Книга очерков известного советского писателя В. Беляева «Я обвиняю!» основана на документах расследования гитлеровских злодеяний в западных областях Украины. На основе свидетельских показаний и документов автор раскрывает чудовищные преступления украинских буржуазных националистов против своего народа.
Особая роль в этой гнусной деятельности принадлежала униатской церкви, освящавшей чёрные деяния фашистских захватчиков и их прислужников, В книге приводятся факты, показывающие истинное лицо униатских иерархов.
Посвящённая в значительной мере прошлому, эта книга глубоко злободневна, ибо и по сей день осевшие на Западе буржуазные националисты с помощью униатских церковников плетут сети заговора против украинского народа.
Книга рассчитана на самые широкие круги читателей.
1.0 — сканирование, ОЦР, вёрстка, первичная вычитка, ё-фикация
Впервые мне довелось столкнуться с буржуазным национализмом в годы моего детства на Украине. Шла гражданская война. Простой люд в жестоких схватках с внутренней и внешней контрреволюцией отстаивал с таким трудом добытую в дни Великого Октября свободу. А в то же самое время рядящиеся в тогу «защитников нации» отщепенцы под предлогом борьбы за «самостийную Украину» стремились оторвать её от республики Советов, восстановить на украинской земле прежние порядки, тот отживший социальный строй, который был сметён Октябрьской революцией.
Мне довелось тогда впервые увидеть, как униатские и православные священники напутствовали и благословляли Симона Петлюру и его приспешников присутствовать на молебнах, на которых служители божьи проповедовали националистическую идею «самостийной Украины». В ту пору я многого ещё не мог понять, хотя отчётливо видел, что и Петлюра, и униатские церковники против народа, поднявшегося на борьбу со старым миром.
Антинародная сущность украинского буржуазного национализма и стоявшей за его спиной унии особенно отчётливо проявилась в годы Великой Отечественной войны, когда националисты открыто встали на сторону фашизма, сделались соучастниками кровавых преступлений гитлеровских оккупантов. Такую же предательскую роль сыграла в те годы и униатская церковь, возглавляемая митрополитом Андреем Шептицким.
С первого и до последнего дня войны я был в действующей армии, в её завершающий период являлся членом Государственной комиссии по расследованию злодеяний фашистских захватчиков. И все эти годы я пополнял своё досье материалами, свидетельствующими об альянсе национализма и церкви, ставших верными прислужниками фашизма. Эти материалы легли в основу киносценариев «Иванна» и «До последней минуты», сборников памфлетов «Ночные птицы» и «Формула яда», повести «Кто предал?», моих многочисленных выступлений в периодической печати, вызвавших злобные нападки предателей украинского народа, оказавшихся в послевоенные годы в западных странах. Национализм не сложил оружия. Его сегодняшние главари, делая всё возможное, чтобы обелить себя за прошлое, продолжают и по сей день вынашивать планы отрыва Украины от Союза Советских Социалистических Республик, в составе которого украинский народ впервые обрёл свою самостоятельность и независимость. Предпринимаются попытки возродить унию, ибо в «окатоличивании» украинского населения буржуазные националисты видят путь к «самостийной Украине». Вот почему так важно сегодня напомнить людям о предательской роли националистов и униатских церковников, предъявить им обвинение в преступлениях, которые навсегда останутся на их совести.
Я обвиняю! Я имею на это право — право человека, который вместе со всем народом строил социализм на украинской земле, а затем отстаивал его в тяжелейшие годы Великой Отечественной войны. Право свидетеля чёрных преступлений предателей украинского народа. Право писателя, посвятившего долгие годы своей литературной деятельности разоблачению тех, кто до сих пор продолжает вынашивать планы реставрации капитализма на Украине. Эта книга и есть моё обвинение!
В первое утро войны из облаков, нависших над Львовской цитаделью, вынырнули немецкие бомбардировщики. Наполняя воздух рёвом моторов, они шли так низко, что ясно можно было разглядеть чёрные кресты на крыльях. Увидели эти приметы фашистских самолётов и шедшие по Октябрьской улице украинские писатели Степан Тудор и Александр Гаврилюк и польская писательница София Харшевская. И в это же время сверкнуло яркое пламя взрыва…
…Спустя пять лет, тихим июньским вечером 1946 года, группа советских писателей Львова пришла на Лычаковское кладбище, чтобы почтить память двух своих погибших товарищей: Александра Гаврилюка и Степана Тудора. Тело Софии Харшевской так и не было найдено. Быть может, её останки похоронили в какой-нибудь из братских могил первых безымянных жертв фашистских бомбардировок Львова… Собственно говоря, никакой гражданской панихиды в прямом смысле этого слова не было. В тихих разговорах, которые вели между собой друзья погибших, раскрывались живые человеческие черты этих представителей революционной западноукраинской литературы. Мы, не знавшие лично покойных, поняли из воспоминаний товарищей, что Тудор и Гаврилюк обладали прекрасными человеческими качествами, что они внесли большой вклад в литературу.
На книжных прилавках Львова появилась выпущенная издательством «Вільна Україна» книга Александра Гаврилюка «Берёза». На её обложке за чёрной решёткой хищный силуэт белого орла, терзающего лежащего человека. От первой до последней строки своей «Берёза» автобиографична. В этой книге сын крестьянина-бедняка из Полесья Александр Гаврилюк раскрывает перед нами страшный быт Берёзы-Картусской — кровавого застенка буржуазной Польши. До сих пор название «Берёза» является символом полицейского террора, который насаждали в довоенной Польше пилсудчики. Этим словом люди нынешней свободной Польши пользуются как политическим термином, разящим реакционеров, стремящихся реставрировать прошлое.
«…Молодой поэт путешествует. Крепкая цепочка твёрдо охватывает руки. Рядом, на скамье, сидит полицейский с винтовкой на коленях. Окна вагона затянуты сплошной пеленой белого инея. На дворе лютый мороз» — так начинается книжка Александра Гаврилюка, написанная кровью сердца. Волнующая повесть о себе, о своих страданиях и о мучениях целого народа, для устрашения которого фашистский диктатор Пилсудский особым приказом создал в 1934 году Берёзу.
«Идёт поезд, — продолжает Гаврилюк. — Арестованный знает: его везут не заточить, не покарать, не изолировать от мира. Его везут не попросту убить. Нет, его везут сломить. Ему создадут такие условия, в которых его революционная закалка, его благородство, преданность, верность должны раскрошиться, как комок в жерновах, распасться, как пружина в огне. Для этого создана Берёза».
Александр Гаврилюк раскрывает перед читателем весь дьявольский замысел пилсудчиков, поддерживаемый церковниками и претворённый в жизнь в повседневной практике лагеря Берёза-Картусская. Палачи добивались того, чтобы из Берёзы могли выйти люди, изменившие собственным идеалам, отказавшиеся раз и навсегда от революционной борьбы, запуганные и сломленные.
В незабываемые сентябрьские дни 1939 года участники великого освободительного похода Красной Армии, двигаясь к Бугу, попутно распахнули и ворота Берёзы. В те дни мы видели на дорогах западной
Белоруссии и в пышных хоромах замка князей Браницких в Белостоке, где готовились акты Народного собрания, немало последних узников Берёзы, освобождённых советскими людьми. Внешне они напоминали выходцев с того света, но в их глазах был неугасимый огонь жизни, непокорённости и гордости, — тюремщики Берёзы не смогли задушить в них чувства революционного долга. С таким огнём в глазах и огромной жаждой работать для своего освобождённого народа появился во Львове и Александр Гаврилюк.
Перед самой войной он опубликовал в Киеве сборник новых стихов, а в нём поэму «Песня Берёзы». Весной 1941 года польские революционные писатели во Львове опубликовали в «Альманахе Литерацком» отрывок из повести Гаврилюка под названием «Конец Берёзы». Целиком повесть пришла к читателю лишь в наши дни, и, как всякое произведение, выстраданное автором, написанное кровью сердца, нисколько не устарела. Сегодня память человеческая хранит страшные картины быта Освенцима, Майданека, Треблинки, Бухенвальда и многих других застенков гитлеровской Германии, созданных фашистскими убийцами для поддержания их режима и удушения всякого стремления к свободе. Но всё то ужасное и незабываемое, что знаем мы о фашизме в действии, нисколько не ослабляет сегодня силы воздействия книги «Берёза». Невольно мы обращаем мысли к тридцатым годам, видим, как прорастали семена фашизма. К сожалению, ещё не все произведения Гаврилюка известны широкому советскому читателю, например «Поэма о петле» — гневное обличение капитализма.
Ближайшим другом Александра Гаврилюка был писатель-атеист Степан Тудор-Олексюк. Будучи солдатом австрийской армии, он в 1915 году попал в плен и несколько лет работал на Украине в Шполе, Киверцах, Березняках, Касперовке. Там Степана Тудор а застала Октябрьская революция. Он пишет в автобиографии: «Пережив мартовскую и Октябрьскую революции на Украине, убедился в глубокой правдивости политики партии Ленина и этому убеждению оставался верен в своей общественной и литературной работе».
Эта верность убеждениям определяла всю его деятельность— он учительствовал в городе Черткове и вёл там революционную работу, преследуемый шпиками. Степан Тудор восстановил уездную организацию Коммунистической партии Западной Украины в Чертковщине, вследствие чего с 1927 года для него как учителя двери школы были закрыты. Со временем во Львове Степан Тудор издаёт и редактирует журнал группы пролетарских писателей Западной Украины «Вікна». Журнал, впоследствии закрытый польской полицией, рассказывал читателю Западной Украины правду о Советском Союзе. Не случайно сотрудников журнала травили и польские жандармы, и украинские националисты.
В 1936 году Степан Тудор был одним из организаторов состоявшегося во Львове антифашистского конгресса деятелей культуры.
Украинским националистам было хорошо известно об участии Степана Тудора в подготовке конгресса, так обеспокоившего их берлинских хозяев. Бандиты из ОУН знали также, что Степан Тудор по поручению коммунистической партии произнёс на этом конгрессе речь об угнетении украинской культуры при буржуазно-польском господстве. Они знали, что с 19 сентября 1939 года, ещё до провозглашения на западноукраинских землях Советской власти, Степан Тудор был председателем революционного комитета, а затем — членом временного управления Золочева и, наконец, депутатом Украинского Народного собрания, принявшего постановление о воссоединении Западной Украины с Советским Союзом.
Планы экспансии на Восток, в частности планы нападения на Советский Союз, выношенные нацистскими главарями, активно поддерживали руководители греко-католической униатской церкви. В «Календаре миссионера» на 1942 год, изданном в Жовкве, под Львовом, на обложке изображена богоматерь с младенцем. А кончается календарь статьёй «Важнейшие события», в последних строках которой читаем: «Дня 30 июня немецкая армия вошла в княжий город Львов. Мы были свободны и от всего сердца восклицали: «Да здравствует немецкая армия! Да здравствует Гитлер!»»
Даже если бы мы не знали ничего больше из декларации святых отцов, то и этих строк было бы достаточно для того, чтобы навеки заклеймить униатскую церковь, верой и правдой служившую гитлеровскому фашизму.
Степан Тудор отчётливо и ясно представлял себе, что такое греко-католическая церковь, руководимая Ватиканом, и каковы её политические цели на западноукраинских землях. Зная многие тайны этой церкви, зная стяжательский, хищнический быт её священнослужителей из ордена василиан[1], Степан Тудор считал своей прямой обязанностью гражданина и писателя рассказать правду народу о том, что он знал.
Ещё в 1928 году в сборнике «3 литературного життя на Радянській Україні», изданном во Львове, Степан Тудор-Олексюк опубликовал свой рассказ «Куна» — рассказ, действие которого, как следует из подзаголовка, «происходит на путях революции». Спасаясь от мести революционного крестьянства, батюшка Тихон прячется на колокольне. Другой же его коллега — «известный на весь уезд богатей отец Христич» поднял своё сытое, кулацкое село Скиданивкана коммуну. «Землемеров со степи прогнали, волостного председателя комитета незаможных крестьян на месте затолкли, с водой пустили. Разъезжает о. Христич на белом коне, золотой крест на груди, настоящий крестоносец. Зазвонили колокола в церквах, загудело громкое слово скидановецкого батюшки, призывая против коммуны».
Но этот ранний, забытый сейчас рассказ Степана Тудора был только первой разведкой на подступах к большой теме, которую писатель разрабатывал в своём романе «День отца Сойки». Он затратил много труда, перечитал множество книг и архивных документов, стараясь подойти к решению главной задачи во всеоружии. Работа Степана Тудора не ускользнула от внимания украинских националистов, свивших себе гнездо во Львове.
Когда, выражаясь словами отцов василиан, «дня 30 июня немецкая армия вошла в княжий город Львов», помогать ей стала организованная украинскими националистами полиция. На счету у националистических бандитов, навербованных в состав этой полиции, тысячи истреблённых и выданных немцам мирных жителей Львова. Один из первых патрулей полицейских по заданию своего командования получил наряд разыскать и арестовать Степана Тудора. Полицейские, ворвавшиеся в его квартиру, не знали, что Тудор погиб от немецкой бомбы в первый же день войны. Но приказ начальства они выполняли ревностно и доставили все архивы покойного писателя в комиссариат полиции.
Шеф полиции, которому были сданы архивы, прочитав рукопись романа «День отца Сойки», понял, какую опасность этот роман представляет для руководителей униатской церкви. В полиции часть романа уничтожена вовсе.
После освобождения Львова Советской Армией рукопись в таком виде и была извлечена из архива полиции. Потребовалась большая, очень кропотливая работа литераторов Петра Козланюка и Михаила Марченко, чтобы подготовить её к печати. Действие романа часто прерывается, строки точек и сноски поясняют: «Потеряно приблизительно пять страниц машинописного текста». Но эти отдельные пропуски в романе Тудора не в состоянии нарушить архитектонику повествования и не могут ослабить силу авторского замысла.
Герой романа греко-католический священник Михаил Сойка начинает свой день, как только начинает светать. День этот — один из первых дней декабря 1931 года — Степан Тудор предлагает раскрыть, «словно окно, из которого читатель увидит современную действительность, часть бурного потока, освещённого скупым декабрьским солнцем».
Сперва действительность, окружающая отца Сойку, кажется очень далёкой от сравнения её с бурным потоком. Низенькие потолки, анфилада комнат, заставленных мебелью в стиле барокко, бой старинных часов, тихое перешептыванье прислуги — всё это создаёт в представлении читателя старосветскую обстановку мещанской скуки и прозябания. Читатель, пожалуй, уже готов обвинить автора в малозначительности темы его романа. Но вот, совершив обряд утреннего купания в приспособленной для закалки организма ванной комнате, сухопарый, весь похожий «на хищника в прыжке» отец Сойка едет причащать умирающего сельского богатея Гайдучка.
Казалось бы, недалёк и весьма прозаичен путь настоятеля прихода Новой Климовки к своему прихожанину. Разве только картина просыпающегося, занесённого снегом села и краткие характеристики его обитателей могли бы отвлечь внимание. Но, обрывая сюжетную нить повествования, Степан Тудор вводит читателя в биографию героя. Он рассказывает о мотивах, которые побудили Михаила Сойку принять сан священнослужителя. Мы видим его молодым богословом на площадях и в библиотеках старого Рима. Вместе с молодым Сойкой читатель перелистывает историю папства от его возникновения до тридцатых годов XX века. Летопись мрачных времён инквизиции, поддерживавшей незыблемость папского престола, органически входит в сюжетную ткань романа.
Теоретические искания молодого Сойки в учебных заведениях Ватикана, практические занятия по философии католицизма не приводят его, однако, в лагерь ослеплённых религиозных фанатиков. Практический, кулацкий ум Михаила Сойки повсюду ищет ответа на один вопрос: «А что на этом можно заработать?» И под фресками знаменитой Сикстинской капеллы в Ватикане Сойка думает об одном — о пшенице, о мельнице, о каменоломнях… Вовсе не случайно «неудержимый захватчик, начало и конец всех завоевателей, могучий Саваоф», взлетающий к сводам Сикстинской капеллы, неотвязно соединялся в представлении Сойки с образом его деда контрабандиста Петра, о котором ходили легенды, что он, схватив подстреленного пограничниками быка, взвалил его себе на плечи и принёс домой.
Подготовляя в Риме теоретическую богословскую работу о взаимоотношении между верой и знанием, молодой Сойка старался найти в своих исследованиях прежде всего утилитарный, практический смысл, который помог бы ему в личном обогащении. Кажется, что многочисленные противоречия, которые находит Сойка в старинных манускриптах, при чтении теологических работ его современников вот-вот бросят его в лагерь воинствующих атеистов, — настолько очевидно превосходство современной материалистической мысли над закостенелостью религиозных представлений. Но Сойка чувствует, что «на этом можно хорошо заработать», и все его сомнения прячутся глубоко в хитрой, расчётливой его голове. Буквально «пресыщаясь богом», ради соображений религиозной карьеры он подавляет в самом себе всякие колебания и завоёвывает большой авторитет у своего покровителя, иезуита-итальянца монсеньёра Д’Эсте.
Степан Тудор очень тонко показывает весь внутренний процесс перерождения отца Сойки: «Сколько раз возвращался потом воспоминаниями в эти времена и никогда не смог осознать, когда в нём начался этот невидимый процесс, когда внутренняя его опустошённость, окостенелые чувства обиды и отвращения начали оплывать холодными как лёд каплями умозрительных выводов и калькуляций, переплавляться в холодный, добытый церковью опыт веков, который должен был служить сойкам…»
И молодой богослов Сойка уже в начале своей жизненной карьеры, в кельях Ватикана, с удовольствием повторяет один из староиндийских законов Ману: «Господь сотворил разные классы людей из разных частей своего тела: браминов — из головы, чтобы знали его тайны и открывали их несознательным в случае опасности; воинов — из крови своего сердца, чтобы были горячи, как она, и не знали страха смерти; а нечистых париев — из задних частей своего тела, чтобы были нечисты, как они, чтобы жили лишённые гордости… Так хочет господь, чтобы нижние слои покорялись высшим и чтобы никогда не возникала в их головах противная мысль. И чтобы это было неизменно, как неизменно приходит после зимы весна, а после лета — осень…»
Эта философия, хотя и заимствованная из чужой религии, полностью устраивает Сойку, который отрешившись от сентиментальных заблуждений юности, решительно шагает по пути личного благополучия, какой бы ценой ни было оно добыто. Начиная свои философские изыскания, Сойка ещё недостаточно ясно представлял себе все ухищрения иезуитской пропаганды, «неуловимой, как ртуть, и как она, проникающей».
Но приходит время, и эта тайна перестаёт существовать для Сойки. Его духовный отец и меценат монсеньёр Д’Эсте, хитрый и умный представитель ордена иезуитов, фанатичных защитников папского абсолютизма, давно и тщательно следил за созреванием своего питомца, с которым он впервые столкнулся во Львове. И когда Сойка «познал уже механику живого бога с формулами измерений и орудования божьей силой, подобно тому, как орудуют силой горного водопада, претворяя её в напряжение электрического тока», мировые события ускорили принятое монсеньёром Д’Эсте решение относительно дальнейшей судьбы его воспитанника. В России вспыхнула революция. Ватикан поставлен перед лицом больших исторических преобразований, к которым он должен определить своё отношение.
Здесь действие романа «День отца Сойки» приобретает особенный интерес. В разговоре отца Сойки с монсеньёром Д’Эсте выясняется, что папский Рим ревниво следит за развёртыванием революционных событий на Востоке. Верный слуга Ватикана монсеньёр Д’Эсте отнюдь не склонен скорбеть о судьбе православной церкви, авторитет которой рушится на глазах. Он говорит: «Вот прибывают к нам первые вести о том, что в огне революции зашаталась схизматическая церковь[2], что революционная масса относится с большой ненавистью к представителям русского духовенства, считая, что жандарм и священник — наиболее презираемые личности свергнутого режима, наиболее ненавистные… Народ говорит: «Жандарм и поп — один недуг!»»
Однако, осуждая православную церковь, монсеньёр Д’Эсте стремится прежде всего извлечь из создавшегося положения выгоду для католической церкви. Д’Эсте верит, что ненависть русского народа к его духовенству будет расти, что она «как пожар пройдёт по безграничным просторам российских земель, уничтожит там схизматический недуг, выжжет этот вид прегрешений и блуда в вере, как выжигается зло злом и адский блуд — огнём пекла».
Михаил Сойка спрашивает:
— И там возникнет религиозная пустыня?
— Нет, милый, — спокойно отвечает своему воспитаннику монсеньёр Д’Эсте. — Опыт прошлого учит нас, что масса боится религиозной пустыни. Масса скоро затоскует по новой церкви. А кто же больше подготовлен к оправданию этих ожиданий, чем святая католическая церковь? Кто более призван к успокоению тех надежд на просторах Российского государства, чем столица святого Петра, чем святая воля Рима?
И здесь монсеньёр Д’Эсте обращается к отцу Сойке со следующими словами: «Захватить весь большой Восток Европы, протянуть руки к Уралу, в глубь Азии, далеко-далеко к Дальнему Востоку, к берегам Тихого океана! Привести под опеку святой церкви, апостола Петра все азиатские народы! Чтобы один руль и воля, чтобы один пастырь и одно стадо!.. «Чтобы один бог на земле!..» Далёкий это, на сотни лет рассчитанный процесс, но путь к нему открыт. И представим себе, что он победит в первые века в границах Русского государства, среди народов России, — сто шестьдесят миллионов верующих! Разве мало этого? Разве перспектива такого приобретения не пьянит сердце верного сына церкви?»
Однако, увлечённый идеей захвата новых «подмандатных Ватикану» территорий, монсеньёр Д’Эсте, а с ним и молодой Сойка побаиваются, как бы революция не выплеснулась за пределы России. Сойка чувствует, как растущий гул разносится по миру подобно половодью, как ширится страшный крик, грозящий гибелью «церквам, богам, сойкам… И сойкам тоже… И сойкам тоже…».
Монсеньёр Д’Эсте сдержанно сообщает своему воспитаннику, что его хотел бы видеть прелат Лотти из конгрегации пропаганды веры[3].
Живущий вместе с Сойкой в маленькой монастырской келье брат Альберто рассказывает непосвящённому богослову о «пропаганде». Под её руководством работают в Риме сотни служащих в рясах, тысячи связных снуют между Римом и провинциями, десятки тысяч миссионеров путешествуют по всей земле, пробиваясь в самые далёкие пустыни. Обрабатывают там сердца самых малых детей божьих, наивных дикарей, чтобы сделать из них послушные орудия христовой правды и власти Рима.
Брат Альберто сообщает Сойке, что у работников конгрегации пропаганды веры «разумное правило»: не стесняться в выборе средств и прежде всего добиваться расположения властителей, ибо «нет кратчайшей дороги к сердцам и сокровищам верных».
Вопреки ожиданию Сойки, прелат Лотти оказался говоруном и шутником. В дружеской непринуждённой беседе с неофитом Сойкой он как бы старается подчеркнуть, что ничто человеческое ему не чуждо, даже искусно приготовленные макароны. Но в лоб заданный Сойке вопрос, знаком ли тот с научным социализмом, подсказывает читателю, что прелат Лотти не так уж безобиден, как кажется с первого взгляда. Читатель понимает, что это опасный враг.
Лотти советует Сойке… изучать научный социализм и даже на время пассивно поддаться основам этого материалистического учения. Но он советует делать это отнюдь не для того, чтобы Сойка из поборника религии стал социалистом. Замысел его более хитрый. «Вы войдёте в самые основы этой теории, — поучает оторопевшего Сойку прелат, — узнаете и ощутите её до глубины и если захотите потом её опровергнуть, а вы захотите этого, то ударите в самый корень социализма и раните его не на минуту, а насмерть!»
Таким напутствием и кончается первая часть интересного философского романа Степана Тудора, к содержанию которого неспроста проявили такое пристальное внимание чины националистической украинской полиции во Львове, верные наёмники немецких оккупантов…
Чем же объяснить, что писатель-революционер Степан Тудор, тесно связанный на протяжении многих лет с коммунистической партией, посвятил столько сил и времени созданию романа о греко-католической церкви?
Случилось так, что редакция журнала «Вікна», которую возглавлял Тудор, одно время помещалась на площади святого Юра во Львове. Выходя из подъезда кирпичного дома редакции, Степан Тудор неизменно видел перед собой резко вырисовывающийся на фоне розоватого предвечернего львовского неба силуэт величавого собора святого Юра — религиозного центра всей униатской церкви Западной Украины. Рядом с собором, за кирпичной стеной старинной кладки, высились палаты митрополита.
Степан Тудор знал, что там в одной из комнат вот уже много лет сидит прикованный к своему креслу тяжёлым недугом глава этой церкви граф Андрей Шептицкий, вокруг личности которого с первых же дней его духовной карьеры угодливые попы-униаты, монахи, прихожане создавали ореол святости, славы и лживых восхвалений.
Для большинства современников был загадкой крутой поворот блестящего уланского офицера к духовной карьере. Выходец из старинного польского рода, завсегдатай блестящих салонов австрийской столицы и парижских гостиных, граф Андрей Шептицкий внезапно ушёл в отставку. Пышный офицерский мундир на его могучей фигуре сменила скромная ряса монаха ордена василиан.
В восьмидесятые годы прошлого века на землях Западной Украины австро-венгерская Вена и папский Рим объединёнными усилиями пытались решительно выкорчевать давние симпатии украинцев-галичан к России, к русскому народу.
Наступательные действия против свободолюбивых галицийских украинцев, и в первую очередь против интеллигенции, предпринимались униатской церковью, преданным авангардом Ватикана в его замыслах продвижения на Восток. Этот замысел был не фантазией романиста Тудора. Он выражен достаточно недвусмысленно папой Урбаном VIII: «Надеюсь, что с вашей помощью, мои рутепы (украинцы. — В. Б.), будет возвращён нам Восток!»
Вот для этой-то политической миссии родовитый аристократ, офицер австро-венгерской армии Андрей Шептицкий и надел рясу. На приёме в Ватикане с ним ведёт напутственные разговоры папа. С молниеносной быстротой Шептицкий становится епископом и вицемаршалом Галицийского сейма и, наконец, в 1900 году — главой всей греко-католической церкви. Он остаётся её бессменным митрополитом на протяжении долгих десятилетий. Андрей Шептицкий — опытный дипломат, отлично умевший скрывать свои далёкие политические цели под маской доброго мецената.
С одной стороны, он жертвовал приобретаемые им от эксплуатации прикарпатских лесов средства на создание больниц и бурс-общежитий для украинской молодёжи, с другой стороны, стремился ввести целибат (безбрачие духовенства), пытаясь приостановить рост украинской интеллигенции из среды духовенства, при-грезал под крышей своих палат в качестве управляющего имениями митрополии главаря украинских националистов, германского шпиона ещё со времён первой мировой войны Андрея Мельника по кличке Консул Первый.
В палатах митрополита Шептицкого во время немецкой оккупации Львова (1941–1944 год) среди почётных посетителей, которых принимал у себя «князь церкви», были шеф гитлеровского абвера адмирал Вильгельм Канарис, губернаторы дистрикта Галиция бригаденфюреры СС Карл Ляш и Отто Вехтер, шеф гестапо бригаденфюрер СС Катцман, полковник абвера Альфред Бизанц, «фюреры» украинских националистов и многие другие видные чины гитлеровского рейха. С ними часами задушевно беседовал Андрей Шептицкий, согласовывая совместные обращения к народу Галиции, хотя прекрасно знал, что руки его гостей обагрены кровью убитых и замученных ими украинцев.
Военные цели гитлеровской Германии во второй мировой войне во многом совпадали с замаскированными религиозной фразеологией политическими устремлениями папского Рима, верным слугой которого была возглавляемая Шептицким униатская церковь. У тех и других было одно стремление — на Восток. Митрополит Андрей Шептицкий по заданиям германского генерального штаба проводил в широких кругах украинского населения активную работу, направленную во вред украинскому национально-освободительному движению, всячески препятствовал революционным стремлениям галицийских украинцев к воссоединению с Советской Украиной.
В 1918 году сведённая в военные формирования галицийская молодёжь, вместо того чтобы воевать за независимость Западной Украины, её воссоединение с Советской Украиной, была вовлечена своим националистическим, контрреволюционным офицерством и попами-униатами в поход на Киев. Благословляемая митрополитом, она пошла войной на Советскую Украину.
А тем временем Святой Юр под эгидой Шептицкого плёл тончайшую паутину сложных политических комбинаций, в которую попадались тысячи наивных душ молодых украинцев-галичан.
Думая о католицизме, о проникновении его на Восток, митрополит Шептицкий, как бы подслушав советы прелата Лотти из романа Тудора, знакомится с научным социализмом. Накануне смерти Шептицкого в его кабинете на полках богатой библиотеки можно было видеть вместе с папскими буллами и собрание сочинений Маркса и Энгельса, и сочинения Ленина, и даже… «Краткий курс истории ВКП(б)». Сидя в своём уютном кресле-троне, он читал «Анти-Дюринга», «Диалектику природы» и «Капитал». Читал и перечитывал для того, чтобы, зная основы научного социализма, всеми силами своего разветвлённого церковного аппарата бороться против «опасного» учения, всё больше и больше проникавшего в города и сёла Западной Украины и поднимавшего народ на борьбу с захватчиками.
Таким образом, в последнем романе Степана Тудора, «День отца Сойки», мы наблюдаем удивительное проникновение художественного замысла в реальную действительность. Глубокий и вдумчивый художник, отлично знающий жизнь бедного, закабалённого украинского крестьянина, который всё чаще и чаще обращал свой взгляд в сторону Советского Союза, Степан Тудор видел, какую разрушительную, деморализующую работу ведут в народе тихие и незаметные на первый взгляд «святоюрские мыши и крысы» — посланцы графа Шептицкого и Ватикана.
Многие эпизоды романа «День отца Сойки» рассказывают, как ведёт свою подрывную работу отец Сойка. Заботясь о личном процветании, о приобретении новых мельниц, сенокосов, стад скота, одержимый лихорадочной страстью обогащения, выросшей из девиза его молодости: «а что на этом можно заработать?», отец Сойка «борется с коммуной» в своём приходе. Он окружает себя кулаками и с их помощью пытается парализовать всякие действия прогрессивных слоёв села, ведущих крестьянство по пути просвещения и активной борьбы с поработителями.
Образ живучего, цепко хватающегося за жизнь кулака-мироеда, лучшего прихожанина отца Сойки — Гайдучка хорошо выписан Степаном Тудором в его романе. Несколько раз собирается Гайдучок умирать и зовёт отца Сойку, но всякий раз внешние, не имеющие даже прямого отношения к состоянию его здоровья обстоятельства задерживают его на этом свете. Последний раз Гайдучка «воскресила» его принёсшая ягнят овца. Умирающий слышит блеяние новорождённых ягнят и встаёт со смертного одра.
Эта сцена, отлично написанная Тудором, помогает читателю представить себе ближайших помощников отца Сойки. Все они — и «святоюрская мышка» дьякон Цвень, и кулаки Гайдучок, Гелета, Сливка являются, как откровенно выражается сам отец Сойка, его «жандармерией». Они-то и помогают отцу Сойке выполнять данные монсеньёром Д’Эсте и прелатом Лотти заветы продвижения на Восток и охраны завоёванных уже Римом земель от «тлетворного» влияния, идущего из Советского Союза.
Читатель видит отца Сойку в романе Тудора в состоянии постоянного напряжения и собранности. Священник, если прибегать к военной терминологии, находится в состоянии «мобилизационной готовности № 1». Каковы же причины, заставившие отца Сойку уже тогда, задолго до войны, вести себя так агрессивно и судорожно цепляться за свои позиции в Климовке и окрестных подольских сёлах?
Степан Тудор лишь изредка, да и то намёками, вскрывает эти причины. Мы вправе говорить о них более определённо. В начале тридцатых годов за Збручем, в нескольких километрах восточнее земель, на которых, усыпляя народное сознание, действовали отцы сойки, Советской властью в массовых масштабах стала проводиться коллективизация. Дальновидные политиканы из Ватикана прекрасно понимали, что массовая коллективизация, а с ней и ликвидация кулачества как класса, по существу, означает уничтожение той основной социальной базы, на которую мог бы ещё в какой-то мере рассчитывать папский Рим, мечтая о продвижении на Восток. С ликвидацией кулачества как класса исчезают последние надежды на буржуазную реставрацию в Советском Союзе, а значит, и надежды на «мирное» проникновение за Збруч. Советские органы государственной безопасности и пограничные войска зорко берегут советские рубежи, уничтожают один за другим шпионские аванпосты на советской стороне Збруча. Поэтому всё чаще речь идёт о неминуемой войне с Советским Союзом. Активизируются все отряды католицизма, и в первую очередь приводится в состояние боевой готовности униатская церковь, священнослужители которой для удобства проникновения в души верующих украинцев говорят на их языке. Всё очевиднее для Рима становится необходимость сделать греко-католическую церковь ещё более действенным орудием борьбы против зреющих революционно-демократических настроений.
Седобородый граф в мантии митрополита созывает в свою палату на Святоюрской горе самых «надёжных» представителей галицкой буржуазной интеллигенции и духовенства.
Оставляя в книге посетителей свои автографы и целуя затем морщинистую, дряблую руку «князя церкви», возле его трона рассаживаются: судебный советник в отставке Алексей Саляк, один из бывших руководителей «Украинских сичевых стрельцов», сражавшихся под знаменем Габсбургов в первую мировую войну, доктор Микола Галущинский, священники Пётр Голинский и Иосиф Раковский, лица светские — Роман Гайдук, Алексей Мельникович и представительница верующих католичек, исступлённо обожествляющая Шептицкого Мария Янович.
Митрополит по-отечески благословляет каждого из них и затем предлагает подписать программное заявление об организации «Украинской католической народной партии». Он говорит, что идеологическую подготовку к созданию такой партии можно считать завершённой. Она проводилась на протяжении нескольких лет в католических изданиях, финансируемых Шептицким, «Новая заря» и «Правда». Митрополит выражает надежду, что новая партия сможет довольно быстро занять видное место в общественной жизни Галицин.
Приглашённые расписываются в программном заявлении «за организационный комитет» и датируют заявление октябрём 1930 года. Правда, кое-кого удивляет, что среди подписей нет имени главного вдохновителя и организатора католической партии — самого графа Андрея Шептицкого, но «князь церкви», создавая ещё одну фалангу воинствующего католицизма и мышеловку для поимки оппозиционно настроенных к Польше галичан, остаётся и на сей раз верен своей излюбленной манере — быть в тени и дирижировать незаметно для широких масс, через подставных лиц.
Так во Львове, городе трёх митрополий Ватикана — римско-католической, греко-католической и армяно-католической, появляется ещё один центр для воздействия на общественно-политическую жизнь галичан — «Украинская католическая народная партия».
Для того чтобы придать популярность новой, создаваемой с соизволения Ватикана партии и утвердить в народе мысль о её искренней оппозиционности к правительству Речи Посполитой, львовская полиция конфискует первое издание программного заявления. Митрополит Андрей Шептицкий звонит официальным чинам полиции, обращается в Варшаву и конечно же добивается отмены цензурного запрета. Но цель достигнута двоякая: широким кругам украинцев становится известно, что поляки недовольны новой затеей Шептицкого, а это значит, что «Шептицкий защищает украинцев». Так, во всяком случае, пытаются истолковать происшедшее подголоски митрополита. Кроме того, на новом издании программного заявления появляется строчка: «После конфискации — второе издание». Она придаёт затее Святого Юра характер сенсации. А сенсация — это ведь залог популярности…
Восьмой пункт программного заявления проливает свет на идеологические основы создаваемой партии: «В общественно-экономической политике стоим на позициях сохранения хозяйственного равновесия и общественной гармонии и в свою очередь со всей решительностью осуждаем идею классовой борьбы».
Уже один этот пункт вполне характеризует кулацко-реакционную сущность новой партии. Её более далёкие политические цели были скрыты религиозно-исторической демагогией в девятом и десятом пунктах: «Считая христианско-католическую религию основой всечеловеческой культуры и национального прогресса, стремимся обеспечить полную свободу католической церкви, охраняемую конкордатом апостольской столицы, стремимся проводить соответствующее влияние на воспитание молодёжи и общественную мораль, в то же время боремся с течениями бесконфессионности[4], вольнодумства, масонства и сектантства.
…Верные исторической миссии и национальной традиции нашей земли, хотим быть посредником между Западом и Востоком, принимая от первого и передавая второму культурные ценности католического мира».
Такова была вуаль из высокопарных фраз, наброшенная Ватиканом на действительные политические цели «Украинской католической народной партии». Её воинствующую программу были призваны выполнять под руководством дряхлеющего «князя церкви» отцы сойки, проведшие свои молодые годы в Риме и нашпигованные советами прелатов из конгрегации пропаганды веры.
