Стояло раннее-раннее утро. На улицах еще никто не появлялся. Иоси разбудил младшего брата:

— Пошли, Давид. Давай попробуем пробраться на польскую сторону.

— Как это? — удивился Давид.

— Как те поляки, которые пробираются в гетто, чтобы тут воровать. Я вчера подглядел, у них есть тут пролом в стене, рядом с нами, за домом напротив. Через этот пролом можно из нашего гетто выйти прямо на польскую улицу.

У Давида загорелись глаза. Он не всегда соглашался с Иоси. Не настолько уж старше был Иоси, чтобы во всем с ним соглашаться. Но на этот раз его предложение показалось ему очень заманчивым.

— А что там, на польской стороне? — спросил он у Иоси.

— Там много еды и там свобода, — сказал брат.

Что такое «еда», Давид уже знал. Но что такое «свобода»?

— Что это значит — «свобода»? — спросил он.

— Это когда вокруг тебя нет никакой стены и никаких охранников, — объяснил Иоси. — Ты можешь идти и идти куда хочешь, и никто тебя нигде не остановит. Я знаю ребят из гетто, которые стоят и ждут возле ворот, пока там заступит на охрану добрый полицай. Тогда он разрешает им перебежать на польскую сторону.

— И ты тоже так перебегал? — спросил Давид.

— Нет, я сам не перебегал. Но я думаю, что через пролом перебежать легче.

— А где они достают там еду, на польской стороне? — не унимался Давид.

— Ребята говорят, что можно выпросить немного милостыни у поляков, а потом на эти деньги купить еду в любой тамошней лавке. У них там в лавках есть все что угодно, как у нашей пани Станьяк до войны в Блонье.

— И конфеты тоже?

— И конфеты!

В свои восемь лет Давид был очень симпатичный мальчик. Рыжий, кудрявый, весь в веснушках, с голубыми глазами и пленительной улыбкой. Когда в их Блонье пришли немцы и дома почти не стало еды, Давид то и дело пользовался этой своей улыбкой, чтобы, под большим секретом от мамы, выпросить у отца несколько грошей. Потом он на эти деньги покупал себе конфеты в лавке у пани Станьяк. Но с тех пор как их переселили из Блонье в Варшавское гетто, у отца не стало даже этих нескольких грошей.

— Хорошо, — сказал он решительно. — Пошли.

— Но знаешь что, Давид, — остановил его Иоси. — Там нужно стеречься хулиганов.

— А что они делают, эти хулиганы?

— Они дерутся.

— Сильно?

— Очень сильно. Ты все равно хочешь пойти?

— Да, — сказал Давид.

Они выбрались через пролом и тут же увидели двух польских парней, которые смотрели на них с какой-то кривой ухмылкой.

— Давай вернемся, — встревоженно сказал Иоси.

Давид очень огорчился. И не только из-за конфет. Еще больше он огорчился из-за того, что на той стороне можно было идти и идти, сколько и куда захочешь. Так же, как они, бывало, ходили по полям, когда еще жил и дома, в их маленьком Блонье.

Вернувшись из своего неудачного похода, Иоси рассказал родителям о проломе в стене. Родители очень возбудились. Они посовещались друг с другом и решили использовать этот пролом, чтобы попробовать убежать из гетто. Они хотели тайком вернуться домой, в Блонье. Может быть, кто-нибудь из поляков, с которыми они дружили до войны, согласятся спрятать их от немцев. Прошло уже два с половиною года с тех пор, как их переселили из родного городка в Варшавское гетто. Это были два с половиною мучительных года, и теперь даже опасный побег казался им лучше, чем грозившая голодная смерть.

Родители решили, что сначала они пойдут сами. Возьмут с собой только Давида, потому что он самый маленький в семье. Если им повезет и они доберутся до Блонье, то два старших брата и сестра тоже присоединятся к ним. Но как же старшие дети узнают, что родителям удалось уйти? А вот как — отец пошлет им почтовую открытку. Там будет написано: «Давно уже ничего от вас не слышали. Напишите, как дела. Яцек». Кто это Яцек? Просто польское имя, сказал отец. А если мы не получим открытку? Если долго не получите, сказал отец, все равно уходите и пробирайтесь в Блонье сами.

Давид хорошо помнил родной городок. Они жили там все вместе в одной большой комнате — папа, мама, дядя, дедушка и пятеро детей. Но потом началась война, и дядя со старшей сестрой Фейгой бежали в Россию. А потом дедушка заболел, и его забрали в больницу. Из больницы он уже не вернулся, и вот так они остались вшестером.

