдер. — Вы этого не видите? Сочиняете из головы…

— Нет, это не те же люди.

Малдер всмотрелся в отца Джо самым своим холодным немигающим взглядом, проверяя, не дрогнет ли священник. Но отец Джо был неколебим.

Малдер выпрямился, вдохнул, выдохнул. Потом сказал:

— Мне нужна машина. Срочно.

Агент Драмми с той стороны стола спросил, едва удерживаясь от презрительной гримасы:

— И куда ехать?

— Еще не знаю, — пожал плечами Малдер.

Уже не скрывая презрения, Драмми покачал головой, скалясь почти открыто:

— Вот не верю я в эту фигню…

Улыбка Малдера агенту Драмми была весьма выразительной:

— В этом и была ваша проблема с самого начала.

Усмешка Драмми сменилась хмурой миной, но он ничего не сказал. Раздражение вибрировало над ним, как воздух над горячим асфальтом.

Отвернувшись от него, Малдер спросил у Уитни:

— Машину?

— Машину я вам дам, — ответила она. — Но неплохо было бы знать, куда она… куда направится наше расследование?

— Чтобы ответить на этот вопрос, — сказал Малдер, — мне нужен список пропавших людей в округе Колумбия за последние двое или трое суток.

Ледяная синева глаз Уитни напомнила ему о Скалли, ставящей диагноз. В своем ли уме этот пациент? — казалось, думала Уитни.

— Ладно, — сказала она. — Ладно.

Агент Драмми за столом закрыл глаза, но Малдер почему-то не думал, что этот тип хочет вызвать у себя видение.

Подъехавший под пасмурным небом караван черных «экспедишн» был встречен полицейскими джипами, припаркованными на сельской дороге. Вертелись мигалки, окрашивая белизну синим и красным попеременно.

Из передней машины вышла помощник ответственного специального агента Уитни, с пассажирского сиденья спецагент Драмми и с заднего — консультант Фокс Малдер. Из подъехавших сзади машин вылезали другие агенты ФБР в зимнем снаряжении. Уитни и Драмми подошли к патрульным, которые явно работали здесь недавно. За ними по проложенной ими тропе шел Малдер.

Маленькая «субару» едва виднелась под свежими заносами, и полиция штата только начала разгребать лопатами снег.

Пока два агента ФБР совещались с полицейскими, Малдер подошел к засыпанной машине. Он заметил, что сегодня даже холоднее, чем было накануне, и дыхание людей выглядит как автомобильный выхлоп. Но все же отметил это только краем сознания, сосредоточенный, как снайпер на цели.

Уитни, стуча зубами, повернулась к нему:

— Черил Каннингэм, тридцать четыре года. Вчера вечером на работе не появилась. Дома тоже не обнаружена.

Малдер с такой уверенностью подошел к машине со стороны водителя, что полицейские инстинктивно дали ему дорогу.

Драмми, сложив руки на груди, тоже явно мерзнущий, сказал:

— Крови на подушках безопасности нет. Окно с пассажирской стороны опущено. Ключи в замке зажигания.

Глаза Малдера смотрели в салон машины.

— От такой аварии спасает ремень безопасности, — пожал плечами Драмми. — Отстегнулась, вышла и ушла пешком.

Будто повторяя описанные Драмми действия Черил Каннингэм, Малдер отошел от машины. Огляделся, не очень зная, что ищет. Сопоставлял факты, опять же не понимая, какого рода нужен ответ.

— Темень, — сказал Драмми погромче, будто пытаясь пробиться через транс Малдера, — снег сыплет как бешеный. Она пускается в путь, устает, срезает дорогу, садится… и засыпает. Вот в таком холоде. — Он грустно покачал головой. — Случается то и дело.

Малдер удостоил Драмми непроницаемого взгляда.

— Чертовски резкий правый поворот на такой вот длинной прямой сельской дороге. Вам не кажется?

Все, кто это услышал — Драмми, Уитни, полицейские, фэбээровцы, — стали разглядывать место происшествия, впервые осознав странность пути машины.

А Малдер улыбнулся приятнейшей улыбкой, из которой прямо-таки сочилась ирония:

— Впрочем, стоит ли из-за моего мнения беспокоиться?

Вскоре, приведенный из машины, приковылял отец Джо, в серой куртке, серых штанах, с серой сединой в волосах и бороде, весь какой-то серый. И вид у него был такой же жалкий, как у несчастных правоохранителей, торчащих на холоде.

Малдер поманил его к себе пальчиком, и отец Джо подошел ближе, к водительской дверце частично откопанной машины.

— А ну, сядьте-ка порулить, — велел Малдер.

Все знали, что машина никуда не поедет, но священник вроде бы понял. Он нагнулся, Малдер придержал для него дверцу, и священник сел за руль, оттолкнув прочь спущенную подушку безопасности.

Оттуда, где стояли все прочие, разглядеть отца Джо было трудно, если не невозможно, но все глаза смотрели на машину. Хранители закона стояли под режущим ветром и валящим снегом, сложив руки на груди, и ждали, ждали, ждали, и еще ждали…

Драмми посмотрел на Малдера:

— Заснул он там, что ли?

— У них у каждого процедура своя, — ответил Малдер.

— Процедура, значит. Ну-ну.

Наконец что-то шевельнулось.

Громоздкий отец Джо вылезал из-за баранки крошечной машины.

И мотал косматой головой.

— Извините. — Священник стоял и трясся, омываемый ледяным молчанием слуг закона. Он развел руками. — Просто ничего не было.

Священник побрел прочь, к ожидающей машине, где работал двигатель и было тепло.

— Кто бы мог ожидать, — бросил Драмми.

Малдер промолчал. Он проводил глазами священника и снова стал смотреть на засыпанную машину.

К нему подошла Уитни:

— Идеи есть, Малдер? Гипотезы? Впечатления?

Казалось, она говорит вполне искренне, но под этой искренностью в глубине могла быть нотка сарказма, как «субару» под снегом. Уитни устала и замерзла, ее можно было понять.

Малдер покачал головой. Он опустил глаза, чувствуя свою беспомощность, и вдруг что-то блеснуло в этом утоптанном снегу.

Уитни выдохнула клуб пара и сказала:

— Кажется, работа с отцом Джо закончена.

— Кажется, закончена — может быть, — ответил Малдер и присел. Пальцы в перчатках выудили из снега блестящий предмет, выглянувший из следа ноги отца Джо.

Малдер поднял взгляд на Уитни и показал болтающийся кусочек металла, который сперва показался украшением.

— Но не определенно закончена, — добавил он.

— Это что такое? — наклонилась к нему Уитни.

— Медицинский идентификационный браслет. — Малдер поднялся на ноги. — Я видел, что и Моника Бэннэн такой носила.

— А зачем? — подался вперед Драмми.

Малдер только глянул на него мельком. Откуда вдруг интерес?

Уитни тоже поглядела на агента весьма неодобрительно, потом сказала:

— Займись чем-нибудь конструктивным, что ли. Передай по рации.

— У меня рации нет, — ответил Драмми. Уитни не сказала ничего.

— Ладно.

И Драмми пустился бегом по дороге, мимо отца Джо, окликая группу.

А Малдеру Уитни сказала:

— У вас какие-то мысли.

Он кивнул едва заметно.

— Какие?

Он улыбнулся ей мальчишеской улыбкой: она ее заслужила.

— Давайте откроем багажник.

Багажник был еще под снегом, но полицейские взялись за лопаты, и вскоре корма «субару» почти открылась. Малдер, пристроившись на склоне снежной ямы, нагнулся и отпер багажник.

Первое, что они увидели, была сумка с аварийным набором.

Уитни невесело улыбнулась:

— От этого ей толку не будет.

Малдер вытаскивал другую сумку — спортивную, вытащил, открыл. Сверху лежал купальник ярко-лилового цвета.

— От этого тоже, — сказал Малдер.

Он поднес купальник к лицу, и Уитни дернулась, не поняв, что он делает. Малдер тут же объяснил, что он узнал таким образом:

— Хлор. И купальник заледенелый.

— Это важно?

— Это значит, что на мороз его вынесли мокрым. — Малдер повернулся к ближайшему полицейскому: — Где тут поблизости есть общедоступный бассейн?

Если попытаться угадать вероятную цель внезапного налета эскадры черных машин ФБР и полицейских джипов, то этот старый безобидный кирпичный дом назвали бы в последнюю очередь.

Однако если толпа агентов в куртках с надписью «ФБР» и полиции штата в зимней форме произвела хоть какое-то впечатление на старого джентльмена за конторкой, внешне это никак не выразилось. Служитель этот был высок, с вытянутым добродушным лицом, с волосами белыми, как сегодняшняя погода, и в очках с металлической оправой, которые, как и его легкий светло-коричневый костюм, казались неуязвимы для постоянной теплой сырости бассейна.

Первыми в старые двустворчатые двери ворвались Малдер, Драмми и Уитни, бросившаяся тут же к конторке.

— Здравствуйте, мы надеемся на вашу помощь…

За спиной пожилого джентльмена как раз и находился тускло освещенный грот крытого бассейна. Плеск воды от немногих пловцов, их отдельные слова гулко разносились под сводами. Справа и слева расположились раздевалки с обозначениями «ДЛЯ МУЖЧИН» и «ДЛЯ ЖЕНЩИН».

С машинальной, но оттого не менее искренней улыбкой, старый джентльмен протянул:

— Все пойдете плавать?

— Нет, — сказала Уитни, уже медленнее. — Мы из ФБР. Хотели бы показать вам одну фотографию, если вы не возражаете.

Джентльмен даже несколько оскорбился:

— Отчего бы я стал возражать, юная леди?

На это у Уитни ответа не было, и Драмми показал служителю фото Моники Бэннэн:

— Вы знаете эту женщину? — спросил он.

— Позвольте-ка взглянуть… — Джентльмен поправил очки, всмотрелся. Потом покачал головой: — Боюсь, что не могу вам помочь. Эти современные молодые дамы так теперь друг на друга похожи…

— У вас ведется регистрация посетителей? — перебила его Уитни.

— Разумеется, — произнес он, отдельно артикулируя каждый слог. — Что дало вам повод в этом усомниться? Я каждый день составляю лист регистрации.

— Нельзя ли нам его увидеть?

Он задумался, потом дал обоснованный ответ:

— Что ж, я не вижу препятствующих тому причин. Вы — представители закона. Я не буду спрашивать ордер и вообще цепляться к формальностям.

Уитни улыбнулась с облегчением:

— Вот и хорошо.

Старина служитель подвинул к ней папку:

— Прошу вас.

— Видите ли, — ответила Уитни, слегка хмурясь, — я бы хотела посмотреть вчерашний лист регистрации…

— А! Видите ли, вчерашний я уже выбросил.

У Малдера кончилось терпение: он видел, к чему этот разговор ведет, а вел он ни к чему. Так как к ордерам и формальностям не цеплялись, он направился к двери раздевалки ДЛЯ ЖЕНЩИН.

— Сэр! Простите, сэр! — окликнул его вежливый регистратор. — Сэр, я вам…

Малдер уже входил в дверь, хотя и слышал, как джентльмен удивился вслух:

— Неужели он не знает, что эта сторона для леди?

Как и все здание, помещение раздевалки уже рассыпалось от старости. Малдер остановился, сообразив, что в словах старого клерка заключался вполне понятный смысл, и окликнул:

— Эй, есть тут кто? Эй, кто-нибудь?

Ответа не было.

Поэтому он вошел и стал обходить помещение, читая фамилии на шкафчиках. Многие этикетки были старыми, с потеками от воды. Их сюда могли наклеить в середине прошлого века. Был здесь когда-то частный клуб, у каждого свой шкафчик, а теперь он в общественном пользовании, но этикетки срывать не стали.

И все же он продолжал идти от шкафчика к шкафчику. Перешел в следующий ряд, и здесь, хотя наружный холод сменился парным жаром, Малдер застыл.

На скамейке сидела женщина, никак не моложе южного джентльмена за конторкой, в купальнике, который она явно собралась снимать. Она смотрела на Малдера, и на ее лице отражалось недоумение, готовое смениться ужасом.

Подняв руки, будто сдается, готовый в любой момент услышать леденящий сердце вопль, Малдер вместо этого вопля получил от старухи улыбку. Медленную, лукавую, даже сексуальную…

Она начала расстегивать бретельку. Малдер с невероятной скоростью задним ходом выскочил обратно из раздевалки.

В необычном для себя смущении он спросил у старого клерка:

— У вас болторезы есть?

Все менее и менее приветливый хозяин тяжело вздохнул:

— Значит, никто из вас не приехал сюда поплавать?

Дана Скалли, в хирургической шапке и халате, читала в операционной историю болезни, когда ввезли на каталке Кристиана Фирона.

Она подошла к своему пациенту — с выбритой головой он казался еще беспомощней, хрупкая фигурка тонула в больничной рубахе, — и тепло ему улыбнулась.

— Сегодня целая куча народу будет заниматься только тобой, Кристиан.

Мальчик выдавил улыбку, хотя она и дрогнула у него на лице, когда колеса каталки закрепили тормозами.

Скалли наклонила голову набок:

— Только давай договоримся: ты не будешь бояться.

Улыбка ребенка стала несколько естественнее:

— И вы тогда тоже, да?

Она улыбнулась шире:

— Договорились.

Она отошла, ее место занял анестезиолог. Скалли отвернулась, улыбка исчезла с ее лица, сменившись решительной миной.

Когда она, вымыв руки, повернулась снова, ее операционная бригада уже закрепляла бритую голову Кристиана в стереотаксическом аппарате. При виде этого пугающего устройства, похожего на приспособление из средневековой камеры пыток, Скалли почувствовала, как поколебалась ее решимость. Но сейчас, под взглядами всей своей бригады, она могла только надеяться, что эти люди не ощутили ее мгновенного сомнения…

— Доктор Скалли? — окликнула ее операционная сестра, слегка нахмурившись.

— Зафиксировать голову, набор для спинномозговой пункции, игла четыре дюйма восемнадцатый номер. И шприц с лидокаином…

Она смотрела на пациента, не на окружающих, не желая, чтобы эти профессионалы видели ее глаза и то, что могли в них увидеть.

Ей дали шприц. Она ввела его содержимое в висок Кристиана и сказала:

— Трепанационное сверло пять миллиметров.

Ей подали инструмент, она его приставила к голове ребенка.

Операционная сестра привлекла ее внимание к стоящему рядом трехмерному монитору, где зрелище иглы, входящей в череп, показывалось с клинической точностью и с определенного расстояния.

В морге больницы руки патологоанатома в латексных перчатках умело исполнили классический Y-образный разрез на теле покойника. Те же руки быстро погрузились в брюшную полость, действуя с уверенностью кухарки, готовящей индейку в День Благодарения.

Патологоанатом, высокая красивая женщина лет шестидесяти в зеленой одежде хирурга и в хирургической шапочке, выделила печень и вынула ее из трупа, потом бережно опустила в стоящий наготове бокс со льдом.

Весьма неуместной в этой стерильной обстановке казалась спортивного вида фигура в черно-серой куртке службы перевозки донорских органов. Угловатое лицо этого человека и прямые черные волосы недавно вызвали у двух похищенных женщин мысль о русском безумце Распутине.

Этот русский, тоже в латексных перчатках, закрыл бокс и подал патологоанатому папку с документами для подписи. Она расписалась. После этого она перешла к следующему трупу, а русский, держа папку под мышкой, направился к выходу, неся в руке бокс со льдом. Он был похож на рабочего, несущего коробку с собственным завтраком.

Он прошел по людному коридору, ни с кем не общаясь — занятой человек в медицинском учреждении, идущий по делу. У лифта он остановился, нажал кнопку вызова «ВНИЗ» и стал ждать.

В это время он заметил в холле группу: двое полисменов в форме и темноволосый человек в костюме и галстуке, разговаривающий о чем-то с молоденькой сестрой. И это было тревожно — с точки зрения русского, потому что у этой симпатичной шатенки он недавно спрашивал, как пройти в морг.