Таково соотношение исторической правды и созданного талантливым художником романа.
Много воды утекло со времени действия повести «Берёза» и романа «День отца Сойки».
«Посредники между Западом и Востоком» — священнослужители униатской церкви и активные деятели «Украинской католической народной партии», выполняя давнюю мечту папского Рима, ринулись на захваченные гитлеровцами территории — одни в качестве миссионеров, другие, пропев осанну Гитлеру, капелланами в сформированную украинскими националистами дивизию СС «Галичина». Все они стали свидетелями её сокрушительного разгрома и вместе с остатками этой дивизии метнулись на Запад, поближе к апостольской столице, подобно тому как в молодости бежал туда из Львова, спасаясь от русской армии, молодой богослов, герой романа Тудора отец Михаил Сойка. Так и не удалось увидеть воспитанникам монсеньёра Д’Эсте и прелата Лотти берега Тихого океана…
С марта 1946 года униатская церковь перестала существовать, а верующие галичане, упразднив на своём соборе Брестскую унию, раз и навсегда порвали с католицизмом, вызвав этим решением не стихающий до сих пор гнев Ватикана.
Включение германо-фашистскими оккупантами Львова в состав «генерал-губернаторства» произошло вопреки надеждам украинских националистов, стремившихся образовать если не «самостийную украинскую державу», то хотя бы протекторат. В надежде на это они сколотили для передовых частей вермахта два диверсионно-разведывательных батальона — «Нахтигаль» [5] и «Роланд». Националистические террористы и предатели подвизались также на нацистской шпионской службе, работали переводчиками и агентами в штабах, в гестапо, были глазами и ушами немецкой администрации, двигавшейся за гитлеровскими войсками на восток.
Рассказы о том, что происходило во время оккупации, широко расходились по Львову. Жители говорили о массовых казнях, о том, как гитлеровцы вешали заложников на Краковской площади и под Тремя Каштанами. Они вспоминали, как тысячи полуголых, избитых людей провозили на открытых трамвайных платформах для истребления на Пески, за предместье Лычаков, как сжигали потом их трупы. Рассказывали, как гитлеровцы уничтожали огнём целые кварталы Львовского гетто.
Но была одна трагическая и загадочная история оккупационных лет, о которой говорили нехотя, вполголоса, неуверенно и с оглядкой, так, будто кто-то из прямых участников её находился рядом, мог услышать и покарать слишком разговорчивого информатора. Это была история исчезновения большой группы Львовской интеллигенции. Даже близкие родственники погибших в одну ночь львовских учёных говорили об этой страшной для них ночи весьма неохотно, будто боялись мести за такие рассказы.
Занимаясь расследованием гитлеровских зверств, мы долго не могли понять, где кроется причина этой запуганности.
…Однако по мере того, как фронт передвигался на запад и даже для самого осторожного обывателя становилась очевидной неизбежность близкого разгрома Германии, завеса, прикрывавшая страшные подробности исчезновения учёных, постепенно отодвигалась и псе чаще на трёх языках мы слышали от старожилов Львова: «То була страшна масакра[6]!», «То, проше пана, было жахливе мордерство!», «Это было ничем не оправданное злодейское убийство!»
Теперь мы знаем достоверно, что произошло во Львове в трагическую ночь с 3 на 4 июля 1941 года, вскоре после того, как на рассвете 30 июня авангардные части гитлеровской армии ворвались во Львов.
В ту ночь были захвачены в своих квартирах н арестованы гитлеровцами следующие лица: известный стоматолог профессор Антоний Цешинскнй; хирург доцент Владислав Добржанецкий; патологоанатом и терапевт профессор Ян Грек; окулист Ежи Гжендельский; доцент Ветеринарного института Эдмунд Хамерский; хирург профессор Генрих Хилярович; правовед профессор Роман Лонгшам де Берье; профессор математики Антоний Ломницкий; гинеколог Станислав Мончевский; профессор Витольд Новицкий; профессор Тадеуш Островский; профессор Политехнического института, прекрасный знаток карпатских нефтяных месторождений Станислав Пилят; крупный педиатру Станислав Прогульский; профессора Роман Ренцкий, Роман Виткевич, Владимир Круковский, Адам Соловей; знаток судебной медицины профессор Владимир Серадзский; профессора Владимир Стожек, Казимир Ветуляни и Каспар Вейгель.
Кроме того, в квартире профессора Островского вместе с её хозяином были захвачены и вывезены затем на сборный пункт: жена профессора, учительница английского языка гражданка США Кетти Демкив, ординатор госпиталя Станислав Руфф вместе с женой и сыном Адамом — инженером-химиком.
Из квартиры профессора Яна Грека были взяты жена профессора и академик, известный польский литератор и член Союза советских писателей Украины Тадеуш Бой-Желенский.
Из квартиры профессора права Романа Лонгшама де Берье гитлеровцы выволокли и бросили в машину трёх его сыновей. Подобная участь постигла двух сыновей профессора Стожека и сына профессора Новицкого— военного врача, который был незадолго перед этим интернирован советскими войсками, а затем вернулся во Львов, к отцу.
Один из лучших польских знатоков права, потомок гугенотов, поселившихся в Польше, учёный с мировым именем Роман Лонгшам де Берье был делегатом Международного конгресса по сравнительному праву в Гааге в 1922 году и съезда славянских юристов в Братиславе. Став профессором Львовского университета, Лонгшам де Берье с осени 1929 года и до гитлеровского нападения на Советский Союз преподавал сравнительное гражданское право различных государств. Он установил тесные дружеские контакты с профессорами Харьковского юридического института и всесоюзной Академией наук. Вместе с делегацией учёных Львова он побывал в Москве на научной юридической сессии.
Жена профессора, до его исчезновения весёлая, живая женщина, состарившаяся в течение одной ночи, говорила нам позже: «Такого парада, как я, пожалуй, никто в мире не принимал. Когда их выводили, я стояла в дверях. Сначала шёл муж, потом старший сын, потом второй, потом третий. Шли, глядя на меня…»
В 1936 году автор трёхсот семидесяти одной научной работы, стоматолог, имеющий мировую известность, профессор, доктор медицины Антоний Цешинскнй как пионер мировой стоматологии на конгрессе ФДИ («Федератион донтайр интернационале») в Брюсселе был награждён Большой золотой медалью имени В. Д. Миллера и Почётным дипломом. Эту золотую медаль весом двести пятьдесят граммов и диплом, вручённый ему от двадцати восьми государств, в том числе и от Советского Союза, небрежно опустил в свой карман пришедший арестовывать профессора гитлеровский офицер.
Свидетели этой сцепы — вдова профессора Розалия Цешинская и сын профессора, доктор Томаш Цешинский, воскрешая подробности той ночи, рассказали мне: «Когда Антоний Цешинский надевал пиджак, мы дали ему носовой платок и пару носков. Офицер жестом запротестовал, давая понять, что это профессору не пригодится». Когда Розалия Цешинская протянула мужу бутылочку с лекарством дигиталис, которым пользовался профессор в связи с серьёзной болезнью сердца, офицер насторожённо спросил: «Что это?» — «Лекарство. У моего мужа больное сердце».
Немец взял бутылочку, осмотрел её, понюхал и, отставив, сказал: «Оно ему уже не понадобится…»
Одним из первых, кого украинские националисты занесли в свой «чёрный список», был профессор начертательной геометрии Львовского политехнического института Казимир Бартель.
Националисты из легиона «Нахтигаль», не застав профессора дома, привели эсэсовцев на кафедру начертательной геометрии Политехнического института, куда аккуратный профессор, несмотря на военные события, пришёл на работу, как в обычное время. Сперва старший по чину офицер СС закрылся с профессором в кабинете и, пока «соловьи» раскуривали награбленные папиросы в приёмной, уговаривал Бартеля занять пост руководителя опереточного правительства, которое подчинялось бы гитлеровскому наместнику в Польше Гансу Франку и помогало ему угнетать польский народ. Казимир Бартель наотрез отказался от такого «лестного» предложения и, надо полагать, сказал, что его никак не прельщает роль польского квислинга. Что думал он во время этого короткого, но такого значительного разговора? Незадолго до вторжения Бартель побывал в Москве и повсюду встречал к себе чуткое, предупредительное отношение советских людей. Он знал, что творят гитлеровцы в Польше, и считал ниже человеческого достоинства быть ширмой их варварских действий, ставящих конечной целью полное уничтожение польского и всех славянских народов.
…Внезапно распахнулась дверь кабинета, и подручные Бандеры увидели, как эсэсовский офицер выталкивает оттуда Казимира Бартеля, бьёт его по седой голове рукояткой пистолета.
Через несколько часов, после короткого допроса в гестаповском застенке, полуживого Казимира Бартеля столкнули в подвал тюрьмы и там расстреляли.
В квартире профессора-пенсионера Адама Соловья был арестован внук учёного — Монсович. Вместе с пожилым педиатром Прогульским был арестован его сын Андрей. В тюремную машину вместе с профессором Вейгелем затолкали и его сына.
Из квартиры известного во Львове хирурга Добржанецкого были взяты вместе с ним его приятель — доктор права беженец из Гданьска Тадеуш Тапковский и муж служанки, фамилия которого не установлена.
И наконец, тогда же была схвачена медицинская сестра Мария Рейман. Из какой именно квартиры её взяли, до сих пор неизвестно.
Ни один из перечисленных здесь людей не остался в живых.
Вся чудовищность происходящего тогда ещё не была осознана окружающими. «Пойдите, пане Розалия, к его эксцеленции, — советовали Цешинской соседи. — Это добрый, благородный человек, аристократ духом, к его слову прислушиваются немецкие власти, и, быть может, после его заступничества они выпустят вашего мужа из тюрьмы».
И, веря этим советам, не предполагая, что её мужа, заслуженного учёного, уже убили, Розалия Цешинская пошла на Святоюрскую гору. «Ведь он так хорошо знал моего мужа! — рассказывала мне в 1960 году об этом унизительном визите Розалия Цешинская. — Я плачу, умоляю митрополита помочь мне, а владыка отводит в сторону глаза и бормочет какие-то слова о том, что «церковь не вмешивается в дела светских властей». Будто высокая стена выросла между нами».
Во время визита, шурша очередными списками обречённых, помеченными грифом «Совершенно секретно», находился друг митрополита — профессиональный мастер шпионажа и специалист по Востоку доктор
Ганс Кох. Именно ему принадлежала дьявольская затея— расстрел профессуры руками верных слуг фашизма— украинских националистов, легионеров «Нахтигаля».
Кто знает, если бы смертникам было известно, что человек, которому поручено руководство операцией, капитан разведки Ганс Кох, после долгой беседы с митрополитом и священником Иваном Гриньохом сладко почивает в капитуле на Святоюрской горе, быть может, обречённые приняли бы смерть без традиционного крёстного знамения? Уж слишком циничную роль сыграли в их судьбе религия и её слуги, связавшие всю свою деятельность с кровавой практикой оккупантов. Если бы это было известно вдове убитого в ту ночь академика-стоматолога Антония Цешинского, она не стала бы добиваться аудиенции у митрополита Шептицкого…
Сперва всех захваченных свезли в бурсу Абрагамо-вичей, поблизости от Вулецких холмов, а затем, после коротких жестоких допросов и надругательств, расстреляли двумя группами в одной из лощин поблизости от Вулецкой улицы.
Мы привели многие подробности ареста и расстрела львовской интеллигенции в книге «Под чужими знамёнами», написанной совместно с профессором Львовского университета Михаилом Рудницким. В книге доказано, что захват всех перечисленных выше представителей интеллигенции был совершён гитлеровцами по «чёрным спискам», заготовленным заранее организацией украинских фашистов — ОУН. Списки были переданы Степаном Бандерой Теодору Оберлендеру.
Однако кто именно производил эту экзекуцию, долгое время оставалось загадкой. Родственники пропавших учёных, которые ещё во время немецкой оккупации пробовали выяснить во львовском гестапо, куда делись их близкие, получали один и тот же лаконичный ответ: «Мы, гестапо, начали действовать во Львове с 1 августа 1941 года, то есть с момента включения города в «генерал-губернаторство» и после передачи власти военным командованием гражданской администрации. Ваших близких арестовали в ночь с 3 на 4 июля. Мы к этому делу не имеем никакого отношения».
Большинство исчезнувших в течение одной ночи учёных были людьми, далёкими от политики. Видные знатоки своего дела, особенно медики, они помогали людям разных национальностей. Трудно, даже невозможно было предположить, что могли найтись звери в человеческом обличье, которые захотели бы уничтожить этот цвет львовской интеллигенции. «Скорее всего, их взяли как заложников и отвезли на Запад, — думали многие. — Следы профессуры надо искать уже не во Львове, а на Западе».
…Шли годы. Многим, да и автору этих строк тоже, казалось, что история гибели львовских учёных уже сдана в архив. Особенно были заинтересованы в этом причастные к ней лица — наводчики и непосредственные убийцы львовской профессуры. Заметая за собой кровавые следы, изменив фамилии и получив новые паспорта, они разбежались по городам Западной Германии, Австрии, Испании. Другие переплыли на лайнерах через океан в Соединённые Штаты Америки, в Аргентину, в Канаду, чувствуя себя в полной безопасности на американском континенте. Но кто они?
Возможно, тайна уничтожения учёных Львова была бы ещё долгое время укрыта глухой завесой, если бы бывший немецкий разведчик, шеф абвера в Стамбуле и на Ближнем Востоке, а после войны процветающий боннский адвокат Пауль Леверкюн не опубликовал свою книгу о немецкой секретной службе в дни войны. На страницах своей книги Пауль Леверкюн сообщил: «Зимой 1940/41 года в лагере Нойгаммер, около Лиг-ницы, расположился один батальон, который пополнялся за счёт западных украинцев… Роты этого батальона состояли из солдат, которые были найдены при поддержке западноукраинских организаций. Частично они принадлежали к организации Степана Бандеры, частично это были западные украинцы, которые принадлежали к другим организациям. Немецким командиром этого батальона был старший лейтенант, доктор Альбрехт Херцнер, прославившийся во время Яблоновского путча, политическим руководителем — профессор Теодор Оберлендер. Этот батальон находился в распоряжении абвера-II. Он получил маскировочное название «Соловей» («Нахтигаль»), так как имел хороший хор. 22 июня 1941 года батальон «Нахтигаль», действуя в составе полка «Бранденбург», ворвался на территорию СССР. В ночь с 29 на 30 июня 1941 года, на семь часов ранее намеченного срока, батальон «Нахтигаль» вместе с первым батальоном Бранденбургского полка проник во Львов. Здесь украинский батальон особенно отличился…»
Таково свидетельство видного гитлеровского разведчика, широко известного шпионскими афёрами в Турции в годы второй мировой войны. Пауль Леверкюн несколько расплывчато обозначил дату возникновения батальона «Нахтигаль». Инициаторы его создания, украинские националисты, придерживаются другой версии. Один из них, впоследствии состоявший на довольствии американской разведки, некий Юрко Лопатинский, по кличке Калина, выступая 5 мая 1960 года на конференции националистов в Нью-Йорке, рассказал: «Организация батальона, который получил кодированное название «Нахтигаль», началась в апреле 1941 года в Кракове. Её проводила по поручению руководства ОУН — Бандеры военная референтура организации украинских националистов под руководством сотника Романа Шухевича. В состав референтуры входил также и я».
По словам Лопатинского, как только первые роты батальона «Нахтигаль» вошли на улицы Львова, его командиры Херцнер, Оберлендер и Шухевич посетили капитул униатской церкви на Святоюрской горе. «К собору святого Юра мы прибыли в 5.30 утра. Спустя час митрополит Андрей Шептицкий принял делегацию батальона с сотником Романом Шухевичем во главе и немецких офицеров, которые были с нами. Владыку вынесли на балкон палаты, откуда он удостоил благословения собравшихся на погосте стрельцов и верующих».
Кого же благословлял в то первое утро захвата Львова седобородый граф и униатский митрополит? Отпетых националистов-головорезов, готовых разбежаться по улицам насторожённого старинного города, чтобы начать грабежи и убийства, неслыханный террор населения. К этому подготовили их два «фюрера»— украинский попович Степан Бандера и гитлеровский разведчик фашист Теодор Оберлендер.
Когда осенью 1944 года мы ознакомились с найденной в одном из бандитских схронов-бункеров Чёрного леса инструкцией «Борьбы и деятельности ОУН во время войны», составленной Бандерой, мы поняли, что она даёт нам ключ к тайне уничтожения учёных Львова. Бандера и Оберлендер предлагали националистам: «Собрать персональные данные обо всех выдающихся поляках и составить чёрный список. Составить список всех выдающихся украинцев, которые в определённый момент могли бы пытаться вести свою политику». Злодейская инструкция составлялась в Кракове как раз в то время, когда гитлеровцы, захватившие старинный польский город, чудовищно надругались там над польской интеллигенцией.
6 ноября 1939 года научные работники и профессура Кракова были созваны в здание древнего Ягеллонского университета якобы на доклад оберштурмбанфюрера СС и будущего шефа гестапо Генриха Мюллера. Худощавый, невысокого роста гестаповец, одетый в серый френч, чёрные бриджи и высокие сапоги, выйдя на трибуну, окинул острым взглядом собравшихся седовласых учёных старинного польского университета и сказал: «В наших концентрационных лагерях у профессоров Кракова будет вполне достаточно времени для того, чтобы обдумать свои грехи против Германии и немецкого народа!»
Вслед за этой циничной фразой во всех дверях появились гитлеровцы. Они арестовали свыше ста восьмидесяти учёных. Значительная часть из них погибла в лагерях, в частности в застенках Заксенхаузена.
Арест краковской профессуры был для украинских националистов наглядным уроком, как лучше всего угождать своим немецким хозяевам. Они стали заносить в свои «чёрные списки» знакомых им понаслышке и лично профессоров Львова, одного из первых советских городов, который предполагали захватить немецкие войска.
Шайки убийц-оуновцев, возглавляемые немецкими «теоретиками по национальному вопросу», были готовы в любую минуту приступить к «очистке территории Западной Украины от нежелательных элементов».
Эта главная «боевая» задача немецких «специалистов по Украине» сейчас всячески затушёвывается верными и послушными наймитами тогдашнего рейха — украинскими националистами и клерикалами.
«Наши связи с немецкой армией частично охраняли организацию украинских националистов, её членов и деятельность от гестапо, — вынужден был признаться 5 мая 1960 года в Нью-Йорке один из самых кровавых бандеровских палачей — бывший начальник службы безопасности Бандеры Микола Лебедь. — Для немецкой же стороны деятельность ОУН имела ценность в планах па будущее, то есть на случай конфликта с СССР». Из этого признания, сделанного под давлением фактов, можно себе ясно представить позорную роль, которую сыграли украинские националисты во второй мировой войне и играют за рубежом сейчас.
…Среди лиц, курировавших украинских националистов и немецких карателей после захвата Львова, была одна зловещая фигура — высокий светловолосый га-уптштурмфюрер СС, с лицом, опухшим от постоянного употребления алкоголя. О нём нам неоднократно рассказывали дворники и жители домов, расположенных поблизости от Вулецких холмов. Долгие годы я не мог узнать фамилию этого кровавого палача, но по описаниям людей, видевших его во время львовских экзекуций, знал его так, словно сам побывал у него в руках.
…Уцелевший в ту страшную ночь, когда расстреливали львовскую профессуру, известный педиатр, а затем польский академик, профессор Францишек Гроер так рассказывал мне о своей первой встрече с этим гитлеровским офицером 3 июня 1941 года, когда профессора привезли вместе с другими учёными в бурсу Абрагамовичей: «Меня ввели в комнату, имевшую вид канцелярии. За столом сидел тот самый офицер, который меня арестовал, а возле него стоял очень высокий и крепко сложенный офицер СС со зверским, вспухшим лицом, как показалось мне нетрезвый и похожий на начальника. Он сразу же подскочил ко мне и, угрожая кулаками, заорал хриплым голосом: «Собака проклятая, ты немец, а изменил своему отечеству и служил большевикам! За это я убью тебя здесь же, на месте!»
Я отвечал сначала очень спокойно, но затем, видя, что меня не слушают, громче, что я совсем не немец, а поляк, несмотря на то что я окончил немецкий университет, был доцентом в Вене и говорю по-немецки…»
Вскоре после этого высокий офицер, переговорив с другими немцами, приказал Гроеру выйти во двор, гулять там, не производя впечатления арестованного, и лишь после окончания полицейского часа пойти домой. Прохаживаясь по двору, чудом избежавший смерти Гроер видел собственными глазами, как проводили на расстрел одну за другой группы избитых учёных.
В одном из них Гроер узнал Станислава Мончевского. Вслед за последней группой вышел и начальник с опухшими глазами. Он сказал нарочито громко часовым, кивая на арестованных: «А эти пойдут в тюрьму». «У меня создалось впечатление, что слова эти были сказаны исключительно для моего сведения. Подойдя к группе прислуги, начальник спросил:
— Здесь кто? Всё прислуга?
— Нет, я учительница! — ответила Кетти Демкив и шагнула вперёд.
— Учительница? — спросил начальник. — Тогда марш под стенку! — И он присоединил её к группе стоящих у стены учёных…»
…Жительница города Эльблонг в Польше Елена Кухар вспоминает вместе со своим мужем Каролем Кухаром ночь с 3 на 4 июля 1941 года: «В 1941 году мы жили по улице Малаховского, 2, во Львове, поблизости от тропинки, ведущей от бурсы Абрагамовичей в лощины, разбросанные между Вулецкими холмами. Около четырёх часов утра 4 июля нас разбудили залпы. Минуту спустя услышали одиночные револьверные выстрелы. Мы подбежали к окну, выходящему на луга и лощины, спускающиеся к Вулецкой улице. Увидели, что всё пространство над одной лощиной окружено солдатами в немецких шлемах. От наших окон они были отдалены на пятьдесят — шестьдесят метров. Солдаты окружали группу одетых в штатское людей. Ещё раньше мы увидели стоящих пониже, в оврагах, около десяти солдат с автоматами наготове. На соседнем холмике возле этих солдат стояла небольшая группа офицеров в фуражках. Окружённые на лужайке люди, одетые в штатское, были построены по шесть человек. Среди них была одна женщина. В группе было около тридцати человек. По знаку одного из офицеров (низкий ростом, подал знак стеком) два солдата стали провожать очередную группу из шести человек. Их провели мимо оврагов и поставили перед отрядом, производившим экзекуцию. Обречённые становились лицом к отряду. Раздался громкий немецкий окрик, очевидно команда. Обречённые повернулись и сняли головные уборы. Во время экзекуции очередной шестёрки один человек не снял шапку. Офицер, командующий расстрелом, подошёл и стеком сбил головной убор. Привели на расстрел шестёрку, в которой находилась женщина. Как только гитлеровцы подняли автоматы, она поцеловала стоящего рядом мужчину в голову…
Спустя полчаса после экзекуции, — добавляет Елена Кухар, — я услышала разговор под окном и выглянула через занавеску. Под окном стояли четыре офицера. Они смотрели по направлению места экзекуции и поглядывали на наш блок. Я подумала немножко позже, что они уже ушли, и выглянула через двери балкона. В эту минуту один из офицеров, которому остальные оказывали знаки особого уважения, поднял голову, и наши взгляды встретились. Смотрел на меня мгновение. Я отшатнулась. Боялась, что могут прийти к нам в дом: ведь мы видели экзекуцию.
Пересечённые оврагами и лощинами холмы над Ву-лецкой глинистые, даже летом здесь всегда можно было запачкать обувь. На свежей глине, засыпавшей могилу, ещё долго виднелись следы крови…» [7]
Но кто был этот окружённый почестями немецкий офицер, с которым встретилась взглядом Елена Кухар?
9 марта 1960 года в письме из Эльблонга автору вышедшей в Польше на английском и польском языках книги «Оберлендер» Заборовскому Елена Кухар написала: «Возвращаюсь ещё раз к делу Оберлендера: в помещённой в «Тыгоднику повшехним» (№ 5 от 31 января с. г.) фотографии Оберлендера тех лет я узнала сразу с первого взгляда офицера, который в тот критический день стоял впереди группы офицеров, наблюдавших за экзекуцией, потом подошёл к нашему дому и с которым мы встретились взглядом. Очертания бровей, постановка глаз, нос и щёки полностью соответствуют характерному образу, который хорошо запечатлелся в памяти».
Итак, тот, кто наблюдал расстрел, стоя поблизости от вырытых могил, был католик Теодор Оберлендер. А кем же был тот высокий опухший гитлеровец, кто принимал в подвалах бурсы арестованных?
1 июля 1941 года на Стрелецкой площади во Львове задержались немецкие автомашины. С одной из них соскочил офицер и, остановив подростка Яцека Виль-чура, спросил у него по-украински, как проехать на улицу Чвартаков. Мальчик проводил машину на эту улицу, к дому, занятому военными. Как позже оказалось, в нём располагалось одно из подразделений батальона «Нахтигаль», солдат которого население стало называть «пташниками», потому что на их машинах и мотоциклах были нарисованы силуэты птиц. После того как Яцек Вильчур выполнил функции поводыря, офицер дал ему пачку сигарет, полбуханки хлеба и приказал немного подождать и не уходить. Вскоре он вернулся с другими солдатами, среди которых было два штатских. «Когда у одного распахнулся пиджак, я заметил кобуру с пистолетом. Осматривали меня некоторое время, а потом один из штатских спросил, нет ли у меня желания заработать. Когда ответил утвердительно, он спросил меня, умею ли чистить одежду и держать язык за зубами? Ответил, что умею это делать».
Дело в том, что сразу же после захвата Львова немецкими войсками Яцек Вильчур оказался на улице. Тяжёлая болезнь отца возложила на плечи шестнадцатилетнего подростка тяжесть содержания целой семьи — родителей и двух младших братьев. Пропитание давала улица: мелкие кражи у немцев, случайные заработки, временами даже отбросы со свалки.
Так Яцек Вильчур, будущий доктор наук, стал работать в казармах батальона «Нахтигаль» и невольно стал свидетелем злодеяний «пташников». В 1961 году в Варшаве вышла первая книга Вильчура — дневник оккупационных лет «На небо нельзя сразу», выдержки из которой мы приводим, а вслед за ней — интересная документальная книжка «Армира не вернётся в Италию» — о судьбе итальянского экспедиционного корпуса, почти целиком уничтоженного гитлеровцами на землях Западной Украины и Польши.
Приводим выдержки из дневника Вильчура за 3–4 июля 1941 года: «Спали мы сегодня с Крыськом (ровесник Вильчура, которого он взял себе в помощники) в котельной, когда на рассвете приехали «пташники» в немецких мундирах. У нас сегодня было много работы с Крыштофором, потому что сапоги солдат были запачканы глиной, грязью и даже экскрементами. У нескольких на штанах была кровь… Один из солдат стирал под краном носовой платок, весь забрызганный кровью. Также и автомашины их были в грязи и глине. Мы чистили сапоги от шести до девяти утра, а потом подметали двор. В этот день мы заработали много хлеба, швейцарского сыра и топлёного сала — смальца. Нам не дают деньги за работу, только продукты… Всё заработанное отнёс домой. Буханку хлеба съели сразу, а остатки, то есть корки и недоеденные куски, мама поставила в печку на сухари…
Сегодня солдаты выехали поздно вечером, и я видел, как они готовили оружие. Мы уже знаем наверное, что они принимают участие в расстрелах. Возвратившись, привезли с собой две автомашины, нагруженные штатскими костюмами, ботинками, очками и портфелями. Кроме того, в машинах было несколько чемоданов. Все эти вещи внесли в большую комнату на первом этаже и приказали нам чистить их… Младший офицер приказал нам обстоятельно осматривать все карманы и всё их содержимое складывать в чемодан. Машины вернулись с Вульки, потому что солдаты проклинали подъезды в этой части города».
Изучая мировую прессу послевоенного периода, в том числе и различные эмигрантские издания, я обнаружил совершенно неожиданно в 45—47-м номерах издающегося в Лондоне польского эмиграционного листка «Ожел бялы» за 1948 год большой материал К. Лянцкоронской «Немцы во Львове», проливающий новый свет на события той страшной июльской ночи 1941 года, когда прогремели немецкие залпы в лощинах Вулецких холмов.
Автора воспоминаний можно считать более чем беспристрастным свидетелем. Польская аристократка, по матери немка, ассистентка университета, она стала в дни войны сотрудницей так называемого польского комитета помощи, который возглавлял председатель главного опекунского совета Адам Роникер.
Вступая в контакт с гитлеровцами, эта организация делала попытки оказать помощь заключённым в тюрьмах. По просьбе краковской профессуры в сентябре 1941 года, Лянцкоронская безуспешно пыталась отыскать следы исчезнувших учёных Львова. Затем по поручению главного опекунского совета она прибыла в Станислав, откуда недавно ушли венгерские части и вся власть перешла к гитлеровцам. Сразу же после ухода венгерских войск так же таинственно, как и во Львове, была арестована и исчезла значительная часть интеллигенции Станислава — около двухсот пятидесяти человек. Это были учителя средних школ, инженеры, врачи, агрономы — преимущественно польской национальности. Был среди захваченных и директор госпиталя, известный хирург Ян Кохай, которого не спасла даже охранная грамота гитлеровцев, выданная Кохаю за излечение немецких офицеров1.
Стараясь выяснить, как можно помочь заключённым, думая, что Станиславская интеллигенция ещё жива, К. Лянцкоронская в январе 1942 года посетила Станиславского прокурора Роттера. Всё население называло его «пьяным прокурором». И на этот раз он принял Лянцкоронскую пошатываясь. В разговоре он подтвердил то, о чём было известно раньше. Из двух тюрем Станислава только одна подчинялась Роттеру. Другой, большей, всецело ведал шеф Станиславского гестапо Ганс Кригер. Этот немец наводил ужас на жителей Станислава с первых же дней его появления в городе.
Роттер сообщил Лянцкоронской, что в подвластной ему тюрьме есть всего несколько поляков — уголовных преступников.
— Значит, все политические узники в другой тюрьме? — спросила Лянцкоронская.
— Какие «все»? Что это значит — «все»? — насторожённо спросил Роттер, заметно трезвея.
— Все, которых здесь арестовали после прихода немцев. Прежде всего двести пятьдесят учителей, инженеров, врачей, адвокатов, которых забрали сразу, а потом длинная вереница тех, которые были арестованы после.
— Много заключённых имеет, наверное, Кригер, но я сомневаюсь, чтобы он согласился принимать для них продукты.
«Чувствовалось, — вспоминает Лянцкоронская, — что прокурор не говорит всего, о чём думает, и я понимала, что из него в столь опьянённом состоянии можно вытянуть больше».
— Там, должно быть, огромная тюрьма. Ведь он арестовал несколько сот поляков, — продолжала Лянцкоронская.
Молчание.
— Там есть очень мало людей, — проронил наконец Роттер.
— Так я вас спрашиваю, господин прокурор, где остальные, где находится вся интеллигенция Станислава?
Прокурор встал, слегка пошатнулся, опёрся о кресло и перегнулся через его спинку.
— Зи зинд алле тот! — выкрикнул он внезапно. — Я, я, тот… — повторил он. — Кригер хат зи эршоссен, бевор их камм, оне рехт, оне герихт. Виссен зи вас дас фюр ейншен штаатсанвальд ист?..[8]
Тем не менее, несмотря на этот истерический выкрик-признание, прокурор Роттер, старавшийся казаться объективным стражем порядка, охотно вызвался сопровождать польскую аристократку к шефу гестапо.
Гестапо помещалось в Станиславе на улице Билин-ского, переименованной в штрассе дер Полицай. Когда Лянцкоронская вошла первой в святая святых Станиславского гестапо, «в другом конце большой и продолговатой комнаты поднялся из-за стола высокий, рано обрюзгший молодой человек лет тридцати — тридцати двух, очень светловолосый. Его большой рот был сильно выдвинут вперёд, губы толстые, щёки массивные. Нижняя часть лица была очерчена резче верхней. Его очень бледные, выпуклые глаза смотрели через очки без оправы».
Так выглядел Кригер во время первого его посещения сотрудницей главного опекунского совета. Вторая их встреча состоялась 25 апреля 1942 года, когда Лянцкоронскую вызвали к шефу гестапо уже не в качестве представительницы опекунского совета, а на допрос. Кригер считал её деятельность вредной, однако после почти четырёхчасового допроса Лянцкоронскую отпустили. Однако 12 мая 1942 года её арестовали, и сам Кригер сообщил ей, что она будет отправлена в концентрационный лагерь Равенсбрюк. Несколько удивлённый тем, что Лянцкоронская приняла эту весть без особого волнения, он спросил, что о нём думают в Станиславе.
Услышав уклончивый ответ, шеф гестапо рассвирепел и потребовал говорить откровенно.
— Вас боятся, — сказала Лянцкоронская. — С вашим именем связывают арест двухсот пятидесяти человек— учителей, инженеров, врачей.
— Попросту — интеллигенции, — оборвал Кригер, смеясь и кивая головой.
— Особенное внимание обращают на факт ареста хирурга Яна Кохая, который спас жизнь четырём немецким лётчикам, рискуя своей собственной. И он исчез без следа. Ему даже пришла благодарность от рейхлюфтваффенминистериума, но она его уже не застала.
— Благодарность Кохай получил из моих рук, — сказал Кригер.
— И, невзирая на это, такого человека не освободили?
— Какое имеет отношение одно к другому? — спросил Кригер. — Ведь мы всегда имеем списки тех, кого надо арестовать. Так бывает всегда. Вы знаете, где ещё так было? — Тут он дико рассмеялся. Она была в растерянности, не зная, к чему он клонит, а шеф гестапо продолжал: — Во Львове! Да, да. Профессора университета! Ха-ха! Это моё дело, моё! Сегодня, когда вы уже отсюда не выйдете, могу вам это сказать. Да, да. В… — тут он назвал какой-то день, кажется четверг, — в три часа пятнадцать минут…
Так проболтался осуждённой на смерть польской аристократке гауптштурмфюрер[9] СС Ганс Кригер. Тот, кто принимал в полутёмных подвалах бурсы Абрагамовичей свозимых отовсюду, с разных улиц старинного города, учёных. Быстро допрашивал их, избивал, вершил суд скорый и по-фашистски «праведный», а потом небольшими партиями отправлял в лощину, затерянную между Вулецкими холмами, на одном из которых лицезрел экзекуцию профессор теологии и старший лейтенант батальона «Нахтигаль» ревностный католик Теодор Оберлендер.
Если бы Кригер хоть на минуту подумал о том, что Лянцкоронская останется в живых, никогда бы он не был так откровенен. С точки зрения суровых законов гестапо его хвастливая болтовня нарушала предписание хранить в строжайшей тайне решительно всё, что творят палачи-эсэсовцы. Но шеф гестапо был убеждён, что Лянцкоронская уже никогда не сможет ничего рассказать.
Ганс Кригер не знал того, что незадолго до ареста, 3 апреля 1942 года, Лянцкоронская была в Варшаве и беседовала с командующим пресловутой Армией Крайовой генералом Бур-Комаровским. Не знал шеф Станиславского гестапо и того, что его новая арестованная тесно связана кровными аристократическими узами со многими княжескими и графскими фамилиями в Польше и за границей, а также с итальянской Савойской королевской династией Сабаудов.
После ареста Лянцкоронской родственники и знакомые пустили в ход все свои связи и королевская итальянская Савойская династия ходатайствовала о её судьбе перед всевластным рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером.
«…Если вы не знаете никого лично из Сабаудов, а ходатайство тем не менее имело место, значит, у вас в Италии много приятелей. Говорю это вам, хотя не имею права делать это, сохраните тайну при себе. Хочу, чтобы вы об этом знали, — ходатайство очень влиятельное, сильное… Гиммлер очень обозлён этим делом, велел вас перевезти во Львов. Я должен сейчас составить протокол и переслать его в Берлин. Посмотрим, что будет дальше». Такими словами встретил перевезённую во Львов из Станислава Лянцкоронскую сотрудник львовского гестапо Кучман, который раньше служил в батальоне «Нахтигаль». Впоследствии он попал в подчинение к палачу города Санока криминальному советнику Стависскому. Узнав о том, что по приказу Кригера Лянцкоронская сидела семь дней в тёмном подвале, Стависский разозлился, а Кучман пообе-тал ей «хорошее питание, отдельную камеру, постель, книжки». Знаки внимания были вызваны, по словам Вальтера Кучмана, тем, что «она была единственной полькой, для которой Гиммлер сделал такое послабление». Можно после этого судить, насколько сильным было заступничество Савойской династии.