На следующее утро Иоси привел родителей и Давида к пролому. Там они попрощались с ним и выбрались через узкую дыру в стене на польскую сторону. Солнце уже поднялось. Они шли по варшавским улицам, и все вокруг выглядело так мирно, как будто никакой войны не было и в помине. Только немецкие солдаты и польские полицаи, которые то и дело попадались им по пути, нарушали это приятное впечатление.

— Главное — не спешить, — еще раз напомнил отец. — Делайте вид, как будто мы просто гуляем. И не смотрите на немцев. И на полицаев тоже. Как будто мы так привыкли — гулять каждый день с утра.

Но маленький Давид не мог удержаться. Он жадно глядел на всё — на витрины с едой, на красивых, нарядных женщин, которые катили детские коляски, на машины и трамваи, на пролетки, запряженные лошадью или парой лошадей. И даже на немцев с полицаями. А родители не смотрели никуда, только прямо перед собой, и все время останавливали себя: не спешить! не бежать! просто медленно идти! Как будто они вышли погулять со своим маленьким мальчиком. Пока не выйдем за город.

Наконец они вышли за город, и здесь Давиду сразу стало радостно на душе. Он шел, широко улыбаясь всему, что видел вокруг, — зеленым полям и цветам на обочинах дороги, коровам с лошадьми, что паслись на своих пастбищах, бескрайнему голубому небу, которое тянулось над ними до самого горизонта, и лесу, который уже обозначился тоненькой черной полоской вдали. Все здесь оставалось совсем таким, как раньше, тихим, мирным и спокойным, как будто на свете никогда не было никакой войны.

И вдруг из-за пригорка вдали появились три немецких мотоциклиста. Они ехали прямо им навстречу. Родители застыли на месте. Потом отец сильно толкнул маму с Давидом в канаву, которая тянулась справа от дороги, а сам прыгнул в канаву на другой стороне. Мотоциклисты сразу остановились, и двое немцев бросились вдогонку за отцом. Но вскоре они вернулись обратно, с пустыми руками, громко ругаясь по-немецки. Тем временем третий мотоциклист нашел маму с Давидом в канаве, вытащил их оттуда и бросил в коляску своего мотоцикла.

Немцы привезли маму и Давида обратно в город, в свою полицию, в гестапо. Там маму долго били розгами, и она очень кричала. Потом их вернули в гетто, в ту же крохотную комнатушку, и там мама без сил свалилась на лежанку.

А отец так и не вернулся.

Только через две недели мама поднялась на ноги и почувствовала в себе достаточно сил, чтобы отправиться на поиски еды. Она знала, что остатки еды попадаются иногда в больших мусорных ящиках, которые стояли на улицах гетто. Каждый день они с Давидом выходили на поиски, и, когда находили такой ящик, мама открывала верхнюю крышку и поднимала Давида на руках, помогая ему забраться внутрь. Давиду было уже восемь лет, и он не раз говорил маме, что может забраться в ящик сам. Он даже показывал ей, как наловчился это делать. Нужно просто сильно разбежаться, подпрыгнуть и ухватиться за край ящика, а потом можно уже подтянуться и перекатиться внутрь. Лучше всего это получается, если ящик устойчиво стоит в кирпичной укладке. В обычные металлические ящики, которые ни к чему не прикреплены, забираться было немного труднее.

— Я все понимаю, — говорила мама, — но ты меньше пачкаешься, если я тебе помогаю.

— Какая уж разница, мама? — отвечал Давид, но про себя все же признавал иногда, что мама не так уж не права.

Забравшись в мусорный ящик, Давид начинал разрывать мусор обеими руками. Там, где было трудно, он помогал себе палкой или обломком доски. Мама объяснила ему, что нужно искать шелуху от картошки, кожуру свеклы, морковки или яблока и любые другие остатки пищи. Иногда ему удавалось найти также сухой и заплесневевший кусочек старого хлеба. Все это Давид собирал в маленькую плетеную корзинку. Когда корзинка наполнялась, он передавал ее маме, которая стояла возле ящика снаружи. Потом они с мамой шли домой, и там мама перебирала всё, что они нашли, чистила, мыла и варила из этого немного еды для всей семьи. Правда, ей самой, как взрослой и главе семьи, выдали в гетто «продовольственную карточку», но по этим карточкам давали так мало еды, что те, у кого, кроме карточек, ничего больше не было, мало-помалу умирали голодной смертью.