И сейчас она как раз на него показывала.

Во всяком случае, в его сторону.

Русский, стараясь не проявлять беспокойства, отвернулся к лифту, который все никак не приходил. Даже не глядя, он знал, что двое копов и этот профессионального вида тип в штатском идут к нему.

И смотрят на него.

Двери лифта разъехались, русский шагнул внутрь. Копы и этот в штатском были еще ярдах в десяти, когда русский в пустом лифте улыбнулся про себя, нажав кнопку с надписью ОДИН, чувствуя, что успел.

Но тут вставленная между дверьми рука не дала им закрыться, и они автоматически открылись снова — перед лифтом стояли копы и штатский и глядели прямо на русского.

Штатский, с курчавыми темными волосами, на вид был очень молод, но голос его прозвучал весьма уверенно:

— Извините, можно вас на минутку?

— Я занят доставкой жизненно важного органа, — ответил русский с очень сильным акцентом, но грамматически правильно.

Он надеялся, что его злость не видна, но не знал, что темные глаза смотрят с таким напором, который мог только свидетельствовать против него.

Человек в штатском улыбнулся:

— Вот именно об этом я и хотел бы с вами поговорить…

— Кажется, вы меня не поняли.

Один из копов, плечом удерживавший дверь лифта, сказал:

— Пожалуйста, сэр, выйдите из лифта. Немедленно.

Русский тяжело вздохнул, сам не осознавая, сколько злости в его лице и движениях, и вышел все же в коридор.

— Меня зовут Роберт Коэлл, — представился сопляк в штатском. — Сотрудник службы окружного прокурора в Ричмонде. Могу я взглянуть на сопроводительные документы и ваши водительские права?

Все еще зажимая папку под мышкой, русский поколебался, потом поставил бокс со льдом.

— Мне придется достать бумажник.

Сотрудник окружного прокурора кивнул:

— Давайте.

Взгляды обоих копов прилепились к русскому как магниты к железу, пока он доставал из заднего кармана бумажник. Он оглянулся в обе стороны по коридору, не сознавая, что выдает свое желание сорваться и побежать.

— У меня грин-карта, — сказал русский.

— Хорошо, — ответил Коэлл. — А что перевозите?

— Человеческую печень для пересадки.

— Сопроводительные документы и ваши водительские права, пожалуйста.

— Вы меня задерживаете! Вы рискуете жизнью человека!

— Сопроводительные документы и ваши водительские права.

Русский подал ему папку, достал из бумажника водительское удостоверение и тоже подал Коэллу.

— И куда вы этот орган доставляете?

— В «Ливанские кедры». Меня там ждут. Там пациент ждет печень для пересадки.

Помощник прокурора смерил русского взглядом, которые были холоднее ледяного бокса:

— Случалось ли вам когда-либо участвовать в поставке какого-либо органа вне рамок обычных либо законных каналов?

— Нет!

— Обращались ли к вам когда-либо с подобной просьбой?

— Нет.

Коэлл показал на папку:

— Вы работаете в этой компании?

— Да.

— Как ответил бы на эти вопросы ваш работодатель?

— …он болен, мой работодатель. У него рак.

Коэлл поморщился:

— Я не об этом вас спрашивал, мистер Дацишин.

— Я под каким-то подозрением? Я делаю важную и нужную работу, а вы меня задерживаете!

— Как бы там ни было, — сказал Коэлл, показывая на ряд стульев напротив лифта, — я бы попросил вас присесть вот сюда, сэр.

— Я не желаю садиться!

Полисмен, который разговаривал до того, снова вмешался:

— Присядьте, сэр!

Русский задумался. Он мог бы сейчас воспротивиться, и успешно. Эти люди, несмотря на свои пистолеты, страха ему не внушали. Но больница — место для этого неподходящее.

Он сел, держа бокс на коленях.

И с растущей тревогой глядел, как сотрудник окружного прокурора вынимает сотовый телефон и жмет кнопку быстрого набора.

Выйдя из докторской раздевалки в коридор с мокрыми от душа рыжими волосами и весьма не жизнерадостным настроением, Дана Скалли чуть не налетела на Маргарет Фирон.

Скалли, уже переодевшись в уличную одежду (светло-синяя блузка и темно-синие брюки), ни о чем профессиональном сейчас не думала. Она шла перехватить чего-нибудь съедобного в кафетерии и пойти ночевать в помещение дежурных врачей. Долгая операция ее вымотала, а спор с Малдером никак не способствовал душевному спокойствию. И никакого не было у нее настроения или расположения общаться с родителями маленького пациента, но вот они оба перед ней.

Они были так молоды — оба моложе тридцати, хорошенькая блондинка с треугольным лицом и высокий шатен с горящими голубыми глазами. Так недавно эти двое жили мечтами о будущем и семейными планами, а сейчас…

— Доктор Скалли, — начала Маргарет Фирон, — вы простите, что мы вас беспокоим…

Скалли показалось, что эта чета работяг уже довольно долго здесь ее поджидала.

Отец мальчика подхватил не законченную матерью фразу:

— …но мы хотим с вами поговорить о нашем мальчике, если можно. О Кристиане.

От этой напряженной официальности, строго соблюдаемой вежливости у Скалли в мозгу зазвенели предупреждающие звонки.

С серьезным, но не мрачным лицом Скалли посмотрела сперва на отца, потом на мать.

— Вы видели вашего сына?

— Да, он спит, — кивнула мать. — Но мы… — Она тревожными глазами посмотрела на мужа.

— Мы передумали, — сказал он очень спокойно. — Насчет продолжать это новое лечение.

Родителей явно отпустило напряжение — главное сказано. Бремя этого главного снято с них и возложено на не ожидавшие того плечи Скалли.

Она ответила очень не сразу, и ответила медленно, осторожно:

— Это преждевременно. Мы еще даже не знаем, помогает ли оно…

— Просто оно слишком радикальное, — сказал Блэр, качая головой. И глаза у него, как и у жены, были красными. — Мы считаем, что Кристиан уже достаточно перенес.

Маргарет подалась вперед, будто хотела тронуть Скалли за руку, но вовремя остановилась.

— Мы знаем, что вы хотите как лучше, доктор, но наша семья столько вынесла… и мы решили: мы передаем нашу судьбу в руки Господа.

— Наука, медицина… — Блэр запнулся. — Они могут только то, что могут. Для Кристиана сейчас нужно чудо, а не эта… эта пытка.

Скалли окаменела. Сглотнула слюну.

— Понимаю, — сказала она.

В глазах матери вспыхнула тревога:

— Пожалуйста, доктор! Мы знаем, что вы только хорошего ему хотите. Но смотреть, как наш сын мучается… доктор Скалли, это невозможно. Тут ничего против вас личного, доктор!

— Да, — ответила Скалли.

— Если бы… если бы вы сами были матерью, вы бы поняли.

Вот это после эмоционального реслинга с Малдером уже было совершенно лишнее. Скалли взяла себя в руки, изо всех сил сохраняя самообладание.

И спросила у родителей мальчика:

— Я так понимаю, что вы говорили с отцом Ибаррой?

— Да, — ответил мистер Фирон.

— Понятно.

— Но решение приняли мы сами!

Скалли кивнула. Ею овладевал гнев, и ей пришлось его подавлять, что было нелегко. Сомнение, которое разделяли эти родители, было разумным, понятным и его следовало уважать.

Она посмотрела в глаза отцу ребенка:

— А если оно помогло? — Потом в глаза матери. — Что, если мы потом узнаем, что сделали ошибку, решив остановиться?

Маргарет наклонила голову набок:

— Вы хотите сказать, что можете спасти моего сына?

— Обещать не могу, — признала Скалли. У нее ведь тоже были свои сомнения. — Я просто… я просто еще не готова опустить руки.

У Маргарет в глазах стояли слезы:

— Я знаю, что Кристиан вам дорог, и очень. И он вас обожает, мы это видим.

— Но мы должны сделать так, как будет лучше для Кристиана, доктор Скалли.

— Тогда подождите, — сказала Скалли. — Кристиан здесь пробудет несколько дней в послеоперационной палате. Пусть пройдет время, и не будем торопить события. Тогда поговорим снова.

И она пошла прочь по коридору, не ожидая их ответа.

Черил Каннингэм, свернувшись во внутриутробной позе, завернувшись туго в одеяло, спала в деревянном ящике на псарне. Она спала уже несколько часов, и ей снилось, что она в каком-то другом месте, более приятном, как вдруг она проснулась от резкого металлического скрежета, вернувшего ее к страшной реальности. Глаза распахнулись, и снова скрежет с каким-то еще грохотом заставил ее рывком встать на колени и прильнуть глазом к отверстию в стенке.

Оказывается, это раскрывались металлические двери клеток, и они скребли по полу. Тот худой высокий старик в докторском халате и шапочке шел и выпускал питбулей из клеток одного за другим. Потом он брал их за ошейник и выпроваживал через большой собачий лаз внизу в стене. Они не протестовали — явно привыкли к этой процедуре. Женщина в белом халате шла за ним и поступала точно так же — выпускала собак через собачий лаз, во внутренний двор побегать (как решила Черил).

Когда клетки опустели, работа была выполнена, изможденный доктор подошел к ней и заглянул в отверстия.

Черил, стоя на коленях, упираясь руками в стенки ящика, посмотрела на него умоляющим от всей души взором, ища в его глазах отзыв человечности.

— Сжальтесь! У меня есть родные. Мама и папа, как у вас. Я хочу снова их увидеть. Сжальтесь, сжальтесь! Я не хочу умирать! Пожалуйста, послушайте меня!

Худой доктор улыбнулся ей доброй улыбкой и заговорил что-то утешительное, но слова звучали на непонятном языке, вероятно, на русском.

— Я не понимаю, — сказала она. — Я не могу… я не знаю…

— Хочешь… поцелуи?

Этот дурацкий вопрос на ломаном английском мог бы рассмешить ее, если бы не напугал до оледенения. Она только таращилась в непонимании и страхе.

Тогда он сунул руку в карман больничного халата и вынул горсть серебристых предметов, которые бросил в отверстие для пищи. «Поцелуи Херши».

Она не отреагировала, умоляя этого с виду доброго старика, глядя просящими глазами:

— Мне нужно домой, прошу вас. Мне нужно домой!

Но он встал и пошел прочь, через пластиковую занавеску, в светлую комнату с медицинскими приборами, куда недавно унесли образец ее крови.

— Не бросайте меня! — крикнула она вслед, борясь с рыданиями. — Не уходите…

Но он уже ушел.

Дана Скалли в бежевом кашемировом пальто поверх обычной одежды в нерешительности стояла у двери квартиры. Она сама себе не верила, что проехала через весь ночной город именно сюда. Неужто она так вымоталась, так истощилась эмоционально, что, подобно лунатику, бессознательно передвигается в кошмаре наяву?

И все-таки она постучала.

Открыли не сразу, но когда открыли, на пороге стоял отец Джо в купальном халате и шлепанцах, а седые волосы у него стояли дыбом, будто он случайно сунул ногу в розетку — и вот что вышло. Отвисшая от изумления челюсть вполне отвечала этому виду.

— Вот теперь у меня точно видение, — сказал он. — Уж если что и назвать видением, так вот оно…

Она переступила с ноги на ногу, с неловкостью, с беспокойством, и очень осторожно спросила:

— Можно мне с вами поговорить?

Бывший священник промолчал. Он только стоял и таращился на нее с отвисшей челюстью, будто она его мокрым полотенцем по морде хлестнула.

Потом это выражение сменилось уже каким-то человеческим, даже приветливым, и он сказал:

— Доктор Скалли, это лучшее, о чем я мог мечтать.

Он открыл дверь пошире, подвинулся в сторону и сделал приглашающий жест:

— Не окажете ли мне честь войти?

Неуклюже, боком протиснувшись мимо, Скалли вошла и чуть не вздрогнула, когда дверь за ней со стуком закрылась.

И снова она оказалась в этой темной, серой и грязной гостиной. По телевизору шло шоу под взрывы закадрового смеха Дэвида Леттермана, на диване лежали одеяло и подушка (это здесь, что ли, спал отец Джо?), рядом на столике полная пепельница окурков. Дым и табачный запах висели занавесом. Холоден и затхл был мир бывшего священника.

Сколько раз обсуждали они с Малдером пресловутую обыденность зла? И вот сейчас, в запущенной квартире, у нее такое чувство, будто она вошла в самые ворота ада.

— Будьте как дома, — сказал отец Джо, показывая на диван.

Она покачала головой:

— Я ненадолго.

Он следовал за ней как тень по пути к дивану, но, обойдя ее, не сел — стоял и глядел на нее, не мигая.

— Вы приехали одна? — спросил он.

Нет, дом окружен, и если ты только дернешься, видит Бог, на тебя тут же со всех сторон налетит спецназ, как на Бонни и Клайда…

— Да, — призналась она.

Чего он так уставился? Нервы ее испытывает? Проверяет, не испугается ли? Смутить хочет?

Как бы там ни было, он наконец сел на диван и сказал:

— Сядьте. Пожалуйста. Я прошу.

Она огляделась, куда бы сесть, но стульев здесь не было, и она все-таки села с ним на диван, постаравшись оставить побольше места между ним и собой. Надо было уважить его просьбу — в конце концов он ее не приглашал, она приехала сама.

— Итак, — сказал он, сложив руки на коленях, — вы приехали у меня что-то спросить.

Она кивнула, и он доброжелательно улыбнулся, очевидно, ощутив ее неохоту говорить.

— Мы одни, — сказал он, — моего соседа нет дома. Можете говорить совершенно свободно.

Класс. Именно на это я и надеялась — оказаться наедине с этим жутким типом… будто у меня и без того мурашки по коже не бегут.

Она вздохнула:

— Вы мне кое-что сказали…

— Да, — кивнул он.

— Вчера, там, в снегу.

— Да. Я сказал: «Не опускайте рук».

Пришел черед Скалли кивнуть. Как-то ей стало непонятно почему легче, что отец Джо предвосхитил ее цель.

— Мне нужно знать, — сказала она, — что вы имели в виду.

Он пожал плечами:

— Не имею ни малейшего понятия.

Она уставилась на него.

Он поднял брови, улыбнулся с некоторым разочарованием:

— Вы надеялись на другой ответ?

Она отвернулась. Мысли ее разбегались, она помолчала, чтобы их собрать, потом спросила:

— Вы что-нибудь обо мне знаете?

Его улыбка могла бы быть торжествующей, не знай она, кто он такой.

— Помимо того, что я вам отвратителен, дорогая?

— Вы ничего обо мне не читали? В газетах, в журналах? Не искали в Интернете?

— Нет, у меня даже нет компьютера.

Она попыталась снова:

— Вы знаете, чем я занимаюсь? Чем занималась раньше и чем сейчас?

— Нет. Но я вижу, что вы человек верующий.

Тут не надо было экстрасенсом быть: золотой крест на шее давал возможность любому балаганному фокуснику изобразить процесс чтения мыслей, — как она и говорила Малдеру.

Но отец Джо добавил:

— Но верите вы не в то, во что верит ваш муж…

— Он не мой муж.

Почему она это сказала так резко? Понятно было, что бывший священник к этому прицепится, и сейчас его взгляд переместился с ее лица на этот золотой крест.

— Вы не хотите рассказать мне о себе, моя дорогая?

— Нет.

— Вы… вы хотели бы исповедаться?

Она уставилась на него со смешанным чувством ужаса и омерзения.

— Я не думаю, что вы каким-либо образом имеете право…

— Судить? Вероятно, нет. Но ведь вы меня осудили?

Она засмеялась резко, коротко, невесело:

— А вы не заслужили осуждения?

— Как растлитель? Как педераст? Как мерзость в земном царстве Господа?

— Как все это, да.

Улыбка его была доброй, от чего ей еще жутче стало.

— И все же, доктор Скалли, разве я не создание Божие, как и вы?