Чувствуя, что в прошлом между Кригером и Кучманом на основе каких-то служебных неурядиц пробежала чёрная кошка, желая сыграть на их давних противоречиях, Лянцкоронская сказала:
— Кригер расстреливал львовских профессоров…
— Откуда вы знаете это?
— От самого Кригера. — И она повторила всё то, что услышала из уст этого гестаповца.
Кучман остановился перед Лянцкоронской и спросил трижды, с растущим напряжением:
— Он сам это вам сказал?
После троекратного утвердительного ответа Лянцкоронской Кучман, подтверждая, проронил:
— Ведь я был при этом! Находился в его распоряжении. Он приказал мне привезти ещё одну группу профессоров по списку и ряд других выдающихся личностей Львова. Я доложил, что никого на квартирах не застал, поэтому эти люди живут…
Кучман прекрасно понимал, что война проиграна. Он сказал об этом Лянцкоронской прямо:
— Вы ничего не знаете? Скажу в двух словах: американцы уже в Африке; Роммель, который стоял уже под Александрией, разбит. Ситуация ясная…
Чувствуя приближение неизбежной развязки — военной катастрофы Германии, ловкий гестаповец Кучман хотел подготовить пути к отступлению и застраховать себя таким солидным козырем, как оказание помощи польской аристократке, о судьбе которой хлопотали перед всесильным Гиммлером Сабауды.
— Откуда немцы имели списки обречённых? — спросила Лянцкоронская Кучмана.
— Конечно, от плохих украинских студентов! — ответил гестаповец.
Эти три слова — «плохие украинские студенты» — высвечивают зловещие фигуры тех, кто именно был наводчиком в деле уничтожения львовской профессуры.
Основной руководящий костяк организации украинских националистов составляли студенты-неудачники, или, как их называли в Польше, «железные студенты». Большинство их жило во Львове в украинском «академическом доме» поблизости от цитадели. Такой «железный студент» мог годами не приходить на лекции, получая стипендию от Шептицкого, ездить за границу, обучаться террору и убийствам в немецких и итальянских диверсионных школах и в то же самое время преспокойно состоять в списках того или иного учебного заведения. Даже пребывание в тюрьме не всегда давало возможность ректорату вычеркнуть такого «воспитанника» из списка учебного заведения.
15 июня 1934 года по указанию главаря ОУН в Галиции Степана Бандеры был убит секретарь советского консульства во Львове Андрей Майлов. В том же году Степан Бандера вместе со своими сообщниками совершил новый террористический акт — убийство министра внутренних дел Польши Бронислава Перацкого. Приговор Степану Бандере и его сообщникам Варшавский окружной суд огласил только 13 января 1936 года. Дело это имело широкий резонанс в мировой печати.
У меня хранится тетрадочка одного из служащих Львовского политехнического института за 1936 год, где на листочке алфавита под буквой «Б» чёрным по белому значатся имя и фамилия: «Степан Бандера». Недоучившийся студент агрономического факультета, руководитель краевой организации ОУН и организатор убийства польского министра и тогда, сидя в тюрьме, всё же считался студентом Львовского политехнического института.
Отнюдь не случайно гитлеровские разведчики Оберлендер, Ганс Кох, Герулис, Вернер Маркет и Пётр Ганс Серафим прибегли к услугам оуновцев-террори-стов, мечтавших о политической карьере украинских «фюреров». Стравливая с их помощью людей разных национальностей, фашисты добивались разобщения народов. Им было выгодно, когда среди польского населения распространялся слух: «Наших профессоров убили украинцы!» Это разжигало национальную рознь, стирало в памяти людей воспоминания о тех временах, когда за решёткой той же самой Станиславской тюрьмы или львовских «бригидок» томились в одних камерах борцы против капитализма польской, русской, украинской, еврейской национальностей.
Чтобы население оккупированных земель не выступало сообща против захватчиков, гитлеровцы продолжали, но с ещё большей силой и коварством, традиционную политику императорской Австро-Венгрии — «разделяй и властвуй». Обрекая на смерть интеллигенцию Львова, оберлендеры, кригеры, стависские не только «очищали захваченную территорию от нежелательных для рейха элементов», и прежде всего интеллигенции, но и старались превратить Западную Украину в котёл, кипящий национальными противоречиями и ненавистью. Гитлеровцы считали, что разжигание национальной ненависти поможет им в борьбе с партизанским движением, которое ширилось с каждым днём на оккупированной территории.
В 1940 году член нацистской партии с 1933 года профессор Теодор Оберлендер писал: «Германизация восточных территорий должна быть полной. Мероприятия по полному выселению и переселению могут больно ударить по отдельным единицам. Но лучше раз оказаться беспощадным, чем целыми поколениями вести партизанскую борьбу». Когда были написаны эти зловещие слова приказа, «чёрные списки» ОУН уже лежали у Оберлендера на столе.
Страшны подробности сговора иерархов греко-католической церкви с представителем гитлеровской администрации, а позднее деятелем Христианско-демократического союза в Бонне католиком Теодором Обер-лендером! Много, очень много дал бы Ватикан за то, чтобы они никогда не всплыли на поверхность, не сделались достоянием гласности.
Поздней осенью 1939 года на территориях, воссоединённых с Советским Союзом, работала комиссия по переселению в Германию лиц немецкого происхождения, в которую входили Оберлендер и Бизанц. Они использовали своё пребывание во Львове в интересах фашистской разведки — для получения нужной информации и установления контактов с профессором-медиком Марьяном Панчишиным и епископом униатской церкви Чарнецким.
На уютной вилле Панчишина была достигнута договорённость, как должен вести себя профессор, дожидаясь прихода гитлеровцев. Его популярность врача, знакомство с польской профессурой помогут ему быть в курсе всех событий научной жизни города.
Не менее гостеприимно встречает Бизанца и Оберлендера у себя в палатах титулярный епископ Лебе-дийский, визитатор для верующих византийско-славянского обряда, официал митрополичьего церковного суда второй инстанции, преосвященный Кир Николай Чарнецкий.
Пока уважаемые гости поудобнее рассаживаются, епископ подходит к окну и, отдёрнув портьеры, долго и внимательно рассматривает улицу. Не следят ли чекисты за переодетыми в штатское бывалыми немецкими разведчиками? Шестой десяток пошёл епископу Лебедийскому, давно уже он является служителем Ватикана и, как опытный иезуит, знает тонкости разведывательной работы…
В 1959–1960 годах прогрессивные газеты на Западе и даже некоторые буржуазные газеты Федеративной Республики Германии начали выводить Оберлен-дёра на чистую воду, всё чаще и чаще называя его убийцей львовской профессуры. Он открещивался как мог, рассказывал на пресс-конференциях такие небылицы, как, например, то, что за время, пока он руководил батальоном «Нахтигаль», «не было сделано ни одного выстрела».
Стараясь выпутаться, он в своей лжи дошёл до того, что заявил: «В соборе святого Юра мы нашли на полу кардинала Андрея Шептицкого, закованного в кандалы». Такая ложь вызвала улыбки не только среди противников Оберлендера, но даже среди симпатизирующих ему униатов за рубежом. Ведь общеизвестно, что митрополит Андрей Шептицкий никогда не был кардиналом и при Советской власти не подвергался абсолютно никакому давлению.
Как ни изощрялся Оберлендер, утверждая, что «ни батальон «Нахтигаль», ни другие части немцев во Львове не применяли насилия и не бесчинствовали», как ни поддерживали и ни защищали его тёмные силы, с министерского поста в ФРГ он вынужден был уйти. Однако разоблачённый старый фашистский волк только на время решил укрыться в тени, чтобы дождаться своего часа,
Вскоре после пресс-конференции «Кровавые злодеяния Оберлендера», которая состоялась в Колонном зале Дома Союзов в Москве 5 апреля 1960 года, украинские националисты созвали в Нью-Йорке, как уже говорилось, специальную конференцию, посвящённую связи бандеровцев с гитлеровскими войсками. На конференции была предпринята попытка как можно искуснее замести следы сотрудничества украинских националистов с германской разведкой и гестапо, представить себя в виде невинных, обманутых ягнят и обелить одного из главных своих тогдашних шефов — доктора Оберлендера. Именно с этой целью на конференции в Нью-Йорке выступили бывший офицер батальона «Нахтигаль» Юрко Лопатинский и бывший руководитель бандеровской службы безопасности кровавый палач Микола Лебедь. Однако факты — упрямая вещь, от них не уйти никогда.
Как известно из книги Яна Заборовского «Оберлендер», «для осуществления своих политико-диверсионных задач на территории Западной Украины абвер-II накануне войны создал специальную оперативную группу, в состав которой вошли следующие единицы абвера: батальон полка «Бранденбург» под командованием майора Гейнца, который отвечал за военные действия группы, и батальон «Нахтигаль»… Кроме того, в эту группу входила часть гехаймфельдполицай[10] под командованием гауптштурмфюрера СС Ганса Кригера, старого офицера гестапо, временно командированного на службу в фельдгестапо. Сюда входила также абвергруппа-II под командованием лейтенанта, профессора Миттельхаве, состоявшая из небольшого количества младших офицеров и офицеров абвера, отвечающих за политическую сторону действий.
Руководство операциями в целом возглавлял профессор Оберлендер, который сам себя называл «непосредственным представителем адмирала Канариса» (на самом деле он был уполномоченным шефа абвера-II генерала Лахузена)».
Таково резюме — результат долгого, напряжённого, тщательно документированного расследования зловещей деятельности бывшего боннского министра Оберлендера.
Как же в свете этих разоблачений выглядит деятельность украинских националистов? Конечно, защитники Оберлендера постарались затушевать воспоминания о кровавых делах «соловьёв». Последовала команда отвести огонь от «Нахтигаля», представить его «певчим» соединением, к тому же быстро расформированным, а всю вину переложить на плечи особых команд СС, так называемых айнзатцкоманд СС. Для этого следовало вывести «Нахтигаль» из подчинения Оберлендеру и скрыть тот факт, что на Вулецких холмах в то страшное утро эсэсовцы айнзатцкоманды целились в профессоров Львова вместе с карателями-оуновцами.
Стараясь добиться этой цели, хорошо и давно обученный искусству дезинформации Микола Лебедь заявил: «В связи с тем, что Москва повела широкую… кампанию вокруг батальона, я хочу подтвердить следующее: батальон не имел решительно никакого отношения к каким-нибудь террористическим актам во Львове и в других местах его расположения».
Выгораживая своего шефа, прикидывается невинной овечкой воспитанник Оберлендера и Шептицкого — Микола Лебедь, по приказу которого загублены тысячи польских и украинских крестьян на Волыни, который рекомендовал своим подчинённым сажать на кол каждого, кто откажется помогать ОУН. Подобные же версии пытался пустить в ход Юрко Лопа-тинский.
У немецкого слова «нахтигаль» двойное значение: соловей и ночная птица. Те злодеяния, которые совершили каратели из «Нахтигаля», позволяют переводить это название только во втором значении. Зловещие ночные птицы, хищные, кровожадные, готовые уничтожать и уничтожающие всё живое, — такими были бандиты из этого батальона и их руководители.
Пролетев над Украиной во мраке кровавых оккупационных ночей, нахтигальцы оставили после своих полётов неизгладимый, чудовищный след. Сейчас они чистят пёрышки, прихорашиваются на земле западных «демократий», но каждый из них не прочь по зову новых хозяев повторить такие полёты.
Вот почему следует перелистать эти грустные страницы истории минувшей войны, чтобы люди, жаждущие мира, знали повадки слуг ночи, участников операций «Мрак и туман», «Телефонная книжка» и других злодеяний.
Наступила осень 1960 года, и в газетах появились сообщения из Бонна, что притихший было в своём поместье Оберлендер собирается возглавить союз по борьбе с коммунизмом. Уже 26 октября 1960 года, как сообщило агентство АДН, Оберлендер встретился в Бад-Годесберге с бывшими активными гитлеровцами, политиканами из Христианско-демократического союза, вожаками фашистской студенческой организации, а также с представителями бундесвера, чтобы обсудить вопрос о создании неофашистской организации в Западной Германии.
Прошёл год.
24 октября 1961 года Оберлендер возобновляет в городе Фульде процесс против главного редактора антифашистской газеты «Ди тат» (Франкфурт-на-Майне) Эдварда Карпепштейна, который одним из первых выступил с разоблачением его деятельности в годы войны. Удачное для Оберлендера завершение процесса сулило ему возможность снова занять место в бундестаге вместо одного из посланцев ХДС, уходящего в отставку. 22 февраля 1962 года газеты сообщают о том, что престарелый канцлер Конрад Аденауэр послал Оберлендеру личное послание, в котором от своего собственного имени и от руководства Христианско-демократического союза выразил удовлетворение по поводу того, что якобы «Оберлендеру удалось добиться полной юридической реабилитации». Выражая надежду, что вслед за ней наступит «политическая реабилитация», канцлер Аденауэр просил Оберлендера, чтобы он в полную силу выполнил стоящие перед ним задачи «в рамках партии», и заверил его в своей «полной поддержке». Чего же ещё можно было ожидать от Аденауэра, который любыми способами помогал замести кровавые следы своего фаворита?
Имея такого высокого покровителя и заступника, Оберлендер расправляет плечи. В феврале 1962 года по поручению канцлера Аденауэра Теодор Оберлендер с дипломатическим паспортом отправляется за океан. 21 февраля агентство АДН сообщило из Бонна, что уже с 17 февраля Оберлендер пребывает с «тайной миссией» в Соединённых Штатах Америки. Во время пребывания в США, как следовало из этой информации, Оберлендер должен был прежде всего провести беседы с некоторыми эмигрантами из стран Восточной Европы. Целью его бесед должно было быть противодействие определённым реалистическим концепциям, обсуждавшимся в правительстве Кеннеди и касавшимся политики в отношении Востока. Среди собеседников Оберлендера предполагалось увидеть и бывшего польского премьера, «праведного христианина» Миколайчика.
Миколайчика нисколько не смущала кровь польских профессоров на мясистых руках Теодора Оберлендера. И не такие компромиссы случаются в западном мире. Если лидеры сионистов могли сидеть за одним столом в Нью-Йорке вместе с вожаками бандеровцев, уничтоживших тысячи и тысячи мирных евреев Львова, Станислава и других городов, и находить с ними общий язык и полное единодушие, то стоит ли удивляться тому, что Миколайчик «забыл» о трагической гибели польских учёных?
Находясь на американском континенте, Оберлендер неоднократно тайно встречался с вожаками бандеровцев и с украинскими националистами других направлений, которые отлично помнили своего шефа по организации кровавых действий батальона «Нахтигаль». Была достигнута полная договорённость относительно того, как впредь освещать его историю, чтобы уже никогда больше не разглашать секретов.
В совместных беседах Оберлендера с его воспитанниками из оуновских шаек был найден и главный козёл отпущения. Им оказался не кто иной, как шеф Станиславского гестапо и командир одной из групп фельдсгестапо гауптштурмфюрер СС Ганс Кригер, который попал в одну из тюрем Западной Германии.
На основании доставленных в США информаций Оберлендера одна из бандеровских газетёнок, выходящих в Торонто, «Гомін України», 14 апреля 1963 года пыталась его обелить.
Миссия Теодора Оберлендера за океан закончилась удачно, так как спустя приблизительно месяц после пасхального выступления «Гоміна України», 18 мая 1963 года, Польское агентство печати сообщило из Бонна: «В среду первый раз после долгого отсутствия появился в бундестаге скомпрометированный своим гитлеровским прошлым бывший министр западногерманского правительства по делам переселенцев Оберлендер. Он сел на скамью фракции ХДС, приветствуемый от имени бундестага председателем западногерманского парламента. Коллеги из фракции Христианско-демократического союза устроили ему горячую овацию…»
Но мы убеждены, что придёт время, когда суд истории воздаст должное Оберлендеру, Кригеру и всем тем, кто пытается ещё сохранить в тайне трагическую историю Вулецких холмов и другие кровавые дела прошедшей войны. Суд истории должен воздать и тем представителям церкви, под крёстным знамением которой вершили свои кровавые преступления фашисты.
Много пастырей божьих выпустил на стезю духовную митрополит Андрей Шептицкий за долгие годы пребывания главой униатской церкви.
Неподалёку от капитула, по улице Коперника, рядом с почтамтом, находилась главная кузница духовных кадров униатской церкви — Львовская духовная семинария. Некогда её заложил один из Габсбургов. Не только в сёла и города Галицин, Волыни, Закарпатья уезжали благословлённые митрополитом её выпускники-богословы, но и за океан, в далёкую Канаду, в Бразилию, в Аргентину, в Соединённые Штаты Америки— повсюду, куда нужда и безземелье загнали тысячи украинских эмигрантов. И там, за океаном, их настигала чёрная тень крыльев питомцев Шептицкого.
Апологеты митрополита в предисловии к «Альманаху украинских католических богословов», выпущенному ещё в 1934 году, писали: «Львовская духовная семинария — это орлиное гнездо…»
Красиво сказано, не правда ли? Мы же скажем, что из этого, как назвали его богословы, орлиного гнезда вылетали, скорее, чёрные вороны мракобесия и модернизированные гитлеровские «соловьи». Читатель, пожалуй, может усомниться в таком определении. Проследив жизненный путь одного из воспитанников Львовской семинарии, хотелось бы показать, кого на самом деле готовили в её стенах. Итак, познакомимся с одним из любимцев Шептицкого, Иваном Гриньохом.
В 1928 году двадцатилетний уроженец Радеховского района на Львовщине появляется в семинарии, прилежно изучает богословие, это идеологическое обоснование поповщины и мракобесия, изо всех сил старается выслужиться перед духовным начальством и добивается своего. Вскоре Гриньох становится председателем закрытой религиозной читальни, затем членом наблюдательного совета семинарского кооператива, снабжающего студентов канцелярскими принадлежностями, галантереей и пр. Начальство замечает молодого служителя божьего и после окончания семинарии посылает на «доквалификацию» в австрийский город Инсбрук, где в так называемом канизнануме, за которым присматривает фашиствующий кардинал Инницер, Иван Гриньох обучается иезуитской премудрости искусного проникновения в души верующих и одновременно защищает докторскую диссертацию.
В 1935–1936 годах молодой доктор богословия Иван Гриньох уже занимает приход в Галиче. Он полновластный хозяин древней постройки XIII века — церкви Рождества Христова и двух дочерних церквей: деревянной — святого Николая и каменной — святого Дмитрия. Гриньох правит службы, читает проповеди. В его заведении не только 2274 посещающих эти три церкви; Грниньох пытается обратить в греко-католическую веру даже 15 караимов Галича.
Патроном всех трёх церквей, отданных под начальство Ивану Гриньоху в древнем Галиче, является сам митрополит Андрей Шептицкий. Чтобы оправдать его доверие, молодой служитель церкви усердно ведёт сыск в душах верующих, особое внимание в этом смысле уделяет исповедям. Такой сыск был очень нужен Шептицкому и тогдашним властям буржуазной Польши.
…Ранним утром 30 июня 1941 года ударные части немецкого вермахта врываются на окраины Львова. Загудели, встречая их, колокола многих униатских церквей. Никто уже не спит и в митрополичьем капитуле: все черноризники готовятся встречать желанных гостей с Запада, которые идут на Восток — очищать новые территории для себя и, как они рассчитывали, для религиозной экспансии униатской церкви.
Со стороны Яновской Рогатки во Львов врывается легион Степана Бандеры — «Нахтигаль». «Соловьёв» ведут по улицам Львова представитель немецкой военной разведки доктор Теодор Оберлендер, старший лейтенант Альфред Херцнер, террорист-националист Роман Шухевич и — кто бы мог подумать?! — доктор-богослов Иван Гриньох.
Переодетый в мундир немецкого вермахта, капеллан Иван Гриньох бойко печатал шаг рядом с легионом по мостовым Львова. На его плече — жёлто-голубая ленточка, на кокарде — герб националистов — трезубец, на петлицах — крестик, а у пояса, на пряжке которого выбиты слова «Готт мит унс!»[11], висит в кобуре чёрный вальтер № 3, стреляющий теми же самыми патронами, что и немецкие автоматы…
Одна сотня «Нахтигаля» бросается на Замарстиновскую улицу и к Газовому заводу, но основные силы «соловьёв», ведомые командирами и капелланом Гриньохом, проходят под аркой стиля барокко прямо к собору святого Юра.
Площадь перед капитулом у собора святого Юра уже заполнена монахами, монахинями, богомольцами. Они уступают место легионерам «Нахтигаля», и те выстраиваются, устремив взгляды на палату митрополита, куда ушли их командиры и прибывший во Львов представитель абвера — доктор богословия, профессор Кенигсбергского университета и капитан разведки Ганс Кох.
Шептицкий принимает вожаков «Нахтигаля», по-отечески целует своего любимого воспитанника Ивана Гриньоха, и его эксцеленции никак не мешает при этом болтающийся на поясе капеллана тяжёлый немецкий «вальтер».
После того как всё уже обговорено конфиденциально и решено, что Ганс Кох «для лучшей координации действий армии и церкви» остаётся жить в палатах митрополита, гости и хозяин поднимают ещё по одной рюмке зелёного шартреза и привратник Арсений выкатывает тяжёлое кресло, в котором восседает «князь церкви», на балкон капитула.
С этого невысокого балкона под выкрики «соловьёв» «Хай живе владыка!» митрополит Шептицкий благословляет легионеров и собравшихся, приветствуя в древнем граде Льва «доблестную гитлеровскую армию».
Гудит древний колокол «Дмитро»; падают ниц монахи; усердно крестятся завтрашние убийцы львовской профессуры — «соловьи», их духовный наставник Иван Гриньох; и даже бывалый шпион Теодор Оберлендер осеняет свой мундир крёстным знамением: один ведь святой отец у них, тот самый Пий XII, что молится на Латеранском холме за дарование победы фашистскому оружию.
Правда, торжественная церемония благословения «Нахтигаля» Шептицким несколько омрачается тем, что ровно в семь утра над соседней Святоюрской площадью появляются в небе два советских краснозвёздных штурмовика и дают пулемётные очереди по расположившимся на площади гитлеровцам. С воплями и криками прячутся монахи и монахини в подземельях собора, прижимаются к стенам капитула легионеры из «Нахтигаля» и сам Теодор Оберлендер. Дюжий келейник Арсений укатывает в палаты кресло Шептицкого. Но никому из них ещё не приходит в голову оценить появление советских самолётов как вестник неизбежного возмездия.
Вечером того же памятного дня старожилы Львова, по выбору приглашённые на торжественное собрание в здание «Просветы», получили возможность вторично лицезреть доктора богословия Ивана Гриньоха. В полутёмных комнатах со скрипучими полами, тускло освещаемых свечами, бродили приглашённые, не зная вначале, для чего их собрали. Инициаторы собрания, вожаки украинских националистов, опаздывали. Наконец в зале появился первый оруженосец Степана Бандеры, Ярослав Стецько, и тихим, перепуганным голосом, то и дело заикаясь, зачитал акт о создании «украинского государства», провозгласив себя его премьер-министром. Смешон был этот недоучившийся гимназист из Тернополя, неизвестно для чего напяливший в жаркий вечер военный дождевик с поднятым воротником, нелепо звучали в его устах слова, произносимые от имени украинского народа…
Оратором, выступившим вслед за новоявленным премьером «самостийной Украины», был Иван Гриньох.
Каким же образом очутился он снова во Львове?
Перед нападением Гитлера на Польшу в 1939 году Иван Гриньох был уже в составе ближайшего окружения Шептицкого. Выражаясь языком святоюрских старожилов, Гриньоха «перенесли» из Галича во Львов.
Он поселился под боком у Шептицкого, на площади Святого Юра, в доме № 5, где проживало всё епархиальное духовенство, обслуживавшее храм святого Юра.
Иван Гриньох являлся одной из самых значительных фигур среди приближённых митрополита. Когда в апреле 1941 года главарь ОУН Бандера по поручению абвера-ІІ приступил в Кракове к созданию диверсионно-террористического легиона «Нахтигаль», националист Роман Шухеппч через своих родственников, проживавших тогда во Львове, сообщил об этом «князю церкви» и попросил его откомандировать в легион одного из самых надёжных своих воспитанников. На такое дело, решил митрополит, надо послать кого-либо побойчее и посмекалистее из приближённых к нему лиц. Выбор пал на референта консистории Ивана Гриньоха.
Гриньох едет в Силезию, в Нойгамер, где в летнем военном лагере обучают «соловьёв» Теодор Оберлендер, Альфред Херцнер и Роман Шухевич. В подготовку легиона немедленно включается и новый капеллан. На полевых богослужениях и в часы отдыха он начиняет мозги волонтёров ненавистью к коммунизму, рассказывает о том, что «будущая благородная миссия легиона освящена князем церкви Андреем Шептиц-ким», и «соловьи», целуя по очереди евангелие и крест, клянутся совместно с войсками Адольфа Гитлера яростно бороться с большевизмом.
…И вот теперь они во Львове.
Даже очень далёкий от симпатий к коммунизму американский историк Даллин в своей книжке «Немецкое господство в России 1941–1945 гг.» признаёт: «Сторонники Бандеры, включая и тех, из легиона «Нахтигаль», проявляли большую инициативу, проводили чистки и погромы».
В ночь с 3 на 4 июля 1941 года легионеры «Нахтигаль», заранее получив полное отпущение грехов у своего священнослужителя Гриньоха, участвуют в запланированной Гансом Кохом и Оберлендером операции по уничтожению учёных Львова. После короткого допроса и побоев учёных и их близких двумя партиями ведут на расстрел к ямам, заранее выкопанным в лощинах близ Вулецкой…
7 июля 1941 года, очистив свои мундиры и сапоги от пятен крови, забрызгавшей одежду во время Львовских экзекуций, легионеры «Нахтигаля» вместе с Теодором Оберлендером и Иваном Гриньохом покидают Львов и двигаются на восток, к Тернополю. Около трёх часов дня первые машины с изображением силуэта соловья подъезжают к готическому костёлу Фарни, и нахтигальцы, узнав, что в городе идёт «акция» по уничтожению еврейского населения, благословлённые своим капелланом поспешно спрыгивают с машин. Они бегут, держа автоматы наперевес, помогать немецкой «зондеркоманде СС» расправляться с евреями… Кому не удаётся получить ценные трофеи из имущества убитых евреев в Тернополе, тс нагоняют более удачливых коллег в местечке Сатанов, на пути дальнейшего следования «Нахтигаля», где «соловьи», уже самостоятельно, устраивают погром мирного населения.
Две недели «Нахтигаль» стоит в местечке Юзвнн, близ родины выдающегося русского поэта Некрасова. Ретивый капеллан вспоминает, что ему надо не только отпускать грехи погромщикам-убийцам, но и, по заданию Шептицкого, нести на Восток слово божье. По приказу Гриньоха «соловьи» сооружают походный алтарь и разыскивают у местных старожилов церковные книги — Ветхий и Новый завет. После этого они сгоняют всех юзвинцев на площадь, где сооружён алтарь.
Гриньох правит службу в честь победы гитлеровской Германии и потом в своей проповеди призывает жителей Юзвина всеми силами помогать гитлеровцам.
«Що то воно за птыця? — думали люди, — рассказывал мне старожил Юзвина, вспоминая это богослужение. — Зверху — ніби на попа подібний, а під ризами— мундир німецький. Говорить по-нашему, по-українські, але на голос — без всякого сумніву фашистовській».
Таким остался в памяти юзвинцев «соловей» в сутане, один из униатских разведчиков Шептицкого — Иван Гриньох, которого отправил митрополит на Восток…
Когда осенью 1941 года легион «Нахтигаль» вместе с другим формированием националистов-изменников — батальоном «Роланд» был преобразован во Франкфурте-на-Одере в обычный полицейский батальон для борьбы с партизанами в Белоруссии — «шутцманшафт-батальон-201»[12] отец Иван Гриньох вместе с ещё одним из учредителей легиона, Юрием Лопатинским, остались по указанию митрополита в Берлине.
Шептицкий, понимая, что теория блицкрига, запланированная немецкой военщиной, уже рухнула, решил оставить своих доверенных лиц в самом центре фашистского государства. «Какой смысл, — надо полагать, думал митрополит, — чтобы такой способный птенец-богослов, как Гриньох, вылетевший из гнезда духовной семинарии, бездарно погиб от пули белорусского партизана?» Его берегут впрок, для будущих комбинаций, обозначая в «Шематизме греко-католического духовенства Львовской архиепархии» местонахождение Ивана Гриньоха ссылкой: «О. Гриньох Іван, Др., на еміграії…»
Так открывается новая страница в жизни прыткого богослова. Он не столь глуп, чтобы оставаться на советской территории.
Весной 1944 года, когда Советская Армия уже приближалась ко Львову, Иван Гриньох, поспешно надев чёрную сутану, по указанию главаря оуновской службы безопасности Миколы Лебедя связался с шефом СД и представителем абвера Фелем, от которых получил инструкции о действиях в новых условиях под руководством фашистских карательных и разведывательных органов. Гриньох установил контакты с польским реакционным подпольем и венгерской военной разведкой и договорился с ними о совместных действиях против Советской Армии.
Как известно, все эти переговоры ни к чему не привели, и весной 1945 года, чтобы спасти свою шкуру, Гриньох бежит в американскую зону оккупации Германии.
В 1949 году по поручению Миколы Лебедя Иван Гриньох связывается с американским разведчиком Эйчем и с той поры вместе с Лебедем возглавляет продолжающиеся и поныне контакты и сотрудничество националистического центра в Мюнхене с американской разведкой.
Соучастник расстрела львовских учёных обивает пороги Ватикана, встречается с апостольским визита-тором униатов в Западной Европе высокопреосвященным Киром Бучко, тоже одним из воспитанников Шептицкого. По его совету Гриньох оседает в Мюнхене, где издаётся украинская газета «Христианский голос», и приступает к сотрудничеству в этом фашистском листке.
Но как ни силился скрыть своё прошлое воспитанник седого митрополита, люди, порывающие с украинским национализмом, беспрестанно напоминают о нём, освещая тот «туманный» период в деятельности Гриньоха, который Шептицкий обозначил фразой «находился в эмиграции».
Сброшенный на украинскую землю с американского самолёта в мае 1951 года, арестованный и затем амнистированный Советской властью бывший главарь бандеровской службы безопасности за кордоном Мирон Матвиейко в своём письме, опубликованном впоследствии в советской украинской печати и за рубежом, заявил: «Я свидетель так называемой «заграничной политики», то есть агентурных связей Миколы Лебедя, Ивана Гриньоха с гитлеровским гестапо и румынско-королевской сигуранцей, с мадьярской и другими разведками, с помощью которых они пытались связаться ещё тогда с английской «Интеллидженс сервис». Я подтверждаю сотрудничество Бандеры, Стецька, Гриньоха, Владимира Стахива, Юрия Лопатинского, Осипа Васьковича и Тюшки с гитлеровской разведкой до последнего дыхания гитлеровского третьего рейха. Вы, наверное, помните, уважаемые господа «премьер» Стецько, «министр» Владимир Стахив и «вице-президент» Иван Гриньох, как в то самое время, когда уже травился доктор Геббельс, вы ехали на машинах немецкой разведки в обществе представителя абвера доктора Феля и его помощников в Баварский лес, чтобы возглавить там антисоветскую часть организованной Гиммлером германской партизанской службы «Вервольф»? Если вы забыли это, господин Стецько, то я припомню вам, что это именно я, Мирон Матвиейко, перевязывал вам раны, которые вы получили от разрывных пуль во время обстрела немецких машин самолётами нынешних ваших американских друзей…»
Не только пренебрежение гитлеровцев, но и раны, нанесённые американцами, очень охотно забыли Стецько и Гриньох, стоило им только осесть в Мюнхене, почуять запах немецких марок, американских долларов и начать обслуживать шпионскую организацию генерала Рейнгарда Гелена и американскую разведку.
Бывший главарь националистического подполья на Украине в послевоенные годы под кличками полковник Коваль, Лемиш, Юрко, Медведь, а на самом деле Василь Кук в своих открытых письмах, опубликованных в советской и зарубежной печати, признавал: «… представители так называемого ЗР УГОР (Зарубежного руководства «украинской главной освободительной рады». — Авт.) в лице Лебедя, Гриньоха, Ребета и других в мае 1951 года подготовили и послали на американском самолёте на Украину эмиссара Охримовича со специальным заданием для ОУН на Украине».
Как ни наставлял Охримовича доктор богословия Иван Гриньох, эмиссар довольно быстро попался и предстал перед советским правосудием. В мае 1954 года в газетах Украины было опубликовано сообщение, из которого следовало, что «при изгнании гитлеровцев с территории Украины главари ОУН — Бандера, Охримович и другие, боясь ответственности за содеянные преступления, бежали в Западную Германию и, как показал Охримович, сменив своих хозяев, стали выполнять шпионские задания американской и английской разведок против Украинской ССР. В этих целях обосновавшись в Мюнхене, они собрали наиболее отъявленных бандитов из числа оуновцев и других преступных элементов и готовили кадры шпионов для заброски в Советскую Украину и страны народной демократии». Охримович показал, что он также обучался в одной из специально организованных шпионско-диверсионных школ в местечке Кауфбейрен, близ Мюнхена…
По приговору Военного трибунала Киевского военного округа террорист Василь Охримович был расстрелян. Его смерть оплакивали в Мюнхене другой попович — вожак террористов Степан Бандера и Иван Гриньох.
Но Гриньох горевал недолго. В начале пятидесятых годов, в самый разгар «холодной войны», он возобновляет свою «педагогическую» деятельность. Богдан, Орест, Влодко, Семенко, Любко, Иван — вот клички новой смены убийц и диверсантов. Из люков американских военных самолётов в порядке тренировки прыгают и опускаются на баварскую землю кандидаты в шпионы, враги Украины. За ними следит человек в длинной сутане, с крестом на груди — всё тот же поп, знаток «священного писания» Иван Гриньох. Заповедь «не убий» отнюдь не мешала ему участвовать в обучении шпионскому ремеслу террористов, последователей «Нахтигаля». Иван Гриньох принимает участие в обсуждении «деловых» качеств каждого из обучаемых. Он рекомендует американцам особое внимание обратить на Юрия Стефюка — Ивана. Этот оуновец с лета 1944 года по 1947 год был в боевиках у главарей бандитских шаек Рена, Дидика, Бродича, которые разбойничали на территории Польши, близ Санока. Он участвовал в налётах на польский город Балигрод, на село Лупков. Такой националист, как Юрий Стефюк, набивший руку на грабежах и убийствах, по мнению Гриньоха, заслуживает особого задания. Ему поручают разведать расположение советских военных гарнизонов в Станиславской и Черниговской областях, подыскать такие пункты в Карпатах, куда в случае войны можно было бы сбрасывать военные десанты и оружие. Стефюку приказывают передать по радио в Мюнхен все подробности о военных аэродромах и радарных установках в Карпатах.
…Их сбросили с американского самолёта над территорией Львовщины, вблизи Борок Яновских, и ещё до того, как ноги падающих с небес «ангелов» коснулись росистой травы, чабаны, которые пасли скот на горном, покрытом редким лесом пастбище, заметили их.
Чабаны обезоружили и связали всех «ночных птиц» — парашютистов.
— Люди добрые, що вы робыте? — упрашивал их Влодко. — Мы же спасать вас прилетели, на связь с подпольем. Развяжите нас!
— Мовчи, гнида закордонная! — крикнул пожилой усатый чабан, потуже закручивая ему руки за спиной. — Мы сами себя спасли, а ваше «подполье» давно уже исчезло на Украине, и могилы последних побитых бандеров чертополохом поросли…
В сентябре 1961 года, уже после отбытия заключения, Юрий Стефюк рассказал на страницах газеты «Вісті з України» об этой первой своей встрече с простыми украинскими тружениками: «Сколько мы с Орестом ни твердили этим людям, что мы поможем им освободиться и что мы прибыли в подполье, всё это только вызывало у них смех и удивление нашей наивности и незнанию действительного положения на Украине. Именно эти чабаны и рабочие леспромхоза — первые из украинцев на родной земле открывали нам глаза на то, во что нам было трудно поверить: украинский народ давно уже покончил с подпольем, которое стояло на его пути к мирному, спокойному труду…»
В 1962 году в Мюнхене на средства, полученные от американцев, Гриньох выпустил книжку «Слуга божий Андрей — благовестник единения», являющуюся ещё одной попыткой зарубежных националистов реабилитировать львовского митрополита графа Андрея Шептицкого, который 1 июля 1941 года в капитуле на Святоюрской горе подписал и опубликовал пастырский лист с примечательным заявлением: «Победоносную немецкую армию приветствуем, как освободительницу от врага. Установленной сласти гарантируем нужное послушание. Признаём главой краевого управления западных областей Украины пана Ярослава Стецько».