Зимой рыться в ящиках было очень трудно, потому что сильно мерзли руки. Но потом Давид нашел рваные шерстяные перчатки, и мама починила их для него. Летом разрывать мусор было куда легче. Но летом в ящиках сильно воняло. И еще летом ему очень докучали мухи. Они беспрерывно жужжали над головой и садились на лицо. Напрасно Давид объяснял им, что они зря садятся, потому что у него на лице нет никакой еды и поэтому им лучше поискать среди отбросов, как это делает он сам. Но когда он находил что-нибудь особенно вонючее, то откладывал это в сторонку, и тогда мухи сразу слушались его и перелетали туда все до единой — и обыкновенные мухи, и даже те, что с блестящим зеленым брюшком, «мухи с мертвецов», как называл их Иоси.

Был теплый день в конце июня. Давид залез в очередной ящик, но не нашел там ничего такого вонючего, чтобы отвлечь надоедливых мух. Поэтому они не слушались его уговоров и не оставляли его в покое. Но он упорно продолжал рыться в мусоре, и мало-помалу его корзинка все-таки наполнилась доверху.

— Мама? — позвал он, чтобы передать ей свою добычу.

Но на этот раз мама почему-то не отозвалась, и ее рука не появилась, как обычно, над ящиком, чтобы принять корзинку. Давид поднялся и выглянул наружу. Мамы не было. И вообще вокруг не было никого. Только неподалеку в переулке, под стеной гетто, группа ребят играла в футбол. Давид спрыгнул вниз и торопливо обошел ящик кругом. Мамы не было нигде. Может быть, она куда-то отошла? — подумал Давид и бросился вдогонку. Он бежал по улице и на бегу вглядывался в лица прохожих. Какая-то женщина, которая сидела, согнувшись, на ступеньках магазина, показалась ему издали похожей на маму. Он подбежал к ней, но увидел, что ошибся. Давид повернул и побежал обратно, к мусорному ящику, — может быть, она уже вернулась? Но там стоял только какой-то незнакомый человек, опорожняя мусорное ведро. Мамы по-прежнему не было. Она исчезла так внезапно, как будто земля вдруг раскрылась, проглотила ее, а потом закрылась снова.

Давид стоял, не понимая, как ему быть. Он посмотрел вокруг невидящим взглядом. Вокруг как будто ничего не изменилось: дома с обеих сторон улицы смотрели на него своими окнами точно так же, как раньше, и люди продолжали торопливо переходить улицу точно так же, как раньше, и ребята продолжали все так же играть в футбол на пустой площадке у стены гетто. И даже он сам, Давид, тоже как будто остался тем же самым. Но это была видимость. На самом деле у него внутри появилась какая-то страшная сосущая пустота. Эта пустота вдруг начала расти и расширяться, пока не превратилась в бездонную пропасть. Ему показалось, что он вот-вот упадет в эту пустоту. В самую последнюю минуту он очнулся, тряхнул головой и снова посмотрел вокруг.

Теперь он все понимал. Он потерялся. Ведь он не знает дороги домой и даже не знает, где они живут. Значит, нужно подождать, пока мама вернется. Но ждать в одиночку нельзя. Скоро вечер, и ему нужно где-то переночевать. Он оглянулся вокруг, увидел ребят, игравших в футбол, и быстро побежал в их сторону.

Давида всегда называли длинноногим. Он очень быстро бегал. А в футбол он научился играть еще в Блонье. Так что мяч, которым играли эти ребята — обернутая тряпками жестяная банка, — тоже не был ему в новинку.

Однако ребят было восемь, и сначала Давид оказался девятым лишним. Но когда они увидели его, то тут же переделились по-новому. Один из них с явным облегчением вышел из игры и сел на ступеньки. Несмотря на то что на улице было очень тепло, этот мальчик был в большом и потрепанном пиджаке со взрослого плеча. Этот тяжелый пиджак мешал ему бегать.

Они немного погоняли мяч ввосьмером. Но вскоре чужие ребята прервали игру, собрались в кружок и начали о чем-то шептаться, то и дело поглядывая на Давида. Потом они подошли к нему и стали внимательно разглядывать. Давид испугался.

— Он маленький и худой, — сказал самый старший.

— Да, он подходит, — согласился другой.

— Для чего я подхожу? — спросил Давид.

— Ты голодный? — спросил старший.

— Да, — сказал Давид, который в своих поисках даже забыл о еде.

— Мойшеле, дай ему, — сказал старший мальчик тому, в пиджаке.

Только теперь Давид заметил, что карманы этого пиджака были набиты так, что даже слегка оттопыривались.

Мойшеле оглянулся по сторонам, не смотрит ли кто, и быстро вытащил из одного кармана круг колбасы, а из другого небольшой перочинный ножик. Потом он отрезал толстый кусок колбасы и протянул его Давиду. Давид давно уже не ел такую вкуснятину.