Она встала.

— Не думаю, что Бог когда-нибудь признает вас — после того, что вы сотворили с этими мальчиками.

На полпути к двери ее остановил его голос, в котором прозвучало что-то от проповедника с кафедры:

— Знаете ли вы, почему мы здесь живем? Мы, называющие своим домом этот мерзкий ящик с монстрами?

Она обернулась. Он продолжал:

— Потому что мы ненавидим друг друга так же, как ненавидим сами себя. За наши мерзкие пристрастия.

Ее приподнятая губа скорее напомнила собачий оскал, чем улыбку человека:

— От этого они не становятся ни на каплю менее мерзкими.

Он развел руками, почти как в жесте благословения.

— Но откуда же идут эти пристрастия? Эти наши неуправляемые импульсы?

— Не от Бога, — сказала она.

— Не от меня, — ответил отец Джо. — Я себя кастрировал в двадцать шесть лет.

Это ее потрясло. И правда ад. Но это ад отца Джо, и ей оттуда надо было уйти. Она пошла к двери.

— И о видениях этих я тоже не просил, — сказал он ей вслед.

Она остановилась, держась уже за ручку двери. Оглянулась.

— «Притчи», 25:2, — сказал он.

— Что? — спросила она, сдвинув брови.

— «Слава Божия — облекать тайною дело, а слава царей — исследовать дело».

— Не смейте мне Писание цитировать!

Он спросил спокойно:

— Зачем вы приезжали?

Она ничего не сказала. Ее трясло, рука лежала на ручке двери… но не повернула ее.

— Чего вы боитесь, дитя мое? — спросил он.

Она, все так же хмурясь, ответила:

— Вы сказали: «Не опускайте рук» — почему? О чем это было?

Он пожал плечами, покачал головой, и перепутанные змеи его волос будто ожили, всколыхнулись.

Почти выведенная из себя, она шагнула к нему и спросила требовательно:

— Зачем вы это сказали?

Он смотрел на нее, не мигая. Голос его упал почти до шепота:

— Я не знаю.

— Не верю!

— Я не лгу вам. Я говорю правду.

— Это были ваши слова — что они значили?

Он снова пожал плечами:

— Я не знаю, почему я их сказал.

— Вы смотрели прямо мне в лицо!

Она нависла над ним, ярясь, сжимая кулаки в желании заколотить ими по нему, как ребенок лупит кулачками родителя, когда не может понять его строгости.

И будто ее гнев поджег костер его собственных эмоций, сдержанный бывший священник вдруг расстроился, глаза наполнились слезами.

— Все… все, чего я в жизни хотел — послужить Ему… хотел только одного — послужить Господу моему…

Он наклонил голову, закрыл глаза, что-то зашептал про себя — очевидно, молясь.

— Давайте-давайте, бейте на жалость, — сказала Скалли, — только от меня ее не ждите.

Она уже почти вышла, когда он вдруг начал быстро и глубоко дышать. Трясясь и дергаясь, он смотрел на нее жалкими глазами, и она поняла, что он опять играет — и сильно переигрывает, пытаясь добиться от нее жалости, которой не будет.

Она даже сказала уже:

— Когда надоест, можете перестать… — но тут доктор Дана Скалли узнала симптомы. Полноценный эпилептический припадок.

Вернувшись к дивану, она положила руки на плечи отца Джо.

— Посмотрите на меня! — велела она, но голова у него повисла, как у тряпичной куклы, глаза закатились и он пытался проглотить язык.

Скалли вытащила сотовый, набрала 911 и занялась своим новым пациентом.

Скорчившись в отчаянии в своем деревянном ящике, Черил Каннингэм вдруг услышала звук отпираемого замка. Впервые за много часов она подняла глаза с надеждой, услышав, как худой доктор ласково что-то говорит ей по-русски.

Распахнулась дверь клетки, внутрь просунулась рука и поставила перед ней тарелку теплого жаркого — большую тарелку, которая не пролезла бы в отверстие для кормления, через которое ее добрый тюремщик до того осыпал ее «Поцелуями Херши».

Потом он закрыл дверцу ящика, но не успел ее запереть, как его отвлекли другие голоса, говорящие по-русски, только куда громче. За пластиковой завесой двигались темные тени и слышались резкие слова. Несколько секунд продолжался громкий спор, потом появились двое медиков, мужчина и женщина, которых Черил видела раньше. Они громко, энергично жестикулируя, разговаривали на иностранном языке и полностью отвлекли на себя внимание тощего.

Но когда они проходили через пластиковый занавес, Черил увидела такое, что ее потрясло даже после всего, что она видела и пережила за эти страшные часы: с женщиной на каталке творилось что-то нехорошее.

Лица ее Черил не видела, только тело от груди и ниже, но и этого было достаточно. Бедняжка билась, дергалась, металась в судорогах.

Конечно, Черил никак не могла знать в этот миг, что некий лишенный сана священник испытывает в этот миг точно такой же припадок. Как и не могла понимать значения медицинского идентификационного браслета на руке больной женщины, и не могла знать, что перед ней — пропавшая сотрудница ФБР, многими сочтенная уже мертвой.

Вот что Черил точно понимала — это что ей наконец представился шанс. Потому что тощий и его двое ассистентов в белых халатах и шапках поспешили к своей пациентке, а дверца ящика, где сидела Черил, осталась незапертой.

Собаки вокруг отчаянно гавкали, подстегиваемые суматохой, и Черил улучила момент, отворила дверцу, выползла, вскочила, поискала какой-нибудь путь к бегству — дверь, окно, что угодно… но увидела только собачий лаз, куда тощий и его медсестра выпускали этих питбулей на вечернюю прогулку.

Она знала, что ночь холодная, а на ней только больничная рубаха, понимала, что окажется скорее всего лишь в огороженном загоне для собак. Но ведь собаки сейчас в клетках? А через изгородь можно перелезть, и лучше замерзнуть насмерть, чем погибать в этом доме ужасов, и если повезет, она доберется до дороги или дома, или хоть какого-нибудь теплого убежища.

На четвереньках, как животное, Черил протолкнулась через собачий лаз, захлопнувшийся за ней, и попала в полную темноту, но продолжала ползти вперед, поскуливая от страха, двигаясь на чистом адреналине, к смутным очертаниям дверцы на том конце туннеля.

Быстрее и быстрее. Холодный воздух манил ее — свобода, какой бы ценой ни была куплена, ждала снаружи. Головой как тараном ударила она в дверцу, протиснула плечи в темноту и холод, наполовину оставшись в лазе.

Глотнула морозный воздух — вкус свободы.

И тут по заснеженной земле, из темноты, налетело что-то мчащееся, рычащее, щелкающее клыками, взрывающее лапами заснеженную землю, и Черил, не успев разглядеть, что это, шарахнулась в панике обратно в лаз.

Дверца захлопнулась, Черил застыла.

Снова распахнулась дверца, просунулась морда рычащего питбуля, клацающего зубами, потом еще одна такая же морда, капая слюной с оскаленных зубов, с бешеными глазами, и Черил закричала, пятясь быстрее, чем раньше полагала возможным, а псы безуспешно пытались пробиться в туннель.

Она вылезла обратно внутрь псарни, в руки своих похитителей, и даже не знала, видела ли она вообще этих питбулей. Потому что как можно было видеть то, что ей показалось? Она сошла с ума от ночной темноты и пережитых ужасов?

Или она вправду видела двухголового питбуля?

Выдыхая пар в морозном воздухе, Фокс Малдер вылез с заднего сиденья черной фэбээровской машины, помощник ответственного спецагента Уитни вышла с места рядом с водителем. Когда из машины вышел спецагент Драмми, первые двое уже были на месте происшествия, озаренном синим и красным лучами мигалки «скорой помощи».

Поспешно и озабоченно подбегая к машине «скорой», Малдер — Уитни шла за ним в нескольких шагах — увидел носилки, которые везли от дома двое фельдшеров, а третий шел рядом с пациентом, держа капельницу.

Отец Джо.

Священника можно было сразу узнать по разметавшимся волосам, хотя лицо почти полностью закрывала кислородная маска. Судя по всему, состояние его было серьезно.

Но врач здесь присутствовал — доктор Дана Скалли.

Она шагала в этом шествии к «скорой» в своем бежевом кашемировом пальто. Когда они с Малдером встретились взглядами, ее удивление могло сравниться лишь с тем же чувством у него на лице.

Он быстро подошел к Скалли, зашагал рядом с ней, дыхание их смешалось на холоде в общий клуб пара.

— Что случилось?

— У него был припадок, он потерял сознание. Это все, что нам известно достоверно.

Не вполне понимая, шагая теперь рядом с ней, Малдер ощутил, как возвращается напряжение ссоры в раздевалке.

— Тебя кто вызвал?

— Никто.

— Как же ты тут оказалась?

Уитни поравнялась с ними, и, похоже, из-за ее присутствия Скалли замешкалась с ответом. Почти неслышно она сказала Малдеру:

— Заглянула в пустую тьму.

Вела она себя почти как сомнамбула, и ее слова только усилили его недоумение. Он перенес свое внимание на отца Джо, которого санитары грузили в «скорую».

Он и Скалли остановились, наблюдая. Малдер сказал ей:

— Нам нужно поговорить с отцом Джо.

— Вряд ли это будет возможно… какое-то время.

— Но это важно! — вмешалась Уитни. — У нас есть подозреваемый.

Она быстро обрисовала Скалли историю с подозреваемым, которого сотрудники окружного прокурора города Ричмонда допрашивали насчет черного рынка человеческих органов.

Скалли нахмурилась:

— Он в тюрьме?

— Нет, — ответила Уитни. — Отпущен после допроса. Но я сейчас оформляю ордер на обыск помещений его работодателя. Вот он, наш подозреваемый.

Уитни подала Скалли увеличенную ксерокопию фотографии с водительского удостоверения некоего Янки Дацишина. Малдер смотрел, как Скалли разглядывает это резкое угловатое лицо в обрамлении прямых и темных волос. К чести Скалли, она уделила этой фотографии все возможное внимание.

Уитни сообщила ей:

— У нас есть надежный свидетель, показавший, что наш подозреваемый плавал в том же бассейне, что и пропавшие женщины. И его даже видели в бассейне одновременно с Черил Каннингэм, второй жертвой.

Скалли продолжала изучать фотографию:

— Достаточно надежный, чтобы этого человека арестовать?

Уитни кивнула:

— Я уже направила агентов произвести арест.

Скалли недоуменно нахмурилась:

— Так что вам тогда нужно от отца Джо?

Едва скрывая свое раздражение, Малдер ответил ей:

— Показать ему эту фотографию.

Подъехала еще одна черная фэбээровская машина, и Драмми пошел ее встретить. Он перемолвился несколькими словами с высунувшимся оттуда агентом и показал на Уитни.

— Прошу прощения, — сказала Уитни и зашагала к прибывшей машине узнать, в чем там дело.

Малдер показал на ксерокопию в руке у Скалли:

— Я убежден, что это — человек из видений отца Джо.

Она глянула на него резко:

— Кто?

— Подозреваемый. Янка Дацишин. — Он похлопал по фотографии.

Скалли закатила глаза:

— Теперь ты зря тратишь их время, Малдер.

Он смотрел на нее молча. Месяцы ушли, чтобы сделать из нее напарницу, годы — чтобы она поверила, и вот они опять вернулись на первую клетку: он пытается докопаться до истины, Скалли — мешает. Как это, черт побери, случилось?

Он нахмурился и спросил:

— Еще раз: что ты здесь делаешь!

Она промолчала. Только протянула ему фотографию.

Подъехала машина, в которой приехал Малдер — за рулем был Драмми. Как клиент, платящий в окошко у шлагбаума, он, мрачно улыбаясь, протянул ксерокопию фотографии с удостоверения. Другого.

— Вот есть для вас видение, — сказал он, подавая Малдеру ксерокс. — Мои ребята привезли.

Малдер посмотрел на это новое лицо — тоже угловатое и резкое, но со светлыми и почти жесткими глазами, с непроизносимым восточноевропейским именем: Франц Томчезин.

Бывший агент ФБР никак не мог знать, что у него в руках фотографии тех двоих, что напали на агента ФБР Монику Бэннэн.

Драмми — с едва скрываемой интонацией «Я же вам говорил» — сказал:

— Вот это и есть работодатель нашего подозреваемого — и старый друг отца Джо, как мы только что узнали.

У Малдера возникло сосущее, тошнотное чувство под ложечкой.

Скалли прищурилась:

— Вы говорите, что отец Джо знаком с человеком, который организует перевозку органов на черном рынке?

— Предположительно организует, — поправил ее Драмми, — но да, знаком. И отец Джо уже давно знаком с этим Францем Язык-Не-Сломай. Скажем, лет двадцать.

Теперь и у Скалли глаза стали круглые:

— Двадцать лет?

— Откуда он его знал? — спросил Малдер.

Драмми смаковал момент.

— Похоже, что Франц был одним из тридцати семи излюбленных алтарных отроков отца Джо. И угадайте, с кем зарегистрировал брак этот Франц в штате Массачусетс? Так вот, не с кем иным, как нашим подозреваемым — Янкой Никак-Не-Выговоришь.

Малдер ничего не сказал. Он был оглушен, стоял, не в силах поверить, а агент Уитни пододвинулась ближе и сказала:

— Мы их накрыли. У меня ордер на обыск в их помещениях.

Малдер чувствовал на себе глаза Скалли, хотя абсолютно не ощущал самодовольства, излучаемого спецагентом Драмми. Они очень долго были вместе, Малдер и Скалли, и он знал, что она ему сочувствует, пусть даже новые факты подтверждают ее правоту.

А они еще как подтверждали.

И все же он не мог заставить себя поднять на нее глаза.

Драмми резко увел машину от тротуара, и Малдер встал на мостовую, махнув рукой следующей машине ФБР. Он хотел участвовать. Как бы ни повернулось это дело, он хотел участвовать.

— Малдер! — окликнула его Скалли сзади.

Он наконец повернулся и посмотрел на нее:

— Дело окончено, — сказала она сочувственно, выражая только грусть. — Пусть уж они сами его доделают.

Он не ответил. Да, она не была рада своей правоте, но все же злость вскипела в нем, и он резко захлопнул дверцу, сев в подъехавшую машину. В зеркале заднего вида Скалли отступала назад, уменьшаясь, и глядела ему вслед.

Два черных внедорожника проехали по заснеженным улицам быстро и без сирен — в такой поздний час при таком малом количестве машин в них не было надобности — и резко затормозили перед старым трехэтажным кирпичным зданием. Вокруг перемигивались огни города. Из машин высыпали агенты ФБР, возглавляемые спецагентом Драмми, но когда Малдер вылез из второй машины, к нему подошла Уитни, подняв руку ладонью вверх, как красотка-регулировщица.

— Зачем это вам, Малдер? — спросила она, преграждая ему дорогу. — Дайте людям работать.

Эти слова ранили. Как и Скалли, Уитни ему сказала, чтобы не мешал ФБР раскручивать дело. Он без значка, без оружия, без полномочий — и без авторитета консультанта в этом деле. Уже без авторитета.

— Послушайте, — сказала Уитни, — нас тут всех одурачили. Я не меньше прочих хотела верить.

— Я еще ни в чем не уверен, — возразил Малдер, не отрывая взгляда от здания, где исчезли другие агенты.

— Прорыв был не там, где мы ожидали, — сказала она, пожав плечами. — И все-таки признайте за собой заслугу. Автор этого прорыва — вы.

Он глянул на нее:

— Знаете, меня утешать не надо. Я уже большой мальчик.

— Но это правда, — сказала она, снова пожав плечами. — Вы нас к этому привели.

— Нет. Нас к этому привел отец Джо — своим притворством. Вы думаете именно так.

— Я к вам обратилась, потому что думала, будто вы мне поможете в этом деле. Потому что ценила вашу веру в эти явления.

— Вот как? А что вы думаете теперь?

— Теперь… это долгий разговор.