Нет ничего удивительного в том, что Грнньох тщательно прячет собственные связи с фашистами и обеляет своего высокого шефа. Книга была написана Гриньохом в минуты, свободные от другой деятельности на благо «самостийной Украины».
С 1959 года, почти двадцать лет, Гриньох живёт в Риме. Он часто улетает в далёкие края. Побывал в Соединённых Штатах Америки. Принимал участие в работах съезда так называемого «украинского конгрессового комитета», возглавляемого таким же, как он сам, украинским фашистом — Львом Добрянским. Руководители американской «информационной службы» охотно разрешили униату Гриньоху несколько раз выступить по радио и телевидению с докладами о том, как вели себя бандеровцы на Украине. После таких передач его очень охотно принимали у себя реакционный писатель и журналист Джеймс Бернхем и редакторы газетного агентства Нью-Йорк Таймс. Страсть к наживе, любовь к американским долларам привели алчного попика даже в Пентагон. Он хотел выяснить у воинственных американских генералов, захочет ли Пентагон в будущей войне создавать «национальные армии», подобно тому как гитлеровский абвер создал украинский батальон «Нахтигаль», в котором проходил Гриньох свою первую бандитскую практику. После беседы Гриньох оставил в Пентагоне меморандум националистического центра в Мюнхене, всё содержание которого можно изложить в двух словах: «рады стараться».
Вслед за посещением Пентагона — поездка в Канаду. Гриньох заседает в президиуме съезда профашистского «комитета украинцев Канады». Гриньоха видят во Франции, в Италии, он посещает Англию, забирается даже в Австралию и страны Южной Америки, посещает Азию и Африку. На разных континентах земного шара пытаются посеять ядовитые семена украинского национализма эмиссары, подобные Гриньоху, вооружённые крестом и пистолетом. Пытаются они забросить эти семена и в нашу страну. Они, эти зловещие птицы из царства мрака, и по сегодняшний день продолжают ткать паутину лжи, обмана, новых провокаций, успешно соединяя в одном лице служение господу богу и мамоне[13].
И пока хорохорятся там, в своих тайных гнёздах, эти недобитые «ночные птицы» — «соловьи» дальнего действия, мы, советские люди, должны отлично знать их повадки, чтобы не допустить нарушения ими наших священных границ…
Молодой уроженец Неаполя!
Что оставил в России ты на поле?
Почему ты не мог быть счастливым
Над родным знаменитым заливом?
Первый пассажирский самолёт, открывающий линию Москва — Львов, доставляет нас в только что освобождённый город. На ближних подходах ко Львову появляются в небе два «мессершмитта», и нам приходится «подползать» к аэродрому почти на уровне макушки Высокого Замка.
С разбитого, изуродованного аэродрома добираемся в город пешком. Улицы засыпаны битым оконным стеклом, повсюду свисают рассечённые осколками трамвайные провода, чернеют на перекрёстках вплавленные в асфальт, подбитые, обгорелые танки с немецкими крестами. И необычная для довоенного Львова пустота на улицах. А когда всходит полная луна, озаряя своим призрачным светом памятник Адаму Мицкевичу и заглядывая в глазницы разбитых окон, город совершенно затихает. Только изредка гулко стучат по тротуарам шаги комендантских патрулей, обходящих улицы, из которых всего три дня назад выбиты гитлеровцы.
На следующий день иду становиться на учёт в отделение Союза советских писателей. Помню, что до войны оно помещалось в бывшем особняке графа Бельского по улице Коперника. Память ещё сохранила оживление, которое царило тогда в этом небольшом здании с колоннами: украинские, польские, еврейские, русские, венгерские и чешские литераторы приобщались здесь к большому интернациональному опыту советской литературы, дискутировали, обсуждали взаимные переводы.
…В доме с колоннами удивительно тихо. Ни души. Ветер гонит по запылённым полам обрывки немецких и венгерских газет, на стенах — оспины от пуль, портрет пучеглазого Гитлера в большом зале.
На одном из подоконников лежит книжка.
Беру её в руки.
Знакомый портрет великого писателя Италии Карло Гольдони с пышными подвитыми волосами и название книжки — «Венеция нель канто де суои поэти» — вместе с выходными данными помогают при полном незнании итальянского языка сообразить, что я стал обладателем антологии поэтов Венеции, выпущенной в 1925 году в Милане издателем Фрателли Тревесом.
Какой мечтатель, любитель прекрасного читал, перечитывал и даже штудировал эту книгу в залитом кровью Львове в страшное время войны? Это оставалось тайной. Но то, что книга изучалась очень тщательно, притом знатоком итальянской поэзии, в этом не было никакого сомнения. Повсюду на полях книги были сделаны пометки и переписаны наново целые строфы. Прикосновения остро отточенного карандаша корректировали и изменили текст венецианских канцон [14].
Только значительно позже, с помощью уроженцев Италии, я узнал, в чём дело. Неизвестный владелец книги переводил на досуге целые строфы и стихотворения с венецианского диалекта на общепринятый язык Италии. Но в тот день, 2 августа 1944 года, оставаясь в полном неведении относительно пометок, сделанных в тексте книги, я отнёс мою находку домой и отправился разыскивать областной комитет партии. Так как нынешнее его здание на Советской улице было ещё заминировано, обком помещался в небольшом домике на тупиковой Рыбацкой улице. У его подъезда стояло несколько открытых военных «газиков». Когда я спросил у часового, как попасть на приём к секретарю обкома партии, часовой сказал:
— Да вон он, секретарь!
По лестнице быстро спускался вниз худощавый смуглый человек в генеральской форме. Когда он вышел на улицу, я представился и показал свои командировочные документы.
— Литератор? Очень хорошо! — бросил на ходу секретарь. — Я бы поговорил с вами подробнее, но не могу. В Перемышлянах появилась банда. Еду туда. Оформляйтесь на учёт и найдите представителя Чрезвычайной следственной комиссии. Им нужен человек, который помог бы литературно оформить материалы о гитлеровских злодеяниях. Скажите, что я вас послал. А потом поговорим основательно.
С этими словами секретарь обкома вскочил в открытую машину, шофёр нажал педали, и машина вырвалась на соседнюю улицу Кохановского. Вдогонку помчался второй «газик» с автоматчиками в запылённых гимнастёрках.
Для меня эта встреча завершилась первым партийным поручением, полученным на освобождённой львовской земле.
…И блокадная зима, пережитая в осаждённом Ленинграде, и жестокие бомбёжки Мурманска, и поведение гитлеровцев на арктическом театре войны, где я побывал в качестве корреспондента Советского информбюро, уже в достаточной степени помогли представить по личным, непосредственным впечатлениям, что такое фашизм в действии. Но то, что довелось увидеть в городах и сёлах западных областей Украины, превзошло всё виденное раньше. Сотни свидетельских показаний вели к множеству безымянных могил, в которых покоились мирные люди, убитые гитлеровцами. Серебристый пепел на склонах «долины смерти» за Яновским лагерем подтверждал слышанные ранее рассказы нескольких участников «бригады смерти», созданной гитлеровцами из последних узников Львовского гетто, о том, как они сжигали по приказу немцев останки расстрелянных во Львове.
И вот однажды мы услышали рассказ о том, что среди людей, расстрелянных гитлеровцами во Львове, были и итальянцы. Вначале рассказ показался неправдоподобным. С какой стати надо было гитлеровцам расстреливать своих тогдашних союзников, подданных одной из стран «оси»? Но постепенно рассказ первого свидетеля обрастал новыми подробностями, и наконец нам удалось разыскать человека, который не только сообщил много нового о трагедии итальянцев во Львове, но даже назвал по фамилиям известных ему уроженцев Италии, нашедших свою смерть в глубоком песчаном овраге на окраине Львова — в Лычакове.
Молодая львовянка Нина Петрушковна в годы оккупации поступила работать в команду тыла итальянского гарнизона «Ретрово Италиано», которая дислоцировалась тогда во Львове. Львов был значительным транзитным пунктом на пути из Италии на Восточный фронт, через который перебрасывались военные соединения итальянцев с берегов Средиземного моря к Волге.
Летом 1943 года на площади за Львовским оперным театром стояла лагерем моторизованная дивизия итальянской армии и другие крупные соединения итальянцев. Вследствие высадки англо-американских войск на Сицилии, капитуляции маршала Бадольо и первых попыток вывести Италию из войны положение итальянцев, находившихся во Львове, резко изменилось.
— После того как пал режим Муссолини, — рассказала Нина Петрушковна, — гитлеровские власти предложили итальянским солдатам и офицерам, находящимся во Львове, присягнуть на верность гитлеровской Германии и продолжать войну против Советского Союза. Большинство итальянцев отказалось это сделать. Они категорически потребовали, чтобы их немедленно отправили на родину. Тогда всех, кто отказался от присяги, гитлеровцы забрали. Так было арестовано свыше двух тысяч итальянцев. Всех их гитлеровцы расстреляли. Среди казнённых было пять генералов и сорок пять офицеров итальянской армии, которых я знала лично…
Приблизительно в те самые осенние дни 1944 года, когда мы опрашивали многих свидетелей гитлеровских злодеяний, документировали их показания и заносили в сводный акт Чрезвычайной комиссии (куда были включены и приведённые выше, но значительно более полные показания Нины Петрушковны), в кооперативной артели ночных сторожей «Чувай» нам рассказали, что один человек знает точно место, где гитлеровцы закопали не сгоревшие в огне пуговицы о г военных мундиров убитых итальянцев.
Мы начали розыски этого ценного свидетеля, но оказалось, что незадолго до вступления во Львов Советской Армии он был арестован СД и вывезен в Германию. След его потерялся…
Сообщение Чрезвычайной комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков на территории Львовской области было опубликовано на страницах «Известий», «Правды» и многих других советских газет 23 декабря 1944 года. Оно передавалось по советскому радио на многих языках. Это сообщение стало одним из важных материалов обвинения советской стороной гитлеровских заправил на известном процессе в Нюрнберге.
В сообщении не только было рассказано о том, как коварно расправились гитлеровцы со своими итальянскими союзниками во Львове, но также были приведены многие факты уничтожения французских военнопленных во львовской цитадели, в лагере города Рава-Русская и других лагерях смерти.
Нам, причастным к составлению этого акта, а также людям, которые старались своими статьями в печати информировать общественность о действиях гитлеровцев во Львове, казалось тогда и после вполне логичным, что правительства стран, чьи граждане уничтожены во Львове, обстоятельно изучат причины их гибели, сделают по этим фактам выводы о том, что принёс фашизм Италии и Франции, и расскажут своим народам о печальных и поучительных событиях.
Правда о гибели тысяч итальянцев, расстрелянных гитлеровскими пулями, невыгодна нынешним адвокатам фашизма, но благодаря усилиям прогрессивных представителей интеллигенции, деятелей культуры она стала достоянием мировой общественности. Со временем она прорвалась и на экраны мирового кино в совместном итальяно-советском фильме «Они шли на Восток», который поставил по сценарию С. С. Смирнова известный итальянский режиссёр Джузеппе Де Сантис.
Но тогда, до появления этого фильма, до этой правды надо было ещё докапываться…
И совместное советско-итальянское коммюнике, опубликованное 20 сентября 1959 года в печати, об обмене информацией относительно итальянцев, пропавших на советской земле в дни войны, и судьбах советских людей, погибших, возможно, в Италии, снова заставило нас обратиться к тому, что узнали мы о судьбе итальянцев во Львове осенью 1944 года.
Образ многих итальянских матерей, и поныне носящих траур по своим близким, стоит у меня перед глазами. Ради них мы и старались восстановить более полную картину гибели итальянского гарнизона во Львове.
Зная о том, что немало возможных очевидцев и свидетелей исчезновения итальянского гарнизона во Львове находится сейчас в Польше, я обратился к своим коллегам, польским журналистам и литераторам, с просьбой помочь мне разыскать этих свидетелей. И вскоре пошёл поток писем от наших польских друзей, от людей различных профессий и возрастов.
Писатель Мечислав Френкель, автор вышедшей в Польше интересной книги «То есть мордерство», повествующей о судьбе мирного населения Львова в годы гитлеровской оккупации, прислал мне из города Забже письмо, в котором сказано: «Знавал я во Львове одного итальянского солдата. Познакомились мы с ним в Стрийском парке. С чисто итальянской грацией носил он на голове какую-то шапочку, с которой в качестве украшения свисал шнурок с кисточкой на конце. Помню иронические улыбки, вызываемые этой шапочкой у проходивших мимо нас представителей «херренфолька» 1. Всем своим видом являл он резкий контраст вымуштрованным «товарищам по оружию» — гитлеровцам. Ходил распоясанным, летними вечерами кутался в широкий плащ, будто вечно зяб. Ненавидел гитлеровцев… Местом его постоя была итальянская комендатура в небольшом дворце Шептицких по Зелёной улице. Мы с ним сговаривались и несколько раз встречались неподалёку от этих казарм под итальянской трёхцветкой.
Однажды летом 1943 года, выйдя из дому в условленный час навстречу итальянцу, я дошёл до самого дворца и увидел: флага не было и в помине, курдонер с невыполотым палисадником напоминал дворик покинутой усадьбы, ограда лежала поваленной… «Сданы в утиль!» — шепнул мне какой-то прохожий, должно быть из живущих по соседству, и исчез. Вот всё, что я знаю о них. Мой знакомый был родом из Кремоны, страстно любил стихи Леопарди и ненавидел гитлеровцев и войну».
Инженер Владислав Солек из Вроцлава написал: «…прекрасно помню дом, находившийся на Зелёной, и бывший дворец графа Вельского по улице Коперника, 15, несколько отступающий вглубь от линии домов; перед фасадом его тянулась высокая каменная ограда с воротами кованого железа. Итальянцы, заключённые в этих домах, сперва ещё пользовались относительной свободой. Нередко наблюдал я сценки «натурального обмена»: итальянские солдаты отдавали вещевые мешки, сумки и прочее добро за продукты питания. Но ярче всего запечатлелась в моей памяти сцена, разыгравшаяся на Жовковской улице. Точной даты не помню, помню только, что происходило это в 1943 году и что стояла прекрасная погода. Идя по Жовковской улице мимо фабрики Бачевского, направляясь в сторону города, я заметил издали приближающуюся навстречу воинскую часть. Решил сперва, что это немцы. Трамвайное движение было приостановлено, надо было идти пешком. Когда я находился подле мельницы Тома, расстояние между мной и марширующей колонной было уже невелико, и я разглядел, что это не немцы, а итальянские солдаты и офицеры. Направлялись они в сторону Жовковской заставы. В первых рядах шли высшие офицеры с золотыми знаками различия па головных уборах и на плечах. В самом первом ряду я определённо различил двух офицеров в мундирах адмиралов военно-морского флота.
Итальянцы были очень печальны, глаза их выражали страдание. Однако держались они прямо и шли размеренным шагом, неся в руках чемоданчики или скатки. Колонну окружали вооружённые автоматами эсэсовцы. Тротуары по обеим сторонам улицы были почти пусты. Но из ворот домов выбегали женщины и мужчины, бросали итальянцам хлеб. Если итальянцу удавалось поймать хлеб на лету, гитлеровцы не били его. Но порой хлеб падал на мостовую, и подымать его бросалось по нескольку человек. Тогда гитлеровцы избивали этих несчастных и не только не позволяли им поднять хлеб, но приказывали оставлять на месте их собственные пожитки. Итальянцы, видимо, были очень голодны…
Не знаю, что происходило дальше, — в тех условиях наблюдать было трудно. Думаю, что гитлеровцы отвели итальянцев на железнодорожную платформу, которая находилась у моста на Знесенье, и там погрузили в вагоны…»
Рассказ инженера Солека совпадает со многими устными свидетельствами львовян о том, что часть итальянского гарнизона эсэсовцы провели средь бела дня по тогдашней Жовковской улице (теперь улица Богдана Хмельницкого) в направлении к городу Рава-Русская, где находился лагерь смерти для советских, французских военнопленных и итальянских солдат. Каковы были условия жизни заключённых в этом лагере, можно прочесть в сообщении Чрезвычайной следственной комиссии. Что же касается двух итальянских адмиралов, которых, судя по его письму, видел Владислав Солек, то здесь он мог допустить ошибку и спутать пышную униформу сухопутных итальянских генералов или высших офицеров частей берсальеров с формой офицеров и адмиралов итальянского флота.
В 1943 году Сатурнину Струпчевскому, тогда проживавшему во Львове, было тринадцать лет, но он хорошо запомнил многие события времён оккупации. Струпчевский прислал из Варшавы письмо, в котором сказано: «Вблизи костёла Марии-Магдалины во Львове находился дворец графа Вельского, занятый значительной воинской частью итальянцев. Помню, как-то летом, было тогда очень жарко, гитлеровцы привезли туда большое количество итальянских солдат и офицеров, без оружия, вероятно уже интернированных. Они расположились и перед соседней тюрьмой, что на углу улиц Коперника и Льва Сапеги. Их почти не стерегли, люди давали им воду, хлеб и еду. Итальянцы говорили, что война кончилась и они едут домой. Через несколько дней разнеслась по городу весть, что все они расстреляны в этой тюрьме.
Несколько позже я был на Яновском кладбище, расположенном на большом холме. Метрах в пятистах левее находился Яновский концентрационный лагерь. А между лагерем и кладбищем были огромные ямы, оставшиеся, кажется, от кирпичного завода. Туда-то гитлеровцы привезли большую группу итальянцев и расстреляли их из пулемёта. Я видел это с высокого обрыва. По краю этого обрыва ходили охранники лагеря в чёрных мундирах. Но то были не немцы, а власовцы. Затем тела в тех ямах были облиты чем-то и подожжены, должно быть бензином, так как пламя было очень высоким, а дым — чёрным…»
По-видимому, гибель именно этой части итальянцев видел одновременно с Сатурнином Струпчевским и железнодорожник В. Сперчак: «Будучи осенью 1943 года во Львове, я повстречал однажды в полуденную пору против казарм на Городецкой большие группы итальянских солдат, конвоируемых гитлеровцами. В группах было по двести человек. В рядах шли не только военные: там находились и люди, принадлежавшие к духовенству, с крестами на груди. Я заинтересовался, куда ведут их, и пошёл за ними. Их повели в лагерь в конце Яновской улицы, неподалёку от железнодорожной колеи, ведущей к станции Подзамче. Если смотреть туда с железнодорожных путей, то лагерь этот выглядел так: за строениями лагеря два холма рядом, между ними глубокий овраг, на дне его — пылающий огонь. Над оврагом, у подножия холмов, была проложена деревянная кладка. На кладку гнали людей, стреляли сзади им в головы, и люди падали в огонь. Я бывший железнодорожник, начальник поезда. Мой поезд нередко останавливался перед промежуточным семафором, находящимся напротив того места, где совершались казни…»
Это свидетельство полностью совпадает со всем тем, что нам рассказывали многие очевидцы о Яновском лагере смерти после освобождения города. Когда количество жертв, уничтоженных между двумя холмами, было слишком велико, кровь просачивалась из оврага наружу и текла ручейками по железнодорожному полотну. Чтобы это страшное зрелище не было видно пассажирам проезжающих мимо поездов, гитлеровцы соорудили особую запруду, не выпускающую кровь со дна оврага…
Обследовав территорию Яновского лагеря осенью 1944 года, мы записали в акте Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков в городе Львове следующее: «На территории Яновского лагеря и в его окрестностях комиссией обнаружены более чем в 60 местах закопанный пепел и перемолотые кости.
В одном из оврагов, названном «долина смерти», обнаружено несколько ям, из которых извлечено большое количество частей человеческих скелетов: рёбра, черепа, стопы ног и много длинных женских волос, а также предметов личного обихода — расчёски, ложки, очки и другие».
Возможно, часть останков принадлежала сыновьям солнечной Италии, уничтоженным в «долине смерти»…
А вот свидетельство бывшего преподавателя математики Северьяна Ясеницкого: «…посещая в годы гитлеровской оккупации одного своего знакомого, проживающего в районе Лычаковской улицы (теперь улица Ленина), я довольно часто проходил по её начальному отрезку. И там нередко мне доводилось видеть страшную картину. Проезжает немецкая машина, в ней сидят люди, повёрнутые спиной к направлению движения, а над ними, держа на изготовку автоматы или ружья с примкнутыми штыками, стоят гитлеровцы. Когда же по городу разнеслась весть, передаваемая друг другу шёпотом, о том, что Италия вышла из военного союза с Германией, сидящими в таких грузовиках оказались итальянцы. Ошибка исключается: я хорошо знал и различал немецкие и итальянские военные мундиры. Стоило подождать некоторое время на улице, и можно было увидеть эти же машины, возвращающиеся в город с наваленными в их кузовы итальянскими мундирами. И прохожие говорили: «Расстреляли да ещё прусской экономии ради мундиры поснимали, а расстрелянных в могилы голыми побросали». Знакомые, которым я рассказывал о виденном, уже знали о расстрелах итальянцев и говорили мне, что на «Пясковню» итальянцев отводят целыми воинскими частями под конвоем, а тех из них, что кажутся гитлеровцам наиболее опасными, возят на грузовиках, наставив на них дула автоматов.
Львовяне говорили, что итальянские солдаты и офицеры заявили гитлеровскому командованию: мы, мол, итальянские подданные и не можем продолжать воевать, не имея на то приказа своего правительства. За это гитлеровцы и расстреливали их…»
Никак не могу предположить, что польская гражданка Софья Литвинова могла быть знакома с инженером Владиславом Солеком. Но посмотрите, как совпадают с его свидетельством её слова: «Я жила во Львове по улице Святой Кинги, 26, квартира 4, и мне ближе всего было ходить за покупками на площадь близ водочной фабрики Бачевского. Не помню, в каком это было месяце, в конце августа или в сентябре
1943 года, но зато запомнился мне тот ужасный день, когда гитлеровцы пригнали с Жовковской улицы через ярмарочную площадь на железнодорожные пути близ моста множество итальянских пленных. Это были не люди, а тени, едва двигавшиеся под ударами плёток из колючей проволоки и пинками прусских сапог. Мы бросали им еду. Порой она падала в грязь, но, несмотря на это, они подымали съестное из-под ног и жадно подносили его ко рту. На железнодорожных путях подле моста стояли вагоны. Итальянцев загоняли туда, как скотину, предназначенную на убой. Многих из них убили на месте. Живые были вывезены за пределы Львова и там убиты. Об этом мне известно от матери моего мужа, работавшей тогда на станции Львов-Подзамче. Её нет уже в живых, а она могла бы сообщить многое…»
Игнаций Бидзинский, наш польский друг, написал: «…итальянских солдат я увидел впервые, когда их вели с железнодорожной станции по Казимировской улице (теперь Чапаева. Имеется в виду главная железнодорожная станция Львова. — В. Б.), а во второй раз — когда их вели по Замарстыновской, вероятно на предместье Голоско. Много позже, снимая показания газовых счётчиков на Лычаковской улице, я из окна третьего этажа одного из домов имел возможность видеть, как немецкие грузовые автомобили перевозили тела убитых итальянских солдат в направлении Лычаковской заставы. Стоя за занавеской, я на протяжении тридцати минут насчитал шесть автомашин с кузовами, прикрытыми брезентом. На одной из машин от ветра брезент завернулся и позволял видеть сверху тела убитых итальянцев в мундирах и ботинках. Хозяйка квартиры, в которой я был, рассказала мне, что ещё с утра гитлеровцы расстреливают итальянцев в тюрьме, что на углу улиц Льва Сапеги и Коперника, а потом вывозят тела убитых на «Пясковню» за Лычаковом. Как бы подтверждая её рассказ, из автомашин, в которых везли тела убитых, текла кровь, на мостовой оставались небольшие пятна крови. Я хотел удостовериться сам, откуда везут тела убитых, и сел в трамвай, идущий на улицу Сапеги, где находилась тюрьма. Нервы мои, и без того натянутые, не выдержали, когда трамвай остановился на улице Словацкого и бандиты СС и СД стали проверять документы пассажиров. Я выскочил с передней площадки, показав им аусвайс [15] Второго газового завода и картотеку клиентов, и меня пропустили. Мне сейчас стыдно, но тогда у меня не хватило смелости дойти пешком до тюрьмы… На другой день я закончил проверку счётчиков по Лычаковской улице и разговаривал о трагедии итальянцев с некоторыми жителями этой улицы. Они утверждали, что тела убитых жгут на «Пясковне»…»
Пишет Анна Ковальчик: «…началось это, должно быть, с какого-то обмана, так как я видела, что итальянцы шли по улицам Львова с гитарами, улыбающиеся, напевающие. Если бы они знали, что идут на смерть, то, конечно, не веселились бы: они явно были обмануты гитлеровскими палачами. Это преступление гитлеровцы совершили поодаль Лычакова, в небольшом лесу. Едва фашисты завели их в Лычаковский (Лисеницкий. — В. Б.) лес и там приказали копать рвы в балке посредине левой стороны леса, как одному из пленников удалось бежать. Я как сегодня помню, как итальянец вбежал нагим к моей тёте, которая жила в том самом лесу, в домике с верандой. Был этот итальянец ещё молодой, небритый. Тётя дала ему одежду и велела спрятаться на чердаке. Но гитлеровцы начали поиски, а у него не выдержали нервы, в какой-то момент он вышел из своего укрытия и бросился бежать. Тогда его убили. Тело итальянца фашисты забрали в лес. Потом они никого не пускали на территорию леса. Не подпускали и к дому моей тёти (тётю из дома выгнали), потому что соорудили на кухне большой котёл и что-то там в течение некоторого времени варили. Все говорили, что мыло, но наверняка утверждать нельзя. Затем они убрались оттуда, тогда мы и увидели этот котёл. А на месте, где был выкопан ров, фашисты посадили деревца. Очевидно, затем, чтобы замести следы, потому что там, как поговаривали тогда, были убиты не только итальянцы, — палачи хозяйничали там более двух месяцев. Умей я чертить, я начертила бы территорию, на которой орудовали тогда фашисты…»
Томаш Яворек рассказывает: «Однажды я ехал по Яновской улице за мукой на мельницу. Когда возвращался по той же Яновской, то встретил группу пленных, которых гитлеровцы под сильной охраной вели посредине улицы. Я заинтересовался, что это за пленные, потому что они были одеты довольно разношерстно, и вдруг услышал итальянскую речь. Меня удивило: откуда во Львове пленные итальянцы?.. Шёл за ними. С Яновской улицы они свернули на Браеровскую, затем прошли мимо университета к цитадели, куда и вошли. Тогда я возвратился домой, всё думая, откуда у немцев пленники из Италии и как бы о них разузнать подробнее. Во время первой мировой войны я был на итальянском фронте и там имел приятеля родом из Вены. И вот в эту войну пришли ко мне трое немцев. Спрашивали обо мне. Вышла моя дочка и узнала одного из них — «львовского фольксдейче»1. Он сказал, что привёл сына моего венского приятеля. Действительно, с ним оказался сын моего старого коллеги с итальянского фронта. Он мне представился и сообщил, что отец велел ему разыскать меня. Сам он был во Львове комиссаром уголовной полиции. Он помнил меня ещё с детства. Бывая у них дома в Вене, я всегда ему что-либо приносил. Он проникся таким доверием ко мне, что верил каждому моему слову и очень помогал мне в разных делах. Вот я и поинтересовался относительно этих пленных: что делают здесь итальянцы? И попросил сына приятеля узнать, в чём здесь дело. Примерно через неделю он пришёл к нам и рассказал о них. Это были итальянские солдаты, которые отказались повиноваться гитлеровцам. Какова будет их дальнейшая судьба, он обещал узнать. Я ждал. Через несколько дней он снова пришёл ко мне и по секрету сообщил, что итальянцев вывезли за Львов и там расстреляли…»
«Когда итальянская армия не пожелала воевать на стороне Германии, — подтверждает Адольф Кунц, — гестапо начало аресты солдат и офицеров итальянских частей. То ли комендатура, то ли штаб итальянских войск помещался во Львове на улице Коперника. Но немцы привозили итальянцев также и из других мест. Эти солдаты ехали уже как пленные, отдавая себе отчёт в том, что их везут на казнь.
Место расстрела этих людей находилось метрах в четырёхстах — пятистах от моего дома, так что всё было видно из окна. Место казни гитлеровцы устроили на окраине Львова, за Лычаковом, в Лисеницах, — там был песчаный карьер, окружённый лесом. В этом карьере уже нашли свою смерть много евреев, поляков и, наконец, итальянских подданных. За день до того, как должна была происходить казнь, туда приезжали офицеры гестапо и указывали место, где евреи должны были копать ямы. Таких ям, размером приблизительно двадцать квадратных метров, было несколько. А на следующий день рано поутру несколько больших грузовиков привозили людей на казнь. Как-то я вышел на улицу и увидел машины, набитые людьми, сидевшими в кузовах, низко опустив головы. Кузова грузовиков были накрыты брезентом. Тыльная часть оставалась открытой, там находились вооружённые гитлеровцы.
Летом 1943 года я увидел, как в нескольких автомашинах подвозили итальянских солдат. Они были одеты в мундиры пепельно-голубого цвета и либо лежали в машинах, либо сидели; руки их были заложены за шею. С пригорка, на котором я жил, открывался широкий вид, и я видел расстрелы людей, в том числе итальянских пленных.
Казнь происходила таким образом: десять — пятнадцать человек подходили к выкопанной яме уже без одежды, становились на колени, заложив руки за голову, и их убивали выстрелами в затылок. Когда тела сваливались в яму, подходила очередная группа обречённых. Место это было окружено эсэсовцами и полицией. Потом из моего дома стало хуже видно, потому что место казни перенесли дальше. Однажды я тайком пробрался в лес и, взобравшись на дерево, хотел сделать фотоснимок. Это мне не удалось, так как гестаповец заметил меня на дереве и стал стрелять. Я соскочил с дерева и убежал под выстрелами…»
Когда гитлеровцы бежали с Украины, они, стремясь замести следы и скрыть свои чудовищные преступления, заставили заключённых концлагерей выкапывать трупы. Укладывали большими штабелями дрова, на них клали тела убитых, поливали нефтью и поджигали. В облаках густого чёрного дыма днём и ночью горели зловещие костры…
Все приведённые письменные утверждения о том, что гитлеровцы уничтожили значительную часть итальянского гарнизона на территории, расположенной слева от Лычаковской улицы, там, где находится «Пясковня», за которой начинается Лисеницкий лес, идущий к Чертовской скале, полностью совпадают с показанием, которое дал осенью 1944 года Чрезвычайной комиссии во Львове Августин Климентьевич Павлик: «Осенью 1943 года, как-то вечером, я проходил по Лисеницкому лесу. Неподалёку увидел большую грузовую машину и стоящего метрах в пятнадцати вооружённого гестаповца. Через две минуты из автомашины стали выходить люди, одетые в форму итальянских военнослужащих. Когда вышли человек десять, раздался ружейный залп. Я испугался и убежал по направлению к городу. По дороге встретил одного гражданина, который сообщил мне, что в лесу гестаповцы расстреливают итальянских военнопленных и проход там категорически запрещён…»
О запахе сжигаемых в «Пясковне» трупов, который доносился до центральных кварталов Львова, мне не раз рассказывали ещё задолго до получения письма Адольфа Кунца многие старожилы Львова, которым выпала тяжкая доля пережить в городе гитлеровскую оккупацию. «Технология» сжигания трупов и вся чудовищная методика заметания следов гитлеровских злодеяний достаточно подробно изложены в рассказе одного из чудом уцелевших участников так называемой «зондеркоманды-1005» Леона Величкера. Он написал об этом книжку, которая вышла в 1946 году в Лодзи на польском языке под названием «Бригада смерти».
В военном госпитале, который помещался в духовной семинарии при архиепископском дворце, вблизи старых Губернаторских валов, работал Шимон Наменачек. Наменачек свидетельствует: «В связи с облавами, во время которых на улицах города хватали людей для отправки в Германию, и в связи с полицейским часом мы, служащие военного госпиталя, получили белые нарукавные повязки с надписью «фельдлазарет». Работали мы порой до поздней ночи.
Однажды прибыл транспорт раненых с Восточного фронта, и мы поздно возвращались домой. Проходя через Бернардинскую площадь, от которой начинается Лычаковская улица, я увидел, что немецкие солдаты повезли на автомашинах на Лычаковскую итальянских солдат и офицеров. В тот день мы работали до 23 часов ночи, и нам выдали в госпитале разовые пропуска на право возвращения по домам. Используя на рукавную повязку и пропуск, я решил пойти в ту сторону, куда поехали машины с пленными. Они все проследовали к «Пясковне» за Лычаковом.
Миновав костёл святого Антония, я остановился и вскоре услышал со стороны песчаного карьера длинные автоматные очереди. Я спрятался за оградой костёла и вскоре увидел, что оттуда машины возвращаются пустыми. Ночью итальянцы были привезены и расстреляны, а на следующий день «Пясковню» окружили гитлеровцы и там стали сжигать тела убитых.
Днём я взял мешок и отправился к карьеру, якобы нарвать травы для кроликов, но тотчас же был задержан солдатом СС, стоявшим на часах у въезда в карьер. А по полю, на некотором расстоянии от выемки карьера, были также расставлены сторожевые посты, охранявшие подходы туда. Я почувствовал запах дыма, подымавшегося снизу, и смрад сжигаемых тел и волос.
Слухи об этих делах гитлеровцев ходили по Львову, но не хотелось верить им, а теперь воочию убедился, что всё это было действительностью. Могу показать место, где расстреляны итальянцы, а также место, где гитлеровцы казнили львовских профессоров.
Скажу ещё, что на Стрелецком плацу во Львове казнили заложников чуть ли не через каждые два дня.
Я в то время был распространителем подпольной газеты, которую всегда прятал между подшивкой и стелькой обуви. Сейчас я рабочий завода…»
Людвиг Килиас, безусловно, не сговаривался с Ши-моном Наменачеком, но вот что он рассказывает: «…я сызмала жил на Верхнем Лычакове, знаю там каждый уголок. В 1941 году гитлеровцы начали свозить автомашинами людей разных национальностей в лес возле железнодорожной станции Лисеницы и массами их расстреливать.
Что касается итальянских солдат, то это были люди довольно обходительные, они больше занимались продажей всякой всячины, не исключая оружия, которое и я покупал у них для подполья. Мы обращали это оружие, в котором так нуждались, против гитлеровцев.
В 1943 году, после переворота в Италии, итальянские солдаты исчезли с улиц Львова. До нашего слуха дошла весть об их расстреле. В те дни — точной даты не помню, но знаю, что дело было летом, — возвращался я домой и видел, как по улицам Петра и Павла и Лычаковской проехали в направлении Малых Кривчиц (окраинное селение близ «Пясковни». — В. Б.) накрытые брезентом и конвоируемые гестаповцами автомашины. На каждой помещалось, видимо, не менее 50 итальянских солдат. Время от времени на мостовую падали записки. Быть может, найдётся кто-нибудь, кто подобрал тогда такую записку, хотя это было очень опасно сделать: по всей трассе движения автомашин ходило очень много немецких патрулей.
По словам моей жены, жившей на той окраине, гитлеровцы в последнее время расстреливали свои жертвы и в окрестностях посёлка Жлобы, метрах в 300 от Старой Резни. После этих казней я уже не встречал больше ни солдат, ни офицеров итальянской армии на улицах Львова…»
Находясь в постоянном общении с местным населением, итальянцы во Львове старались во всём подчеркнуть, что они не имеют отношения к гитлеровской карательной политике. Трамвайные составы во время оккупации были разделены следующим образом. На первом вагоне висела табличка: «Для немцев и союзников». Вторые вагоны были для местного населения. Однако итальянцы не пользовались привилегией для «избранных» и намеренно ездили в набитых людьми вагонах для местного населения. Леопольд Швальбнест рассказывает, что «итальянцы во Львове всячески проклинали гитлеровцев за то, что те бросили их на русский фронт».
Сотрудник радиолаборатории Львовского политехнического института Гречка рассказывает: однажды он ехал в трамвае и видел, как с вагоном поравнялся, мотоциклист-итальянец. Кто-то из немцев, ехавших в вагоне для «избранных», крикнул ему презрительно: «Макаронник!» Итальянец улыбнулся, поднял руку в кожаной перчатке и крикнул: «Паулюс капут!»