— Вот что, Рыжий, — сказал старший мальчик. — Пойдем с нами. Когда стемнеет, мы попробуем просунуть тебя через маленькое окошко в один магазин. Там есть такая же колбаса. Но окошко такое узкое, что никто из нас не может через него пролезть. А ты маленький и худой, может быть, у тебя получится. Ты сможешь украсть?

Давид пожал плечами. Конечно, он сможет украсть. Он что угодно сможет сделать, пусть только ему снова дадут такой колбасы.

— Дайте мне еще немного, — попросил он.

— Янкель, дать ему?

— Дай, — сказал старший.

Они снова начали гонять мяч и играли до тех пор, пока не наступили сумерки. Тогда они спрятали жестяную банку за грудами хлама, а сами пошли по улицам, лавируя среди толпившихся повсюду людей. Ребята остановились возле заложенного кирпичами входа, уселись на ступеньках и стали ждать комендантского часа. После комендантского часа все жители, согласно приказу, должны разойтись по домам. Тогда улицы совсем опустеют. Пока они ждали, Мойшеле снова посмотрел кругом, вытащил из своих набитых карманов колбасу и нож и отрезал каждому по толстому куску. Потом он вынул из тех же карманов несколько сигарет и спички, разломал каждую сигарету посредине и торжественно вручил каждому по половинке. Двое старших ребят получили по целой сигарете каждый.

— Ты куришь? — спросил он Давида.

— Нет.

— Ты должен научиться. Иначе тебя не примут в нашу компанию.

Давид вспомнил, как Иоси однажды раздобыл где-то сигареты и заставил его «затянуться разок». У сигареты был горький вкус, а от ее дыма Давид закашлялся и даже задохнулся.

— Нет, я не хочу учиться, — сказал он.

— Оставь его, — вмешался Янкель.

Мимо них прошел хорошо одетый человек, остановился, глянул и процедил сквозь зубы:

— Хулиганье!

— Пане, подайте, Бога ради, несколько грошей, — жалобно затянул один из ребят. — А то нам есть нечего.

— На сигареты у вас небось деньги находятся! — злобно сказал человек и прошел мимо.

Мало-помалу улица опустела. Можно было приступать к намеченному делу. Магазин, в который они собирались залезть, находился в самом конце узкого переулка. Они поодиночке пробрались туда. Там, в глубине стены, виднелось маленькое окошко.

— Кричите, — приказал ребятам Янкель.

Ребята, не сговариваясь, подняли громкий крик, как будто затеяли серьезную ссору. Под этот шум Янкель камнем разбил стекло в маленьком окошке. Вверху над ними распахнулось окно, и какая-то женщина закричала оттуда:

— Хулиганы! Немедленно убирайтесь!

— Хорошо, хорошо, пани, — успокоительно сказал Мойшеле. — Мы уже уходим.

Они отошли чуть подальше, подождали несколько минут и опять вернулись к магазину. Янкель всунул руку в разбитое окошко и открыл его настежь. Потом он обвязал Давида вокруг пояса веревкой и помог ему влезть в окно. Давиду действительно удалось протиснуться внутрь. Тогда Янкель расслабил веревку, и он спустился вниз, на пол магазина.

— Не снимай веревку, Рыжий, — прошептал Янкель сверху. — Просто обмотай ее вокруг себя, понял? Что ты там видишь?

Давид огляделся по сторонам. В магазине было совершенно темно.

— Я ничего не вижу, — растерянно сказал он.

— Мойшеле, ты почему не дал ему спички? — рассердился Янкель.

— А ты сам почему не дал?

Коробка спичек, прошелестев, упала на пол возле стенки. Давид пошарил по полу, нашел ее и зажег спичку.

— Колбасу видишь?

— Нет, — шепотом ответил Давид. — Только бутылки.

— Водка?

— А как узнать?

— Там написано.

— Я не умею читать.

— Поднеси одну к окну.

Давид нашел стул, поставил его под окном, встал на него и поднял бутылку высоко над головой.

— Очень хорошо! Сколько там таких?

— Я вижу еще две. Может, внутри есть еще, но там закрыто на замок.

— Поищи сигареты! — прошептали сверху.

Эта работа немного походила на ту, к которой Давид уже привык, когда мама стояла снаружи, а он заполнял корзинку остатками еды, которые находил в мусорном ящике. Только сейчас это был не мусорный ящик, а продуктовый магазин и не кожура да огрызки, а сигареты, спички, несколько бутылок водки и два непочатых круга колбасы. Эту колбасу он нашел под прилавком. Собрав всю добычу, Давид поднялся на стул и передал ее ребятам. Янкель велел ему положить спичечные коробки в карманы, а конец веревки протянуть обратно в окошко.