Красивые голубые глаза смотрели на него с интересом, не до конца профессиональным. Чтобы это понять, не надо было быть экстрасенсом.

Ему это польстило, но у него в жизни уже была одна умная женщина, которая считала, что одержимость его губит. И меньше всего ему была нужна еще одна такая же.

И Малдер, и Уитни заметили фордовский фургон, свернувший в переулок, но ни один из них не обратил внимания на надпись на борту: «СЛУЖБА ПЕРЕВОЗКИ ДОНОРСКИХ ОРГАНОВ». И с того места, где они стояли, не было видно, что фургон заехал на крытую парковку рядом со зданием «Медицинских искусств».

А в здании спецагент Мосли Драмми вел свою группу — все с оружием в руках — через вестибюль к лестнице. По его жесту двое агентов откололись от группы — в лифт. Один из них нес таран для выламывания двери. Вскоре Драмми уже смотрел номера комнат на дверях третьего этажа, определяя, куда идти. Маленькая штурмовая группа в безукоризненных деловых костюмах практически без шума продвигалась вперед.

Первым действительно слышным шумом был звоночек лифта, из которого вышли двое агентов. Через несколько секунд Драмми стоял у двери с надписью: «СЛУЖБА ПЕРЕВОЗКИ ДОНОРСКИХ ОРГАНОВ».

— Я — специальный агент Драмми из ФБР! — прогремел он на добрых три этажа. — У меня ордер на обыск этих помещений. Всем, кто находится внутри, предлагаю назвать себя и открыть дверь.

Группа ждала.

Решив, что ждал достаточно долго, Драмми махнул рукой человеку с тараном. Тот взял свой инструмент на изготовку, и Драмми снова сказал:

— Мы федеральные агенты, и мы вооружены. Откройте дверь, иначе мы сами ее откроем!

И подождал еще.

Потом кивнул человеку с тараном, и дверь вылетела, открыв темное помещение. Лучи фонариков ударили внутрь, Драмми крикнул:

— На пол! Все, кто там есть, на пол!

Агенты врывались в офис, и в суматохе не услышали, как снова зазвенел звонок лифта, и вышел их подозреваемый — русский, Янка Дацишин, в коричневой кожаной куртке и темных джинсах, с боксом для транспортировки органов.

Сперва он не понял, что здесь ФБР, хотя нахмурился, услышав шум из офиса, а за несколько шагов от выломанной двери ясно различил голоса Драмми и других агентов. Дацишин быстро заглянул внутрь, где лучи фонарей выхватывали из темноты ряды холодильников и боксов.

Не выпуская транспортировочного бокса из рук, Дацишин, никем не замеченный, направился к лестнице.

Перед зданием на тротуаре возле припаркованных машин нервно расхаживал Малдер, почти не слушая утешительных речей Уитни.

— Без вас, — говорила она, — мы бы сюда не добрались. И я надеюсь, что вы это цените — мы, во всяком случае, ценим. Мы застряли на мертвой точке, и вы нас подтолкнули. В этом случае уже не важно куда.

— А то как же, — ответил Малдер.

— Я все еще надеюсь найти нашу сотрудницу живой. В общем, для этого мы все и стараемся.

Малдер прищурился. Из здания вышел человек — в коричневой кожаной куртке и в темных джинсах. Вышел из передней двери, неся что-то в руках.

Бокс — бокс со льдом?

Он спустился на тротуар, глянул настороженно в сторону Малдера и Уитни — здоровенный мужик с длинными темными прямыми волосами и резкими чертами лица.

— Кто это? — нахмурилась Уитни.

— Подозреваемый, — ответил Малдер, направляясь к этому человеку. — Эй!

Русский бросил бокс и бегом рванул в ночь, с тротуара на мостовую, вдоль припаркованных машин, по почти пустой улице.

Малдер бросился за ним по пятам, Уитни тоже — через секунду.

Но в пешей гонке по заснеженному цементу спортивный подозреваемый стал отрываться, и через два квартала Малдер, тяжело дыша, в развевающемся пальто, отстал уже на треть квартала, а Уитни с пистолетом в руке — еще сильнее.

Малдер только надеялся не поскользнуться на льду: улицы были белы, но мокрые тротуары показывали, что лед там мог подтаять — мог… и в любой момент Малдер готов был полететь кувырком, и внутренности уже жгло огнем от быстрого бега. Спортсмен впереди был в лучшей форме, чем бывший агент, который последние годы сидел безвылазно за компьютером…

Подозреваемый скрылся за углом и исчез, и когда Малдер повернул туда, то чуть не влетел под автобус — тот взвизгнул тормозами и остановился, едва не задавив Малдера — они с водителем обменялись испуганными взглядами.

Эта улица была пошире, но и на ней машины были нечасты. Подозреваемый бежал впереди с легкостью марафонца, а Уитни отстала еще больше, хотя и успела проскочить перед носом остановившегося автобуса.

Малдер тяжело дышал, но даже и не думал прекращать погоню — он хотел поймать этого гада. Улица пошла под уклон, бежать стало намного легче. Пусть подозреваемый и был спортсменом, но он время от времени оглядывался на Малдера и видел человека, который не собирался отказываться от погони.

Прибавив шагу, Малдер пробежал за подозреваемым через широкий перекресток; хотя ездили тут сейчас в основном такси, но их было достаточно, чтобы Малдеру пришлось быть внимательным. С другой стороны, преследуемый бесстрашно нырял среди машин, а Малдер чуть не влетел в проезжающее такси, так близко, что его даже слегка отбросило в сторону.

Движение стало плотнее, и подозреваемый пустился бежать по разделительной полосе. Малдеру пришлось сделать то же самое, тяжело дыша и изо всех сил стараясь не отстать. Здоровяк в кожаной куртке бежал на три машины впереди, чувствуя себя в безопасности. И тут этот наглый сукин сын перепрыгнул через цепь на двух столбах, как барьерист на дистанции, и через пару секунд Малдеру пришлось сделать то же самое, взмолившись про себя, чтобы получилось.

Убегая по хорошо освещенной широкой улице, подозреваемый отпихнул с дороги прохожего в куртке с капюшоном, перебежал дорогу на светофоре, перепрыгнул через еще одну цепь на черных металлических столбах, на волосок уклонился от поворачивающего грузовика. Ничуть не задержавшись, он пробежал через крошечный парк, где на деревьях еще мелькали остатки рождественской иллюминации. Держась в том же ровном темпе, Малдер увидел впереди стройку.

Преследуемый свернул с улицы под деревянный навес над тротуаром прямо перед вывернувшей из-за угла открытой фурой, перевозившей погрузчик с ковшом. Тут же под навес влетел и Малдер, застучали у него под ногами доски настила, и подозреваемый оглянулся. Малдер улыбнулся про себя. Ну нет, — подумал он. — Сегодня ты от меня не скроешься…

На выходе из-под навеса подозреваемый взял влево и снова оказался на улице, прямо за той самой фурой. Малдер спрыгнул с тротуара — уши наполнил грохот пригородного поезда где-то поблизости.

Они приближались к большой стройке, где высился многоэтажный корпус. Человек в кожаной куртке так и не отставал от фуры, заезжающей на подземную стоянку, и Малдер побежал за ним по пандусу, в котлован, где вспыхивали в темноте огни электросварки.

Мир здесь, внизу, был мраком синих теней, прорезаемых искрящейся дугой света. Выбежав на бетон, Малдер почти сразу понял, что находится в строящемся подземном гараже, где вокруг техника, леса и строительный мусор, болтается ленивым привидением висящий пластик. Преследуемый успел убежать далеко, и Малдер его упустил, когда тот вбежал сюда за фурой. Эта фура сейчас стояла, припаркованная, а с места рядом с ней выехал белый фургон — открыв вид на бегущего подозреваемого.

Малдер припустил за ним, вопя попадающимся по дороге строительным рабочим:

— Эй, держи его! Держи! ФБР! Это подозреваемый! Держи его!

Подозреваемый чуть не попал под белый фургон, вывернулся и помчался туда, где соединялись секции цепочными изгородями, через арку с маркировкой «Ворота В». Малдер сильно отстал, но видел преследуемого и не сбавлял темпа. Но он не знал, что Уитни с пистолетом в руке только что вбежала по пандусу в котлован.

Теперь подозреваемый бежал вдоль цепочной изгороди, ловко виляя среди рассыпанного всюду строительного мусора. Погоня вывела будто на какую-то импровизированную свалку, оцепленную красной лентой с надписью «ОПАСНО». Подозреваемый остановился возле лесов и огляделся, ориентируясь. Малдера не было видно.

Подозреваемый побежал дальше, мимо строителей в касках, но Малдер отстал не сильно, бежал мимо лесов, хотя однажды споткнулся и чуть не упал на какой-то строительный мусор: «Черт побери!»

Они углубились в недостроенный дом, там и сям висели пластиковые завесы, капала вода, повсюду торчали леса. Подозреваемый нырнул в какую-то дверь, Малдер за ним, и оказался у подножия бетонной лестницы в будущем подземном гараже.

— Малдер!

Голос Уитни эхом отдался в бетонной камере. Гулко звучали топочущие шаги преследуемого над головой.

— Он лезет вверх! — вскрикнул Малдер, и его голос тоже отдался под сводами.

Он помчался вверх по лестнице, и когда топот шагов стих, вышел с лестницы на ближайший этаж, в само здание — точнее, в едва построенную его основу, где повсюду громоздились леса и строительные материалы, скелеты конструкций, кое-как прикрытых.

— Малдер! Малдер! — крикнула снизу Уитни.

— Я здесь! — крикнул он в ответ.

За висящим пластиком метнулась тень, и Малдер бросился к ней, протолкнулся через пластик в сырость арматурных конструкций. Он услышал звук бегущих ног и тоже побежал по неверной, предательской поверхности, заваленной мусором. Откинул в сторону желтый пластиковый занавес, побежал дальше за этими шагами.

Тут Малдер увидел его — подозреваемого. Он бежал мимо лесов, через лучи прожекторов, освещающих стройку, перепрыгнул, как барьерист, большой круглый трубопровод. Малдер на такое не был способен: он схватился за трубу руками и перелез…

И оказался на заваленной мусором площадке, а этот гад скрылся! Малдер затормозил и прислушался. Уши направили его внимание в пустой дверной проем, где стояла прислоненная к стене стальная лестница.

Он полез вверх.

Вылез на крышу — или точнее, не на крышу, потому что вокруг возвышались сверкающие светом башни законченных высотных домов, а не недостроенных, как этот. Так что крыша эта была только временной, и вскоре станет полом, но сейчас это было плетение арматуры, ждущей бетона для своего завершения.

И валялись повсюду строительные причиндалы, и техника, и мусор. Малдер остановился и прислушался, но слышал только холодный ветер. Зато холод его освежил, дыхание вырывалось паром, и он чувствовал себя живым.

Подозреваемый, который непонятно где прятался, вдруг выскочил и побежал, прыгнул куда-то — Малдер не видел куда.

Он бросился в погоню и увидел, что прыгнул его противник в дыру, которая оказалась шахтой лифта, и приземлился на деревянную платформу. Малдер, считая, что теперь прижучил-таки этого типа, примеривался сам к прыжку, но туг подозреваемый снова прыгнул, оттолкнувшись от платформы, и полез по внутренним конструкциям шахты.

«Твою мать», — подумал Малдер, прыгнул, тяжело приземлившись на платформу, зацепился полой пальто, высвободился и увидел, что этот гад исчез.

Он лез по другой металлической лестнице, спускался в шахту.

Откуда-то снизу донесся голос Уитни:

— Малдер! Малдер!

— Спускаюсь! — крикнул он в ответ.

У него не было выбора: пришлось прыгнуть с платформы на плетение арматуры, выждать, переведя дыхание, и броситься вниз по металлической лестнице.

Помощник ответственного специального агента Дакота Уитни под временной крышей оттолкнула с дороги желтый пластик, пошла на голос Малдера. Резко обернулась на звук и стволом проследила за убегающей фигурой, несущейся по засыпанному обломками полу.

Возможности выстрелить не представилось. Она опустила пистолет и побежала следом. Слышно было, как он бежит, но будто где-то сверху, по лесам, быть может. Она вошла в зону, заваленную обломками арматуры и прочим мусором, остановилась, держа пистолет наготове, оглядываясь в этой жуткости недостроенных стен.

Обернулась в стойке, увидела проем без дверей, перекрытый желтой лентой. «Что такое? — подумала она. — Место происшествия?» Она нагнулась и поняла, что подошла к шахте лифта, отступила назад и обернулась — лицом к лицу с подозреваемым, который подкрался сзади и сейчас сильно толкнул ее, в шахту. Руки завертелись мельницей, пытаясь сохранить равновесие, не получилось, и женщина полетела вниз.

А Фокс Малдер наверху, на лестнице, мог только смотреть, как летела она навстречу смерти, вскрикнув скорее от неожиданности, чем от ужаса.

Пока Фокс Малдер и помощник ответственного спецагента Уитни гнались за подозреваемым, команда ФБР в медицинском здании нашла бокс со льдом, брошенный перед домом Янкой Дацишиным.

Спецагент Драмми надел латексные перчатки, присел и осторожно открыл бокс. Там лежало что-то в черном мусорном мешке, нечто округлое, величиной с шар для боулинга, только более вытянутое. Мешок не был ни завязан, ни закручен, и заглянуть туда было бы легко, но Драмми выполнил эту работу с должной тщательностью, как и требуется при обращении с вещественными доказательствами.

Как ребенок, осторожно заглядывающий в коробку с рождественскими дарами, где может быть — а может и не быть — так долго ожидаемый подарок, Драмми раздвинул пластик и взглянул на его содержимое. Агента нелегко было потрясти, и за пятнадцать лет своей службы он видел, считай, почти все.

Но никогда раньше не видел он отрезанную голову агента ФБР Моники Бэннэн.

Дана Скалли, в лабораторном халате поверх зеленовато-голубого свитера и серых фланелевых брюк, шла по коридору к себе, когда увидела в дальнем конце коридора знакомую фигуру.

Малдер ждал ее, и этот его опустошенный вид она слишком хорошо знала. Руки он держал в карманах коричневого пальто, и лицо у него было потрясенное.

Она пробралась к нему сквозь толпу врачей, сестер, пациентов и монахинь, и они отошли к стенке, встали, глядя друг на друга, как умеют смотреть только чужие друг другу и влюбленные.

— Я знаю, — сказал он тоном застенчивого извинения, — ты предпочла бы, чтобы я остался в стороне.

Она взяла его за руку. Что-то смягчилось у него в лице, он закрыл глаза — Малдер, Малдер… Она видела, как он опустошен в любом смысле — физически, эмоционально, духовно.

— Все хорошо, Малдер, — прошептала она ему ласково. — Малдер, все хорошо.

Улыбка его была совершенно вымученной и очень слабой.

— Кажется, я немножко устал. И совершенно ничего не понимаю. Как оно могло все так обернуться?

Она кивнула, сложив губы в поцелуе сочувствия.

— И как быстро, — продолжал он. — Ты о Дакоте Уитни знаешь?

— Знаю, я слышала. — Она улыбалась ему тепло и ободряюще, хотя не представляла себе, чтобы это могло помочь. — Я пыталась позвонить…

— Я отключил телефон на время. — Он покачал головой. — Я почти уже взял его, Скалли. Подозреваемого, этого типа Янку.

— Мне рассказали. — Она стиснула ему руку. — Не заставляй себя пережить это снова.

— Как мы могли ее потерять?

Он уронил голову на грудь. Скалли знала, как тщательно прячет Малдер свои чувства за хладнокровным лицом, но отлично понимала, что сейчас он страдает, казнит себя за то, что считает своим огромным упущением.

— И Моника Бэннэн мертва. — Он вздохнул и снова повесил голову. — Я думал, что мы вот-вот победим, Скалли.