Бывший львовянин Владислав Вебер задержался на Академической площади Львова в тот слякотный осенний день, когда из цитадели вывозили уже последних обречённых итальянцев. «Их вели и везли автомашинами по направлению к Лычакову, — вспоминает Владислав Вебер. — Конвоировали их эсэсовцы. Итальянцы — рядовые и офицеры — имели вид оборванцев, некоторые шли в носках, а некоторые обернули ступни чем-то наподобие онуч. Исхудалые, почерневшие, они, пожалуй, понимали, что ждёт их в конце этого марша. Поговаривали, будто после расстрелов по оврагам между Лисеницкими холмами стекала кровь…»
В период гитлеровской оккупации итальянскую армию знал весь Львов. Офицеры и солдаты итальянского гарнизона относились к местному населению доброжелательно. Нередко участники Сопротивления, преследуемые гестапо, находили убежище у итальянцев, а потом, недели через две-три, бог весть какими судьбами приходила от беглеца открытка уже из-за границы: «Жив-здоров, нахожусь в безопасном месте…»
Надо сказать, что помощь, оказываемая итальянцами людям, переносящим бремя оккупации, выходила далеко за пределы Львовской области. Как известно, в годы оккупации Львовщина и соседние области бывшей Восточной Галиции были названы «дистрикт Галиция» и включены в состав «генерал-губернаторства». Внутренних границ между дистриктами не было, и потому во Львове часто появлялись, спасаясь от преследования гестапо и СД, участники Сопротивления из Варшавы, Кельце, Кракова и других городов Польши. В свою очередь, на улицах древнего украинского города, переименованного захватчиками в Лемберг, завывая сиренами, проносились гестаповские машины со знаками «W» из Варшавы и других польских городов. Вот тогда-то, когда иногородним антифашистам приходилось туго, они и прибегали к услугам итальянцев, чтобы вырваться за пределы Польши и западных областей Украины.
Ликвидация итальянского гарнизона во Львове почти совпала с окончательным уничтожением многочисленных гетто, разбросанных по городам и сёлам Западной Украины. Уничтожением евреев, ликвидацией не желающих воевать за интересы гитлеровской Германии солдат-итальянцев руководили губернатор дистрикта Галиция штандартенфюрер СС Отто Вехтер и подчинённый ему командующий СС и полицией дистрикта бригаденфюрер СС Фриц Катцман. В докладе Фрица Катцмана от 30 июня 1943 года, направленном под грифом «Государственное тайное дело» высшему руководителю СС и полиции в «генерал-губернаторстве» Кригеру, помимо сообщения об уничтожении еврейского населения есть и упоминание о поведении итальянцев: «…во время акции мы наталкивались на огромные трудности, потому что евреи старались любыми способами избежать выселения. Пытались они убегать и скрывались в различных местах — в каналах, в дымоходах и даже в клоачных ямах. Баррикадировались в подземных коридорах, в подвалах, переоборудованных в бункера, в междуэтажных перекрытиях, в хитро замаскированных убежищах на чердаках и в сараях, в мебели и т. д. Чем меньше становилось оставшихся в живых евреев, тем больше увеличивалось их сопротивление. Они использовали для обороны оружие самых различных видов, но главным образом оружие итальянского происхождения. Итальянское оружие евреи покупали… у итальянских солдат, расположенных в дистрикте…»
И поныне стоит на улице Ушакова (ранее Яцка) ничем не примечательный угловой дом, стены которого можно разглядеть из окон троллейбуса, проезжающего по улице Шота Руставели. Дом этот также имеет прямое отношение к тайне исчезнувшего итальянского гарнизона. Завесу этой тайны приоткрыл нам Чеслав Суховирский.
В 1942 году гитлеровцы схватили Суховирского во время облавы в Бусске и отправили на каторжные работы в Германию. Но когда поезд задержался во Львове, шестнадцатилетний мальчик бежал из эшелона. Во Львове, по улице Шота Руставели, 24, жила тётка Чеслава. Она спрятала беглеца, а вскоре на эту же квартиру приехали из Бусска его родители. Во Львове было голодно, и Чеслав, чтобы как-нибудь поддержать семью, поступил учеником на почту. Разнося письма, он знакомился с итальянцами, которые размещались во дворце митрополита Шептицкого на Зелёной улице и в угловом доме на улице Яцка, совсем близко от квартиры Чеслава.
Надо что-то предпринять, чтобы не умереть с голоду. И мальчик начинает торговлю с итальянцами. На немецкие марки он покупает у них папиросы и вино, а в придачу получает солдатские сухари и макароны, которые съедает на ходу по пути на площадь Пруса. Там он сбывает из-под полы вино и папиросы.
— С того и жили кое-как. День да ночь — сутки прочь. Голод был страшный, и каждый изворачивался как мог, — печально улыбаясь, рассказывал Чеслав Суховирский. — Итальянцы с улицы Яцка не только не гнали от себя детей, но и подкармливали их чем могли и даже пускали в здание, где сами квартировали. Я хорошо помню, что жили у них два русских мальчугана. Одного из них спасла позже русская женщина Росокова, жившая по улице Батория (теперь Ватутина). А вот второй русский парнишка, имя его я позабыл, был вывезен вместе с итальянцами в концлагерь… Там, на улице Яцка, в угловом доме на пригорке, и вспыхнул бунт итальянцев. В тот день никто чужой не заходил к ним в казарму. Один из итальянцев был убит тогда эсэсовцем из автомата. В холле должны остаться следы пуль на стене, если их не забелили. В то время, когда гитлеровцы вывозили итальянцев ночью с улицы Яцка, я подошёл к их дому. Оттуда вышел офицер и позвал меня и ещё одного парнишку в дом, чтобы помочь солдату-сапожнику перебраться на Зелёную улицу. Тогда-то мы и увидели на стене в холле на первом этаже следы пуль и кровь на паркете. Видел я там ещё портреты Гитлера и Муссолини. Эти нарисованные на стене портреты были измазаны чернилами и чёрной краской. Мы спросили у позвавшего нас офицера, куда делись наши знакомые итальянские солдаты. Он ответил, что выехали, мол, в Италию. Но солдат-сапожник уже по дороге на Зелёную стал плакать, говоря, что всё это ложь, что все они в концентрационном лагере. Он дал мне написанную по-итальянски записку. Из текста её я мог разобрать: «Помогите, фашисты убивают!» Солдат рыдал как ребёнок, а офицер избил его потом за то, что он с нами разговаривал. Вскоре люди во Львове узнали, что действительно всех итальянцев расстреляли…
— Мартирология [16] итальянских солдат во Львове началась ещё до трагического лета 1943 года, — утверждает варшавский журналист Яцек Вильчур, в прошлом львовянин. — В ночь с 4 на 5 апреля 1942 года на Галицкую площадь, к дому 15, где помещалось управление криминальной полиции (крипо) и зихерхайтдинст (СД), привезли нескольких итальянцев. Гитлеровцы заставили несчастных раздеться и затолкали их в машину. Эта жандармская машина вместе с арестованными и их палачами доехала до еврейского кладбища на Яновской улице. Там, где эта улица соединяется с Пелиховской, солдатам было велено выйти. Под конвоем их привели в долину, которая граничит с Клепаровским леском. Там обречённые выкопали себе могилу, после чего им приказали стать спиной к поднявшим автоматы эсэсовцам. Несколько залпов оборвали жизнь тогдашних «союзников» Гитлера. На следующую ночь снова приехали туда немцы, раскопали могилы с расстрелянными и увезли их тела в неизвестном направлении…
Такова ещё одна подробность гибели итальянцев во Львове — прелюдия к полному уничтожению всего итальянского гарнизона в следующем году, уже после разгрома гитлеровцев под Сталинградом.
Таким образом, беспощадно уничтожая уроженцев Италии на «Пясковне» за Лычаковом, в «долине смерти» за Яновским лагерем, расстреливая их во дворе тюрьмы вблизи особняка графа Бельского, моря их голодом во львовской цитадели и в лагере города Рава-Русская, гитлеровские палачи мстили итальянским солдатам и офицерам и за то, что они пытались помогать обречённым других национальностей.
Но только ли на львовской земле учинили гитлеровцы такую расправу над своим бывшим союзником из Италии?
Вот свидетельство Евы Марчак из Варшавы: «Я прочла призыв советского писателя о том, чтобы сообщили сведения о казни итальянцев. Нужно писать историю, чтобы её прочли потомки. Гитлеровское человекоубийство было целеустремлённым. Гитлеровцы истребляли ненужные им народы. История сообщает нам о всяческих инквизициях, о царских погромах, о сожжении Нероном христиан, о крестоносцах. Но гитлеровские преступления превосходят всё это. И вот довелось мне и другим повидать такую геенну огненную для итальянцев в 1943 году. Только не во Львове, а в Перемышле, в Пикуличах. Был там лагерь смерти. Привезли много итальянских офицеров, согнали их на это место, обнесли его колючей проволокой и приставили стражу из бандеровцев. Когда окрестные жители узнали, что в лагере умирают от голода уроженцы Италии, они стали перебрасывать им через ограду картофель и другую еду, хотя бросавшим грозила опасность со стороны охранников. Так продолжалось свыше двух недель. Потом до нашего слуха начала доноситься частая стрельба. В воздухе долго стоял смрадный дым. Я теперь живу в Варшаве, но не забуду этого до самой смерти. Правильно, что Вы описываете то, что мы, старые, видели и пережили. И у меня гитлеровцы убили сына на улице в Перемышле… Нам необходимо быть начеку. Ведь гитлеровцы лишь притаились, они живы!..»
Права Ева Марчак, как правы сотни тысяч других матерей, а в их числе и матери Италии, которые потеряли в прошлой войне самое дорогое, что у них было, их надежду и счастье — детей и кормильцев. Убийцы миллионов не только притаились, но и расползлись по миру, и они не хотят, чтобы преступления, подобные свершённым во Львове, стали известны мировому общественному мнению.
Этот зловещий лагерь для уничтожения людей равен Треблинке, Освенциму, Майданеку. Осенним октябрьским днём 1944 года вместе с тогдашним областным прокурором Львовской области Иваном Корнетовым мы приехали туда, на польскую землю. Белзец оказался железнодорожным узлом, откуда шли поезда на Люблин, Варшаву, в Раву-Русскую и в Ярослав. Новый начальник станции Белзец, Игнаций Мазур, который в годы оккупации был дежурным службы движения, рассказал нам, что ещё осенью 1941 года в Белзец прибыла команда СС с первой группой захваченных ею людей. Метрах в четырёхстах от станции, там, где кончались запасные подъездные пути и начиналась гряда песчаных холмов, покрытых лесом, арестованные начали строить лагерь. Его обнесли высоким песчаным валом. Когда вал насыпали, поверх него сделали искусственный лес. Таким образом, густая стена деревьев не давала возможности постороннему глазу заглянуть внутрь лагеря. В одном только месте, где в лагерь заходили подъездные пути, вал прерывался; здесь стояли высокие ворота, тоже густо переплетённые еловыми ветвями. Когда поезд входил на территорию лагеря, ворота немедленно наглухо закрывались. Вблизи ворот были выстроены три барака. В них жили палачи-гестаповцы и охрана лагеря.
Весной 1942 года в Белзец стали приходить из разных направлений поезда. И достаточно было кому-либо из заключённых в вагонах людей увидеть сквозь решётку окна название станции «Белзец», как сразу стон и плач раздавались изо всех вагонов. Потом всем велели раздеваться и голыми загоняли в большой одноэтажный дом, напоминающий баню. Там всех несчастных уничтожали газом, и трупы закапывали в огромные песчаные ямы…
В начале зимы 1942 года, — рассказал Игнаций Мазур, — на территории лагеря вспыхнуло три огромных костра. Они не угасали всю зиму и горели до последнего дня оккупации. Их огонь был виден на расстоянии нескольких десятков километров. Мы называли их «вечными огнями Белзеца», или по-польски «зничи». Отныне к страшному смраду, который преследовал до этого жителей окрестных сёл, стал примешиваться запах горелого мяса…
Игнаций Мазур утверждал, что ни один из людей, попавших в Белзец, не вышел оттуда. У всякого привезённого в лагерь была одна страшная дорога — на костёр!
Но Мазур ошибся. Нам удалось разыскать в ту осень во Львове пожилого мыловара Рубина Редера, который чудом вырвался из лагеря. Он пообещал начальнику лагеря Белзец, судетскому немцу штабеншарфюреру [17] Францу Ирману раздобыть во Львове у знакомых нужную для перестройки кухни дефицитную белую жесть. Ирман согласился и под сильной охраной отправил Редера на машине во Львов. Четыре офицера и один солдат были слишком сильной охраной для шестидесятилетнего Редера. Должно быть, немцы вскоре сами убедились в этом и по приезде во Львов пошли обедать, оставив Редера в машине под охраной одного гестаповца. Того, очевидно, разморило от быстрой езды, выпитого шнапса и солнца. Он стал похрапывать.
Видя, что конвоирующий его солдат заснул, Рубин Редер потихоньку открыл дверь и, выйдя на улицу, смешался с толпой прохожих. Его скрывала двадцать месяцев оккупации знакомая львовянка. Этот единственный вырвавшийся «с того света» узник Белзеца охотно рассказал нам (а потом и опубликовал свои воспоминания в Польше) многие подробности белзецкого ада.
— В общей сложности я пробыл в лагере четыре месяца, — утверждал Редер. — За это время при мне было выкопано, набито трупами и засыпано тридцать огромных и глубоких могил. Немцы уничтожили и закопали за это время многие сотни тысяч человек. Со временем, когда Красная Армия перешла в наступление и стала приближаться к Белзецу, фашисты начали поспешно сжигать трупы убитых ими жертв. В Белзеце они уничтожали жителей не только Польши и Западной Украины. Сюда они привозили смертников из Бельгии, Голландии, Чехословакии, Франции.
…Сейчас у нас есть все основания дополнить перечень стран, люди которых исчезали навсегда в «вечных огнях Белзеца», ещё одним государством — Италией.
Бывший представитель Италии в ООН синьор Луиджи Медда, отрицающий начисто все факты уничтожения итальянцев во Львове, — ревностный католик. Большинство расстрелянных гитлеровцами и задушенных немецкими газами сородичей Луиджи Медда были тоже людьми римско-католического вероисповедания. Их уничтожали во Львове, единственном в мире городе, где Ватикан имел три митрополии: римско-католическую, армяно-католическую и греко-католическую. Епископ Базяк, руководители армяно-католической церкви — Дионисий Каэтанович и ксёндз Ромашкан, митрополит граф Андрей Шептицкий и епискои Иосиф Слипый все годы оккупации находились в самом тесном контакте с Ватиканом и лично с папой римским Пием XII. Через свою разветвлённую иерархию, через целую армию ксендзов, священников, деканов, через множество существовавших тогда в Западной Украине католических монастырей и монашеских орденов видные представители Ватикана во Львове и в его окрестностях были отлично информированы обо всех подробностях кровавого режима оккупации. Такой вопиющий факт, как исчезновение в «Пясковне» за Лычаковом, в пламени костров Белзеца, за колючей проволокой Пикуличей нескольких тысяч католиков итальянского происхождения, конечно, не был тайной ни для Ватикана, ни для епископских курий во Львове.
Знали и молчали! И тогда, и сегодня — ни одного протеста, ни одного молебна в память об исчезнувших по воле Гитлера своих собратьях и единоверцах, ни одного слова по поводу этой трагедии!
И чему же, собственно говоря, удивляться?
Во время скандального процесса Уго Монтана в Италии выяснилось, что римско-католический епископ Худал прятал в костёле Санта Мария дель Анита крупнейшего гестаповца и организатора диверсии СС «Италия» Эугена Дольмана. Под сводами того же самого костёла, пользуясь любезностью Худала, прятался и другой бандит такого же ранга, губернатор дистрикта Галиция бригаденфюрер СС Отто Вехтер. А сейчас многие гитлеровцы переправлены Ватиканом в Аргентину.
Тот самый Шептицкий, который так яростно протестовал против создания пионерских отрядов в советских школах Галиции и писал по этому поводу «меморандумы» органам Советской власти, словно воды в рот набрал, когда началась фашистская оккупация и гитлеровцы стали уничтожать сотни тысяч людей, в том числе католиков.
После смерти графа Андрея Шептицкого осенью 1944 года его место главы греко-католической церкви занял архиепископ Иосиф Слипый. Этот осанистый завсегдатай всех фашистских банкетов, которые устраивались во Львове во время гитлеровской оккупации, превосходно знал, что творилось тогда в городе. Когда акт Чрезвычайной государственной комиссии по расследованию немецко-фашистских злодеяний был составлен, мы посетили в числе других священнослужителей и архиепископа Иосифа Слипого в его палатах на Святоюрской горе.
Надменный, с бриллиантовой панагией на груди, ом принял нас в своём кабинете и сразу же заявил, что не понимает ни одного слова по-русски. Опытный дипломат, уже с двадцатых годов самостоятельно изучавший советскую прессу в подлинниках, Иосиф Слипый и здесь хотел подчеркнуть свою экстерриториальность.
Я взял на себя роль переводчика, по-украински объяснил его эксцеленции цель визита и попросил его скрепить своей подписью акт, подтверждающий фашистские зверства. В ответ мы услышали:
— А я ничего не знаю о таких зверствах!
Ожидали мы всякого, но подобного откровенного цинизма не предполагали встретить.
— Но позвольте, владыка, — опешил я, — тысячи львовян, в том числе и верующие, рассказывают о массовых зверствах гестапо. Трупы уничтоженных сжигали на «Пясковне» за Лычаковом, и, когда ветер дул оттуда, запах сжигаемого мяса ощущали повсюду в городе.
Видите ли, молодой человек, — с достоинством поглаживая окладистую бороду, сказал Слипый — И даже летом имею обыкновение держать окна в кяпитуле закрытыми…
Не только Луиджи Медда попытался опровергнуть наше первое выступление на страницах «Литературной газеты» по этому поводу в июне 1959 года. Как выяснилось позже, правдивость изложенных в статье «Почему они не вернулись?» фактов решили подвергнуть сомнению и редакторы известного буржуазного журнала «Эпоха». Они даже послали в Польшу своих специальных корреспондентов, которые лично стали беседовать со многими свидетелями, чьи показания легли и в основу этого репортажа, а также разыскали очень важного свидетеля, Нину Петрушковну, исчезнувшую было из поля нашего зрения. И вот итог: в номере газеты «Трибуна люду» (Варшава) от 18 июня 1960 года было напечатано следующее сообщение об исчезнувшем гарнизоне.
«Прямые свидетели подтверждают. Рим. (Польское агентство прессы.) Вполне понятное волнение итальянского общественного мнения вызвала присланная из Варшавы обширная статья двух корреспондентов самого большого итальянского еженедельника «Эпоха», полностью подтверждающая, на основании показаний свидетелей, уничтожение гитлеровцами в 1943 году двух тысяч итальянских военнослужащих львовского гарнизона. Когда известие об этом преступлении было опубликовано на страницах московской «Литературной газеты», официальные круги Италии в общей форме опровергли эту информацию. В настоящее время корреспонденты «Эпохи» нашли в Польше свидетелей злодеяния и подробно излагают их показания. Свидетели С. Струпчевский, А. Ковальчик, А. Кунц, Н. Петрушковна и инженер В. Солек описывают уничтожение эсэсовцами двух тысяч итальянцев, тела которых впоследствии были сожжены, а пепел развеян в пригородном лесу. Для того чтобы получше замести следы своего преступления, гитлеровцы сажали также деревья на их могилах».
Что же оставалось делать некоторым синьорам, благосклонно относящимся к возрождению неофашизма, тем, кто хотел бы стереть в памяти народов следы итальянской крови, пролитой во Львове? Опровергать установленные факты? Пепел итальянцев, рассеянный на холмах Львова, вблизи Сана и в песчаных дюнах под соснами Белзеца, свидетельства этого страшного преступления вызывают ненависть ко всем тем, кто вверг Италию в бессмысленную войну.
В дни молодости приехал учиться во Львов низенький попович Степан Бандера, задумавший стать «украинским Наполеоном».
Это было в те годы, когда бывший полковник гетманской и петлюровской армий Евген Коновалец, во время гражданской войны на Украине потопивший в крови восстание рабочих киевского завода «Арсенал», а после разгрома петлюровщины бежавший за границу, собирал антисоветские группки врагов украинского народа и создал из них в 1920 году террористическую организацию УВО (украинская военная организация), которая в 1929 году была переименована в ОУН («организация украинских националистов»).
Не отказавшись от террора как основного средства борьбы против классовых противников — рабочих, беднейших крестьян, прогрессивно настроенных интеллигентов, она в то же время пыталась проникнуть в любые украинские слои общества как в Западной Украине, так и за её пределами.
Для роста этой организации Коновальцу кроме битых Красной Армией в открытых боях петлюровских офицеров понадобились более свежие кадры. Он стал набирать их из числа недоучившихся кулацких сынков, поповичей, всякого рода авантюристов — тех, что метили пройти по жизни с помощью ножа и пистолета, да ещё при этом завоевать себе лёгкую славу борцов за «самостийну Украину». Другой разговор, что эта борьба всегда была только ширмой, демагогическим приёмом. На самом деле буквально па всех этапах деятельности УВО — ОУН можно было проследить полное совпадение целей этой преступной организации, замышлявшей отрыв Украины от России, с целями интервентов. ОУН, как агентура иностранных захватчиков, всегда была нужна им для того, чтобы, оторвав Украину от Советского Союза, превратить её в колонию больших империалистических государств. Именно благодаря совпадению целей ОУН с целями империалистических государств много десятилетии это сборище националистов существовало исключительно на подачки иностранных разведок, служило и продолжает служить тому, кто больше заплатит, а то и сразу нескольким хозяевам. Правда, денежная зависимость от больших хозяев всегда тщательно конспирировалась.
Десятого апреля 1931 года в специальном «Украинском информационном бюллетене» Коновалец признался, что его организация «черпает средства от наших людей в Америке и Европе». Какие это «люди» — всем отлично известно. Время от времени националисты получали денежную помощь не только из Америки и Германии, но даже из маленькой Литвы, подданным которой официально числился болтавшийся по разным странам Коновалец — друг тогдашнего министра буржуазной Литвы Зауниса. Министр иностранных дел Литвы Заунис выдал Коновальцу дипломатический паспорт. Помощь Зауниса украинским националистам выражалась и в том, что газета ОУН «Сурма» по приказу литовского министра тайно печаталась в типографии каунасской тюрьмы и оттуда тюками перебрасывалась в Польшу, с которой Литва разорвала тогда дипломатические отношения.
Из того же корыта помимо злотых, получаемых от папаши, черпал и Степан Бандера. «Из молодых, да ранний!» — говорили о нём, видя, как, не гнушаясь никакими методами, стремится утвердить своё место в сборище националистов этот волчонок. Если в юности для того, чтобы «укрепить волю», Степан Бандера на глазах у своих сверстников давил на пари одной рукой кошек, то уже начиная с тридцатых годов он постепенно переносит свою практику на людей. Именно он изобрёл пресловутую бандеровскую удавку — особой конструкции верёвочную петлю, которой можно бесшумно задушить человека в любом положении. «Возвраще-ния назад для нас пет, потому что все мосты за собой мы сожгли и все корабли потопили», — заявлял Бандера на страницах националистической газетки «Сурма». Та же газета призывала: «Нет среди нас места для людей малой веры или для слабовольных, у кого пошаливают нервы. Таких надо без всякого милосердия бросать себе под ноги, ибо, кто не шагает вместе, тот мешает в пути». Осуществляя на практике эту «доктрину», Бандера лично приказывает своему подручному, некоему Королишину, убить в июне 1934 года во Львове почти ребёнка, ученика седьмого класса гимназии, только за го, что тот не пожелал идти в ногу с националистическими бандитами. Только потому, что кузнец Билецкий стал склоняться на сторону коммунистов, он был зверски убит подручными Бандеры, на лбу у него вырезали звезду. Это Бандера готовит покушение на школьного куратора Гадомского во Львове. Подручные Бандеры бросают бомбу в типографию Яськова, где печатается неугодная им литература, убивают директора гимназии Бабия, студента Бачинского, организуют покушение на писателя Антона Крушельницкого. Лишь за первое полугодие 1934 года, когда Бандера был краевым руководителем ОУН в Западной Украине, по его личному приказу было убито девять человек.
Начало карьеры было громким и кровавым. Но для славы нужны более крупные мишени. Например, министр внутренних дел Польши Бронислав Перацкий.
После полудня 15 июня 1934 года Бронислав Перацкий подъехал на машине к зданию клуба по улице Фоксаль в Варшаве Когда он поднялся в вестибюль клуба, к нему сзади подкрался двадцатилетний Григорий Мацейко и тремя выстрелами в затылок убил министра.
Польской полиции не стоило особенного труда задержать почти всех организаторов этого убийства во главе со Степаном Бандерой, его ближайшими подручными Миколой Лебедем, Богданом Подгайным, Романом Мигалем и другими.
Быстрому задержанию организаторов убийства способствовало и то обстоятельство, что полиция буржуазной Полыни, как это выяснилось впоследствии, имела своих постоянных агентов-провокаторов Ярослава и Романа Барановских в самом высшем руководстве ОУН — так называемом «проводе». Уже первые дин открытого процесса над Бандерой и его сообщниками ясно доказали всему миру, что дело не столько в самом Брониславе Перацком, сколько в том, чтобы, убивая сколько-нибудь заметного в обществе человека, придать большой резонанс делу и возвеличить в глазах общественного мнения исполнителей акта, вызвать у определённой части молодёжи стремление подражать, идти по пути террора.
Не подлежит никакому сомнению, что правящие круги буржуазных государств, в том числе Польши, поощряли террористическую деятельность украинских националистов, так как она помогала отвлекать людей, и в первую очередь молодёжь, от организованной революционной борьбы. Но даже наиболее трезво мыслящие «теоретики» национализма понимали, что только с помощью террора невозможно достичь поставленных целей.
На суде Бандера держался вызывающе-крикливо, стремился произвести впечатление на публику и не очень боялся смертного приговора для себя и сообщников, ибо отлично знал, в каком направлении бежал Григорий Мацейко и кто его встретит за Данцигом. Участнику двух конференций ОУН, проходивших в Берлине, Степану Бандере было ясно, что Коновалец, связанный с иностранной разведкой ещё в те годы, когда неудачливый художник Гитлер собирал в кабаках Мюнхена первых своих сообщников, сделает всё для того, чтобы оказать соответствующее давление па правителей Польши и спасти своих украинских последователей от петли, которую они заслужили.
И в то время, когда правительство буржуазной Польши беспощадно расстреливало коммунистов, подвергало их пыткам в лагере Берёза-Картуская, Степан Бандера, Микола Лебедь и Карпинец были приговорены к пожизненному заключению, а остальные участники убийства Перацкого отделались малыми сроками заключения.
Пока Степан Бандера отдыхал после «трудов праведных» в камерах тюрьмы «Вронки» и сооружённой на верхушке горы Лысица тюрьмы «Свентый кшиж» («Святой крест»), один из руководителей абвера, полковник Эрвин Штольце, вызвал к себе на встречу в город Баден, близ Вены, руководителя ОУН Коновальца.
Встреча состоялась на квартире бывшего генерала «Украинской галицийской армии» Виктора Курмановича. Подливая в рюмку Коновальцу французский коньяк, Эрвин Штольце передал ему все те новые установки, которые он получил в начале 1938 года от шефа немецкой военной разведки адмирала Канариса. Смысл этих указаний был таков: конечно, диверсионную работу против поляков надо продолжать. Можно даже позволить определённым группам в Польше, ведущим внутрипартийную борьбу, использовать украинских террористов для ликвидации неугодных людей, так, как они убрали Перацкого. Мы, абвер, в этом заинтересованы. Но есть более важная цель: сейчас фюреру и немецкой военной разведке надо прежде всего любыми путями активизировать подрывную работу украинских националистов против Советского Союза.
В ночной беседе на квартире Курмановича в Бадене Коновалец принял к исполнению указания об усилении подрывной деятельности националистического подполья в Польше против Советского Союза.
В 1938 году в Роттердаме при загадочных обстоятельствах был убит Евген Коновалец. Для людей, хоть немного знакомых с закулисной борьбой разведок, ничего удивительного в подобной кончине Коновальца не было. Став однажды на стезю шпионажа и убийств, все эти «торговцы террором» вряд ли могут мечтать о спокойной кончине на собственной кровати. Чаще всего они гибнут по методам, которым обучают своих подручных. Буржуазные газеты, и особенно украинские националистические листки, подняли тогда шум в связи со смертью Коновальца, усматривая в ней пресловутую «руку Москвы». Тем не менее некоторые из газет стали подвергать сомнению эту наиболее выгодную для националистов версию смерти оуиовского главаря. Так, швейцарская газета «Базлер нахрихтен» писала: «Приятели Коновальца верят в акт мести со стороны большевиков, однако тайны, которые окружали весь образ жизни неутомимого конспиратора, допускают и другие предположения».
Через несколько дней швейцарский журналист, передавший подобное сообщение из Роттердама в Базель, навсегда лишился места в «Базлер нахрихтен»…
Замышляя нападение на Польшу, абвер опасался, как бы в суматохе первых дней войны польские тюремщики не уничтожили его ценных агентов из числа украинских фашистов. Поблизости от тюрьмы «Святой крест», где сидели Бандера (абверовская кличка Серый) и его сообщники, был выброшен парашютный десант. Он должен был освободить Бандеру. Опасаясь польских патриотов, чины польской полиции заботливо эвакуируют Бандеру из тюрьмы. Таким образом в 1939 году, после нападения гитлеровцев на Польшу, Бандера живым и здоровым попадает на берег Вислы, прямо в…объятия видных гитлеровских специалистов по делам славянства. Катаясь как сыр в масле в занятом гитлеровцами Кракове, Бандера предлагает свои услуги в создании легиона из украинских националистов для готовящегося нападения на Советский Союз. Его охотно принимают и выслушивают бывалые гитлеровские разведчики — доктор Теодор Оберлендер, коллега и приятель Оберлендера по Кенигсбергскому университету, такой же, как и он, «специалист» по обращению с людьми других национальностей капитан абвера Ганс Кох, сотрудник абвера полковник австрийской службы Альфред Бизанц, гестаповец Альфред Кольф, доцент Ганс Иоахим Баер. Высокие «научные звания» лишь маскируют годы службы этих лиц в абвере и многие грязные шпионские дела, выполненные ими. Если, скажем, Ганс Кох боролся активно с большевиками, ещё будучи сотником «Украинской галицийской армии», и принимал участие в переговорах «Украинских сичевых стрельцов» с генералами белогвардейских частей Деникина близ Винницы, то его более молодой приятель Теодор Оберлендер неоднократно засылался в Советский Союз и путешествовал по Советской стране под «крышей» скромного, но любознательного немецкого туриста-агронома.
Все эти специалисты шпионажа продумывают, как лучше осуществить в дни войны извечную тактику «разделяй и властвуй» и поскорее превратить советский народ в нацию рабов. Им усиленно помогают в этом украинские фашисты во главе с Андреем Мельником и Степаном Бандерой.
Более молодой, энергичный карьерист из недоучившихся поповичей Степан Бандера, ссылаясь на проведённые им «мокрые дела», уже всеми силами отталкивал от руководства ОУН более пожилого, типичного служаку-чиновника Андрея Мельника. И хотя Эрвин Штольце в докладах начальству характеризует Бандеру словами «карьерист», «фанатик», «бандит», это не мешает ему всячески активизировать Бандеру.
Бандера составляет инструкции своим приближённым. «Наша власть должна быть страшной», — записывает в одной из инструкций этот карлик со слезящимися глазами, мечтающий стать диктатором захваченной гитлеровскими войсками Украины.
Цепь преступлений неразрывно связана с деятельностью Степана Бандеры и его сообщников. Когда гитлеровцы были разгромлены Советской Армией и бежали на запад, по указанию германской разведки в тылу наших наступающих войск остались собранные в шайки оуновские отщепенцы. Как признают сейчас националисты, легионы «Нахтигаль» и «Роланд» были зародышами той самой украинской полиции, которая с благословения митрополита Шептицкого совершала кровавые погромы мирного населения на Украине, в Белоруссии, Польше и Литве. Воспитанники Степана Бандеры, действуя из-за угла, убивали честных советских тружеников, уничтожали удавками людей, принявших Советскую власть как родную мать-освободительницу. Они, эти каиновы дети, наполняли трупами своих жертв полевые колодцы.
С каждым днём всё больше горела земля под ногами у бандеровских выкормышей. Они стали группами прорываться на запад, по дороге убивали честных тружеников Польши и Чехословакии. Это их подлые пули убили героя гражданской войны в России и Испании генерала Войска Польского Кароля Сверчевского в горном ущелье близ Ясла. От подлой руки этих бандитов погибли Герой Советского Союза генерал Ватутин и украинский писатель Галан.
Но ни это, ни множество других совершённых ими преступлений не могли приостановить победное шествие Советской власти.
Примечательно то, что сокрушительный удар по оуиовскому бандитизму наносили не столько военные гарнизоны, поисковые группы истребительных батальонов, сколько сплошная коллективизация, начавшаяся в западных областях Украины осенью 1949 года, и широкая индустриализация этого края. Пока существовали разобщённые индивидуальные крестьянские хозяйства, пока существовали замаскированные кулацкие гнёзда и кулаки, мечтающие о возврате старых порядков, — одинокие бандеровские шайки могли ещё находить себе приют и пропитание и с помощью террора держать в зависимости какие-то группы населения. Но стоило развернуться массовой коллективизации, её победа прозвучала похоронным звоном бандеровщине. Огромные массы народа, охраняя завоевания своего коллективного труда, пошедшие по пути, указанному партией, окончательно разгромили бандеровщину. Остатки банд вместе со своими вожаками метнулись на Запад в поисках новых кормушек и новых хозяев. Националистов охотно приняли в свои объятия немецкие реваншисты и их американские покровители. Они помогали им создавать легенду об «ошибках Гитлера в украинском вопросе». Все эти люди без родины, для которых целью жизни стало предательство, как нельзя лучше подходили различным мастерам «холодной войны». Ими пополняли шпионские школы, их пробовали засылать в советский тыл, сбрасывая на парашютах с самолётов «неизвестной национальности». Немало оруженосцев Степана Бандеры нашли свою смерть у рубежей нашей Родины от метких пуль советских пограничников, которые, отлично зная повадки гадов жёлто-голубой националистической породы, расправлялись с ними смело и беспощадно. Немало их выловили в тылу советские патриоты.
Но, отправляя своих агентов на верную смерть на советскую землю, которую он так люто ненавидел, сам «фюрер» ОУН Степан Бандера чувствовал себя до поры до времени в Мюнхене относительно благополучно. Он даже съездил весной 1958 года на могилу своего шефа Евгена Коновальца в Роттердам. В речи, произнесённой 28 мая 1958 года, Степан Бандера сравнивал действия своих головорезов в годы немецкой оккупации с кровавыми погромами Петлюры в 1917–1921 годах. Выкрикивая визгливым фальцетом: «С нами бог», он закончил эти свои исторические параллели словами твёрдой надежды, что во время «близкой третьей мировой войны» его бандеровцы не допустят старых ошибок и обязательно уж… дойдут до Москвы.
И вдруг — гром среди ясного неба. 15 октября 1959 года на многих телетайпах редакций мира замелькало сообщение, что кровавый вожак националистов Степан Бандера найден с паспортом на имя Степана Попеля в тяжёлом состоянии, упавшим или сброшенным с третьего этажа в одном из домов Мюнхена, отвезён в больницу и там скончался. Существующая при уголовной полиции ФРГ комиссия по расследованию убийств начала следствие. Расследователи особенно не торопились, несмотря на то, что газеты называли смерть Бандеры «сенсацией номер один». Только спустя несколько дней возникла новая версия: при исследовании трупа был обнаружен цианистый калий. Более или менее сведущие люди пожимали плечами: неужели для обнаружения цианистого калия нужно несколько дней? Ведь обычно такой вид отравления опознаётся сразу по кожному покрову. А пресловутый «Голос Америки», помогая заметать следы убийцам, пустил в эфир ещё одну версию: «Бандера покончил жизнь самоубийством». Но тут подняли вой приверженцы Бандеры. Не мог же их «фюрер» уйти из жизни таким примитивным способом!
Газета «Нойес Дойчланд» сообщила, что Бандера, как один из организаторов львовского преступления, был главным свидетелем злодеяний своего шефа Оберлендера. Пресса подчёркивала, что в послевоенное время Оберлендер старался любыми средствами отмежеваться от Бандеры и замести следы каких-либо связей с этим прославленным фашистским убийцей. По словам польской газеты «Трибуна люду», это вызывало у Бандеры всё возрастающее, особенно в последнее время, беспокойство за свою жизнь.