— Побыстрее! — поторопил он Давида. — Давай побыстрее!

Давид подал ему конец веревки, Янкель с силой потянул ее наверх и вытащил Давида из магазина. Они успели буквально в последний момент. За углом уже слышны были шаги полицейского караула. Ребята бесшумно и быстро выбрались из переулка и растворились в темноте.

Давид шел вместе с ребятами по ночной улице. Темнота им не мешала, потому что они знали тут все дома, в особенности те, где не было сторожей на входе. В таких домах, сказал Давиду Мойшеле, они поднимались по лестницам на чердаки и там устраивались на ночлег. Чердаки выбирали такие, где было набросано много тряпья, а порой валялись даже брошенные старые матрацы. А в тех домах, где чердак оказывался заперт, можно было переночевать на лестничной площадке.

Они прошли немного, а потом Янкель подал условный знак, и они вошли в какой-то подъезд. Ребята поднялись по лестнице на самый верх и забрались на чердак. Давид услышал звук чиркнувшей спички. Загорелась свеча.

— Мойшеле, у меня в карманах есть еще несколько коробков, — сказал Давид.

— Мои карманы и так скоро лопнут, — откликнулся Мойшеле. — Держи свои у себя.

Мойшеле вытащил спрятанный хлеб, и все уселись за еду. Меню осталось прежним: та же колбаса, только хлеба на этот раз было больше. Еду запивали холодной водой. Потом все стали устраиваться на ночь. Давид тоже притащил себе рваный матрац. Он положил его рядом с постелью Янкеля. Один из мальчишек вдруг оттолкнул его.

— Это мой матрац, Рыжий! — заявил он.

— Не толкай Рыжего, — угрожающе сказал Янкель. — Теперь это будет его матрац.

Янкель подошел к стоявшему в углу ящику и вытащил оттуда какие-то рваные лохмотья. Это были остатки длинной военной шинели.

— Возьми, укройся, — сказал он Давиду.

«Хорошо, что Янкель взял меня под свою защиту», — с благодарностью подумал Давид.

— Я тушу свечу! — объявил Мойшеле.

— Минутку, минутку… — послышалось несколько недовольных голосов.

— Туши! — приказал Янкель.

Мойшеле послюнявил два пальца и пригасил свечу. На чердаке воцарилась глубокая темнота.

Такая же глубокая темнота царила в эту минуту по всему Варшавскому гетто, на всех его улицах и переулках. Уличные фонари в гетто давно бездействовали, а окна домов были затемнены по приказу немецких властей с того самого дня, когда началась война Германии с Россией. В зимние месяцы, когда серые тучи застилали небо, а сумерки наступали раньше, чем начинался комендантский час, люди на улицах в темноте буквально натыкались друг на друга. Поэтому кто-то хитроумный изобрел брошку-заколку, смазанную фосфором, размером с очень большую пуговицу. Каждый, кто мог себе позволить, покупал такую светящуюся брошку и прикреплял к отвороту своего пальто. Эти брошки имели форму животных — собак, кошек, бабочек, птиц, а некоторые даже изображали трубочистов. Давиду очень хотелось иметь такую светящуюся брошку, но как он ни умолял отца, у того не было денег ее купить. Но Давиду посчастливилось. Однажды он сам нашел такую брошку прямо в мусорном ящике. Кто-то уронил ее, не заметив, и она попала в мусор. С тех пор Давид с ней не расставался. Он открыл, что, если оставить эту бабочку на весь день на свету, она ночью будет светиться сильнее. Утром, когда солнечные лучи на короткое время пробирались под крышу и заглядывали в окна их комнатки, Давид клал брошку на подоконник, а ночью она возвращала ему эти лучи в виде зеленоватого света. Даже в полной темноте можно было разглядеть в этом свете кончики своих пальцев.

Когда Мойшеле загасил свечу, на чердаке наступила тишина. Только откуда-то издали доносились приглушенные голоса жильцов дома, невнятный звук разговоров, плеск воды, в которой мыли посуду и кастрюли, скрип и стук дверей да шаги редких прохожих во дворе дома. Давид вытащил из кармана свою бабочку, чтобы ее свет немного рассеял тяжелую, давящую темноту. С тех пор как он нашел эту бабочку, он всегда так делал перед тем, как заснуть. Когда он, посмотрев на бабочку, закрывал потом глаза, ему уже не было темно. В его мыслях и даже во снах оставался тот свет, который собирался в ней за все часы, пока она лежала на солнце. И этот свет освещал все, что запечатлелось у него в памяти.

— Что это у тебя в руке? — тихо спросил Янкель.

— Светящаяся брошка, — сказал Давид.