Каким-то странным вывертом ее мозг представил ей это «мы» как «Малдер и Уитни», а не «Малдер и Скалли», и ей тут же стало неловко от дурацкого укола неожиданной ревности.

— Я знаю, что ты так думал, Малдер, — сказала она и убрала руку.

И как только прервалось прикосновение, тут же вернулась суровая реальность жизни.

Малдер проглотил слюну, поднял руку со свернутыми бумагами. Скалли узнала ксерокопии фотографий с удостоверений подозреваемых.

— Мне нужно увидеть отца Джо, — сказал он. — Спросить его об этих людях.

Разочарование окатило ее волной.

— Ты все еще хочешь ему верить?

Он ничего не сказал, только посмотрел на нее, но по этому взгляду она поняла, что угадала. И подумать только, что это она втащила Малдера в это дело, а он упирался и отговаривался…

Она должна была сказать ему одну вещь, и сказала ее сухим и деловым тоном:

— Тебе следует знать, что у него обнаружена смертельная болезнь. У Джозефа Криссмена — рак костного мозга в последней стадии.

Малдер воспринял эту информацию, и глаза у него сузились. Потом на лице его появилась обычная бесстрастность, сказавшая Скалли, что его решимость не поколеблена.

— Все равно мне нужно с ним говорить, — сказал Малдер. — Я должен удостовериться.

Вряд ли Скалли могла отказать ему в этом последнем шаге, хотя ее мнение в этом вопросе нисколько не изменилось.

— Тебе нужно удостовериться, что он не просто мерзавец, но еще и лжец?

Он ответил ей ничего не говорящим взглядом.

— Ладно, — сказала она и протянула руку, указывая на ксерокопии. — Дай мне, я сама ему покажу.

— О’кей. Но я бы хотел пойти с тобой.

Она кивнула, повернулась и пошла — Малдер за нею.

В онкологическом отделении среди еще нескольких пациентов и молчаливо хлопочущих сестер отец Джо на госпитальной койке казался очень беззащитным и куда более старым — как будто припадок, который видела Скалли, отрезал сразу много лет от его жизни. Когда Скалли и Малдер подходили к нему, казалось, что он спит, по он открыл глаза, когда они встали рядом с ним.

— Отец Джо! — тихо позвала его Скалли.

Но он смотрел на Малдера, пристально, не отвлекаясь.

— Вы мне поверите, что я только что думал о вас?

Малдер согласно кивнул, будто наиболее естественно было бы данному пациенту такое сказать.

— У меня было видение, которое могло бы вас заинтересовать. — Он приподнялся на локте. — Мне привиделся человек. Он говорил на иностранном языке.

Малдер переглянулся со Скалли, которая ответила ему скептическим взглядом.

Потом она развернула свернутую ксерокопию и показала ее больному.

— Это не он?

Отец Джо всмотрелся в резкие черты Янки Дацишина, и глаза его вспыхнули:

— Да! Это он, тот человек…

Перестанет он когда-нибудь притворяться?

— Как вы узнали? — спросил святой отец.

— Мы думаем, — ответила она, — что этот человек похитил Монику Бэннэн, агента ФБР… а также Черил Каннингэм, вторую женщину, которую вы видели. Возможно, и еще многих. А помогал ему этот человек…

Она показала бывшему священнику фотографию владельца «Службы перевозки донорских органов», Франца Томчезина.

Эту фотографию отец Джо разглядывал долго, с таким напряжением прищуренных глаз, что Скалли могла бы и засмеяться, если бы все это не было так трагично.

Наконец бывший священник сказал:

— Простите, но я не знаю, кто это.

Хотя и уличив сейчас его в очевидном обмане, Скалли не испытывала чувства победы и понимала, насколько сейчас хуже Малдеру. Он посмотрел на нее, очевидно, ощутив ее нетерпение.

— Вы уверены? — спросил он священника. — Может, не в видениях он вам встречался — а где-нибудь в прошлом?

Больной мотнул головой.

— Я вполне уверен, что не знаю этого человека.

Малдер смотрел на отца Джо в упор, очевидно, жалея, что бывший поп не дал ему честного ответа.

Готовая положить конец этому спектаклю, Скалли сказала сухо и четко:

— А я вполне уверена, что знаете.

Отец Джо повернулся к Скалли в видимом удивлении.

— На самом деле, — продолжала она с неприятной улыбочкой, — вы его знали еще отроком. Алтарным отроком. Вспомнили?

Под взглядом Скалли глаза бывшего священника стали круглыми. Он опустил взгляд на ксерокс, который она перед ним держала.

— Нет, — выдохнул он. — Боже милостивый, нет!

Он выхватил ксерокопию из рук Скалли, уставился на нее, отвесив челюсть. Глаза у него наполнились слезами, он затрясся от эмоционального удара.

— Этого не может быть… я не верю… не верю…

— И никто не верит, — сказала ему Скалли.

Он посмотрел на нее сквозь слезы, но не было у нее ни сочувствия к нему, ни времени слушать его вранье, проклятое это вранье…

Отец Джо заговорил очень тихо, но его подрагивающий голос не прервался:

— Очевидно, он был моим каналом связи с этой девушкой… и мои видения должны были спасти ее от него.

Скалли даже не пыталась скрыть презрение к бывшему попу, который теперь обратил взгляд к Малдеру:

— Вы должны мне поверить, сын мой. Это рука Божия. Рука Божия…

Пока Малдер искал слова, Скалли ответила первой:

— Позвольте задать вам вопрос, отец мой. Один последний и простой вопрос. Она еще жива? Девушка, которую вы видели, Моника Бэннэн — она жива еще?

Человек в кровати сделал глотательное движение. Кажется, он почувствовал расставленный капкан.

Давай, отец Джо, думала Скалли. Пятьдесят на пятьдесят… рискуй.

— Я ее ощущаю, — сказал бывший священник. — Да. Она еще жива.

Наконец-то в лице у Скалли появилось удовлетворение. Она смотрела на Малдера, будто хотела спросить: «Каких тебе еще доказательств?»

Малдер молча кивнул и так же молча вышел из отделения.

Через несколько секунд она попыталась догнать его в коридоре — он шел к выходу.

— Малдер!

Он оглянулся, но не остановился.

Она догнала, пошла рядом, потом спросила:

— Малдер? Ты куда сейчас?

Он остановился. Обернулся к ней, и в лице его и в голосе была мягкость, но в словах — стальная твердость.

— Может быть, он говорил о второй женщине, Скалли. Ты не хуже меня знаешь, что истинная экстрасенсорика здесь бывает неточна. И вторая похищенная может еще быть жива.

— Малдер…

— Все прочие опустили руки, но если она еще жива? Я ее найду.

Она кивнула. Она все понимала — от исчезновения его сестры до недавно вновь испытанного чувства собственной востребованности, и все, что между этими двумя моментами. Она понимала.

Он наклонил голову набок, глядя на нее испытующе, думая, быть может, не снисходительность ли это с ее стороны.

— Ты думаешь, что я не понимаю, — сказала она. — Но я понимаю все.

Теперь кивнул он. И он тоже понял, и понял, кажется, печаль, что была за ее словами.

— Это то, за что я тебя полюбила, — сказала она.

— И это то, — ответил он с некоторым затруднением, — что не дает нам сейчас быть вместе.

Она хотела броситься к нему, высказать свою любовь, любовь вопреки всему, сказать, что передумала — но было поздно.

Малдер уже отвернулся и уходил, оставив ее одну в забитом народом коридоре больницы.

Одну, и с неизмеримым ощущением утраты.

Пластиковый занавес, отделяющий псарню от комнаты, где работали врачи, был сдвинут, и Черил Каннингэм, припавшей к круглому отверстию в деревянном ящике, было немножко видно, что они там делают.

Второй пленный, которого она раньше видела — то ли пациент этих врачей, то ли подопытный кролик, непонятно, — лежал на каталке, закрытый до шеи одеялом. Этому человеку, у которого резкие черты лица смягчались светлыми женскими глазами, было очень плохо — судя по серой коже и едва заметному дыханию.

А страшный похититель с прямыми волосами, которого она про себя назвала Распутиным, совершенно выйдя из себя, орал что-то на старого доктора в медицинском халате. Что его так разозлило, она никак знать не могла, как и не знала, что это за комната, где работают врачи — ей видны были только неясные очертания медицинских приборов и ярких ламп.

Вроде бы спор шел о больном на каталке. Распутин энергичными жестами показывал на него, и к злости примешивались другие эмоции, хотя не совсем понятно какие. Забота? Страх? Этот Распутин чего-то боится?

Высокий и тощий доктор, отбросив свои обычно доброжелательные манеры, тоже орал на Распутина изо всех сил, повышая накал спора. Двое ассистентов в белом мелькали на периферии — их внимание было полностью поглощено этой стычкой.

И тут-то Черил Каннингэм увидела то, что убедило ее: она либо сошла с ума, либо уже в Аду.

Распутин, не прекращая спора, сдернул с больного одеяло, показывая на голое тело, но это тело вообще не было телом мужчины!

Потом он набросил одеяло, укрыв пациента снова до шеи, и Черил подумала, не бредит ли она под действием наркотиков? Может ли такое быть, что под халатом — таким же, как на ней сейчас, — женское тело, соединенное с мужской головой?

Но конфликт разрешился так же быстро, как вспыхнул, и Распутин бросился прочь из комнаты, мимо двух ассистентов, через пластиковый занавес, скрывшись с глаз Черил. Потом она услышала, как старый доктор коротко и четко приказал что-то своим ассистентам, и они сразу пришли в движение.

И пошли к ней!

Черил отшатнулась, но двое в белом подошли к ящику, быстро его открыли и протянули к ней руки.

И выволокли наружу под ее душераздирающий вопль.

Будто во сне, тащился Фокс Малдер по снежному ландшафту, увязая на каждом шагу этого пути возвращения к… к чему? К месту преступления? Отец Джо приводил Малдера и сотрудников ФБР в эту ледяную пустыню дважды, и оба раза откапывали какие-то части тела.

Он что-то искал, хотя даже понятия не имел что. Но его тянуло к этому месту, где из ледяного пейзажа выгрызли ледяной блок и отвезли в лабораторию для извлечения отсеченных конечностей и расчлененных торсов. Осталась только яма в земле, обнесенная землемерными колышками и, конечно же, полицейской лентой.

Малдер остановился, как паломник у гробницы, как человек, потерявший веру и надеющийся здесь ее обрести. Руки в перчатках в кармане пальто, клубы пара от дыхания на холоде; он медленно повернулся на месте, озирая окрестности. И его глаза остановились на холме, господствующем над местностью.

Он не мог бы рационально объяснить, почему решил проверить эту вершинку, но когда долез до верха, убедился, что действительно отсюда видно все. Обернувшись в другую сторону, он заметил узкую дорогу. То ли это было наитие, то ли это была вроде бы единственная дорога в этом уголке виргинской глубинки, которой они с агентами ФБР не проезжали.

Но как бы там ни было, по рациональным соображениям или по другим причинам, но Малдер поехал по этой дороге на своем белом «таурусе». Это было не просто — дорогу с последнего снегопада не чистили, и он ехал по колеям, оставленным каким-то проехавшим ранее внедорожником покрупнее. Хотя солнце еще не зашло — по крайней мере, предположительно, ему полагалось быть за низкими облаками, — но видимость Малдеру перекрывал очередной снегопад. «Дворники» делали все, что могли, но они, как и сама машина, с возникшей нагрузкой не справлялись, так что Малдеру еще повезет, если он не застрянет тут в снежной пустыне.

Дорога пронеслась через рощу, через расчистку, и Малдер с облегчением выехал с нее на чищенное и ухоженное шоссе. Надо было выбрать — направо или налево, чутье ничего не подсказывало, и он наудачу свернул налево. Не имея никакого понятия, где он находится, Малдер ехал сквозь усиливающийся снегопад, пока не уперся в небольшой поселок.

«Таурус» сбавил ход, поехал по недавно расчищенной дороге через небольшой и будто призрачный городок. Низкие старые здания почти все были темны, и только случайные машины иногда проезжали туда или сюда по этой — очевидно, главной — улице. Малдер уже почти проехал насквозь эту деревушку размера «моргнул и не заметил», когда вдруг увидел на старом каркасном здании большую вывеску: «НАТТЕР. КОРМА И ТОВАРЫ ДЛЯ ЖИВОТНЫХ».

Наступали сумерки и, надо думать, время закрытия — видно было через стекло, как ходит внутри крупный мужчина в синей клетчатой рубашке, готовясь запирать.

Малдер все равно подъехал и бросился стучать в окно, пока не появился этот человек, похожий на сельского Дона Риклса с лысой круглой головой и прищуренными глазами. Он приоткрыл дверь:

— Закрыто!

Сказал не так зловеще, как Риклс, но и не так чтобы слишком дружелюбно.

— Вы извините за беспокойство…

Владелец лавки кормов, глядя через плечо Малдера на его припаркованный «таурус», сказал:

— Сынок, ты если хочешь в такую погоду ехать на этой вот машине, так лучше поторопись.

— Мне только минуту вашего времени.

— Ну, тогда заходи. Не будем холоду напускать.

Он шагнул назад, пропуская запоздавшего покупателя, и Малдер закрыл за собой дверь. За человеком в синей клетчатой рубахе и джинсах он прошел между штабелями товара к старомодному деревянному прилавку с весами для кормов и прочими эзотерическими приборами, прямо хоть сейчас готовых в передачу «конкурс старины».

Но дальше за грузным владельцем ему идти не пришлось, поскольку тот быстро залез за прилавок и исчез где-то в подсобных помещениях. Оттуда раздался его голос:

— Так чего тебе надо, сынок?

— Хотел бы узнать, нет ли у вас ветеринарного транквилизатора под названием ацепромазин…

— Есть, конечно. — Он вынырнул за прилавок с пачкой бумаг в руке. Прищуренное лицо стало недоверчивым: — Это если у тебя рецепт есть.

— Нет.

— Тогда извини.

Малдер полез в задний карман, и владелец, предположив, вероятно, что сейчас ему предложат взятку, оглядел покупателя с выражением, где смешались подозрительность и жадность — в потрясающе равных дозах, будто две уравновешенные чаши весов.

— Это ты брось, сынок…

— Мне его не нужно, — сказал Малдер. — Я хотел бы знать, не случалось ли вам продавать этот препарат вот этому человеку.

Он вытащил сложенную ксерокопию фотографии Янки Дацишина с водительских прав и протянул владельцу. Тот было протянул за ней руку, как вдруг зазвонил телефон.

— А, черт, — добродушно бросил он, идя взять трубку. — Я ж так никогда не уйду отсюда…

Малдер остался ждать возвращения хозяина. Слышно было, как он говорит по телефону, но Малдер не мог разобрать о чем, да и не старался. Он лениво отметил свет фар подъезжающей машины за окном: подъезжало что-то крупное, и Малдер выглянул посмотреть.

Это был старый пикап с навесным ножом. Водитель выключил двигатель и вылез из кабины, и это был тот самый подозреваемый, что сбежал от него на стройке.

Янка Дацишин собственной персоной.

Когда владелец магазина кормов и товаров для животных Том Гиббонс вышел из своего офиса, то молодого приезжего не было, а ждал его другой покупатель, виденный уже раньше — здоровенный такой мужик с прямыми темными волосами и мордой не более дружелюбной, чем у питбуля.

— А этот куда девался? — спросил Гиббонс у последнего покупателя.

— Который?

— Ну, человек, который тут вот сейчас был!

Но незнакомца нигде не было видно.

Янка Дацишин, которому было решительно наплевать, только пожал плечами и стал называть нужные ему предметы.

Через некоторое время, вытащив из магазина несколько мешков и закинув их в грузовик, русский снова сел в кабину и уехал в снежные сумерки, уже переходящие в ночь. Он не заметил, что белый «форд», стоявший перед магазином, когда он подъехал, исчез.

А когда снегоочиститель поехал от магазина прочь, Малдер на «таурусе» выехал из переулка и поехал следом, сохраняя дистанцию.