В газетных сообщениях проскользнул любопытный факт: в день, когда было совершено убийство, охрана, обычно сторожившая Бандеру, подвезя его к дому, немедленно уехала, оставив своего «фюрера» наедине с теми, кто сталкивал его в пролёт лестницы. Единомышленники Бандеры почувствовали охлаждение к нему сильных мира сего и решили своевременно… умыть руки. Даже буржуазная газета «Зюйддойче цайтунг» в номере от 19 октября 1959 года писала: «Вне всяких сомнений, Бандера убит третьими лицами. Согласно высказываниям его знакомых, Бандера в качестве весьма нежелательного соучастника преступлений Оберлендера во Львове в последнее время находился в постоянном страхе за свою жизнь… Бандера был убран с пути при помощи яда подручными весьма влиятельных персон…» Бандера знал больше о боннском министре, чем тому было желательно. Это же предположение, по утверждению газеты «Берлинер цайтунг», невольно подтвердили круги мюнхенской полиции, сообщая: «Бандера устранён синдикатом убийц» службы генерала Гелена по поручению Оберлендера. А руководитель мюнхенской комиссии по расследованию убийств, некий Шмитт, категорично заявил: «Будет довольно трудно обнаружить виновников. По всей вероятности, их следует поискать в кругах, к которым обычно уголовная полиция не имеет отношения».
Очень символично то, что своё последнее в жизни сальто Бандера — Серый совершил в давнем логове фашистов, где начинал свою карьеру Адольф Гитлер, долгие годы опекавший украинских националистов.
Вскоре после окончания войны в одном из лагерей для немецких военнопленных был опознан старый гестаповец Питер Христиан Крауз. Уже после суда над ним администрация лагеря предложила мне побеседовать с этим матёрым гитлеровцем. Беседа продолжалась долго. Среди многочисленных признаний Крауза было и такое.
— Если бы у нас в гестапо не работало несколько агентов из числа сионистов, попавших в гетто, никогда бы мы не смогли поймать и уничтожить такое количество евреев, живших по фальшивым документам и под чужими фамилиями. Мы выпускали агентов на волю, они бродили по улицам, а за ними шли наши сотрудники. Опознавая евреев, агенты подавали условный знак, и тогда в дело вступали мои «чистые» сотрудники.
Кто же были эти люди, пособники фашистов? Это были раввины, судьи, руководители и члены так называемых юденратов («еврейских советов») и еврейских общин, такие, как, скажем, Иосиф Ландесберг или доктор Юзеф Парнас. В гетто Львова были загнаны ортодоксальные раввины и судьи доктор Израиль Вольсберг, Мойше Элхунен Альпер, Абет из городского раввината и раввин Натан Лайтер. Появились там и судьи Шмельке Раппопорт и Симхе Раппопорт, городской судья Мойше Эрнштейн, реббе Эршель Розенфельд и судья из Жовквы Аншль Шрайбер, Калма Хамайдес и многие, многие чины иудаизма, на которых равнялась и которых беспрекословно слушалась еврейская беднота. Подлая и страшная своим цинизмом их роль не раскрыта ещё и поныне.
В свете истории они несут ответственность за истребление миллионов не меньшую, чем гестапо, айн-затцкоманды и другие карательные органы гитлеровского рейха. И дело вовсе не в том, что они последовательно и беспрекословно грабили по указанию фашистских властей своих же соплеменников, «давили» на них бесчисленными контрибуциями, отбирали у них последние тёплые вещи во время так называемых «меховых акций», загоняли в грязные подвалы по двадцать — тридцать человек, где бушевал сыпной тиф. Дело в том, что до последней минуты существования несчастных эти проповедники еврейского национализма и ортодоксального иудаизма внушали им покорность, слепое повиновение властям, подталкивали массу людей к свежим могилам обезоруженными не только физически, но и морально. Они внушали веру в то, что представители «культурной» немецкой нации рано или поздно образумятся и сохранят им жизнь.
Эти предатели и провокаторы нашёптывали, что, возможно, получив различные контрибуции, гитлеровцы проявят наконец своё «благородство» и сберегут жизнь хотя бы части еврейского населения. Обманув таким образом трудящихся евреев, эти предатели, по сути, психологически готовили гибель тысяч людей.
А ведь они могли (особенно когда львовское и другие гетто ещё не были ограждены) вырваться в соседние леса, на Волынь, где со временем стали действовать партизанские отряды и соединения полковника Дмитрия Медведева, дяди Пети — Антона Бринского, Юзефа Собесяка, Василия Бегмы, Виктора Карасёва, Николая Прокопюка и других активных борцов с фашизмом. Можно ведь было взяться за оружие…
Следует напомнить, что версию о возможном благородстве фашистов гитлеровские наёмники, ранее группировавшиеся вокруг антисоветской газеты «Хвыля» («Волна»), вместе с представителями раввината распространяли ещё летом 1940 года во Львове, когда туда приехала из Германии комиссия по переселению немецких колонистов из Волыни и Галиции в рейх.
Они парализовали волю людей, их стремление к сопротивлению.
Тем летом в предгрозовой час, рассказывали мне Львовские евреи, через «зелёную границу» с немецкой стороны пробрался во Львов родственник известного Львовского богача, владельца пассажа, Гаусман. Обходя квартиру за квартирой своих знакомых евреев, он рассказывал им, что в «генерал-губернаторстве» живётся не так уж плохо, как, мол, «трубит» об этом на все голоса мировая пресса, и прежде всего «большевистская пропаганда». Гитлеровцы, улещал своих земляков лазутчик Гаусман, хотя и строгие люди, но прежде всего культурный, образованный народ. Правда, они недолюбливают евреев, но зато у них образцовый порядок и дисциплина. Они широко поддерживают частную коммерцию, дают возможность торговать всем, разрешают иметь частные магазины и лавочки. Если же исполнять все их приказы, можно жить на той стороне, за Бугом и Саном, совсем неплохо…
Возможно, поддавшись советам и этого «пропагандиста», на возвращение в Польшу, оккупированную гитлеровцами, только в одном Львове записалось, как это ни чудовищно вспоминать сейчас… восемь тысяч евреев. Уже в немецком Перемышле гитлеровцы отделили мужчин от женщин, провели их санобработку, а затем начали организованный грабёж.
Совершенно очевидно, что Гаусмана специально завербовало гестапо и послало его на советскую сторону, чтобы переманить с помощью этого «набожного» еврея в «генерал-губернаторство» зажиточных евреев, которые имели золото и драгоценности.
«Зачем эти богатства, — рассуждали гитлеровцы, — будут храниться на советской стороне? Ведь лучше мы будем приобретать на них в нейтральной Швеции вольфрам, цветные металлы и нефть в арабских странах, столь необходимую нам для будущего нападения на Советский Союз».
Наряду с уникальными документами времён оккупации я сберегаю в своём личном архиве номер «Газеты еврейской» от 4 августа 1941 года, которая издавалась в Кракове на польском языке. На первой странице газеты был изображён знак иудаизма — звезда Давида— и помещено «радостное» сообщение: «Немецкие самолёты на протяжении последней ночи бомбардировали военные объекты Москвы… В районе Киева немецкие войска днём 31 августа продолжали победоносное наступление на большевистские позиции…» А на третьей странице продажные писаки «поддерживали дух» тысяч людей, загнанных в краковское гетто, такими сообщениями: «…работы по восстановлению Отдела религиозных культов заканчиваются, и в ближайшее время этот отдел начинает функционировать. Тем самым будет восстановлен раввинат религиозной еврейской общины, который бездействовал с начала войны. Отдел по религиозным верованиям будет функционировать в прежнем своём помещении по улице Глибовской, дом № 26/28…»
Таковы следы деятельности сионистских журналистов в лихолетье оккупации, когда над сотнями тысяч евреев нависла угроза полного и беспощадного уничтожения. Как правило, именно богатым людям еврейской национальности удавалось откупиться большой суммой денег, купить себе за золото «левые документы», удостоверяющие, что их обладатель — истинный ариец, либо найти укрытие в бункере, где они просидели весь период оккупации.
Известный фашистский преступник, убийца многих десятков мирных евреев голландский миллионер Питер Николаас Ментен имел в своём распоряжении в качестве эксперта по делам искусства Юзефа Штеглица, который тогда жил в Кракове, а сейчас благоденствует в Израиле. Ментен обеспечил Штеглицу через гестапо личную охрану, постарался достать для своего подопечного такой аусвайс, имея который Штеглиц мог ходить без еврейского опознавательного знака и жить в самом центре Львова. В свою очередь Штеглиц отбирал для личного пользования Ментена ценные вещи. По приезде во Львов Питер Ментен поселился в квартире только что расстрелянного немцами хирурга профессора Тадеуша Островского, по улице Романовича, 5. Юзеф Штеглиц расхаживал вместе со своим шефом по комнатам профессора, снимал со стен ценные картины мировых мастеров живописи, помогал их упаковывать — одним словом, был сообщником своего шефа в грабежах.
Беднота же, не имевшая ни ценностей, ни высоких покровителей, гибла сотнями, тысячами, если на её пути не попадались бескорыстные люди разных национальностей, помогавшие обречённым. Работа в Чрезвычайной комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний помогла мне найти таких.
Однажды, когда я обедал в только что открывшемся в освобождённом Львове ресторане «Жорж», к моему столу подсел худощавый инженер, как оказалось позже, еврейской национальности, обязанный своим спасением его бывшей домработнице-украинке. Когда мы разговорились, инженер сказал:
— Я читал все ваши статьи об уничтожении моих земляков-львовян. Раскрыть эти чудовищные преступления — благородная задача. Но, знаете, что бы я сделал для того, чтобы тушить пожар националистической ненависти, языки которого нет-нет да ещё и вспыхивают? Я бы больше писал о благородных, честных людях других национальностей, которые, не боясь ни расстрелов, ни других репрессий, шли в это тяжкое время против течения и, несмотря ни на что, спасали несчастных, укрывали их!
И тут же поведал мне историю о том, как трое рабочих львовской канализации — русский, поляк и украинец— спасли тринадцать евреев в последние трагические минуты окончательной ликвидации гетто. Когда уже горел и взрывался последний квартал домов на Пелтевной и объятые пламенем дети в ужасе выскакивали из бункеров под пули иемецких автоматов, трое простых тружеников Львова — Соха, Коваль и Врублевский пробили ломами отверстие из бетонной трубы канализации в подвал, где прятались от гестаповцев последние пленники гетто. Рабочие перетащили тринадцать обречённых в подземный канал, где протекала река Полтва, провели несчастных над её подземным руслом почти через весь город, под монастырь ордена бернардинцев. Они устроили там укрытие, в котором спасённые просидели с лета 1943 года до 27 июля 1944 года и вышли только тогда, когда на улицах загрохотали гусеницы советских танков. На деньги, вырученные от продажи вещей, на мизерную зарплату рабочие кормили подземных своих подопечных и спасли им жизнь.
История эта взволновала меня так, что несколько месяцев я узнавал её подробности от спасённых, они приходили ко мне домой и целыми вечерами рассказывали о таких фактах, которые не придумать самому дотошному литератору. В итоге родилась документальная повесть «Свет во мраке», выдержавшая уже несколько изданий и не доставляющая сейчас никакого удовольствия сионистам, которые хотели бы начисто скрыть случаи такого человеческого, а самое главное, бескорыстного благородства.
Кроме этой истории я узнал много ей подобных. Так, полька Ядвига прятала в подвале во время всей оккупации профессора права, ставшего впоследствии моим другом, будущего ректора Торуньского университета Кароля Корани. Я помню многие подробности того, как другая полька спасла известного режиссёра польских театров Александра Бардини. Основатель польского театра Арнольд Шифман в своей книге «Мои военные странствия» подробно описал историю своего спасения.
А вот ещё другие факты из истории тех далёких и тревожных лет. Друг писателей Ярослава Галана, Петра Козланюка и мой доктор наук, делегат первого Всемирного конгресса физиологов в Ленинграде, проходившего под председательством академика Ивана Павлова, поляк Здислав Белинский, зная, что ему за это угрожает смерть, вывез из львовского гетто профессора Адольфа Бека…
Но были и другие случаи спасения, на которых сейчас активно спекулируют наши недруги, превращая хитрых, дальновидных иезуитов в нежных, благородных миротворцев. Об одном таком «спасении» мне и хочется рассказать подробно.
При очень загадочных обстоятельствах «вырвался» из львовского гетто известный всему городу Ицкох (Курт) Левин и нашёл приют в резиденции митрополита графа Андрея Шептицкого на Святоюрской горе. Владыка хорошо знал, что делает, принимая беглеца. Ведь отец Ицкоха, главный раввин Львова, Иэзекиил Левин, ещё в 1924 году резко осудил львовского комсомольца Нафтали Ботвина, застрелившего на Трибунальной улице известного провокатора Цехновского, по доносам которого панская полиция уничтожила Рутковского, Гибнера, Багинского, Вечерковича и многих других польских коммунистов. Шептицкий мысленно аплодировал Левину, когда ему доложили, что, выступая с проповедью в синагоге, Левин предавал проклятиям «продавшегося Москве» Нафтали Ботвина. Проклятия талмудистов неслись вслед Ботвину, когда его повели на расстрел. Он, отказавшись от услуг священнослужителя-раввина, сказал: «Религия существует для рабов, а я не раб!» Под дулами винтовок Нафтали Ботвин бросил в лицо палачам: «Да здравствует социалистическая революция!»
Этой социалистической революции боялся не только Иэзекиил Левин, но и митрополит Шептицкий. Независимо от различия религий, их объединяла общая ненависть к коммунизму, та самая оголтелая ненависть, которая и сегодня на глазах у всего мира объединяет украинских националистов с буржуазными националистами всех мастей.
И тогда, в годы оккупации, агенты гестапо адвокат Гойлигер, Руперт и другие, работавшие тайно во львовском гетто, зная, как ласково принял Шептицкий Курта Левина, помогли пробраться к митрополиту и раввину Давиду Кагане. Именно он при разных обстоятельствах призывал верующих полагаться на милость Иеговы и ни в коем случае не чинить препятствий карателям.
В июне 1966 года бандеровский журнальчик «Украинский самостийник», что выходит в Мюнхене, сообщил своим читателям: «В одну из июньских ночей бродяга, одетый в лохмотья, позвонил у входа в палаты митрополита Шептицкого, пастыря униатской церкви и одновременно уважаемого господина, каким был Шептицкий для украинцев Западной Украины. На улицах Львова было пусто, лишь несли караульную службу патрули из числа эсэсовцев и украинских полицаев. Незнакомый прохожий нёс перед собой огромный тюк (обратите внимание на эту деталь! — В. Б.). Было уже далеко за полночь. Перепуганный священник выглянул в окошечко в дверях. Человек в лохмотьях сказал:
— Сообщите его эксцеленции, что раввин Кагаие просит помощи!
Священник боязливо закрыл окошечко. Последующие минуты ожидания показались раввину вечностью. Но вот открылась дверь, и Кагане вошёл в палаты митрополита. Священник провёл его коридорами в огромную библиотеку и сказал: «Его эксцеленция желает, чтобы вы были его гостем; мы будем заботиться о всех ваших нуждах».
Эти страницы не случайно перепечатала из националистического журнальчика «Украинский самостийник» в том же июне 1966 года израильская сионистская газета «Гаарец» («Страна»). Удивительная идиллическая перекличка через Средиземное море органа палачей-бандеровцев и газеты израильских сионистов, которой следовало бы помнить шесть миллионов евреев, уничтоженных гитлеровцами и их подручными — украинскими националистами.
Но кто же так искусно на страницах «Меты», «Новой зари», «Часа» и прочих католических изданий украинских буржуазных националистов влиял на рост антисемитизма и погромов, которые забушевали с невиданной силой, как только фашистская армия 30 июня 1941 года ворвалась во Львов? Этот вдохновитель — митрополит граф Андрей Шептицкий.
Беспрецедентное гостеприимство, оказанное Шептицким в годы оккупации раввину Кагане и сыну главного раввина Львова Курту Левину и другим столь же именитым евреям, вполне объяснимо.
Предоставим слово самому иерарху той церкви, которая якобы «никогда не вмешивалась в политику»:
«Его высокопревосходительству фюреру Великогерманской империи Адольфу Гитлеру. Берлин. Рейхсканцелярия.
Ваша Эксцеленция! Как глава греко-католической церкви, я передаю Вашей Эксцеленции мои сердечные поздравления по поводу овладения столицей Украины, златоглавым городом на Днепре — Киевом!..
Мы видим в Вас непобедимого полководца несравненной и славной германской армии. Дело уничтожения и искоренения большевизма, которое Вы, как фюрер великого германского рейха, поставили целью этого похода, обеспечивает Вашей Эксцеленции благодарность всего христианского мира. Украинская греко-католическая церковь знает об историческом значении могучего движения немецкого народа под Вашим руководством… Я буду молить бога о благословлении победы, которая является порукой длительного мира для
Вашей Эксцеленции, германской армии и немецкого народа. С особым уважением Андрей граф Шептицкий…»
Пожалуй, ни один из иерархов самых различных церквей и сект, действующих за пределами гитлеровского рейха, не написал в годы второй мировой войны столь верноподданического, я бы сказал, прямо холуйского послания в честь бесноватого фюрера Адольфа Гитлера. Но ведь кроме этого документа есть и множество других обнаруженных документов, посланий, просьб, подписанных Андреем Шептицким в адрес Гитлера, залившего кровью земли Западной и Восточной Европы. А сколько таких холуйских документов, в которых прослеживается тесная связь греко-католической церкви с фашизмом и вожделения её иерархов, сожжено и не обнаружено? О скольких тайных сговорах, совещаниях, законспирированных встречах униатских вожаков с фашистскими карателями мы ещё не знаем?
В Центральном государственном историческом архиве во Львове хранится ещё один примечательный документ, имеющий прямое отношение к главной теме нашего разговора. Существовал до 1947 года на Львовщине, в селе Суховрля, Городокского района, женский монастырь святого пророка Ильи, принадлежащий ордену василиан, подчинявшийся Шептицкому. Кроме игуменьи Игнатии Слободян в нём находилось ещё семнадцать монахинь. Особенно выделялась своей мистической экзальтацией пожилая монахиня Авксентия, которая по документам митрополичьей консистории числилась пророчицей и находилась в постоянном контакте с Шептицким, встречалась с владыкой, писала ему письма.
Вот одно из них:
«Ваша Эксцеленция, высокопреосвященный архиерей, владыка и наш самый дорогой Батько! За ответ Вашей Эксцеленции очень сердечно благодарю, хотела бы подать для прочтения все мои прежние записки, которые я делала почти два года, относительно немецкой державы и её славного вождя Гитлера и в соединении с ним Украины… Гитлер — божий вождь, и эта война — то война божья. Тут не человек бьётся, а бог в человеке, рука божья идёт вперёд и побивает врага…
Хочет господь наделить его ещё большей милостью п славой, как великого и могучего царя света, если выполнит то, чего господь от него желает… Вот здесь перечислю желания господни к нему:
1. Чтобы был истинным вполне католиком, связанным с папой, который мог бы дать ему все нужные религиозные предписания, а в конце наложить на его голову золотую корону и наименовать его царём всей Европы.
2. Чтобы построил церковь перед своим Дворцом под названием «Матери Божьей попечение». Матерь божья с дитятком Иисусом (образ) должны быть из одного золота помещены в главном престоле.
3. Чтобы уничтожили всюду безбожничество в своей державе, где завоюет: безбожников не держать ни в каких учреждениях, ни на должностях; евреи чтобы имели своё место и не жили бы среди христиан, ибо пренебрегли божьим законом, и чтобы не состояли ни в каких учреждениях, а были бы самой низшей категорией работников.
4. Чтобы позволил всюду развиваться христианству, священству, монашеству и другим религиозным учреждениям.
Очень он много получал божьего благословения и молитв. Мать божья спасала его корабли па море, а вражеские топила руками его войска. Матерь божья сказала: Украина должна быть сохранена под опекой и силой немецкой, под её протекторатом… Однажды благословила вождя Гитлера тем великим крестом и так молилась за него: «Боже, благослови его и его войско, будь сильным, вождь, в своей державе и твоё войско, куда пойдёшь — там победи, посылаю тебе вождя Украины святого архистратига Михаила со своим небесным войском на помощь». Вознесла духом вверх вождя Гитлера, прося отца небесного для него о победе… Желаю, чтобы немецкое войско ничего не щадило в России: ни городов, ни замков, ни сёл, ибо господь не хочет, чтобы там что-нибудь осталось. Россия должна заново отстраивать и города и сёла, ибо там всё заражено грехом, нечисто. Развалинами русских домов и первой пяди земли, которые надо собрать, заполнится Чёрное море, словно должен быть сооружён мост на море из развалин, а Россия после войны должна называться: Новая Земля… Целую ручки и ноги и прошу о благословении и молитве.
Слуга во Христе
с. Авксентия, ч. св. В. В. Суховоля»[18].
Украинская буржуазия, руководители «организации украинских националистов» и других националистических партий долгие годы считали Шептицкого мудрейшим человеком, называли его подхалимски «украинским Моисеем». Как же этот Моисей прореагировал на письмо монахини в годы оккупации, когда вокруг лилась кровь? Когда тысячи воспитанных им украинских националистов и полицаев уничтожали сотни тысяч евреев, поджигали синагоги и последние дома львовского и других гетто, забрасывали ручными гранатами подвалы этих домов, в которых скрывались дети гетто, и когда у него в доме прятались сын главного раввина Львова Курт Левин и раввин Давид Кагане? Шептицкий шлёт Гитлеру вместе с письмом Авксентии своё очередное послание:
«Фюреру и рейхсканцлеру Великогерманского Рейха Адольфу Гитлеру. Берлин.
Ваша эксцеленция!
Нижеподписавшийся украинский архиепископ византийского обряда во Львове на протяжении многих лет знает одну женщину, которая уже много лет восторгается фюрером и всегда молится за него.
Эта женщина — пророчица, и к ней часто нисходят таинственные видения, которые по принципам мифической теологии могут считаться словами всевышнего. Эта женщина просит меня написать письмо.
Я охотно делаю это в надежде, что тем самым выполняю свою обязанность перед Вашей эксцеленцией. Пророчице богом сказано: Гитлер в смирении просил меня о победе. Он будет выслушан и приведён к самой высшей земной славе, если он сделает то, что я от него требую. Он должен в полном единодушии со вселенским главой христианства папой римским помочь христианству одержать победу.
В том случае, если Ваша эксцеленция желает получить более подробные сведения, я и в дальнейшем остаюсь к Вашим услугам.
Вашей эксцеленции преданный слуга Андрей Шептицкий,
Архиепископ. Львов… Площадь св. Юра».
Таково ещё одно доказательство, опровергающее частые утверждения униатов, что церковь якобы «не вмешивалась в политику». Ещё одно верноподданическое обещание быть информатором и советчиком Адольфа Гитлера в любом вопросе, подтверждение того, как вела себя униатская церковь в лихолетье оккупации.
Ну а как же всё-таки согласовать с этими письмами тот факт, что Шептицкий прятал у себя беглецов из львовского гетто?
А дело в том, что Шептицкий хотел застраховать себя на случай изменения политической ситуации. Ему было ведомо в годы войны, какой процент сенаторов еврейской национальности заседает в конгрессе Соединённых Штатов Америки и сколько среди них сионистов. Во всяком случае, эти два спасённых — сын раввина Левина и раввин Кагане — смогут засвидетельствовать, как был добр «князь церкви», и помогут забыть, сколько их собратьев было уничтожено с благословения митрополита головорезами из ОУН. Так оно и произошло. В сутане священнослужителя униатской церкви, полученной из цейхаузов консистории, раввин Кагане бежал на Запад, а затем перебрался в Израиль.
В 1952 году Давид Кагане был главным раввином израильских военно-воздушных сил, благословляя и подготовляя «духовно» тех самых лётчиков, которые под командованием одноглазого «ястреба» Моше Даяна в июне 1967 года беспощадно жгли напалмом мирные арабские сёла и города. Позже Давид Кагане был отпущен за океан и стал главным раввином Аргентины. Нередко он встречается в Буэнос-Айресе с военным преступником, бывшим гестаповцем Вальтером Куч-маном. Как известно, участники преступлений, совершённых во Львове в те страшные июльские ночи 1941 года, штандартенфюрер [19] СС Ганс Гейм, Питер Ментен и Вальтер Кучман метнулись в разные стороны: Ментен — в Голландию, а Вальтер Кучман — ещё дальше, за океан. Хотя руки у Кучмана в крови, Давид Кагане охотно встречается с земляком, с другими украинскими националистами, окопавшимися в Буэнос-Айресе. Друзья вспоминают минувшие дни и, в частности, создают миф о «добром, человеколюбивом спасителе евреев Андрее Шептицком». Раввин Давид Кагане охотно способствует распространению этого мифа.
Таким образом, взаимные контакты сионистов с украинскими буржуазными националистами и униатами, их совместные заявления о «дружбе» и «сотрудничестве» свидетельствуют прежде всего о единой классовой эксплуататорской основе и идейном родстве, об их готовности во имя антикоммунизма и впредь послушно действовать по указке империалистической реакции.
В шестнадцать часов 8 октября 1949 года на людной Академической аллее Львова, поблизости от кинотеатра «Щорс», состоялась встреча двух молодых людей. Надо сказать, что до этого оба человека, которым предстояло встретиться именно в этом, заранее обусловленном, пункте, друг друга не знали. Их фамилии, местожительство, профессии были тщательно законспирированы.
Худощавый, выше среднего роста брюнет с волнистыми, зачёсанными назад волосами и узкими, сжатыми губами, стоящий возле кинотеатра, был наречён его руководителями кличкой Славко. Из карманчика его серого пиджака как опознавательный знак торчал сухой жёлтый цветок.
У другого, подошедшего к нему блондина с продолговатым, худощавым лицом, по кличке Ромко, в руках был свежий номер журнала «Новое время». Но отрывая глаз от засушенного жёлтого цветка, Ромко, помахивая «Новым временем», спросил осторожно:
— Который час?
— Без пятнадцати четыре, — ответил Славко.
— Пойдём в кино?
Это был пароль…
— Нет денег! — отрезал брюнет. — Пойдём на дело! — и, как было условлено, предложил следовать за ним.
Они не спеша дошли до Стрийского парка. Тихо и очень мирно было в парке в пору золотой львовской осени, когда начинает желтеть и багроветь листва деревьев, образующих осенью неповторимую гамму красок.
В это предвечернее время по аллеям старинного парка шагали львовяне, матери гуляли с детьми, подолгу задерживаясь у озера, по которому, изогнув гордые шеи, лениво плавали лебеди. И никто, решительно никто из посетителей Стрийского парка не мог предположить в тот тихий, спокойный час, что одна из укромных его аллей превратилась в место, где идёт подлый сговор об убийстве писателя-коммуниста Ярослава Галана, человека, любящего жизнь, обладающего чутким, нежным сердцем, стремящегося делать людям только добро.
— …Надо убрать писателя Галана! Он предаёт наш народ, — шёпотом сказал Славко, — так велел провидник1. Убивать его будешь ты, Ромко, а я буду заговаривать ему зубы…
— И я думаю так, — глухо пробурчал Ромко, — и Буй-Тур приказал то же самое. Ты будешь разговаривать с ним, а я найду удобную минуту и рубану его вот этим, — и Ромко, расстегнув пиджак, показал засунутый за пояс маленький гуцульский топорик с блестящим лезвием. — А эти штуки возьми себе, пригодятся…
Он передал чернявому пистолет, или, как его называли в этих краях, «сплюв», и чёрную ребристую гранату-лимонку. Другой пистолет и ещё одну гранату Ромко, как предписывало ему начальство, оставил у себя. Оба они поднялись из парка по крутой тропинке на взгорье, пересекли линию детской железной дороги и, свернув на Стрийское шоссе, стали спускаться по Гвардейской.
По тому, как уверенно шёл чуть впереди Славко, можно было судить, что он уже не раз проходил здесь. Спросить его об этом Ромко не решался. Условия конспирации националистического подполья запрещали ему быть любопытным. Дверь высокого современного каменного дома Славко тоже открыл уверенно, как человек, неоднократно бывавший здесь, и, не глядя на номера квартир, стал быстро подниматься на четвёртый этаж, так что его спутник с топориком за поясом едва поспевал за ним.
Рядом с дверью, на которой виднелась цифра «10», Славко — сын священника Илларий Лукашевич — задержался и прислушался. Чуть слышно за дверью прозвенел телефонный звонок. Славко прижался ухом к двери. Послышался женский голос.
— Самого Галана ще нема, — шепнул, отойдя от двери Лукашевич, — давай погуляем!
Добрых полчаса они бродили по соседним улочкам на взгорьях Львова, прошли по улице Боя-Желенского к бывшей бурсе Абрагамовичей и затем снова поднялись на четвёртый этаж дома № 18 по Гвардейской улице.
Лукашевич решительно позвонил. Дверь открыла низенькая, полнолицая домашняя работница.
— Писатель Галан дома?
— Його ще нема, но мабудь швидко буде. Заходьте! Будь ласка!
Оба вошли в прихожую, молча расселись на стульях.
Звонок! В прихожую вошла моложавая русоволосая женщина, как оказалось очень гостеприимная, — жена писателя, Мария Александровна.
— А, это вы! — сказала она оживлённо, признавая в молодом человеке по кличке Славко знакомого. — Чего ж вы тут сидите? Заходите в квартиру!
В это время без звонка открылась наружная дверь. В комнату вошёл человек невысокого роста, коренастый, крепкого телосложения, с копной густых, льняного цвета волос, — Ярослав Галан.
На поводке у него была чёрно-белая, пятнистая, на вид очень добродушная овчарка карпатской породы.
— Добрый вечер! — увидев хозяина, сказал Лукашевич.
— Добрый вечер, — ответил Галан. — Что-нибудь снова случилось?
— Сейчас расскажем, — ответил Славко…
Галан спустил с поводка собаку, которая тотчас подбежала к сидевшему в кресле Тому Чмилю, по кличке Ромко, и стала обнюхивать карман, в котором был спрятан пистолет.
Чмиль отшатнулся к спинке стула и спросил жену писателя:
— Она не кусается?
— Нет, это добрый пёс, Джим, любимец Ярослава, — сказала, улыбаясь, Мария Александровна. — Джим только не любит людей, у которых есть оружие.
— Все одно, благаю[20] панн, возьмите собаку! — взмолился напарник чернявого.
Хозяйка увела собаку в кухню…
Художник Семён Грузберг, который писал портрет Ярослава Александровича, был в тот вечер в квартире. Позднее он рассказал мне, что когда незадолго до этого посещения у него с Галаном зашла речь о близком празднике десятилетия воссоединения Украины со всеми украинскими землями, то Галан, помолчав, заметил:
— Праздник не обойдётся без жертв. Националисты на всё способны…
Это суждение основывалось на трезвом понимании политической обстановки в западных областях Украины. Крестьянство, следуя примеру своих братьев над Днепром, становилось в ту осень на путь сплошной коллективизации, несмотря на все попытки националистического подполья запугать террором единоличников. Среди вожаков националистов были люди, прекрасно понимавшие, что сплошная коллективизация существенно ударит по последним очагам национализма.
До этого глубокой воробьиной ночью можно было постучать в окно единоличнику, запугать его, потребовать от него сала, хлеба, молока, самогону, потребовать, чтобы он молчал о таком визите. Другое дело было с колхозниками, которые могли бы сообща охранять результаты своего труда. И как выяснилось позже, именно коллективизация приблизила гибель националистического бандитизма. Но в те решающие месяцы, когда почва под ногами бандеровщины всё более накалялась, главари банд, и прежде всего Тарас Чупринка, решаются на значительный террористический акт.
Для их «популярности», для устрашения мирного населения им уже мало убитых, замученных в бункерах, задушенных «удавками» председателей колхозов, сельсоветов, милиционеров, передовых рабочих, врачей, агрономов, скромных сельских учительниц, которые стали создавать первые пионерские отряды. Всё это, с точки зрения вожаков-оуновцев, «люди малозначительные», которых знают лишь в лучшем случае в пределах одного района.
Надо убить такого человека, которого бы знали все: и на Львовщине, и в Станиславе, и в Ровно, и в Киеве, и в Москве, и даже за кордоном. Словом — надо убить «большого человека», чтобы вестью о его убийстве, которая несомненно распространится далеко за пределами Западной Украины, повысить свой гибнущий «авторитет» и создать у наивных, неосведомлённых людей ложное представление о том, что за плечами у непосредственных исполнителен убийства стоит грозная, тайная, а самое главное — многочисленная организация.
Таким человеком-мишенью стал для преступников очень популярный в народе украинский писатель.
Материалы судебного следствия не дают нам подробного представления о том, как психологически был настроен Ярослав Галан при первой и второй встречах с убийцами, как он вёл себя, но это дополняет рассказ художника Семёна Грузберга.
Он-то и рассказал мне, что, когда Галан, держа руки за спиной, вошёл в плаще к себе в квартиру вместе с собакой Джимом и, увидев поджидавших его Иллария Лукашевича и Чмиля, он побледнел. Чувствовал ли он подсознательно, что в карманах у каждого из посетителей по гранате и по пистолету, а у Томы Чмиля ещё и топор за поясом? Сразу насторожившись, когда Илларий Лукашевич сказал ему, что они пришли снова по делам «своего института», Галан спросил у Чмиля:
— А вы тоже студент?
Сидя, как на углях, Чмиль коротко ответил:
— Так! — и больше, чтобы не выдать себя, в беседу не вмешивался.
Весь последующий разговор вёл теперь Лукашевич, какой-то приторный, елейный. Он то и дело, по словам Грузберга, вытирал тонкими пальчиками длинный нос.
Растягивая слова и объясняя цель вторичного визита, он сказал:
— Наш директор — Третьяков, русский, и известно, что он плохо относится к местным студентам, которые родились тут. Это, конечно, вам понятно, ведь вы — писатель тоже местный…
Галана при этих словах как кипятком ошпарило.
Сдерживая себя, он сказал:
— Вы, хлопцы, что-то путаете. А кем бы вы были, если бы не россияне? Среди воинов Советской Армии, которая освободила наши земли и дала вам возможность учиться, — большинство русских. Вот вы — студент лесотехнического факультета, Советская власть вас учит, чтобы вы были лесным инженером! Это же верная, крепкая профессия, о которой только мечтать могли тысячи ваших предшественников здесь, в Галиции. А кто ещё в вашей семье учится?
— У меня есть ещё два… брата, — медленно, запинаясь, ответил Лукашевич, — один учится в медицинском институте, другой со мной — на лесотехническом факультете сельскохозяйственного института.
— Вот видите, — оживлённо сказал Галан, — в одной только семье будет со временем один врач и два инженера для наших лесов. Три человека пополнят ряды советской украинской интеллигенции.
— Ещё неизвестно, кем я буду, — глядя в сторону, бросил Лукашевич.
— А вы стипендию получаете? — спросил его Грузберг.
— Да. Но что той стипендии? Нам и без неё помогают. (На суде Лукашевич заявил недвусмысленно: «Нам денег хватало. Руководители подполья нам двадцать тысяч вперёд дали, чтобы мы убили Ярослава Г алана».)
Видя, что беседа затягивается, Грузберг посмотрел на часы. Галан, «закругляя» беседу, сказал:
— Никаких жалоб на Третьякова я вам писать не буду. У вас есть одна дорога — хорошо учиться и не иметь никаких выговоров.
— Да, но мы бы очень хотели, чтобы вы написали про Третьякова фельетон в журнал «Перець». Вы талантливо пишете в «Перець». Вот, например, какой вы ловкий фельетон про самого папу римского в «Перце» напечатали!
При этих словах лицо Галана стало гневным, и он отрезал:
— Не буду я писать в «Перець»! Мелкая тема. И я не знаю, зачем вы ко мне пришли! Советую вам — бросьте жаловаться без всякого повода. Учитесь лучше — и всё будет хорошо!.. Марийка, напои хлопцев чаем…
С этими словами писатель и художник ушли в кабинет.
Мария Александровна принесла чай и печенье, присела к столу, принялась гостеприимно угощать посетителей мужа. Ещё недавно она сама была студенткой одного из художественных институтов Москвы и хорошо знала, что значит для студента, живущего на стипендию, и чашка сладкого чая, и печенье.
…Галан, войдя в кабинет, сел в кресло, закурил. Грузберг подсветил его нахмуренное лицо снизу и взял уголь, для того чтобы сделать первый, черновой набросок. Видя волнение Галана, Грузберг тихо спросил:
— Что это за настырные хлопцы, Ярослав Александрович?
— А бес их разберёт! Ко мне разные люди ходят, я ведь депутат горсовета и обязан выслушивать всех — и, помолчав, предложил: — Знаете что, давайте мы с вами чарочку опрокинем? Что-то невесело у меня сегодня на душе. Такого поганого настроения давно не было.