— Покажи.

Давид нащупал протянутую руку Янкеля и вложил в нее брошку.

— Откуда это у тебя?

— Нашел в мусоре.

— Красивая, — сказал Янкель и вернул ему брошку. — Ты хорошо поработал сегодня, Давид.

— А что вы будете делать с водкой?

— Продадим. — Янкель помолчал немного, а потом спросил: — Как тебя к нам занесло?

— Я искал еду в мусорном ящике, а мама ждала меня снаружи. И вдруг ее не стало.

Янкель от удивления даже привстал на постели.

— У тебя есть мама? — недоверчиво спросил он.

— Да, — сказал Давид, не понимая, чему он удивляется.

Другие ребята тоже услышали, что у рыжего новичка есть живая мама. Они стали пробираться поближе к нему. Им хотелось услышать мальчика, у которого есть живая мама. Как она выглядит? А чем она его кормит? Они никак не могли поверить, что у него есть еще к тому же два брата и сестра.

— Она красивая, твоя мама?

Давид не мог объяснить, как выглядит его мать. Он как-то никогда над этим не задумывался. Мама была мама, и этим все сказано.

— Да, красивая, — сказал он.

— И она еще жива?

— Да, — уверенно сказал он.

— Так где же она?

— Наверно, дома, — сказал он.

— А почему же тогда ты здесь?

— Я не знаю, где мы живем.

— Ты не знаешь, как называется ваша улица?

— Нет, не знаю, — печально сказал Давид.

— Вы не варшавские?

— Нет, мы из Блонье.

В Варшаве гетто было очень большое, не то что в их маленьком городке. Здесь все было большое — и дома, и улицы. Много улиц, без конца. И всех его новых товарищей, как оказалось, тоже переселили сюда с их родителями из таких же городков в окрестностях Варшавы. Сначала они жили в кварталах, отведенных специально для таких переселенцев. Но потом их родители погибли или поумирали, и все эти ребята стали беспризорными сиротами и с тех пор жили на улице и на чердаках.

— Попробуй подумать, — сказал Янкель. — Если ты вспомнишь, где вы живете, мы поможем тебе найти твою маму.

— А твоя мама где, Янкель? — спросил Давид.

— Она умерла. И отец тоже умер. От голода. Но он умер потом, когда нас перевезли в Варшаву.

Янкель замолчал. Наступила тишина. Давид вытянулся на своем рваном матраце. Для него было в новинку лежать одному. Как он был бы рад снова оказаться сейчас рядом с Иоси, пусть даже брат, как всегда, толкал бы его во сне и стягивал с него общее одеяло. Давид ясно видел перед собой тот дом, в котором они жили в здешнем гетто, его ворота, шаткие деревянные ступеньки. Он видел входную дверь их комнатки, всегда открытую днем, потому что все время кто-нибудь входил или выходил. Но ему никак не удавалось увидеть, какой дорогой они с мамой шли назад к этому дому. Он видел только, как мама ходит по их комнатке, туда и обратно, туда и обратно. Он видел ее очень ясно, как будто она была здесь, рядом. И его ужасно удивляло, как это может быть, чтобы ты видел человека так близко и ясно и не знал, как до него дойти.

И вдруг наступило утро.

Старшие ребята встали, отправились на улицу и вскоре вернулись. Они продали там украденную водку и сигареты и купили на эти деньги хлеб и сахар. В гетто еще были лавки, где за деньги можно было купить еду. Давид отломил себе кусок хлеба от целой буханки, намочил его в воде и окунул в горку сахара. Дома мама всегда нарезала хлеб красивыми, ровными кусками, но вкус и здесь, и там был один и тот же.

После завтрака новые друзья повели Давида к своему взрослому другу, которого они называли «Иона-сапожник». Иона всегда приглашал ребят к чаю, если они приносили ему немного сахара. Сапожник сидел у входа в нишу, которая служила ему мастерской, и чинил чью-то обувь.

— А у нас со вчерашнего дня новенький, — сказал Янкель. — Его зовут Давид.

Иона глянул на Давида, и Давид улыбнулся ему в ответ. Старик посмотрел на него, протянул мозолистую руку и осторожно взял за подбородок.

— Бог дал тебе такое лицо, малыш, какое Он дает только немногим людям, — серьезно сказал он, глядя на Давида. Потом перевел взгляд на его туфли. — Знаешь, сегодня у меня, к сожалению, нет времени, но в следующий раз я обязательно починю тебе туфли.

— У него есть мама, — сказал Янкель. — Но он не знает, где живет.

Иона задумался. Потом он усадил Давида напротив себя.

— Скажи мне, как выглядит твоя улица?