На этот раз гаду не уйти.

Погруженная в глубокую почти до физической боли тоску, Дана Скалли шла по коридору в каком-то подобии транса. На пересечении коридоров перед ней прошел отец Ибарра, кивнул ей одобрительно на ходу, но ничего не сказал и скрылся. Вроде бы проплыли мимо две монахини, улыбнулись и кивнули, но это было так, будто реальность сменилась сном.

Но она резко к этой реальности вернулась, когда посмотрела в конец коридора, на открытую дверь палаты Кристиана Фирона, где стоял у кровати мальчика отец Джо, в больничном халате и босой, наклонившись над ребенком.

Скалли дала с места полный газ, и эта тревожная картина стала яснее, и это не был сон, а кошмар наяву: бывший поп возле кровати ребенка, смотрит на него, и рука поднята будто в благословении, но наверняка не благословение, а что-то иное, жутко даже думать…

Полная убийственного гнева ворвалась Скалли в палату.

— Прочь от него! Прочь немедленно!

Но приглядевшись, она с облегчением увидела, что просто отец Джо гладит мальчика по лбу, и несчастный ребенок с бритой перевязанной головой ему улыбается. И все равно Скалли схватила священника и дернула прочь.

— Убирайтесь! Убирайтесь отсюда!

Отец Джо повернулся к ней — и ей показалось, что теперь он в трансе или притворяется.

— Я только… — начал он.

— Ты сволочь! — прошипела она злобно, верхняя губа подтянулась вверх, открывая зубы. — Ты гад и псих!

Бывший священник качал головой, и выражение лица у него было как у жертвы, не у хищника.

— Нет, нет. Вы не поняли. Я только…

— Нет! — отрезала она. — Ничего не желаю слышать!

Чего она желала — так это вытащить его за шиворот из палаты и излупить до бесчувствия, но в коридоре уже собиралась толпа — сестры, монахини, пациенты, — и этот вариант отпал.

Мальчик на кровати слабо улыбнулся — был он похож на птенчика, выпавшего из гнезда.

— Все хорошо, доктор Скалли. Он ничего плохого не сделал, он хороший. Грустный, но хороший.

Ангельский голос мальчика проколол пузырь ее напряжения, но все равно еще ярость вскипала внутри, а отец Джо просто стоял как статуя, оглушенный вспышкой Скалли. Потом он медленно сказал:

— Этот мальчик — ваш пациент…

Вопрос? Утверждение? Скалли уставилась на него, и заинтересованность на миг смирила гнев.

— Кто вам это сказал? — спросила она в упор.

— Никто, — ответил он, едва заметно пожав плечами.

— Тогда какого черта вы делаете в этой палате?

— Я здесь уже был…

Она обернулась к мальчику:

— Этот человек приходил к тебе раньше, Кристиан?

— Нет, доктор Скалли.

Она резко развернулась к отцу Джо.

— Вы никогда здесь не были. Так что не надо…

— Я здесь раньше был.

— Что?

Простота и уверенность его интонаций могли бы почти убедить ее в его искренности, но она слишком разъярилась, чтобы видеть в нем кого-либо, кроме шарлатана и растлителя малолетних.

— Здесь, в этой палате. — Он говорил странным голосом, не моргая, будто все это только сейчас было у него перед глазами. — Вы и этот мальчик. Все это случилось. Это все случилось до того…

У Скалли голова пошла кругом, она не могла найти слов. О чем он, черт побери, подумала она, но ни одним словом не спросила его. Она стояла и смотрела прямо перед собой, пока не вошли двое охранников больницы и не встали сзади, как подкрепление — как оно, собственно, и было.

Она на них глянула, и они оба двинулись к священнику. Скалли знала, что надо бы остаться и поговорить с Кристианом, но сейчас она была слишком потрясена для этого.

Она была уже на полпути к двери, когда отец Джо, между двумя охранниками, держащими его за руки, сказал:

— Вы сдались, да? Вы опустили руки.

Она обернулась, застыла. Перед ней были только глаза отца Джо, горящие напором, религиозным жаром, который потряс ее до самой глубины души.

— Вы не имеете права опускать руки! — сказал он ей сурово.

Скалли, совершенно сбитая с толку, не в силах собраться с мыслями, резко развернулась и вынеслась из дверей, будто запущенная в полет словами бывшего попа.

Ведя белый «таурус» по расчищенной двухполосной дороге через снегопад и сумерки, Фокс Малдер видел далеко впереди преследуемый снегоочиститель. В дни его службы в ФБР он не был специалистом по наружному наблюдению за автомобилями, но сейчас он чувствовал, что работает правильно — хвостовые огни грузовика виднелись на вполне безопасном расстоянии.

Ему приходилось ехать быстрее, чем он сам бы ехал по такой дороге, без цепей и даже без зимней резины, если на то пошло, а снегоочиститель пер вперед с весьма впечатляющей для таких условий скоростью.

Все же какое-то время это уже продолжалось, и Малдер, чувствуя уверенность, достал сотовый телефон, не отрывая взгляда от дороги. Грузовик впереди с неожиданной легкостью выполнил резкий поворот и скрылся из виду.

Уходя в тот же резкий поворот, Малдер выбирал номер быстрого набора, и когда он свернул — прямо перед ним стоял этот снегоочиститель! Прямо перед ним, поперек дороги. Посередине.

Вывернув руль и ударив по тормозам, Малдер остро почувствовал свою беспомощность, потому что «таурус» стал неуправляем.

Со страшной силой — клацнули зубы — легковушка боком влепилась в грузовик, ее отбросило, завертело — на большой машине вряд ли даже царапина осталась, — потом ударилась в боковой сугроб при дороге и остановилась так резко, что сработали подушки безопасности.

Пока подушка сдувалась, Малдер сидел за рулем, оглушенный, и соблазнительный покой обморока звал его в темноту, откуда можно, как Малдер понимал, и не вернуться. Он сопротивлялся этому соблазну, хотя и наполовину уже отключился и не видел, как движется к нему, к его машине, снегоочиститель.

Грузовик ударил в «таурус», и Малдер очнулся, будто прямо в ухо ему зазвенел будильник. Плохо соображая, он выглянул над сдувающейся подушкой в боковое окно и увидел в ветровом стекле снегоочистителя зверское лицо Янки Дацишина — грузовик пер вперед, сминая правый борт «тауруса», сталкивая в снежную насыпь.

Малдер собрался с мыслями и понял, что происходит, попытался выбраться из водительской дверцы, но спрессованный давлением снег не давал ее открыть. В отчаянии он стал открывать окно, и оно — невероятно! — поползло вниз. Снег стал осыпаться, освобождая его, но недолго длилась радость Малдера: снег осыпался, потому что машина упиралась теперь не в снег, а в воздух.

«Таурус» спихивали прочь с насыпи.

Из машины, которая быстро превращалась в гроб, Малдеру не было видно самого худшего: насыпь была крутой и обрывалась в русло замерзшего ручья. А что Малдеру было видно — это нож снегоочистителя, давящий на его машину с упорной, неодолимой и неумолимой силой, сбросившей в конце концов «таурус» за край, и машина полетела кувырком…

Малдер был в сознании, пока вертелся кубарем, в ушах стоял грохот сминаемого металла, и когда с тошнотворным металлическим скрежетом падение машины остановилось на дне, Малдер от удара потерял сознание, потому что подушки безопасности уже не было.

А наверху, на гребне, снегоочиститель, прорезающий фарами темноту, сдал назад, развернулся и поехал по пустынной дороге, оставив разбитую машину. Что ее найдут — шансов было так же мало, как и что водитель ее выжил при таком падении.

Все еще потрясенная разговором с отцом Джо в палате своего маленького пациента, Дана Скалли вошла в уютную темноту своего кабинета, закрыла за собой дверь и привалилась к ней, стараясь собраться с мыслями.

Наконец она подошла к столу, включила настольную лампу и села за компьютер. Ввела одной рукой пароль, другой протирая глаза, и стала ждать, пока оживет экран.

Рассеянной рукой она взяла стопку сделанных раньше распечаток, сложенных как попало, и стала их разбирать. Случайно она уронила сколотую пачку листов, наклонилась и положила сверху уложенных теперь по порядку распечаток. Тут ее взгляд привлек заголовок, набранный полужирными прописными буквами:

Под заголовком была фотография врача с собакой.

Скалли наморщила лоб, глядя на страницу, потом пролистала папку и остановилась, найдя новую фотографию, резко привлекающую внимание. Там тоже были сняты врач с собакой, но собака была не обычная.

Из шеи торчала голова другой собаки.

На миг Скалли застыла, таращась на это фото, потом вылетела из кресла, будто подброшенная пружиной, роясь рукой в кармане халата в поисках сотового телефона, и бросилась прочь из кабинета, нажав на ходу кнопку быстрого набора.

Идя по коридору с телефоном возле уха, она услышала голос Малдера:

— Как видите, я занят. Оставьте мне сообщение.

— Черт! — выругалась она, отключила бесконечную инструкцию, произносимую механическим женским голосом, и сказала: — Малдер! У меня к тебе разговор, очень срочный, Малдер! Позвони, как только сможешь. Хочешь верь, хочешь не верь, но та женщина из ФБР — живая. По крайней мере частично.

В конференц-зале, превращенном в импровизированный командный пункт, горстка агентов ФБР еще работала над делом, но горячка схлынула. Агент Моника Бэннэн погибла, как и помощник ответственного спецагента Дакота Уитни. Оставшийся и более ограниченный путь расследования лежал через госпитализированного отца Джо Криссмена и его связь с предполагаемым торговцем контрабандными донорскими органами Францем Томчезином.

На звонок стационарного телефона ответила лично ответственный спецагент Фосса — неприветливого профессионального вида женщина, которую Фокс Малдер и Дана Скалли видели в этой комнате, но поговорить им тогда не пришлось.

Сейчас, правда, ответственный специальный агент Фосса поговорила с Даной Скалли, пусть и недолго.

Но разбираться с этим звонком она не стала, а сказала спецагенту Драмми:

— Это тебя.

Драмми взял трубку, назвался и услышал женский голос:

— Малдер пропал, и мне нужна ваша помощь. Он позвонил мне секунду назад, и я слышала, как он закричал, а потом телефон отключился.

— Это доктор Скалли?

Когда он это сказал, ответственный спецагент Фосса придвинулась ближе и приподняла бровь.

— Да, — нетерпеливо отвели голос на том конце. — Это доктор Скалли, и я…

— Может быть, вам стоит чуть сбавить обороты и точно сформулировать, в чем проблема?

— Я не могу дозвониться до Малдера.

— Где он?

— Стала бы я вам звонить, если бы знала!

— Секунду. — Драмми посмотрел на Фоссу, стоявшую рядом — она все слышала. Фосса покачала головой. Драмми со вздохом вернулся к разговору: — Доктор Скалли, я должен предложить вам позвонить в полицию.

— Что?

— Этот случай не входит в компетенцию ФБР.

— Он пропал, работая над вашим делом!

— Всю работу, что нам была нужна, он сделал. Его консультантская работа окончена.

— Ваша контора его просила! Вы лично его позвали…

— Не по своей инициативе.

— Нет, это была Уитни. И она погибла, когда они с Малдером преследовали вашего подозреваемого!

— Это вы мне могли и не говорить.

— Слушайте — мне нужна ваша помощь!

Драмми стиснул зубы. Она права — они у нее в долгу. Но его начальница, ответственный специальный агент Фосса, смотрела на него глазами столь же холодными, сколь и безжалостными.

И Драмми услышал собственные слова:

— Извините, но я не могу вам помочь.

— Тогда дайте трубку тому, кто там у вас с яйцами и сможет помочь!

Он повесил трубку, ничего не говоря… хотя чертовски хорошо понимал ее правоту.

Но так же чертовски хорошо понимал, что «кто там у них с яйцами», ответственный спецагент Фосса, помогла бы Дане Скалли ничуть не больше, чем мог он сам.

В больничном коридоре, где Дана Скалли орала в телефон, на нее оборачивались с удивлением. Не сбавляя шага, она вбила номер, которого в быстром наборе уже не было, но забыть она его вряд ли забудет.

— Федеральное бюро расследований, — отозвался голос оператора.

— Соедините меня с помощником директора, — сказала Скалли на ходу.

— И как вас представить?

— Бывший агент Дана Скалли.

Следующий ответивший голос принадлежал Уолтеру Скиннеру.

По дороге к себе на ферму владелец магазина кормов Том Гиббонс увидел, несмотря на сгустившуюся уже темноту, дыру в снежной насыпи, причем дыру не природного происхождения — если судить по глубоким следам шин в белизне за полотном дороги. Эти свежие колеи рассказывали, что какая-то машина потеряла управление, пробила насыпь — и Гиббонс достаточно хорошо знал местность, чтобы вспомнить про обрыв на той стороне.

Крупный лысый мужчина в утепленном жилете, клетчатой куртке и синих джинсах вышел из пикапа, подошел к обочине, вошел в проем, пробитый невезучим автомобилем, и заглянул вниз, где на дне долины лежал указанный автомобиль, оказавшийся белым «фордом» — на нем приехал тот тип из города, что задал вопрос и тут же исчез.

Гиббонс покачал головой. Предупреждал же он этого горожанина, что опасно в такую погоду ездить?

Вернувшись в машину, Гиббонс достал сотовый:

— Джим? Ага, Том. Я тут на сто пятьдесят четвертом, смотрю в ручей, куда кувыркнулся с дороги один тип. Думаю, конец дурню.

Гиббонс даже не подозревал, что за несколько минут до того, как он подъехал, «дурень», который вел злополучную машину, не только был жив, но и прилагал все усилия остаться в этом состоянии.

Очнувшись, Фокс Малдер обнаружил, что висит вниз головой, удерживаемый натянувшимся на плече ремнем безопасности. Он завозился, пытаясь освободиться, а когда ему это удалось, рухнул неуклюже на перевернутый потолок автомобиля.

Машина до половины ушла в снег, и Малдер, похоже, в ней оказался как в западне, но тут же он начал через открытое ранее окно прокапывать себе путь наружу.

Когда же он наконец прорыл себе дорогу к свободе, вынырнул из снега, как крыса из норы, и глотнул морозного воздуху, первым делом он увидел наверху фары машины, которая принадлежала владельцу магазина кормов — Тому Гиббонсу, о чем Малдер, впрочем, не знал.

— Эгей! — заорал Малдер.

Встав на ноги, он шагнул через брюхо своего перевернутого на спину жука-автомобиля к берегу ручья. Посмотрел вверх, на ожидающий его подъем, который займет приличное время, снова крикнул «Эгей!» — как раз когда огни фар исчезли.

Малдер стоял в темноте и холоде, с разбитым в кровь лицом, и оценивал варианты. Похлопал по карманам в поисках телефона, но, наверное, прибор валялся где-то в машине, а у Малдера не было желания опять копаться в снегу. Так что же остается, как не карабкаться на этот крутой заснеженный обрыв?

Он начал подъем, отыскивая торчащие из снега ветки и цепляясь за них. Некоторые обламывались, но он продолжал держаться, пробиваясь наверх, к дороге.

Черил Каннингэм испуганно проснулась от ударившего в лицо яркого света. Внезапная иллюминация обеспокоила собак в соседних клетках, послышались лай и повизгивания. Черил придвинулась к круглому отверстию и увидела, как ассистент придерживает пластиковый занавес, пропуская на псарню ассистентку и еще больше света из того помещения, где они работали среди машин и приборов.

Ассистент открыл дверцу, Черил вжалась в заднюю стену клетки. Он просунул руку, и Черил увидела, что ассистентка поднимает шприц, слегка нажимая на поршень. Она поняла, кому будет сейчас укол.

— Нет! Прочь от меня! Прочь!

Ассистент схватил ее за рукава грязной больничной рубахи, вцепился.

Не трогайте меня! Не смейте меня трогать!