— Нет, спасибо, я не пью во время работы. Вы это знаете.
— Тогда советую вам пить крепкий чай — от него приходит хорошее вдохновение, — и он крикнул в соседнюю комнату: — Стася, принеси и нам крепкого чайку!..
Домработница Довгун принесла Галану и художнику по стакану очень крепкого чая — «гербаты», как называли его здесь по старинке, и Грузберг приступил к работе.
Из соседней комнаты к ним донёсся голос Лукашевича:
— А что этот пан у вас делает?
— Это художник, и он рисует моего мужа, — ответила Мария Александровна.
— Он как-то странно рисует, — заметил Лукашевич.
— А что же в этом странного?
— Я, правда, не знаю, как рисуют настоящие художники. Но вот у нас в институте есть один студент. Так он берёт фотографию, делает на ней клетки и потом переносит всё это на картон с большими клетками. А как же это можно смотреть на живого человека и сразу его срисовывать?
— Это называется рисовать с натуры, — терпеливо пояснила Мария Александровна, не предполагая ещё тогда, что весь этот затеянный наивный разговор был только предлогом для того, чтобы Лукашевич мог попасть в кабинет.
— А мне можно посмотреть, как это делается? — попросил Лукашевич и подмигнул Чмилю. Тот отрицательно покачал головой, давая понять, что задуманное не состоится.
— Если не будете мешать, отчего ж, можно, — сказала жена Галана.
Получив разрешение хозяйки, Лукашевич на цыпочках вошёл в кабинет и стал за спиной Грузберга. Галан был обращён к нему лицом в три четверти и, естественно, не мог видеть руки Лукашевича за спинкой кресла, на котором сидел художник. А Лукашевич уже осторожно вытаскивал своими потными и тонкими пальцами из кармана парабеллум.
— Это вам на память делается? — заискивающе спросил он Галана.
— Нет, это не для меня лично. Портрет пойдёт на выставку. Как называется ваша выставка, Семён Борисович?
Не отрывая глаз от холста, художник ответил:
— У нас готовится областная выставка к десятилетию воссоединения Западной Украины с Советским Союзом.
— А вы слышали о таком празднике? — спросил Галан Лукашевича.
— Нам что-то рассказывали…
— Видите, вы жалуетесь на Третьякова, а сами, советский студент, не знаете простых и таких важных вещей. Это большой праздник украинского народа, праздник великого освобождения.
Голос Галана звучал твёрдо.
Лукашевичу стало ясно, что на этот раз убить Галана не удастся. Мешает присутствие художника и жены писателя.
Он дрожащей рукой засунул пистолет обратно в карман и вышел из комнаты. В столовой они с Чмилем поцеловали поочерёдно руку хозяйки дома, поблагодарили за угощение и вышли.
…Так едва не закончился смертью Галана тревожный вечер 8 октября 1949 года. Но жить писателю осталось уже недолго. Всего шестнадцать дней прекрасной золотой львовской осени…
Ярослав Александрович Галан родился в 1902 году в маленьком местечке Дынов, недалеко от древнего Псремышля — города-крепости, вошедшего в историю первой мировой войны. Нагайки местных и австрийских жандармов с первых дней мировой войны рассекали сорочки на спинах украинских крестьян и ремесленников, заподозренных в симпатиях к России, к русскому народу.
В 1915 году семья Галана эвакуировалась с помощью русской администрации в Россию. В Ростове-на-Дону, где семья жила до 1918 года, юный гимназист видит рождение Советской власти, следит за размахом революционных событий. В Ростовской гимназии он дружит с русскими, армянами, евреями, и уже тогда в нём закладывается дружеское отношение ко всем хорошим людям, независимо от их национальной принадлежности.
В Галиции же, куда довелось вернуться Галану вместе со своими родными в 1918 году, захваченной правительством буржуазной Польши после распада императорской Австро-Венгрии, все последующие годы, до исторической осени 1939-го, господствовал разнузданный национализм. Он всячески разжигался господствующими классами и зарубежной буржуазией, крайне заинтересованной в том, чтобы не допустить на границе с Советским Союзом создания единого фронта трудящихся.
Этому разъединению трудящихся всячески способствовали не только такие профашистские организации, как ОУН, но и униатская церковь. Именно у неё учились вожаки ОУН искусству двурушничества, политической демагогии. Это была целая армия мракобесов-черноризников, ткущих ежедневно паутину обмана. И с этой армией, уже с дней своей молодости, вступил отважно в единоборство коммунист и будущий писатель Ярослав Галан.
…Ярослав Галан был командирован редакцией газеты «Радяньска Украина» в Нюрнберг, на процесс над гитлеровскими военными преступниками. Во время этой командировки писатель много ездил по Центральной Европе, встречался с украинскими эмигрантами, посещал лагеря для перемещённых лиц. Рискуя жизнью, он пробирался в логова матёрых националистов, вёл с ними беседы, запоминал их имена и фамилии, чтобы потом разоблачить их в своих памфлетах. В пьесе «Под золотым орлом» он отлично воспроизвёл в драматической форме борьбу за души перемещённых лиц в послевоенной Европе. Эта деятельность Галана, естественно, не прошла незамеченной мимо националистических центров, особенно Мюнхенского центра, так называемых «Закордонных частей ОУН», связанных с бандитским подпольем, оставленным гитлеровцами в Западной Украине. Ведь Ярослав Галан отлично знал тайные сговоры и связи националистов с врагами украинского народа, как знал решительно все этапы биографии хитрого иезуита Шептицкого. С неутомимой энергией и принципиальностью он стал разоблачать врагов народа, мракобесов, светских и церковных.
Лютой злобной ненавистью возненавидели за это писателя бывшие союзники гитлеровцев… Вот почему в логове украинского национализма — в Мюнхене зреет решение: «Ярослав Галан должен быть уничтожен!»
В послевоенные годы зарубежные центры националистов требовали от своей агентуры, оставленной в западных областях Украины, активной работы по антисоветскому воспитанию молодёжи, отрыву её от всего нового, что принесла Советская власть. Запугивать молодых людей и их воспитателей любыми способами, отравлять их сознание слухами о неминуемой третьей мировой войне, о поддержке американским оружием борьбы «украинских националистов» против Советской власти — вот предлагаемые методы.
Сотни молодых людей Западной Украины приехали в учебные заведения Львова для того, чтобы учиться, овладевать знаниями, стать специалистами, полезными своей Родине, занять достойное место в жизни. А в это время враги новой жизни сеяли среди молодёжи яд национализма и ненависти к Советской власти.
…Как выяснилось впоследствии, ещё в 1944 году Илларий Лукашевич, которому тогда было всего пятнадцать лет, встретил кулацкого сына — националиста Ивана Гринчишина. От него попович Илларий получал националистическую литературу, у него учился ненавидеть Советскую власть. В 1946 году под влиянием Гринчишина семнадцатилетний попович, на вид кроткий, смиренный и ласковый, дал согласие вступить в организацию украинских националистов. Гринчишин организовал ему встречу с «провидником» ОУН, тоже сыном греко-католического священника (заметьте это обстоятельство!) Романом Щепанским и опытным террористом по кличке Лебедь.
Попович Илларий становится активным участником националистической банды. Он распространяет антисоветские листовки в селе Збоище, под Львовом, в котором тогда жил, призывая население не участвовать в предстоящих выборах в Верховный Совет Украины, запугивая простых людей, угрожая им божьей карой.
Лукашевич в стенах Львовского сельскохозяйственного института, который осенью 1947 года так гостеприимно раскрыл перед ним свои двери, собирает сведения о национальном составе, партийности преподавателей и студентов, изучает, где они бывают в свободное время, чем интересуются, каким слабостям подвержены. Собранные данные он передаёт лично Щепанскому. «В общей сложности, — признался Илларий, — мною были переданы в подполье сведения на пятьдесят — шестьдесят профессоров, преподавателей и студентов, сведения о разговорах студентов, выдержки из газет, в том числе и стенных, различных объявлений, в которых содержались данные о преподавателях и студентах».
Он выписывает адреса наиболее активных студентов и преподавателей и рассылает им, в закрытых конвертах, по домашним адресам письма, полные угроз. В письмах от имени банд ОУН требует, чтобы адресаты прекратили всякую общественную работу и всеми силами мешали превращению Львова в крупный индустриальный и культурный центр Украины. Убийством угрожают националисты тем, кто стремится к новой жизни.
Всё это делается в надежде на новое 3 июля…
А теперь мне хочется сделать маленькое отступление…
…Один из самых сильных памфлетов Ярослава Галана— «Чему нет названия» начинается с такой сцены:
«Четырнадцатилетняя девочка не может спокойно смотреть на мясо. Когда в её присутствии собираются жарить котлеты, она бледнеет и дрожит как осиновый лист.
Несколько месяцев назад в воробьиную ночь к крестьянской хате, недалеко от города Сарны, пришли вооружённые люди и закололи ножами хозяев. Девочка расширенными от ужаса глазами смотрела на агонию своих родителей. Один из бандитов приложил остриё ножа к горлу ребёнка, но в последнюю минуту в его мозгу родилась новая идея. «Живи во славу Степана Бандеры! А чтобы, чего доброго, не умерла с голоду, мы оставим тебе продукты. А ну, хлопцы, нарубите ей свинины!» «Хлопцам» это предложение понравилось. Они постаскивали с полок тарелки и миски, и через несколько минут перед оцепеневшей от отчаяния девочкой выросла гора мяса из истекающих кровью тел её отца и матери…»
Много ужасов, которые принёс фашизм на советскую землю, довелось мне увидеть в годы войны: и в осаждённом, голодном Ленинграде в первую блокадную зиму, и на скалистых отрогах Новой Земли, поблизости от которой немецкие подводники в упор расстреливали советских моряков, выбравшихся на льдину после потопления гидрографического судна «Шокальский»… Мне раскрылся фашизм во всём его чудовищном содержании и в течение тех нескольких месяцев 1944–1945 годов, когда вместе с членами комиссии по расследованию гитлеровских злодеяний мы объезжали города и сёла западных областей Украины, разрывали могилы застреленных гестаповцами и оуновцами мирных люден.
Но откровенно скажу, когда ранней весной 1945 года, придя ко мне домой, на улицу Набеляка, но Львове, Галан прочёл мне этот свой памфлет, я содрогнулся и не поверил услышанному.
«Неужели могло быть такое, а, Ярослав Александрович? Ну сознавайтесь: вы немного сгустили краски? Кто мог воспитать подобных чудовищ?»
Всегда добрые, светлые, доверчивые глаза Галана стали грустными. Он сказал глухо: «Это было! Мне рассказал эту историю в Киеве партизанский полковник Макс. Он сам разговаривал с девочкой и видел изуродованные трупы её родителей. Кто воспитал — вы спрашиваете? Прежде всего «организация украинских националистов» и воспитавшая их униатская церковь. Правда, церковники действовали хитрее. Пс всегда они говорили прямо: «Иди и убивай!» Они натравливали исподтишка и, самое главное, всё время благословляли кровавый разгул фашизма. Чего греха таить, долгие годы митрополит Шептицкий пользовался большим авторитетом среди верующих. Целые сёла сгорели на Волыни, подожжённые оуновцами; убивали женщин и детей, сажали их на колы, а Шептнцкий в это время принимал у себя, здесь, в палатах, сановных гостей из гитлеровского рейха…»
…Созданные в Галиции и на Волыни оуновскне разрозненные банды, высокопарно именуемые «Украинской повстанческой армией», прославились своими ужасающими зверствами над мирным населением украинской и польской национальности западных областей Украины, Польши и Чехословакии. Сейчас расползшиеся по разным странам участники кровавых банд в многочисленных изданиях стараются любыми способами прославить свои «акции», называя их «рыцарскими».
«Надо быть тиранами, от которых стонет земля, надо быть разрушителями», — восклицал один из идеологов национализма, фашист Дмитро Донцов, скончавшийся в Монреале.
Другой оуновский пропагандист открыто проповедовал: «Божьи заповеди, созданные христианской моралью, такие, как «не убий, не укради», не подходят для рыцаря-националиста, рыцаря-фанатика. Мы на пограничье степных и оседлых народов применим тактику степовиков. Жестокость против врага никогда не может быть чрезмерной… Нож и отрава, револьвер и коварство — это вещи, которыми националист в борьбе с более сильным врагом может пользоваться, был бы выигрыш на нашей стороне».
Такие откровения полностью совпадают с программным заявлением, провозглашённым некогда в газете «Украинский националист»: «Украинский национализм не считается ни с какими общечеловеческими принципами солидарности, справедливостью, милосердием и гуманизмом». Совершенно очевидно, что подобные наставления (а их множество в националистических писаниях) и подготовили психологически головорезов с нательными крестиками под сорочками-вышиванками. Вот что вспоминает об их «геройствах» оуновец Пётр Мирчук: «5 ноября 1945 года куринь «Смертоносцы» под командованием хорунжего Чёрного совершил налёт на районный центр Отыния возле Станислава… В бою погибло свыше 40 жителей…»
Орудовавший в своё время в Чёрном лесу на Украине бандит Микола Андрусяк в своём журнальчике «Чёрный лес» за март — апрель 1948 года со сладострастием садиста описывает, как он и его сообщники добивали на пути из Россольной в Богородчаны раненых красноармейцев. Были в бандах такие многозначительные клички, как «Волки», «Чёрные черти», «Голодомора», «Змиюка», «Шакал», «Нехристь» и другие. С кем только они не объединялись: с власовцами в горах Словакии, с польскими фашистами из организации «Вольность и неподлеглость», с другими подонками. Их преступное прошлое, словно скальпелем, вскрывал своим пером Галан. Знал он об этом прошлом и настоящем очень много. Ему известно было, например, что излюбленной маршевой песней банды была песня, начинающаяся словами:
И когда ватага пьяных головорезов с эмблемой украинских националистов — трезубцем на фуражках-мазепинках проходила по улицам глухих сёл Прикарпатья, из которых так недавно части Советской Армии выбили гитлеровцев, крестьяне, заслышав отдалённую мелодию этой песни, закрывали окна ставнями, молодицы прятались в сараях, а дети дрожали от страха…
…Галан вступил в открытый бой со смертоносцами. А в тот вечер, когда я услышал впервые из его уст потрясающей разоблачительной силы памфлет «Чему нет названия», Ярослав Галан задумался, вздохнул тяжело и, вставая, попросил: «Не смогли бы вы проводить меня, Владимир Павлович? Мне кажется, что какие-то подозрительные типы следили за мной». Скажу совершенно честно: очень и очень не хотелось мне выходить на улицу. Ведь в ту последнюю военную весну на тёмных улочках древнего Львова можно было встретить кого угодно: и террориста из украинских националистов, и польского террориста из Народовых сил збройных, такой же фашистской организации, как и ОУН, и обычного мародёра, вышедшего ночной порой на «охоту» за часами. Вот почему я предложил:
— Оставайтесь ночевать у меня, Ярослав Александрович!
— Ну, если вы боитесь, то я пойду один, — сказал Галан и шагнул к двери.
Слово «боитесь» задело меня.
— Нет, почему, пойдём вместе, — сказал я и, отлучившись в кухню, зарядил там трофейный «вальтер».
Когда мы вышли из ворот, я сразу зашагал на середину улицы, туда, где поблёскивали в темноте сбрызнутые недавним дождём трамвайные рельсы.
— Куда вы? — удивился Галан. — Пойдём лучше по тротуару.
— Так надо! — сказал я, ничего не объясняя. Дело в том, что мои старые и бывалые друзья-пограничники советовали мне ни в коем случае не ходить в ночное время по тротуарам.
Галан пожал плечами и зашагал рядом со мной посередине улицы. Шли молча, только изредка обмениваясь скупыми фразами. У виллы «Мария» улица Набеляка круто заворачивала вправо. Стоило нам повернуть, и мы увидели за углом дома на улице Ленар-товича две прижавшиеся к стене фигуры. Если бы мы шли по тротуару, мы бы обязательно натолкнулись на них. Сейчас же от них нас отделяло несколько спасительных метров.
Один из стоявших за углом сразу же быстро подошёл к нам и отрывисто спросил:
— Це вы стрилялы?
Я не успел разглядеть лицо собеседника, не сразу дошёл до меня коварный смысл его вопроса (никаких выстрелов мы не слышали), но, чтобы отвести от нас подозрение в стрельбе, зная, что после выстрела ствол оружия пахнет нагаром, я выбросил из-за спины правую руку и, поднеся ствол «вальтера» к носу незнакомца, сказал:
— Понюхай!
Он, видимо, не ожидал такого оборота дела. Если бы он попробовал выбить у меня из рук оружие, всё равно пуля поразила бы его. И он, отпрянув, бросил глухо:
— Перепрошую дуже!
— Прошу дуже! — сказал я, и мы разошлись.
Только когда мы прошли десять шагов по направлению к трамвайному парку, до меня дошёл коварный, проверочный смысл вопроса незнакомца: любой безоружный человек ответил бы ему: «Кто стрелял? Да ведь у меня не из чего стрелять».
И я сказал:
— Наверное, это бандеровцы, Ярослав! Пойдёмте задержим их!
Когда мы вернулись, незнакомцев и след простыл. Только много лет спустя, уже после убийства Галана, мне стало ясно, что мы натолкнулись на одну из первых бандеровских засад на его пути, и, кто знает, как обернулась бы наша судьба, если бы, заворачивая за угол по тротуару, мы столкнулись с ними лицом к лицу? Ведь свой пистолет Галан обычно оставлял дома, да и пользоваться им он не умел.
Помню, когда мы ехали с ним вместе по дорогам Германии в мае 1945 года в Чехословакию и грузовик остановился поблизости от Гливице, Галан вынул свой ТТ из потёртой кирзовой кобуры, застенчиво улыбаясь, протянул его мне и попросил:
— Как им пользоваться? Научите, я, право, не знаю.
Надо сказать, что пистолет был в очень запущенном состоянии. Ржавый ствол его был забит хлебными крошками и махоркой, и признака смазки нельзя было обнаружить на его деталях. За такое состояние оружия в армии даже самый добрый старшина даёт несколько нарядов. Таков был Галан. Добрый, доверчивый к людям хорошим, ненавидящий врагов, пренебрегающий личной безопасностью, честный и иногда по-детски наивный.
…И вот спустя ровно двадцать лет с того дня, как мы с Галаном пытались попробовать его захламлённое оружие на шоссе у Гливице, в холле гостиницы «Москва» я неожиданно сталкиваюсь с высоким плечистым человеком в иностранном адмиральском мундире. Среди ленточек многочисленных орденов — на его широкой груди и ленточка ордена Ленина. Мы бросаемся друг другу в объятия. Мы уже знакомы раньше, по Варшаве. Это заместитель командующего военно-морским флотом Польши, бывший командир партизанской бригады «Грюнвальд», а сейчас контр-адмирал Юзеф Собесяк, партизанский псевдоним которого в дни войны был полковник Макс. А рядом стоит в коричневом костюме невысокий человек с Золотой Звездой Героя Советского Союза на груди, лицо которого мне кажется удивительно знакомым.
Собесяк — Макс говорит по-русски с мягким польским акцентом:
— Знакомьтесь, товарищ Беляев. То есть Антон Бринский. Он розпытывал о вас. Хотя вы давно знакомы.
И ещё одни объятия, при которых трудно сдержать слёзы от нахлынувшей радости. Да, мы знакомы, пожалуй, значительно большее время, чем с адмиралом Максом. Сорок лет назад комсомолец Антон Петрович Бринский учился в Каменец-Подольской совпартшколе, в которой работали мои родители и которую я описал впоследствии в трилогии «Старая крепость». А потом мы расстались… на сорок лет, установив письменный контакт только недавно.
Когда шла война, Антон Бринский, полковник, по партизанскому псевдониму дядя Петя, командовал партизанским соединением, действовавшим в районах Ровенской области, на Волыни, а затем в Польше и Чехословакии. Он хорошо описал свою партизанскую жизнь в книгах «По ту сторону фронта» и «Боевые спутники мои».
Особенно в этой последней книге, наполненной духом подлинного пролетарского интернационализма, очень много удивительно тёплых страниц, посвящённых сыну польского крестьянина, слесарю с малых лет Юзефу Собесяку — Максу. Ведь Антон Бринский обнаружил стихийно образовавшийся в лесах под Ковелем отряд Макса, принял его под своё командование, и с той поры началась их боевая дружба. Вскоре Макс стал заместителем Бринского, а ими руководил бывший украинский литейщик, секретарь Ровенского комитета партии генерал Василий Андреевич Бегма. Когда я прочёл книгу Антона Бринского о совместных действиях советских и польских партизан, первой мыслью было: сколько же хороших людей на свете! Настоящих! Честных! Воспитанных в духе интернационализма и сумевших не растерять это великое качество коммуниста в окружении страшнейшего разгула фашистской реакции.
На следующий день ещё одна встреча. Адмирал Макс — Собесяк дарит мне свои книги, вышедшие в Польше: «Земля горит», «Бужаны», «Пшебраже», «Бригада «Грюнвальд»» и русское издание книги «Земля горит», написанное им в соавторстве с Рышардом Егоровым.
И вот тут вспоминается мне сразу тот весенний вечер двадцатилетий давности, когда впервые из уст Галана я услышал имя Макса. «Скажите, это было на самом деле? Вы рассказали Галану о той кровавой истории под Сарнами?..»
«…Конечно это было! — говорит Собесяк. — А встретились мы впервые с Галаном в Киеве зимой 1944 года. Я прилетел из партизанского тыла в штаб партизанского движения. А перед тем, как меня отправить, генерал Бегма подарил мне штатский костюм. Ну я и надел его под польский мундир, чтобы не так холодно было лететь в самолёте-«кукурузнике».
В номере одной из киевских гостиниц, какой — сейчас не помню, нашёл польского писателя Ежи Путрамента. У него в гостях был Ярослав Галан. Имени его я до этого ещё не слышал. Обратил внимание на то, что он был худо одет. Сидим, разговариваем, Галан меня расспрашивает о жизни в партизанском тылу. Тут я и рассказал ему об этом случае, который увидел под Сарнами. Галан записывает мои слова в блокнотик, а я вижу слёзы у него на глазах. Он мне и до этого понравился, а теперь ещё больше. Понял я, что ему и горько и обидно, что такие выродки так страшно предают его народ…
…А наша встреча закончилась довольно странно, — оживляясь, добавил адмирал. — Посмотрел я на Галана, на его обшарпанный вид и сказал: «Можно вам сказать наедине несколько слов? Зайдём со мной в ванную».
…Ни Путрамент, которого мы оставили одного, ни Галан, который прошёл за мной, озадаченный, в ванную комнату, не понимали, что пришло мне в голову.
«Раздевайся, брате, — сказал я Галану, когда мы остались вдвоём. — Твоя ветошь тебе ни к чему, а мне этот костюм не нужен!..» С этими словами я снял мундир и сбросил потом с себя штатский костюм, который подарил мне генерал Бегма. Ярослав Галан сперва отказывался принять неожиданный подарок, а потом, когда я объяснил ему, что мы свои люди и нам этот «велькопанский цирлих-манирлих» в отношениях абсолютно ни к чему, разделся и сложил в кучу свою потрёпанную на военных дорогах одежду. К счастью, у коридорной оказался утюжок. Она выгладила костюм Галану, он крепко пожал мне руку, сказал: «Вы хороший человек», и мы расстались друзьями…»
…Эта история, услышанная из уст Собесяка, помогла мне припомнить первую встречу с Галаном в редакции выходившей тогда во Львове польской газеты «Червоны штандар». Я восстановил в памяти облик Ярослава Александровича в сером, слегка великоватом, но хорошо сшитом костюме, из-под которого выглядывала защитная гимнастёрка. И острой болью отозвалась в сердце мысль о том, что Ярослава Галана уже не было с нами в эти дни.
…У Иллария Лукашевича было два брата: Александр, учившийся в медицинском институте, и Мирон, исключённый за неуспеваемость из сельскохозяйственного института. Александр и Мирон Лукашевичи тоже были связаны с бандитами. Ещё в феврале 1949 года бандиты Орест и Довбуш поручают Мирону вызвать из Львова его брата Иллария для встречи с ними. Илларий приезжает. На встрече с бандитами присутствует также и Мирон и слышит, как оба националистических вожака поручают Илларию Лукашевичу собрать самые подробные сведения о писателе Ярославе Галане.
Для начала Илларий обращается к давней приятельнице их семьи, литератору Ольге Дучиминской, расспрашивает её о том, как живёт Галан, каковы его привычки. Он получает у Дучиминской его номер телефона. Именно от Дучиминской попович Илларий узнаёт, что Ярослав Галан по натуре человек добрый, отзывчивый, любит помогать людям и к нему, как к депутату городского Совета, обращается много просителей. И вот тут-то в голове Лукашевича созревает план, как проникнуть в дом писателя.
Илларий собрал всевозможные сведения о Галане, передал их через Мирона в подполье вместе с фотографией дома, где жил писатель, и ждал дальнейших приказов. Чтобы выполнить задание бандитских вожаков и зарекомендовать себя испытанными конспи-раторами-националистами, Илларий вместе с Мироном идут на Гвардейскую.
Прогуливаясь перед высоким домом, где живёт писатель, они находят его балкон, увитый диким виноградом, осматривают подходы к этому дому.
— А что, если мы его кокнем, когда он выйдет из дому, — шепчет Илларий, — а сами скроемся в Стрийском парке?..
Спокойно, хладнокровно два поповича обсуждают план убийства, и после этой прогулки Илларий чертит более обстоятельный план дома, пишет новое сообщение. Всё это Мирон Лукашевич передаёт Щепанскому и Гринчишину.
В первой половине августа 1949 года Илларий посещает квартиру Ярослава Галана, но его не застаёт. Он уехал в Закарпатье.
В конце августа Илларий Лукашевич, смиренный, опечаленный и предельно вежливый, появляется в квартире дома на Гвардейской снова. Ярослав Галан уже вернулся из поездки. Дома кроме него были жена Галана, её сестра и мать, приехавшие погостить из Москвы, и домашняя работница Довгун.
Лукашевич знакомится с Ярославом Галаном:
— Я слышал, вы добрый человек, пан писатель, и помогаете всем, кто попал в беду. Наш лесотехнический факультет, где я учусь, закрывают и на его базе собираются создать лесомелиоративный факультет. Мы, студенты, и я в том числе, очень огорчены. Мы никогда не собирались стать мелиораторами. Все наши хлопцы рвутся перейти в лесотехнический институт, тот, что на Пушкинской, на его лесохозяйственный факультет, но директор сельскохозяйственного института Третьяков никого туда отпускать не хочет. Упёрся — и всё. Помогите нам, товарищ писатель, вы ведь сами когда-то были студентом и знаете, что такое призвание! Третьяков вас послушает!
Ни сам Галан, ни его близкие не подозревали тогда, что просьба эта является как раз той легендой, одобренной в бандитском подполье, по которой Лукашевич должен был пролезть в дом писателя.
Лукашевича приглашают к столу, поят кофе, и Галан обещает студенту сделать всё для него возможное.
На следующий день они встречаются у здания Львовского областного комитета партии на Советской улице. У Галана есть постоянный пропуск в обком партии. Он просит студента подождать его, а сам идёт в здание областного комитета.
Пока он находился там, Лукашевич терпеливо сидит на скамеечке под зелёными ещё каштанами.
Галан быстро вышел из здания обкома и ещё на ходу, улыбаясь, объявил:
— Всё в порядке, друже! Вас кто-то понапрасну напугал. Будете и дальше учиться на лесотехническом факультете.
— Боже, как я вам благодарен! — говорит Лукашевич, пожимая крепкую руку Галана. Кажется, ещё секунда — и он поцелует её, как недавно было принято в галицийских краях. — Не знаю, как мне благодарить вас? Быть может, в следующий раз я вам сотового мёду из Сорок Львовских принесу. В нашем селе у одного знакомого своя пасека и прекрасный липовый мёд…
— Никакого мёда мне не надо! — гневно обрывает Лукашевича Галан, ненавидящий всяческие подачки. — Принесёте мёду — я вас и на порог не пущу. Это моя обязанность — помогать вам, неужели вы не понимаете?
— Прошу прощения, — извиняется Лукашевич. — Я не хотел вас обидеть. Вы такой хороший человек, правду мне люди говорили, побегу теперь до своих хлопцев, порадую их…
Вскоре после этого посещения областного комитета партии в жизни Ярослава Галана происходит событие, обстоятельства которого остались не выясненными до сих пор. Однажды под вечер Ярослав Галан вышел прогуливать собаку на взгорья Стрийского парка. Кое-где в парке шли земляные работы. Когда Галан приблизился к одной из траншей, оттуда послышались выстрелы, и несколько пуль просвистело над головой писателя. Пёс заскулил, прижался к земле и потом сильным рывком потянул Галана к дому. Уже когда совсем стемнело, Галан позвонил мне и рассказал о случившемся.
— Надо немедленно заявить в милицию! — сказал я.
Помолчав немного, Галан ответил:
— Только прошу вас, не говорите об этом Марийке! Ей и так не по себе от всяких телефонных звонков ко мне с угрозами от неизвестных лиц. Я сам разберусь в этом.
На суде над Илларием Лукашевичем и его сообщниками жена Галана Мария Александровна Кроткова сообщила военному трибуналу Прикарпатского военного округа: «Только после смерти Галана мне стало известно, что на него однажды было покушение во время прогулки в Стрийском парке. По нему было сделано несколько выстрелов. Но Галан скрыл от меня это».
…Уже несколько раз, называя по фамилиям подонков, которые начали зловещую охоту за Галаном, мы определяли их биографию словом «попович». Эта биографическая черта отнюдь не случайна. Униатская церковь не только с амвонов, но и в семейной обстановке воспитывала это поколение убийц и фарисеев и не только обучала их, как расправляться с людьми, ставшими на путь прогресса, с вольнодумцами, но и делала своих священнослужителей прямыми участниками кровавых преступлений.
Пять лет назад издательство «Каменяр» во Львове выпустило небольшую, но очень доказательную книгу Владимира Орленко «Непокорённые». В этом документальном повествовании рассказывается, как была полностью уничтожена сразу же после вторжения гитлеровцев в 1941 году одна из первых комсомольских организаций в селе Яструбичи близ Сокаля на Львовщине. Уничтожали комсомольцев кулаки-националисты, а местом их предсмертного заключения и пыток стал подвал в приходе униатского священника Матиаса. Допрашивали комсомольцев в квартире этого попа. Чтобы скрыть допросы и пытки от местного населения, Матиас начал службу божию в сельской церкви.
— Молитесь, люди. Бог поможет! Он смилосердится! — бормотал униатский поп, размахивая кадилом, в то время как на пол его светлицы лилась кровь пытаемых смертоносцами комсомольцев.
— Я же всю свою жизнь молюсь, отче, — не выдержала прихожанка, мать комсомольца Степана Башука, — уже почернела за эти дни, молюсь день и ночь непрестанно. Помогите, отче. В вашей хате мучают наших сыновей. Помилуйте, заступитесь!
— Бог поможет, бог! — огрызнулся священник, — Молитесь все!..
Владимир Орленко описывает мать Степана Башу-ка, которого уже замучили националисты: «…старый Матиас начал проповедь словами, что это пришла кара на людей, которые прогневили бога. К иконе подошёл староста. Он перекрестился, поцеловал икону и вышел из церкви. За ним, расталкивая прихожан, двинулись следователь, комендант полиции… Орися хотела отойти от матери, чтобы поцеловать икону…
— Не надо, доня, не надо! — с болью вскрикнула мать. — Ты же видела, палачи нашего Степана, палачи невинных людей её целовали… Я не хочу верить в бога, которому молятся палачи. Теперь для меня, доченька, нет бога…»
Сейчас возле колхозных построек села Яструбичи на высоком постаменте стоит фигура стройной девушки, поднявшей пылающий факел. А ниже на камне высечены имена первых комсомольцев, которые были зверски замучены смертоносцами в этом прибужском селе с благословения отца Матиаса, одного из чёрных воронов гвардии митрополита Шептицкого. Это не просто памятник — это грозное напоминание, призыв к бдительности, призыв к тому, чтобы честные люди распознавали под чёрной сутаной кровавую душу иезуита и двурушника…
К бдительности всю свою сознательную жизнь неустанно призывал Ярослав Галан.
Ещё до освобождения Львова и всей Западной Украины Галан понимал, что орудовавшая на этих землях «организация украинских националистов» тесно связана со многими иностранными разведками, в первую очередь с немецкой, и, являясь вражеской агентурой, приносит украинскому народу вреда не меньше, чем оккупанты. Пытаясь разъединить общий фронт трудящихся, националисты толкали одурманенную ими молодёжь на путь индивидуального террора.
Галан был подлинным пролетарским интернационалистом.
— Считаю своим долгом, — говорил он, — до последнего дыхания воевать с нашими заскорузлыми в своём убогом мышлении националистами и разоблачать их, где только молено. Ведь я знаю их как облупленных!..
Да, Галан хорошо знал националистов со времён далёкой юности, ещё с конца двадцатых годов, когда учился в древнем Перемышле и по заданию подпольного окружкома Коммунистической партии Западной Украины вёл пропагандистскую работу среди трудящихся разных национальностей, которых националисты пытались натравить друг на друга. Понимая осведомлённость Галана в их тайных комбинациях, украинские националисты ещё тогда замышляли убить Галана, но особенно желательным для них стало его уничтожение после разгрома гитлеровской Германии, когда, вернувшись во Львов в июле 1944 года, Ярослав Галан стал яростно и последовательно разоблачать их устно и в печати.
…Возвращаясь несколько назад, хотелось бы сказать, что ещё до того, как Илларий Лукашевич впервые посетил Галана, его брат Александр по поручению ОУН тщательно изучал жизнь протопресвитера Гавриила Костельника.
Этот пожилой священнослужитель, уроженец Югославии, местности Бачва, где проживают и поныне так называемые «бачванские русины», отличался политической дальновидностью. Костельник одновременно был и поэтом-философом, написал грамматику для бачванских украинцев. Костельник нашёл в себе силы решительно порвать с заблуждениями и ошибками прошлого, сумел понять всё то главное, ценное, что принесла на землю Западной Украины Советская власть. Естественно, в стане священнослужителей, ориентирующихся на Ватикан, Костельник был белой вороной. Мне приходилось неоднократно беседовать с Гавриилом Костельником, и я поражался его эрудиции, широкой образованности и подчас забывал, что передо мной сидит служитель церкви.
Именно широкая образованность, понимание многих политических преобразований, которые происходили у него на глазах, помогли Гавриилу Костельнику осознать, в какой анахронизм превратилась греко-католическая церковь, подчинённая Ватикану, после воссоединения всех украинских земель в единой советской Украинской республике. Костельник возглавил инициативную группу по созыву собора греко-католической церкви. Собор состоялся во Львове в марте 1946 года, и на нём было принято историческое решение о ликвидации Брестской унии, разрыве с Ватиканом и возвращении «в веру отцов», то есть в православную церковь. Эти решения вызывают истерический вопль в Ватикане, у которого отнят огромный плацдарм для религиозного проникновения на Восток и огромные доходы от униатской паствы. Отныне Гавриил Костельник становится ненавистной фигурой для Ватикана.
Из Мюнхена поступает указание ликвидировать «отступника» Гавриила Костельника. Забыто то, что некогда сам Костельник был близок к национализму, придумывал всякие «чудеса», чтобы спасти престиж униатской церкви и её митрополита Шептицкого, о чём, кстати сказать, не раз писал и Ярослав Галан. Отныне для украинского национализма и греко-католической церкви Костельник враг номер один.
И когда Роман Щепанский поручил Александру Лукашевичу выслеживать Гавриила Костельника, выбор этот был сделан не случайно. Щепанский, посещавший лично и неоднократно приход священника Дениса Лукашевича, получавший от него для подполья церковные деньги, собранные от прихожан «на святые цели», знал, как ненавидит вся семья Лукашевичей Костельника. Александр Лукашевич изучает все маршруты Костельника, бывает на богослужениях в церкви Преображения, настоятелем которого был протопресвитер, идёт за ним по пятам, когда этот седовласый человек возвращается к себе на квартиру, расположенную неподалёку. Брат Илларий вычерчивает план Преображенской церкви, соседних с нею переулочков, подходов к дому Костельника и передаёт всё это Роману Щепанскому.
Щепанский подбирает кандидата в террористы.