— Обыкновенно, — сказал Давид. — Как всякая улица.

— А номер ты помнишь?

— Да, — сказал Давид, — номер я помню. Десять.

— А название?

— Нет.

— Ну-ка, посмотри сюда, — сказал Иона и показал на уличную табличку над своей головой. — Может, ты помнишь такую табличку на своей улице?

Давид посмотрел на табличку и с огорчением покачал головой. Нет, никакой таблички он не помнил.

— Знаешь что, — сказал сапожник, — я схожу в полицию нашего гетто. Может быть, кто-нибудь заявил, что ищет пропавшего мальчика. А ты, — обратился он к Янкелю, — ты на всякий случай походи с ним немного по гетто. Вдруг вы случайно найдете его дом.

После чая Янкель долго бродил с Давидом по тесным улицам, то и дело спрашивая его:

— Может быть, здесь, а?

— Нет, не здесь, — с огорчением отвечал Давид.

Кончилось тем, что Янкель отчаялся и они вернулись к ребятам.

Шли дни. Давид уже начал привыкать к новому образу жизни — к ночлегам на чердаках, к скитаниям по улицам, к мелкому воровству с прилавков при свете дня и кражам из закрытых магазинов затемно, после наступления комендантского часа. Время от времени они приходили играть в футбол на то место возле мусорного ящика, где Давид потерял маму, и каждый раз, когда они приходили туда, Давид первым делом шел посмотреть вокруг, — может быть, мама вернулась.

Но она не возвращалась.

А сапожник Иона действительно сходил в еврейский полицейский участок. Но он не нашел там никаких объявлений о потерявшемся мальчике. Вместо этого полицейские показали ему списки тех безымянных детей, которые умерли от голода прямо на улицах гетто. Никто не знал, как их зовут, и поэтому их записывали в эти списки просто по названию улицы и по номеру дома, где их нашли уже мертвыми.

В своих каждодневных скитаниях по городу их компания то и дело оказывалась в каком-нибудь новом районе гетто. Каждый раз, когда это случалось, Янкель упорно повторял свой вопрос:

— Может быть, здесь, Давид, а?

Давид внимательно осматривал все вокруг, но ни разу не узнал ничего знакомого.

Может быть, продлись его новая жизнь еще какое-то время, они и нашли бы в конце концов его дом и родных. Но как-то днем, идя гурьбой по улице, они вдруг услышали близкие громкие крики. Какие-то люди кричали:

— Акция! Спасайтесь, евреи! Акция!

Никто из них не знал, что это значит. Это было что-то новое. Крики раздавались со всех сторон, сопровождаемые пронзительными свистками еврейских полицаев. «Акция! Спасайтесь все!» — кричали бегущие во все стороны перепуганные люди, за которыми по пятам гнались полицейские. Эти люди кричали, чтобы предупредить других прохожих. И действительно, улица сразу опустела.

Янкель быстро провел их через проходные дворы на другую улицу.

— Надо сходить к Ионе, — встревоженно сказал он. — Может быть, он знает, что это такое.

Иона сидел, как обычно, у себя в мастерской и чинил чей-то ботинок, натянутый на железную обувную колодку.

— Иона, там на улицах кричат «Спасайтесь!» — сказал Янкель.

Иона печально покачал головой.

— В очередной раз полицейские лютуют, — сказал он. — Выгоняют из кварталов для переселенцев тех несчастных, которые еще не умерли там от голода, чтобы отвезти их куда-нибудь подальше.

«Нас это не коснется, — с облегчением подумал Давид. — Мы не живем в квартале для переселенцев».

— Я слышал, что они задумали очистить гетто от бедняков, — продолжал Иона.

«Но мы ведь тоже бедные», — вспомнил Давид, и его сердце сжалось от страха.

— Нет, Иона, — объяснил Янкель. — Там хватают всех людей без разбора, не только переселенцев. И эти люди кричат: «Акция!»

— Тогда это что-то новое, — с тревогой сказал Иона и положил свой молоток. — Я думаю, что они решили вывезти нас всех сразу.

— Куда?

— На новое место.

— А где оно, это место?

Иона молча поднял палец и показал на небо. Потом встал и затолкнул свою табуретку внутрь ниши.

— Я закрываю. Я должен бежать к жене и детям. А вам, ребята, советую как можно скорей бежать из гетто. Если еще успеете.

— Куда?

— На польскую сторону.

— Я уже был там, — сказал Давид. — Но нас поймали.

— Все равно вы должны немедленно бежать! — с силой повторил Иона.

Он запер дверь мастерской, с минуту смотрел на ключ, который держал в руке, потом сунул его в карман и быстро ушел.