Ассистент с ассистенткой о чем-то переговаривались по-русски, не обращая внимания на ее протесты. О чем-то, наверное, чисто профессиональном. При этом они подтащили визжащую Черил к дверям клетки, и ассистентка вколола ей иглу.

Через несколько секунд Черил смолкла и обмякла. Мужчина и женщина в белых халатах подняли ее под руки и потащили туда, к яркому свету за пластиковым занавесом.

Две мысли были у Малдера.

Первая — что, наверное, зря он пошел по этой темной лесной дороге. Надо бы развернуться и пойти обратно. Вторая — не найти ли дерево посимпатичнее и поспать под ним немножко. Какое-то время эта вторая мысль сдерживалась третьей: «Ты не проснешься». Но вот уже минут десять эта третья мысль бледнела, стиралась, исчезала.

Тут он увидел нечто такое, что застыл совсем не от мороза: впереди, посреди дороги, стоял тот чертов снегоочиститель.

И Малдер бросился в бег. Еще секунду назад понятие «бег» было бы абсурдным, ну разве что абстрактным. Сейчас он бежал как спринтер, подхлестнутый адреналином, и ни снег, ни холод не могли его задержать.

Снегоочиститель с потушенными огнями стоял от него ну максимум на расстоянии длины футбольного поля, нескладным силуэтом в ночи, освещенный только луной из-за рваных туч. Малдер бросился к водительскому сиденью, не думая, как будет выпутываться, если водитель окажется на месте, не беспокоясь о том, что он обморожен, избит и вымотан. Адреналин свое дело знал.

Но кабина казалась пустой — и оказалась такой, когда Малдер рванул дверцу на себя. Только тогда Малдер подумал, что надо несколько поосторожнее — а вдруг Янка где-то спрятался? — и примерно минуту потратил, чтобы обойти застрявшую машину и даже оглядеть ближайшие деревья — скорее в поисках места для отдыха, чем каких-либо признаков без вести пропавшего бандита.

Русского нигде не было видно, да и так было ясно, куда он девался: следы на свежем снегу уходили в темноту. Первым побуждением Малдера было броситься за ним.

Вторым и более разумным было снова залезть в кабину и гам пошарить. Этот поиск дал Малдеру подходящее оружие. И вот тогда, и только тогда, с монтировкой в руках он пошел по следам, ведущим в темноту.

Одетый в медицинский халат и шапочку Янка Дацишин склонился в операционной над человеком, который был ему дороже всего на свете. Франц Томчезин лежал на каталке под белой простыней, видна была только голова — под ярким светом бестеневой лампы.

Янка нагнулся к его уху и шепнул ему нежно в самое ухо, по-русски:

— Франц, все будет тип-топ. Мы будем вместе. Будем. Вместе.

Едва слышно прошептал Франц:

— Я боюсь…

— Мы не дадим тебе умереть.

Ассистент и ассистентка ввезли каталку с лишенной сознания Черил Каннингэм, одетой в ту же замаранную рубашку, провезли мимо Янки и лежащего навзничь Франца, к тощему доктору. Он стоял, одетый в хирургический костюм, и мерил температуру.

Но температуру он мерил не пациенту. Он измерял температуру воды в большой пластмассовой ванне, наполненной водой пополам со льдом.

Повернувшись к своим ассистентам, он приказал им что-то по-русски, четко и сухо. Они сняли Черил Каннингэм с каталки, сняли с нее замаранную рубаху и осторожно опустили женщину в темную воду со льдом — поддерживая голову над водой, чтобы она дышала.

Черил Каннингэм, хотя и тяжело нагруженная седативами, среагировала на дикий холод и села рывком, но ассистент с ассистенткой погрузили ее обратно в воду — естественно, не с головой.

Лицо высокого тощего доктора, который вроде бы раньше проявлял к Черил сочувствие, сейчас не выражало ничего, кроме хладнокровной деловой решимости. Он подошел к каталке, где ждал Франц, снял с него простыню, открыв швы на шее пациента и демаркационную линию между головой мужчины и телом женщины.

Тело Моники Бэннэн было еще живо, но лишь формально. Кожа посерела и обесцветилась, теряя жизнь. Тело женщины ниже толстых темных швов, присоединяющих его к голове мужчины, умирало.

Тощий доктор стал снимать швы — операция готова была начаться. То есть она была готова начаться, как только будут удалены остатки первой попытки — обезглавленное тело сотрудницы ФБР.

Буксир выволакивал лебедкой вверх по склону белый «таурус», когда примчался черный «экспедишн» и резко остановился за полицейской машиной. Коповская мигалка заливала сугробы синим и красным светом, как заливает яркий сироп шарики мороженого. Но ничего праздничного в этой мрачной сцене не было.

Дана Скалли — кашемировое пальто развевается на снежном ветру — быстро выпрыгнула с пассажирского сиденья машины и подошла к молодому полицейскому.

— Я Дана Скалли, — представилась она и мотнула головой в сторону поднимаемой машины. — Это мой автомобиль.

— Да, — согласился полисмен, — мне ваше имя сообщили. Я разговаривал с какой-то шишкой из ФБР, который позвонил из самого Вашингтона.

— Уолтер Скиннер, — кивнула Скалли еще раз.

Коп глянул ей за спину — на высокого мужчину в темном пальто, вышедшего с водительского сиденья внедорожника.

— Это он, — сообщила Скалли.

Из предварительного звонка Скиннера Скалли знала уже, что машину нашли пустой, но все же спросила у полисмена:

— Какие-нибудь следы от водителя остались?

Он показал ей то, что держал в правой перчатке: сотовый телефон Малдера. Что-то красновато-черное застыло коркой на наушнике прибора.

— Нашли выброшенным, застрял в сугробе, — поясни полицейский. — Очевидно, в момент катастрофы водитель говорил по телефону — и зачем-то открыл окно.

Скалли взяла телефон, и полицейский сделал такое лицо, будто хотел сказать, что это не положено. Но не сказал. Скалли повернулась и пошла навстречу Скиннеру.

— Полицейский нашел вот это, — сказала она взволновано. — На нем кровь.

Заместитель директора ФБР Уолтер Скиннер был фигурой заметной — шесть футов один дюйм — и просто нависал над миниатюрной Скалли. Лысый, в очках, с профессорским лицом и телосложением спортсмена, Скиннер излучал обманчивое спокойствие, профессиональное хладнокровие, скрывавшее жар. Этот человек был Малдеру и Скалли куда больше, чем просто начальником, и к решительным действиям был готов, как будто ему была только половина его пятидесяти с чем-то.

Как ее потрясла находка окровавленного телефона, было Скиннеру понятно, и он только сказал ей:

— Первым делом успокойся. Остановись и подумай.

Он был прав, но у нее не получалось — Бог ты мой, она дышала часто и глубоко и остановиться не могла! «Возьми себя в руки!» — приказала она себе.

Скиннер бережно, но твердо взял ее за плечи:

— Послушай, он жив и здоров. Иначе быть не может. Посмотри на место происшествия. Стань снова следователем.

Она проглотила слюну, кивнула, повернулась обратно и посмотрела на разбитый автомобиль, который осторожно и умело тащила лебедкой вверх афроамериканка за рулем буксировщика.

Скиннер задумчиво подошел к Скалли, зашагал рядом с ней:

— Он как-то вылез из машины там, внизу… а если вылез, наверняка на гору влез…

— Соглашусь, — сказала она спокойнее. — Но куда он мог пойти?

Тонкие губы Скиннера дернулись — не улыбнулись, но и не сжались. Просто показали, что он понятия не имеет, каков будет ответ на ее вопрос.

Как и сама Скалли.

В то время как Дана Скалли и Уолтер Скиннер гадали, где может быть этот чертов Фокс Малдер, Янка Дацишин, идя по вытоптанной до грунта тропе вокруг соединенных передвижных домов, гадал о том же самом, хотя имя Фокса Малдера ничего бы ему не сказало.

Он определил Малдера как агента ФБР и сейчас решил, что этот тип каким-то тем или иным оружием развалил голову (ну, одну из голов) убитого двухголового пса.

Продолжая поиски, русский миновал собачий лаз, скрывавший ответ на его вопрос: Малдер заполз в этот темный туннель, сделанный для собак, но принявший, хотя и в тесноте, окровавленного, замерзшего и усталого бывшего агента ФБР.

Он прополз по туннелю и вынырнул на тесной псарне, где дремало сколько-то вполне одноголовых собак. Не желая их будить и оповещать так о своем прибытии, он осторожно встал на ноги и оглядел обстановку.

Тут же его внимание привлек пластиковый занавес, отделяющий псарню от соседнего ярко освещенного помещения, где двигались какие-то тени и слышались фразы — Малдер узнал русский язык, хотя смысла не понимал. Но кое-что он понял сразу же: один из тех, кто там за занавесом, отдавал приказы, остальные четко на них реагировали. Вот это было ясно.

Еще он заметил клетку побольше — деревянный ящик с вентиляционными просверленными отверстиями, с открытой дверью, за которой валялось на дощатом полу смятое одеяло — эта клетка была не для собак, а явно для человека. И Малдер понял: что бы там ни происходило за этим занавесом, прекратить это следует немедленно.

Окровавленный и грязный, раздетый до черной футболки и джинсов, бывший агент рванулся сквозь занавес, занося монтировку для удара.

Он едва успел осознать причудливую обстановку операционной, когда рявкнул треснутым, но властным голосом:

— Немедленно прекратить! И все назад! Все отошли назад!

Малдер шагнул вперед, и монтировка в занесенной руке отлично подчеркивала серьезность его слов. Перед ним стоял высокий пожилой… врач, очевидно: в медицинском халате, шапочке и в хирургической маске, и еще двое ассистентов или фельдшеров — мужчина и женщина, тоже в хирургических масках, поверх которых на Малдера глядели круглые, пораженные глаза.

Эта медицинская тройка попятилась перед Малдером, и высокий пожилой врач стал кричать на него по-русски.

— Молчать! — рявкнул Малдер.

Но доктор продолжал говорить, кричать, наполнять воздух непонятной русской речью, а Малдер вдруг в ужасе увидел двух пациентов, которыми был занят этот «врачеватель».

На операционном столе лежала отделенная от тела голова, мужская голова, а именно голова Франца Томчезина. Его бизнес с донорскими органами дошел до логического конца. Пластиковые трубки соединяли голову этого человека с шеей голой женщины, плававшей без сознания, или почти без сознания, в большой пластиковой ванне, полной бесцветной ледяной воды, и кровь пульсировала в этих трубках. Тело пропавшей (и найденной теперь) Черил Каннингэм поддерживало жизнь в отрезанной голове Франца Томчезина.

А доктор продолжал вопить по-русски.

— Молчать! — возвысил голос Малдер и потряс монтировкой. — Черт побери, я же велел молчать! Кто говорит по-английски? — Он посмотрел на ассистентов. — Кто-нибудь тут по-английски говорит?

Доктор снизил тон слегка, но все равно продолжал что-то гневно излагать по-русски, а двое его ассистентов только таращились на Малдера тупо.

— Слушайте меня, — сказал Малдер, хотя никто и не ответил. — Чтобы эту женщину отсюда убрали! Чтобы вынули эти трубки и зашили ей шею. Как следует. Сейчас же.

Но никто из ассистентов, видимо, не понял, и высокий доктор что-то еще блеял по-русски, усугубляя этот кошмар наяву, и падающий от усталости вымотанный Малдер понятия не имел, что теперь делать…

А врач вдруг перестал говорить и двинулся к пациентам, соединенным качающими кровь пластиковыми трубками. Все-таки старик понимает по-английски?

Малдер занес монтировку, приблизился.

— Ты сделаешь, как я сказал?

Ассистенты попятились, стали жаться к стенкам ярко освещенной операционной, а доктор опять заговорил по-русски. Теперь он не орал, а будто уговаривал и объяснял, показывая при этом руками на своих двух пациентов.

— Не понимаю, — сказал Малдер. — Слышишь? Не понимаю…

Но он пытался понять, сосредоточиться, и не заметил у себя за спиной тень — за пластиковым занавесом человека в белом. Оттуда метнулись руки, схватили Малдера за шею, сдавили, не давая двинуться.

Малдер выворачивался и отбивался, узнав Янку Дацишина, но вывернуться из этой хватки не мог, и не мог видеть, как тощий доктор подошел к подносу с хирургическими инструментами, выбрал нужный и вернулся со шприцом, который всадил Малдеру в плечо.

Воля к сопротивлению утекла из него, но он даже не заметил этого — так быстро навалилась темнота.

Заместитель директора ФБР Уолтер Скиннер сидел за рулем черного «экспедишн» и вел машину по жутким лесным чащобам — единственная радость была, что снег перестал. Дана Скалли с пассажирского сиденья задумчиво глядела на пролетающий мимо лес.

Сам весьма встревоженный и напряженный, Скиннер попытался ее успокоить:

— Мы его обязательно найдем.

Она едва заметно кивнула.

— Я знаю Малдера, — продолжал Скиннер. — Он первым делом найдет телефон и позвонит. Не кинется очертя голову в какую-нибудь сумасшедшую авантюру…

Теперь она повернулась к нему с немым вопросом на лице: Шутите, что ли?

Скиннер сделал глотательное движение. Пожал плечами:

— В какую-нибудь слишком сумасшедшую авантюру.

Скалли опять отвернулась к окну. Он продолжал на нее поглядывать и видел, что она сидит очень прямо. Они проезжали мимо заброшенной дороги, и ни Скиннер, ни Скалли не знали, что именно на эту дорогу свернул снегоочиститель, а Малдер преследовал его пешком. Никак не мог заместитель директора или бывшая сотрудница это заметить, потому что свежий снег засыпал и расчистку, и любые следы.

Скиннер не знал, что именно привлекло внимание Скалли. Казалось, момент прошел, Скалли снова села свободно, несколько секунд они проехали в молчании. Потом вдруг резко Скалли обернулась к Скиннеру:

— Остановите! Пожалуйста, остановите вот здесь.

Он остановился:

— Дана, в чем дело?

Но она уже вылезала из машины. Когда он тоже вышел и подошел к ней, она разглядывала ряд из двадцати сельских почтовых ящиков.

— В чем дело? — повторил он.

Она шла вдоль ряда ящиков, очевидно, выискивая какой-то конкретный. «На чье-то имя?» — подумал Скиннер.

Она остановилась перед одним, где в адресе выпала цифра и осталась надпись: 25 2.

И на этот ящик она уставилась.

— Дана?

— «Притчи».

— Что?

— Книга Притчей. 25:2. — Она затрясла головой, выражение лица у нее было недоуменное — и при этом с какой-то надеждой. — Не может быть. Не верю.

Она дернула на себя дверцу и стала вытаскивать конверты — в основном рекламу. Скиннер понятия не имел, чего ей надо, но что-то она искала.

— Слава Божия — облекать тайною дело, — приговаривала она, — а слава царей — исследовать дело… есть!

Скиннер заглянул через плечо Скалли. Она держала в руках письмо с напечатанным адресом.

— Счет за медицинские товары, — сказала она. — Адресовано доктору Урофф-Колтоффу. Это он, больше некому быть.

— Кто «он»?

— Русский врач, который делает те пересадки, что я вам рассказывала. У него адрес тут на Найн-Майл-роуд.

Они рефлекторно огляделись, в обе стороны по сельской дороге. Тут есть дорожные указатели вообще?

Глаза у Скалли стали напряженные, дыхание клубилось паром.

— И где эта чертова Найн-Майл-роуд может тут быть?

Скиннер достал ай-фон.

— Может, удастся ее нагуглить.

— Верно. Искать можно прямо «Сумасшедший доктор». — Тут она сдвинула брови и отвернулась — Слышите? Послушайте… слышно?

Работающий поблизости мотор машины отвлекал, и она шагнула прочь, прислушиваясь. Скиннер за ней.

— Что там? — спросил он.

— Собаки, — ответила она.

Он тоже услышал, отдаленно, но отчетливо. Собачий лай.