Он знает, что в селе Мшана Городокского района на Львовщине живёт униатский священник Николай Хмелевский, бывший коллега Костельника. Вместе они долгие годы заседали в ординатории митрополита Шептицкого. Но в 1945 году Хмелевский установил тесные связи с оуновским подпольем, и, когда Гавриил Костельник предложил ему перейти в православие, Хмелевский наотрез отказался и заявил:
— Посоветовал бы вам, отче, не забывать, что всевышний карает отступников. Велика сила и власть его!
Хмелевский не сказал при этом, что его приход часто посещают по ночам вожаки националистических банд. Он исповедовал, причащал, венчал их, отпускал грехи, даже помогал составлять листовки. Среди его «гостей» был и Щепанский. Вместе с Хмелевским Щепанский и другие вожаки националистов, получив сведения от Лукашевичей, подобрали террориста, которому поручили убить Костельника. Им оказался бандит Василь Панькив, по кличке Яремко. Он уже прошёл хорошую «школу» предательства, служа во время оккупации в Рогатинском районном отделении так называемого «Украинского центрального комитета». Когда пришла Красная Армия, Яремко — Панькив убежал в лес, прятался в бандитских схронах и был секретарём руководителя львовского краевого «провода» (руководства) ОУН.
…В один из солнечных осенних дней 1948 года Гавриил Костельник, закончив службу в Преображенской церкви, медленно шагал со старостой по направлению к своему дому. За ними в толпе прихожан, крадучись, шёл в серой кепке, телогрейке и сапогах Василь Панькив. Глаза его блестели: он уже успел заправиться водкой. Приблизившись к Гавриилу Костельнику, Панькив выхватил парабеллум и два раза выстрелил в затылок благочинному. Обливаясь кровью, Костельник рухнул на плиты тротуара.
— Спасите, люди! Святого отца убили! — истерически закричала какая-то богомолка.
Тем временем убийца бросился бежать. Вдогонку за ним бросились преследователи. Окружённый ими на площади 700-летия Львова, убийца оглянулся, грубо выругался и выстрелил себе в висок из пистолета. Когда он упал на мостовую, из-за пазухи у него выпала на чёрном шнурке иконка святой девы Марии.
Оуновцы распускали самые различные слухи о том, кто «покарал отступника», вплоть до того, что «убил Костельника его собственный сын». Клерикалы охотно распускали и другой лживый слух, что якобы верующие пробрались ночью на Лычаковское кладбище, разрыли могилу протопресвитера, отрезали ему голову и доставили её в Ватикан на суд папы римского Пия XII…
Церковь продолжала воевать и с мёртвым Костель-ником, силясь всячески опорочить его деятельность, точно так же как спустя год начнёт она воевать и с мёртвым писателем Ярославом Галаном…
В ту осень, когда был убит Гавриил Костельник, мы вместе с Галаном отдыхали в Доме творчества в Коктебеле и жили в одной маленькой комнатке корпуса, называемого «корабль».
Я получил письмо из Львова от знакомого с подробным описанием убийства и похорон Костельника. Галана, когда я получал письмо, на «корабле» не было. Он ушёл к морю.
Я спустился на берег и увидел Ярослава, стоящего по пояс в воде.
— Ярославе!.. Ярославе! — ещё не дойдя до воды, крикнул я. — Послушайте, во Львове убит Костельник…
И, приблизившись к кромке берега, прочёл ему вслух только что полученное письмо. Галан выпрямился. Освещённое предзакатным солнцем его мокрое лицо стало напряжённым, печальным. Он вздохнул и громко сказал:
— Да… Следующая очередь моя!..
Это был единственный раз, когда он выдал свои мысли, полные горестного предчувствия, основанного на многом тайном, опасном и тщательно скрываемом от близких в его личной жизни, о чём мы тогда ещё не знали и не догадывались…
Галан был бесстрашным человеком. Это засвидетельствовал в своей книге «В конце концов» известный советский писатель Борис Полевой. В главе «Прогнозы Ярослава Галана» Полевой пишет: «У Ярослава Галана — львовского коммуниста, не раз побывавшего в тюрьмах… неспокойно на душе… Его тревога за будущее имеет серьёзные основания…»
— …Теперь эту сволочь подкармливают, снабжают деньгами и вооружают люди, враждебные Советскому Союзу, — сказал Галан. — Я думаю разоблачить всё это в книге… Сейчас собираю материал…
Когда мы расходились по своим комнатам, я всё-таки вернулся к разговору:
— Будьте осторожны, Ярослав. Берегите себя.
— Я — коммунист, — ответил Галан. И добавил: — Время благодушия ещё не наступило.
Он жил беспокойной, напряжённой жизнью отважного борца за дело народное, не входил в сделку со своей совестью, и этого не могли ему простить враги.
…16 октября 1949 года, показал на суде Илларий Лукашевич, Щепанский, разгневанный тем, что 8 октября Чмиль струсил и не выполнил задания, вызвал Иллария к себе. Буй-Тур знакомит поповича со щуплым, худощавым бандитом Михаилом Стахуром по кличке Стефко.
— Это надёжный, свой хлопец, а не тот слюнтяй
Тома Чмиль, — говорит Щепанский, представляя Лукашевичу его нового напарника. За неказистой внешностью этого террориста, как это выяснится потом, скрыт большой опыт кровавых дел.
Во время этой встречи Щепанский говорит Лукашевичу прямо:
— Хватит! Долго мы терпели! 24 октября, и ни днём позже, Галана надо уничтожить!
Лукашевич и Стахур договариваются встретиться в этот день у дома № 17 по улице Первого мая, и новый напарник поповича сообщает ему доверительно, что в этом доме скрывается на нелегальном положении его сестра. Стахур приводит Лукашевича в квартиру после семи. Им открывает дверь женщина лет тридцати, которую Стахур рекомендует как «господыню» — хозяйку квартиры. Впустив молодых людей к себе, она вскоре уходит, а в квартире появляется полная женщина среднего роста, брюнетка,
— То моя сестра! — представляет её Лукашевичу Стахур.
Поздоровавшись, сестра Ксения — позже выяснилось, что её фамилия Сушко — пошла на кухню и принесла оттуда брату портфель. Стахур взял портфель и позвал Лукашевича. Они вошли в уборную, где Стахур вынул из портфеля две гранаты-лимонки, два пистолета и небольшой топор. Одну гранату вместе с пистолетом он отдал Лукашевичу. Остальное взял себе. Топорик он засунул за брючный ремень, прикрыв его пиджаком и плащом, взятым у сестры.
— Куда же вы идёте, хлопцы? — спросила Ксения Сушко, когда они, зайдя в комнату, стали с ней прощаться. — Далеко?
— Идём в Карпаты! — заявил Стахур.
А Лукашевич, бахвалясь, добавил:
— Если погибнем, то слава не погибнет!..
В то утро, позавтракав вместе с женой, Ярослав Галан после её ухода в филиал Музея имени Ленина, где Мария Кроткова работала художницей, зашёл в комнату, соседнюю с кабинетом, и сел за небольшой столик. Хотя рядом, в более обставленной комнате, находился массивный письменный стол с телефоном,
Галан любил работать именно здесь, за небольшим столиком, видя перед собой широкое окно и повернувшись спиной к двери, выходившей в прихожую.
Галан взял сделанные накануне от руки наброски и стал печатать заказанную ему газетами «Известия» и «Львовская правда» статью к десятилетию провозглашения на землях Западной Украины Советской власти.
Вместе с бумагами на столе лежала книжечка Ярослава Галана «Фронт в эфире», изданная в 1943 году па украинском языке в Москве, в ту пору, когда Галан был радиокомментатором радиостанции имени Тараса Шевченко, вещавшей на оккупированную гитлеровцами Украину. В этой книжке были собраны его боевые памфлеты военных лет.
Галан писал очерк «Величие освобождённого человека» на русском языке и считал себя вправе внести в очерк цитату из забытого уже памфлета военных лет «Львиный город», посвящённого родному Львову.
Вспоминая соратников и борцов за освобождение Западной Украины, он называл имена Ивана Франко и безработного поляка Владислава Козака, убитого панской полицией весной 1936 года.
«По-новому определились человеческие судьбы, — писал Ярослав Галан. — В 1930 году в луцкой тюремной больнице лежал человек, дни которого, казалось, были сочтены. Ему пришлось пережить все ужасы полицейских пыток, самых изощрённых и самых омерзительных. Палачей отнюдь не смущало то обстоятельство, что жертвой их издевательств был известный Львовский литератор и публицист Кузьма Пелехатый. Избиваемый принадлежал к народу, объявленному вне закона, а популярность этого человека и мужество его только усиливали бешенство мучителей. Арестованный не поддавался угрозам, пытки не сломили его волю, поэтому арестованный должен был умереть. Но могучая натура победила, Кузьма Пелехатый остался тогда в живых. Страдания только закалили его, и он ни на один день не переставал быть собою — до последнего удара своего пламенного сердца оставался честным, отважным борцом за освобождение своего народа…»
То, что написал Ярослав Галан о своём друге депутате Верховного Совета СССР Кузьме Николаевиче Пелехатом, удивительно совпадало со всем тем, что можно было сказать и о самом Галане. И не знал Ярослав Галан в тот последний осенний день своей жизни, что фамилия Пелехатого значилась в «чёрных списках» людей, подлежащих уничтожению, которые хранил в своём подпольном бункере Роман Щепанский. Уже был подобран террорист для уничтожения Пелехатого — сын униатского священника Богдан Ощипко. Только простая случайность спасла Кузьму Николаевича от бандитской пули.
Среди имён борцов за свободу Западной Украины Галан назвал имя доблестной комсомолки Марии Ких, радистки-партизанки отряда, которым командовал полковник Дмитрий Медведев.
Галан рассказал о трудовом подвиге колхозницы села Скоморохи Ульяны Баштык, спасавшей в годы оккупации вдову и детей погибшего начальника 13-й пограничной заставы Алексея Лопатина.
Работалось хорошо. Галан набрасывал заключительные строки очерка — его лебединой песни: «…исход битвы в западноукраинских областях решён, но битва продолжается. На этот раз — битва за урожай, за досрочное выполнение производственных планов, за дальнейший подъём культуры и науки. Трудности есть, иногда большие: много всякой швали путается ещё под ногами. Однако жизнь, чудесная советская жизнь победоносно шагает вперёд и рождает новые песни, новые легенды, в которых и львы и боевая слава будут символизировать только одно: величие освобождённого человека…»
В прихожей раздался звонок.
Из кухни к двери подошла домашняя работница Евстафия Довгун и спросила:
— Кто там?
— Мы до писателя! Он дома?
Услышав знакомый голос Лукашевича, Довгун открыла дверь.
— Писатель дома? — переспросил Лукашевич.
— Дома, дома, заходите! — сказала Довгун, пропуская Лукашевича и Стахура в прихожую.
Открылась дверь комнаты, в которой работал писатель, и на пороге её появился Галан в серой полосатой пижаме и в комнатных туфлях на войлочной подошве. Радостный оттого, что заказанный ему очерк закончен, узнавая Лукашевича, Галан сказал приветливо:
— А, это вы, хлопцы? Заходьте…
Посетители вошли, и Лукашевич сел на предложенный ему стул справа от писателя, а Стахур намеренно задержался сзади.
— Снова неприятности у нас в институте, — поспешно заговорил Илларий Лукашевич.
— Какие именно? — спросил Галан и задумался.
Лукашевич подмигнул Стахуру. По этому сигналу тот мгновенно выхватил из-за пояса топор и лезвием стал наносить один за другим удары по голове писателя. Сразу же, потеряв сознание, Галан упал со стула на пол.
В это время Довгун начала уборку в кабинете Галана— Илларий Лукашевич бросился туда. «Ко мне с пистолетом в руках подбежал Лукашевич, — показала на суде Евстафия Довгун, — и приказал молчать, отвёл меня от окна к дивану, стоявшему возле печки. (Тем временем Стахур, убедившись, что Галан убит, швырнул на пол окровавленный топор, снял с себя окровавленный плащ и тоже бросил его на пол. — В.Б.). Вслед за Лукашевичем в кабинет вбежал Стахур. Лукашевич спросил у меня, нет ли в доме верёвки? Я ответила, что верёвки нет. Тогда Стахур оторвал от телефонного аппарата шнур, которым они связали мне ноги и отведённые назад руки. Затем Лукашевич нашёл на диване носок жены Галана и закрыл мне этим носком рот и тоже завязал его шнуром. Стахур, держа в одной руке пистолет, помогал Лукашевичу. Помню, Лукашевич открыл ящик письменного стола, на котором стоял телефонный аппарат, порылся и что-то оттуда взял.
Когда мне завязывали рот, у двери кто-то позвонил. Лукашевич и Стахур насторожились. Они начали торопиться. Когда они уже собрались, Лукашевич строго меня предупредил, чтобы я не кричала и в течение часа из квартиры не выходила и никому о них не говорила, иначе буду убита. Как только они ушли, я начала ворочаться, двигать ногами. Мне удалось освободить от шнура ноги, снять с головы шнур и вынуть изо рта носок. Выбежав из комнаты в переднюю, через открытую дверь, ведущую в рабочий кабинет писателя, я увидела там лежащего на полу окровавленного Галана. После этого я выбежала в коридор и, спускаясь вниз по лестнице, начала кричать…»
…Таковы факты страшного злодеяния — убийства писателя-коммуниста Ярослава Галана, вскрытые во время следствия и судебных заседаний. Но прежде чем были вскрыты факты, прежде чем были найдены главные виновники злодеяния, понадобились многие месяцы напряжённой филигранной, удивительно сложной работы органов государственной безопасности. В результате их усилий был вскрыт лик изуверского мира, в единоборство с которым ещё в двадцатые годы смело вступил писатель Ярослав Александрович Галан…
…Выполнив своё чёрное дело, Илларий Лукашевич и Михаил Стахур направились в пригородное село Гряды, в дом священника (!) Ярослава Левицкого. Выбор убежища был не случаен. Жена священника, Галина Модестовна Левицкая — родная сестра Дениса Лукашевича. «Левицкие являются моими близкими родственниками, и поэтому я считал, они не выдадут меня и Стахура органам Советской власти», — заявил Илларий Лукашевич на следствии и подтвердил это на суде.
Но не только тесное переплетение родственных связей сыграло свою роль в первом маршруте убийц после совершённого ими злодеяния. «Мне известно, что Галина Левицкая является националисткой. Приезжая к нам, в Сороки Львовские, она неоднократно заявляла, что скоро начнётся война между Америкой и Советским Союзом, и называла даже числа начала войны. Левицкая ждала этой войны…» И это свидетельство Иллария Лукашевича на суде также характеризовало настроения того реакционного окружения, в котором он воспитывался.
«После того как Илларий рассказал мне, что он участвовал в убийстве писателя, — показала Левицкая, — я, действительно, предложила ему пойти на исповедь в церковь, но он сделать этого не захотел…» Спустя некоторое время в дом вошёл священник Ярослав Левицкий. Супруга сообщила ему шёпотом, что Илларий во Львове совершил убийство и пришёл со своим напарником в Гряды — переночевать в приходстве, чтобы укрыться от преследования. «Муж мой, священник Ярослав Левицкий, — заявила попадья на следствии и на суде, — сказал, что против укрытия. Иллария Лукашевича и прибывшего с ним сообщника не возражает…»
Днём 25 октября 1949 года Илларий навестил отца в селе Сороки Львовские. Пока он беседовал с родителями, Михаил Стахур поджидал его в соседнем лесу. Уже когда совсем стемнело, оба террориста пошли на условленное заранее место встречи с Щепанским. То была западная окраина леса, находящегося близ села Жидятичи Брюховичского района. Около железнодорожного моста, неподалёку от станции Гамалеевка, из ночной темноты появились два человека. Оглядевшись, они притаились в кустах. Немного погодя из-под моста вышел третий неизвестный. Он дважды прокричал вороном, и только после этого все трое сошлись. Обменявшись контрольным паролем «Полтава — Харьков», они протянули друг другу руки, и тот, что вышел из-под моста, Щепанский, глухо спросил:
— Ну как?
Илларий Лукашевич, озираясь по сторонам, доложил:
— Всё в порядке! Галана больше нет… Ещё вчера, до полудня…
— Кто убивал? — деловито спросил Щепанский.
— Сперва дал он! — показывая на Михаила Стаху-ра, прошептал Лукашевич. — Как было условлено — из-за спины. Так дал, что кровь до потолка брызнула…
— А ночевали где?
— У отца Левицкого, — ответил Михаил Стахур, — в Грядах…
— Вот это забрали у писателя в столе, — Лукашевич протянул Щепанскому завёрнутые в платок металлические предметы.
— Что это? — осведомился Щепанский.
— Медали. Партизанские… И орден.
— Ну, добре, хлопцы! — пожимая руки убийцам, сказал Щепанский. — Я доложу о вас наверх. Слава о вас до закордону дойдёт. До Мюнхена и далее. Тебя, Стефко, я беру в свою «боювку». То было твоё последнее испытание. А ты, Славко, дай мне пистолет и гранату. Пока они тебе не понадобятся. Давайте сядем. Поговорим, что будем делать дальше…
…После встречи со Щепанским Илларий Лукашевич появился во Львове, чтобы заметать следы. Встретил брата Мирона. «…Подразумевая, что из газет брат знает об убийстве Галана, — признавался Илларий Лукашевич во время судебного заседания, — я сказал Мирону, что в таком случае он должен понимать, где я был. И тут же я прямо рассказал Мирону, что я убивал Ярослава Галана. Следует сказать, что и сам Мирон, как и показывал ранее, тоже был причастен к этому, и потому моё участие в убийстве Ярослава Галана не должно было быть для брата новостью». Зная, что тётка Мария уже осведомлена о его причастности к убийству Галана, Илларий просит её через сослуживцев по медицинскому институту положить его в клинику, оформив документы об этом задним числом. Мария Лукашевич охотно соглашается пойти на подлог и устроить племяннику фальшивое алиби.
«В обсуждении этого вопроса, — заявил на суде Илларий Лукашевич, — принимали участие мои братья Мирон и Александр, согласившись помочь мне лечь в клинику.
Утром 27 октября мы встретились с братьями в условленном месте и пошли на работу к тётке Марии, во Львовский медицинский институт, чтобы устроиться в клинику. Мы надеялись замаскировать моё участие в преступлении. Меня направили к врачу, но после осмотра врач заявил, что я здоров и класть меня в клинику незачем. После приёма я вышел из помещения клиники, сел на скамейку в садике, расположенном против здания клиники, и на этом месте был арестован…»
Немедленно в село Сороки Львовские мчится из Львова домработница Марии Лукашевич Анна Майданек и сообщает священнику отцу Денису, что его сыновья арестованы. Она рассказывает, что следственные работники, производившие обыск в их квартире на Ризьбярской, тщательно осмотрели одежду Иллария.
Денис Лукашевич бледнеет. «Ведь на брюках, которые оставил Илларий, переодевшись дома 25 октября, могут быть следы крови», — думает старый униат. И приказывает своей Софии немедленно отнести эти брюки жене псаломщика Михаила Дуды, чтобы та их выстирала и спрятала у себя. «Предполагая, что в связи с арестом сыновей, — признаётся отец Денис позже, — и меня также могут арестовать, я лично передал своему псаломщику Михаилу Дуде на хранение охотничье ружьё и различные фотографии семьи и сыновей, с тем чтобы псаломщик сохранил всё это. Помимо того я уничтожил всю антисоветскую националистическую литературу, которая хранилась у меня дома…»
…Дело Иллария Лукашевича и его сообщников слушал Военный трибунал Прикарпатского военного округа 3 и 4 января 1951 года. На судебном заседании был зачитан акт, подписанный областным судебно-медицинским экспертом профессором, доктором наук Василием Цыпковским: «Смерть Ярослава Галана наступила от одиннадцати рубленых ран головы, сопровождающихся нарушением целостности костей черепа и повреждением правого большого полушария мозга и мозжечка.
Повреждения головы сопровождались обильными наружными кровотечениями.
Десять из указанных ран, каждая в отдельности, являлись смертельными, и лишь одна рана в области левого теменного бугра захватывала только мягкие ткани…
Удары убийц были нанесены Галану сзади…
…Смерть насильственная — убийство…»
И, несмотря на всю очевидность состава преступления, весь ужасающий смысл которого раскрывается даже в одном этом лаконичном документе, трибуналу предстояло в течение двух дней, соблюдая строгое советское законодательство, вновь и вновь выяснять дополнительные подробности и подтверждать мате-, риалы следствия.
Обвиняемые полностью признали свою вину. Так, в частности, на суде подсудимый Илларий Лукашевич показал: «Да, я считаю себя убийцей Ярослава Галана. Во время бесед со мною бандиты говорили, что Галана нужно убить потому, что он в прессе выступает против греко-католической церкви, на Нюрнбергском процессе требовал выдачи Степана Бандеры и суда над ним, что вообще оуновское подполье имеет давние враждебные счёты с Галаном. По существу, подготовкой убийства занимались и мои братья Александр и Миром. Они были согласны с этим решением оуновского подполья… 4 октября 1949 года задание убить Галана мне давал вместе с Щепанским бандит Евген, являвшийся более старшим руководителем, чем Щепанский…
Отец мой также является националистом, — признался далее Илларий Лукашевич. — Зимой 1947 года в его доме собирались Щепанский, Семко, Орест. Всего в доме отца было три их сходки. Всех их отец знал лично. О своих оуновских делах мы говорили при отце не скрываясь, так как он был посвящён в них…
Идя на убийство Галана, я взял гранату и пистолет для того, чтобы в случае преследования бросить гранату в преследующих, иметь возможность убить их и скрыться…»
Подобные признания сделали суду и два других брата Иллария. В частности, Александр Лукашевич заявил суду Военного трибунала: «…ещё летом 1948 года через моего брата Мирона Щепанский дал мне задание собрать сведения о Гаврииле Костельнике и других интересующих подполье лицах. Я должен был узнать их адреса, образ жизни, кто когда работает, когда бывает дома, где ездит и т. п. Я собрал, какие мог, сведения и в письменном виде передал их через брата Иллария в августе 1948 года Щепан-скому».
Свидетельствует подсудимый Мирон Лукашевич: «…мы все, три брата, являемся участниками убийства писателя Ярослава Галана и причастны к убийству священника Гавриила Костельника. Мы все трое, по существу, участники подготовки этих террористических актов…»
На суде с полной ясностью было также раскрыто лицо и разоблачена подлинная социальная сущность тех, кто выпускал на тропу убийств молодых бандеровцев, кто вселял в них надежду на новую истребительную войну, кто, грубо попирая заповедь «не убий», являлся соучастником убийств и прикрывал их своей чёрной сутаной священнослужителя. «Будучи сам, как священник греко-католической церкви, националистически настроен, я в таком же духе воспитывал и своих сыновей… Их националистические убеждения и враждебное отношение к Советской власти в известной степени являются результатом моего влияния на них».
Сделав такое откровенное признание, Денис Лукашевич подробно рассказал суду, откуда ведёт начало его враждебное отношение к Советской власти и ко всему тому новому, что принесла она на земли Западной Украины.
Воссоединение Западной Украины со всем Советским Союзом Денис Лукашевич, по его словам на следствии и суде, воспринял враждебно. «Помимо того, — показывал он, — я был настроен националистически, антисоветски, как священник и греко-католик, и я не мог смириться с тем, что мне придётся жить и работать при Советской власти».
Когда осенью 1939 года части Красной Армии освобождают Западную Украину и спасают население от вторжения гитлеровского вермахта, Денис Лукашевич скрывается несколько дней на чердаке в доме своего соседа. «Да, я был доволен, что летом 1941 года немцы оккупировали Западную Украину, и встречал их с цветами в селе Паршна Львовской области, где я тогда работал священником, — признавался Лукашевич на суде. — В первые же дни оккупации этого села я вместе с бывшим офицером «Украинской галицийской армии» Галибеем принимал участие в создании местной, украинской полиции, начальником которой был назначен участник ОУН Степан Панькевич».
Опасаясь мести народа, когда части Советской Армии приближались ко Львову, Денис Лукашевич вместе со всей семьёй бежит в сторону венгерской границы, в село Побук, к своему родичу священнику Ярославу Левицкому, у которого впоследствии нашли свой первый приют убийцы Ярослава Галана. Цель бегства — стремление перейти под крылышко адмирала Хорти. Но быстрое продвижение Советской Армии помешало Лукашевичу найти убежище у венгерских фашистов.
Подтверждая на суде, что его квартира часто посещалась представителями националистических банд, Денис Лукашевич признался также, что он оказывал постоянную материальную помощь убийцам: «С 1945 года до самого ареста вместе с церковным старостой
Дмитрием Пясецким я передал для нужд подполья ОУН из церковных средств 20 тысяч рублей. Пясецкий вручил их участнику подполья Ивану Гринчишину, по кличке Орест…
Для того чтобы и впредь иметь в запасе нужное количество денег для националистического подполья, я дал указание Пясецкому в дальнейшем при поступлении денежных средств в церковную кассу не приходовать их полностью. В результате этого и церковная касса была в порядке, и националисты получали деньги».
Этот рассказ был бы неполон, если бы мы не упомянули и о том, что на скамье подсудимых вместе с братьями Лукашевич сидел и бандит Тома Чмиль, которому вначале было поручено убийство Ярослава Галана. На суде выяснилось, что этот преступник, пойманный 7 августа 1950 года, ещё до посещения квартиры Галана запятнал себя «мокрыми делами». Он избил командира истребительного батальона Островерхова, после чего долгое время скрывался переодетым в женскую одежду, потом пытался застрелить председателя сельсовета села Збоище Михаила Герчука, убил комсомольца Ивана Вилька, снял с него сапоги и зарыл труп в снег…
15 марта 1951 года по приговору Военного трибунала Прикарпатского военного округа Илларий, Александр и Мирон Лукашевичи, а также Тома Чмиль, после отклонения их просьб о помиловании, были расстреляны.
Где-то на нелегальном положении оставался ещё Михаил Стахур, по кличке Стефко, но и его настигла карающая рука народа. «При встрече со мной, — показал Михаил Стахур, — Щепанский подробно расспрашивал меня о том, когда я установил связь с бандитским подпольем и какую проводил до этого националистическую работу. Я рассказал ему о своём участии в убийстве директора школы Ковалева и его жены, двух погонщиков скота и участкового милиционера Едемского, упомянул, что в настоящее время, боясь ареста, я скрываюсь один. Щепанский заявил, что согласен принять меня в ряды «повстанцев» при условии, если я убью писателя Ярослава Галана»…
Свыше восьмисот трудящихся Львова и окрестностей старинного украинского города собрались в Доме культуры железнодорожников 16 октября 1951 года на процесс по делу об убийстве Ярослава Галана Стахуром. И у каждого, кто смотрел на этого выкормыша националистов, сидящего на скамье подсудимых, оборвавшего светлую жизнь Ярослава Галана, возникал один и тот же вопрос: кто мог воспитать такого злодея? В процессе следствия Михаил Стахур охотно заявил: «Имеет связь с бандитами священник нашего села Голинка… Националисты Антон Дыба и Василий Ковалишин, с которым мы вместе убивали погонщиков скота, в праздник рождества скрывались в доме Ивана Куземского. Туда пришёл с молебном священник Голинка. К нему из укрытия вышли Дыба и Ковалишин и попросили благословения. Голинка благословил бандитов, осенил их крёстным знамением, покропил святой водой их оружие… Голинка, прощаясь, пожелал им успеха в борьбе против Советской власти за «самостийну Украину»…»
Вот какой пастырь с детских лет воспитывал убийцу. И когда в переполненном зале Дома культуры железнодорожников государственный обвинитель Роман Руденко закончил свою речь словами: «…к смертной казни!» — бурные аплодисменты были ответом на это требование советского правосудия. Рабочие заводов и фабрик, колхозники, писатели, артисты, учёные поддержали требование прокурора.
Исполнители убийства Галана были обезврежены. Однако где-то в подполье, как затравленный волк, всё ещё бродил бандеровец Роман Щепанский.
Тридцать девять объёмистых томов следственных дел подытожили кровавый многолетний путь этого бандита, его ближайшего помощника Мацейко и других пойманных обитателей лесных националистических схронов. И снова, прежде чем все эти тома легли 5 октября 1954 года на стол Военного трибунала как логическое завершение раскрытия целой цепи кошмарных преступлений, потребовалась напряжённейшая работа советских органов государственной безопасности, следственных органов, судебно-медицинской экспертизы и деятельность сотен простых тружеников, помогавших вытаскивать последние фашистские корешки из многострадальной украинской земли.
Роман Щепанский, переехав в Западную Украину, уже в декабре 1939 года вступает в молодёжную подпольную организацию украинских националистов во Львове. В августе 1941 года, когда гитлеровцы оккупировали Украину, Щепанский устанавливает связь с оуновцем Белокурым и создаёт бандитскую группу в селе Звертов. Он участвует в расстрелах советских активистов и граждан польской национальности.
11 марта 1944 года вместе со своими подручными Щепанский нападает на село Великий Дорошив. Бандиты уходят из села, оставляя позади трупы советских активистов — В. Боровика, Г. Тимуша, М. Банаха. В мае 1944 года во главе своей банды он появляется в селе Станиславка Велико-Мостовского района и убивает всех живущих в селе поляков. Оттуда, ещё не смыв кровь со своей одежды, его сообщники появляются в Новом Селе Куликовского района. И снова позади остаются трупы, сироты, вдовы, пылающие хаты мирных хлеборобов.
С приходом Красной Армии в августе 1944 года Щепанский полностью переходит на нелегальное положение, возглавляет ново-ярычевский районный «провод» ОУН и руководит им до весны 1950 года.
«Слава» о его действиях, об уничтожении им десятков сторонников Советской власти докатывается по линии связи до Мюнхена, до вожака ОУН Бандеры.
Щепанского «повышают в должности», он становится так называемым надрайонным провидником ОУН и через подчинённых ему бандитов организует грабежи и убийства па территории Брюховичского, Куликовского, Ново-Ярычевского, Ново-Милятинского, Нестеровского, Велико-Мостовского и Магеровско-го районов Львовской области. Отсюда, из этих районов, он и посылал своих подручных во Львов и, напутствуя их, всякий раз напоминал слова седьмого пункта декалога украинского националиста: «ненавистью и обманом будешь встречать врагов своих».
Под тяжестью предъявленных ему улик и доказательств в своём последнем слове Щепанский вынужден был признать: «Перед судом раскрылась вся картина совершённых мною злодеяний. В своё оправдание мне сказать нечего. Но я хочу сказать о том, что довело меня до жизни такой. Суду известно, что я происхожу из семьи священника. С детства я воспитывался под влиянием пропаганды униатов. Под влиянием этого фанатизма я совершил множество злодеяний против украинского народа, против Советской власти, против своей Родины.
Я понимал, что значит убийство талантливого украинского писателя Ярослава Галана. Но это убийство я организовал, выполняя приказ своих главарей».
В приговоре Военного трибунала Прикарпатского военного округа по делу Романа Щепанского сказано:
«За время пребывания Щепанского в ОУН по его указаниям и с его личным участием подчинёнными ему бандитами на территории Львовской области и города Львова совершён ряд террористических актов над представителями органов Советской власти и советскими активистами и ряд злодеяний в отношении советских граждан, во время которых девяносто три человека было убито и семнадцать ранено, и совершён ряд диверсий…
Осенью 1949 года Роман Щепанский, получив приказ от главарей националистического бандитского подполья «Сирого» и «Торчина» произвести террористический акт над советским писателем Ярославом Галаном за то, что он в своих патриотических произведениях разоблачал деятельность церкви и украинских буржуазных националистов, принял активное участие в совершении этого террористического акта…
24 октября по указанию Щепанского террористы Лукашевич и Стахур зверски убили топором Ярослава Галана. А в ночь на 24 октября 1949 года бандит Тома Чмиль, которого Щепанский вооружил пистолетом, убил в селе Збоище комсомольца Ивана Вилька…»
И как логическое завершение этого процесса прозвучали последние слова приговора трибунала о том, что на основании 51-1 «а» статьи Уголовного кодекса УССР Щепанский приговорён к расстрелу.
Буквально после появления каждого из моих памфлетов на страницах периодической печати мне приходится знакомиться с писаниями западных «рецензентов», в которых они, фальсифицируя историю, пытаются обелить буржуазных украинских националистов и благословлявших их униатских церковников. И вместе с тем возвести клевету на истинных патриотов Украины, разоблачавших предателей Родины. Да, они не угомонились и после того, как вместе с разгромленными гитлеровскими армиями были вышвырнуты с украинской земли. Они свили себе гнёзда в западных странах, найдя новых покровителей, которые звонкой монетой платят за предательство, за любую антисоветскую акцию, за любое выступление против коммунизма.
Те, кто открыто сотрудничал во время войны с фашистами, кто прибегал к шантажу и обману, кто несёт ответственность за гибель многих десятков тысяч людей, прикидываются невинными овечками, произносят пышные фразы о любви к Отечеству, стремясь оправдать ею свою преступную деятельность. Но факты истории неумолимы. Они позволяют понять истинные помыслы и цели защитников идеи «самостийной Украины», позволяют раскрыть их связь с самыми реакционными силами, в том числе и с гитлеровским фашизмом.
Это мне хотелось напомнить читателям. Ведь национализм продолжает жить за кордоном. Его носители не отказались от своих коварных планов. В общем хоре воинствующих антикоммунистов слышен голос и тех, кто стремится возродить унию на украинской земле. С воинственными проповедями продолжает выступать ставший кардиналом Иосиф Слипый. Пусть же факты истории напомнят людям о тех преступлениях буржуазных националистов и униатов, о которых мы не вправе забывать! Во имя мира на нашей земле! Во имя справедливости и счастья!
Орден василиан создан в 361 году. После съезда в Руте в 1617 г. начал действовать в составе униатской церкви, играя активную роль в окатоличиваиии украинцев и белорусов. В Западной Украине орден василиан имел 22 монастыря, 7 монастырских школ, богатое книжное издательство и собственную типографию в городе Жовкве (ныне город Нестеров Львовской области). Все монастыри и их духовенство подчинялись митрополпту Шептицкому.
Схизматическая — от греч. схизма (церковный раскол). В данном случае речь идёт о русской православной церкви.
Конгрегация (лат.) — совет при римском папе, заведующий отраслью церковного управления. Конгрегация пропаганды веры — одна из двенадцати конгрегаций Ватикана. Контролирует сотни миссионерских колледжей, семинарий и школ во всех странах мира. В Риме она ведает специальными колледжами для подготовки миссионеров — китайцев, арабов, индийцев, африканцев и др.
Бесконфессионность — неверие.
«Нахтигаль»— соловей (нем.).
Масакра — бойня, резня (польск.).
Уже осенью 1943 года, после разгрома 6-й армии Паулюса у берегов Волги, гитлеровцы стали поспешно прятать следы совершённых ими ранее преступлений. По приказу Гиммлера этой работой в «генерал-губернаторстве» руководил штандартенфюрер СС Блебель. Той же цели в провинции Галиция служила так называемая «бригада смерти», или «зондеркоманда-1005», набранная из последних узников Яновского лагеря смерти. 8 сентября 1943 года, глухой ночью, при свете прожекторов, участники «бригады смерти» откопали тела львовских профессоров из двух могил на Вулецких холмах, перевезли их в Лисеничский лес и на следующий день сожгли.
Бывший начальник «зондеркоманды-1005» унтерштурмфюрер СС Вальтер Шерляк, по приказу которого были сожжены останки профессоров, до лета 1961 года находился на свободе в Федеративной Республике Германии. Как это следует из письма, полученного мной из Франкфурта-на-Майне от Президиума Объединения лиц, преследовавшихся при нацизме, прокуратура города Вальдсхута сообщила Объединению, что Вальтер Шерляк задержан и находится в заключении. Его преступления подробно описаны в книге участника «бригады смерти» Леона Величкера «Бригада смерти», вышедшей в 1946 году в польском городе Лодзи.
Все они уже мертвы. Да, да, мертвы… Кригер их расстрелял, прежде чем я прибыл сюда. Самовольно, без суда. Вы знаете, что это значит для прокурора?
Гауптштурмфюрер — капитан войск СС в фашистской Германии (нем.).
Гехаймфельдполицай — гестапо (тайная полевая госполиция фашистской Германии) (нем.).
«Готт мит унс!» — «С нами бог!» (нем.).
Им командовал бывший польский офицер, член ОУН Евген Побегущий.
Мамона — дух стяжательства, деньги.
Канцона — песня (итал.).
Аусвайс — личный документ (нем.).
Мартирология — история мученичества (польск.).
Штабеншарфюрер — унтер-офицер войск СС в фашистской Германии (нем.).
См. К. Е. Дмитрук. Свастика на сутанах. М., 1976, стр. 93–95.
Штандартенфюрер — полковник войск СС в фашистской Германии (нем.).
Юлагаю — умоляю (укр.).