Но почему, не понял он, эти звуки гавканья и прискуливания озарили лицо Даны Скалли такой надеждой?

Фокс Малдер лая собак не слышал. Он лежал, усыпленный наркотиком, без сознания, на полу операционной, а тощий доктор отдавал ассистентам приказы по-русски — достаточно громко, чтобы перекричать псов, но уже без той раздраженной ноты, вызванной вторжением постороннего.

Посторонний больше их не интересовал, и доктор с ассистентами даже переступали через него, перемещаясь по операционной. Они едва заметили, как Янка Дацишин подхватил бесчувственного Малдера под мышки и вытащил у них из-под ног обратно на псарню.

Через минуту грохнула дверь трейлера, русский спокойно вышел на холод, хотя был одет всего лишь в хирургический халат, и вытащил за собой из трейлера Малдера, прямо на грунтовую тропу. Как тащил бы мусорный мешок или отрубленные конечности для выбрасывания, он потащил бесчувственного тяжелого Малдера во двор. Волочащиеся ноги его груза оставляли борозды в свежем снегу.

Примерно на пол пути от сдвинутых трейлеров к деревянному сарайчику в углу двора Малдер стал медленно приходить в себя. Ему пришлось заставлять сознание работать, но он был беспомощен в борьбе с введенным дурманом и уж тем более с громилой, который тащил его к этому зловещему сараю.

Наконец русский подтащил Малдера вокруг сарая к здоровенной колоде, в которой торчал топор. У стены сарая стояла поленница, но полностью пробудило Малдера иное зрелище: на истоптанной грязной земле валялось обезглавленное голое тело женщины.

Фокс Малдер понял, что наконец-то нашел Монику Бэннэн. Она лежала лицом вниз — то есть если бы у нее было лицо — возле этой колоды с топором. Через секунду Малдера бросили рядом с этим обезглавленным телом, и бывший агент, такой же беспомощный, как Моника Бэннэн, смотрел на русского, который остановился перевести дыхание.

Потом он подошел ближе, и у Малдера свело судорогой живот. Но Дацишин наклонился, дернул тело поближе к колоде, вытянул на нее мертвую руку, очевидно, собираясь разрубать тело на куски.

Русский занес топор, начиная свою грязную работу, а операция в доме шла своим чередом — начинался процесс, в чем-то сходный со своеобразной уборкой, которую проводил сейчас Янка Дацишин.

Отрезанная голова Франца Томчезина могла бы показаться такой же назначенной к выбросу частью тела, как и прочие, если бы не одно: глаза моргали время от времени. Он был — по крайней мере в каком-то смысле — еще жив, подключенный к телу Черил Каннингэм по кровеносным трубкам, торчащим из разреза в ее горле.

Именно на это горло направлено было внимание доктора Урофф-Колтоффа, подносившего сейчас скальпель к йодному кольцу, чтобы отрезать одну голову и заменить ее другой.

А Янка Дацишин во дворе возле сарая управлялся быстрее, чем тощий доктор. Мрачная процедура расчленения выполнялась быстро и умело, а Малдер заставлял себя на нее смотреть, изо всех сил стараясь не потерять сознания и тогда, быть может, не кончить жизнь, как Моника Бэннэн — в виде отдельных кусков тела на земле возле колоды.

Русский отставил топор, прислонил к колоде. Подошел к Малдеру, который пытался заставить тело, мышцы работать, иначе никогда им больше не придется этого делать, потом почувствовал, что его кладут на эту колоду — очевидно, чтобы прежде всего снять голову. Может быть, и мог бы Малдер скатиться и попытаться бежать, но уйдет ли он от взмахов топора страшного преследователя?

Русский занес топор над шеей Малдера, и чей-то голос рядом вдруг сказал:

— Эй!

То, что увидел Малдер, наверняка было навеянной снотворным галлюцинацией: Скалли здоровенным поленом хватила русского по голове. У него подогнулись ноги, и он свалился бесчувственной грудой среди нарубленных им кусков тела.

Это Малдер умирает, и лишенный кислорода мозг строит такие образы?

Или и вправду здесь Скалли, держит ладонями его за щеки, повторяет:

— Малдер? Малдер!

Газетный заголовок напомнил Фоксу Малдеру кричащие баннеры из раздаваемых в супермаркетах таблоидов. Но это был не таблоид, а одна из крупнейших вашингтонских газет с материалом от «Ассошиэйтед пресс».

ФБР АРЕСТОВАЛО СОВРЕМЕННОГО ФРАНКЕНШТЕЙНА, — гласил он. Дальше была помещена фотография, особенно приятная для Малдера. Специальный агент Драмми, вызванный Скиннером на место вместе с другими агентами, работавшими по делу Бэннэн, стоял рядом с собачьей клеткой, только что погруженной в кузов машины. А в клетке, используемой как временное пристанище для транспортировки, сидел доктор Урофф-Колтофф, и лицо с запавшими щеками казалось еще мрачнее через металлическую сетку на двери.

Малдер сидел в своем домашнем кабинете в свитере и в джинсах, снова вернувшись к собиранию газетных вырезок о странных событиях. Просто в этом странном событии он оказался участником. Прошли целые сутки, сами события отдалились, и только царапины и синяки на лице свидетельствовали, что все это было на самом деле.

— Малдер…

Он обернулся, увидел в дверном проеме видение в коричневом свитере и юбке. Женщину, которую он любит.

— Что стряслось, док? — спросил он шутливо, но осторожно — слишком многое между ними произошло за эти дни.

Она вошла в этот его захламленный беспорядочный уголок, обнимая себя за плечи, будто от холода, хотя в доме была жарища. И сказала тихо:

— Отец Джо умер. — Он замер на мгновение, она тоже помолчала и добавила, кивнув, будто чтобы подчеркнуть правду своих слов: — Он был очень, очень болен.

Малдер уронил ножницы, но статья про «Франкенштейна» была почти уже вырезана до конца, так что он оторвал ее от полотна газеты.

— Ты это читала? — спросил он, вставая и потрясая вырезанной статьей. — ФБР официально заявляет, что лишенный сана священник Джозеф Криссмен был во всем этом соучастником. И ни слова о его роли консультанта, ничего об экстрасенсорной связи.

Она удивленно приподняла брови:

— Малдер, он умер. Его больше нет. Он вполне мог быть соучастником — мы уже никогда не будем знать истину.

— Я ее знаю, Скалли, — сказал он, подходя к ней. — И ты тоже знаешь.

— Я — нет.

— Вот как? Я могу это доказать. Он умер от рака костного мозга, так? Как и тот человек, которому наш доктор Франкенштейн пришивал новое тело.

— Малдер…

— В котором часу ты вынула трубки из шеи Черил Каннингэм? В какой момент ты прекратила кровоснабжение головы Франца Томчезина?

Она чуть наклонила голову, и настороженное лицо сказало ему: она отлично понимает, к чему он клонит.

— Потому что именно тогда умер отец Джо, Скалли. Дай мне свидетельство о смерти, и я тебе его покажу. А потом я его ткну в морду… то есть покажу людям из ФБР.

Улыбка ее была такой грустной и такой усталой, что даже улыбкой почти что и не была.

— Ты и правда думаешь, что они отреагируют? Скиннер — да, но ведь над ним же есть начальство?

Малдер начал что-то отвечать, по дороге сообразил, что ответ вряд ли будет удачным. Скалли почти наверняка права. Она тронула его за рукав:

— Малдер, брось ты это дело.

Он покачал головой:

— Это несправедливо. По отношению к доброму имени этого человека — несправедливо. Ту женщину спас отец Джо. И мы с тобой это оба знаем.

На этот раз приподнялась только одна бровь:

— Какое там у него доброе имя, Малдер? После того, что он делал с этими мальчишками, кому какое дело до его доброго имени?

— Мне есть дело. Думаю, что и тебе тоже.

Она помрачнела.

— Скалли, если бы не отец Джо, Черил Каннингэм не было бы в живых.

— Малдер, если бы не ты, ее бы не было в живых. — Она пожала плечами. — Ну и если бы не я. И не Скиннер. Что бы ты там ни говорили про отца Джо, спасательная команда была вот эта.

Он всмотрелся в ее облик Мадонны: что-то она скрывала за этим выражением лица.

— Ты тоже говорила, что ему веришь.

Она вздохнула и ответила, подбирая слова:

— Я хотела верить. И — да, ты прав, я верила. И по этой вере поступала.

Последние сутки они пару раз начинали уже этот разговор, и вот на этом месте он и обрывался обычно.

И все-таки он попробовал:

— Отчего ты мне просто не расскажешь, что отец Джо тебе сказал?

Скалли опять вздохнула. Закатила глаза кверху. И наконец, хоть и с большой неохотой, произнесла:

— Он велел мне не опускать рук.

Малдер не знал, что сказать на это. Ему сразу было понятно, что слова бывшего священника относились не только к делу Моники Бэннэн, а и к другому делу Скалли — к этому больному мальчику, Фирону.

И он отлично знал, какая перед ней дилемма.

— Я не опустила рук, Малдер, и это спасло тебе жизнь. — Она проглотила слюну. — Но этого мальчика я провела сквозь ад, на сегодня у меня намечена еще одна операция — после того как я наскоро поговорила с его родителями… и знаешь почему? Потому что уверовала, что мне так велел Бог.

Малдер ничего не сказал. Он видел, какая на нее навалилась тяжесть.

— Я поверила, — сказала она, — что со мной говорит Бог, не менее того, и говорит устами священника-педофила — человека, который нарушил священнейшие заповеди Божии.

Она снова закатила глаза, встряхнула головой, будто не могла понять, как оказалась столь легковерной.

— Но ведь в этом же есть смысл, Скалли? — Он положил руку ей на плечо. — Если отец Джо искал искупления, это же был лучший способ помочь спасти жизнь Кристиана? Что, если отец Джо был прощен? Если все же Бог ответил на его молитвы?

Скалли подняла голову, отложив тут же недовольство собой, и позволила себе возразить страстности Малдера:

— С чего бы это? Столько молитв остается без ответа… зачем бы Богу избирать такого грешника, как отец Джо?

Малдер пожал плечами:

— Быть может… быть может, потому, что он не опустил рук?

— Ну уж! — выдохнула она. Эту скептическую полуулыбку Малдер у нее много раз видел. — Ты попробуй докажи, Малдер.

Даже после всего, что он видел за многие годы, Малдер не был убежден, что сможет — или что сможет вообще кто-нибудь. Она была права.

— Но как бы там ни было, — сказала она, — а мне пора в больницу.

Вскоре она в пальто и в сапогах, с саквояжем в руке шла под солнечным небом по снегу к арендованной машине, а Малдер смотрел с крыльца в свитере и в джинсах.

— Скалли! — окликнул он ее.

Она, уже собираясь сесть в машину, обернулась.

— А зачем он это сказал? — Малдер сошел с крыльца и пошел к ней, выдыхая пар на морозе. — Вот это: «Не опускайте рук?» Зачем он сказал это тебе, Скалли, тебе, которая выразила ему такое презрение?

— Это явно было сказано о тебе, Малдер. Чтобы ты не сдавался и спас эту женщину.

— Но ведь мне он этого не сказал, хотя возможностей у него была масса. Это было сказано тебе. А почему тебе, Скалли?

Она покачала головой, пожала плечами.

— Честное слово, понятия не имею.

Он хитро улыбнулся ей:

— Если бы отец Джо был дьяволом, зачем тогда говорить обратное тому, что сказал бы дьявол? Ведь дьявол бы направил тебя в тупик, не на дорогу, где несчастную женщину можно было спасти.

Кажется, она задумалась. Эта мысль ей в голову не приходила.

— Может быть, — продолжал втолковывать Малдер, — ответ таков: чего хочет Бог? И не во мне тут дело, и не в мальчике, и даже не в тебе, Скалли. Но именно этого Он требует от всех от нас.

— В смысле? Чего Он требует?

— «Не опускайте рук».

Это просто потрясло ее — услышать слова отца Джо из уст Малдера, но видно было, как включается в работу ее рациональный ум и отбивает эмоции прочь.

— Не надо, Малдер, — сказала она, едва в силах на него глядеть. — Это очень тяжело.

— Я знаю. — Он обнял ее, прижал к себе. — Если у тебя есть сомнения, Скалли, — прошептал он, — то не делай этого. Отмени сегодняшнюю операцию.

Она посмотрела на Малдера, и на ее лице отразились все муки, через которые она прошла по пути к своему решению. Но она не стала уходить от его взгляда, она смотрела на него с любовью, верой и даже с надеждой.

— Но в любом случае, — сказал он, отводя ей волосы с лица, — давай отсюда уедем.

Она прищурилась, будто сомневаясь, что правильно расслышала:

— Куда?

— Представь себе остров с длинными-длинными белыми пляжами. Широким-широким синим океаном. Ты в купальнике, а…

— А ты в красных плавках?

— Может, они у меня еще где-то завалялись. Только мы с тобой, и лодочка, и вся эта синева и песок, а мы тобой загорелые как головешки, потому что удрали от темноты и холода к теплу и свету. Удрали как можно дальше.

Она улыбалась, но в улыбке этой была печаль.

— Вряд ли ты сможешь удрать от темноты, Малдер. Я думаю, она тебя найдет.

— Наверное, ты права, — сказал он, а потом улыбнулся: — Но уж пусть постарается.

И он поцеловал Скалли.

Она кивнула мужественно, погладила его по щеке. Он отпустил ее и смотрел ей вслед, когда она отъезжала.

«Не опускай рук, — думал он. — Не опускай рук».

Дана, в хирургическом костюме под наброшенным халатом, шла по коридору и внимательно читала историю болезни. Подняв голову, она увидела в дальнем конце коридора отца Ибарру — он разговаривал с родителями Кристиана. Единственное, что пришло ей в голову, что администратор за секунду до решительного момента хочет отговорить Фиронов от продолжения ее плана действий — после того, как ей таких трудов и нервов стоил их убедить.

Отец Ибарра не обратил к ней благожелательного лица. Как, кстати, и Фироны. Они ждали, что она остановится и будет с ними говорить, но время разговоров и остановок прошло, и она только бросила им:

— Доброе утро, мистер и миссис Фирон, доброе утро, святой отец.

Священник и родители кивнули, но если и хотели что-то еще сказать, если были у них еще какие-то мысли, то никто их не высказал, когда она вихрем пронеслась мимо.

В дверях она остановилась, повернулась, сказала им светским голосом: «Извините», — и вошла в операционную.

Здесь кипела деятельность. Сестры готовили к операции помещение и пациента. Снова бритая голова мальчика была зажата в зловещего вида фиксаторе.

Он нашел взглядом Скалли, когда она вошла и тут же она остановилась. Увидела, как анестезиолог начинает готовить Кристиана к операции, повернулась к хирургическому рукомойнику. Снова на нее навалился страх, как и раньше, когда Кристиану предстояла первая из этих процедур. Сейчас ставки выше и риск больше.

Она не могла сейчас смотреть в глаза своей операционной бригады, которая уже была готова и ждала. Надев латексные перчатки, Скалли подошла к операционному столу и встретилась взглядом с Кристианом.

У мальчика в жутком фиксирующем устройстве был вид невероятно хрупкий, беззащитный, невинный, но его немигающие глаза смотрели на Скалли совсем по-взрослому, бесстрашно.

Глядя на мальчика, застывшая, завороженная, она не видела, как осторожно и нервно переглядывается операционная бригада.

Вежливо, даже робко, одна из сестер спросила ее:

— Вы готовы начинать, доктор Скалли?

И голос у нее в голове сказал:

— Не опускай рук.

Но не отец Джо это был, а Малдер. Голос Малдера.

У нее в голове мелькнул образ: загорелая пара в лодочке лениво скользит по синей воде под солнечным небом рядом с белым пляжем. И она чуть не улыбнулась.

А потом Дана Скалли поглядела в глаза мальчика с бесстрашием не меньшим, чем у него.

— Да, — ответила она своей бригаде. — Начинаем.