Ребята остались сидеть на тротуаре. Надо было посовещаться.

— Я знаю ворота, возле которых всегда стоят телеги из окрестных польских деревень, — сказал наконец Янкель. — Крестьяне вывозят на этих телегах мусор из гетто и везут к себе, на удобрение. Надо попробовать, — может быть, удастся проскользнуть в этом мусоре наружу…

Все согласились, и Янкель быстро повел их в сторону этих ворот. Ребята молча шли за ним следом. Недалеко от ворот, за углом, они остановились. Отсюда было видно, что выезд из гетто охраняют двое немцев с винтовками. Еще два польских полицая стояли на польской стороне и два еврейских — на стороне гетто. У ворот уже ждали несколько нагруженных мусором телег.

— Кому удастся выбраться, — тихо сказал Янкель, — пусть дойдет до первого угла и там подождет. Он может стоять, как будто просит милостыню. Но если соберется больше двух, то лучше спрятаться и ждать остальных.

— Сколько времени?

— Спрячьтесь так, чтобы оттуда были видны ворота, — сказал Янкель. — Если пройдет много времени и вы увидите, что никто из наших больше не выходит, тогда уходите сами, поодиночке.

— Куда?

— Я не знаю, — сказал Янкель. — Куда получится…

Они стояли за углом, выжидая удобный момент. Давид решился первым. Он присел, выбрался из-за угла и осторожно прокрался за телеги. Одна из них вдруг двинулась с места. Давид подпрыгнул, как прыгал на мусорный ящик, ухватился за край телеги, подтянулся и перевалился в кучу мусора. Он тут же стал быстро зарываться в нее. Сидевший на козлах крестьянин услышал шорох, оглянулся и увидел Давида. Их взгляды встретились, а еще через мгновенье Давид исчез, полностью закопавшись в мусорной груде. Какую-то секунду крестьянин колебался. Затем Давид услышал свист кнута в воздухе, подгоняющий возглас: «Н-но! Пошла!» — и телега застучала по булыжникам мостовой.

Вдруг она остановилась. Раздались шаги, послышалась речь — по-польски и по-немецки. Давид затаил дыхание. Затем телега опять тронулась. Давид с облегчением вздохнул. Но радовался он рано. Сзади раздались громкие крики:

— Хальт! Хальт!

Телега снова остановилась — как вкопанная. Какой-то человек в кованых сапогах бегом догнал ее, торопливо сказал несколько слов по-немецки, и Давид почувствовал, как что-то холодное скользнуло по его правому бедру, разрезало штанину и воткнулось в мусор. Он лежал, не двигаясь, как мертвый. Леденящий звук стального острия, вонзающегося в мусор, повторился еще дважды, один раз возле самой его головы. Давид почти не дышал.

— Ну, хватит, я поехал! — сказал наконец другой голос, по-польски. — Нет у меня никакого мальчишки.

Телега тронулась и набрала ход. Стук колес по округлым камням и звонкие удары копыт всё учащались. Давиду казалось, что это сулит ему скорое спасение. И тут он снова услышал крики. Кричали где-то позади, на этот раз уже издалека, но лошадь опять остановилась. Давид немного разгреб мусор, чуть приподнялся и выглянул через задний борт телеги. Он увидел, что от ворот бегут к ним двое вооруженных людей. Он узнал немецкого караульного и польского полицейского, которые охраняли ворота. Они приближались, что-то крича и размахивая руками. Крестьянин тоже увидел их. Он спрыгнул с козел, рывком выдернул Давида из кучи мусора и поставил на дорогу рядом с телегой. Давид понял — это конец. Догонявшие были уже близко. Но крестьянин вдруг наклонился к нему и шепнул:

— Не двигайся, малыш. Я тебя спасу.

Он выхватил из кармана нож, одним ударом перерезал постромки, схватил Давида и вскочил с ним на лошадь. Освободившаяся от телеги, лошадь с места пошла в галоп. Позади раздались выстрелы. Давид хотел было посмотреть назад, но крестьянин крепко держал его одной рукой, продолжая другой яростно нахлестывать мчавшуюся лошадь. Давид не мог даже повернуть голову. Когда ему удалось наконец выглянуть из-за плеча своего спасителя, он уже не увидел позади ни ворот гетто, ни охранника с полицаем, ни брошенной телеги. Только пыль еще висела над дорогой, по которой они мчались среди бескрайних полей. Варшава осталась далеко позади.

Через некоторое время лошадь перешла на легкую трусцу. Крестьянин немного ослабил хватку, и Давид вздохнул свободней. Только тут он осознал, что впервые в жизни скачет верхом.

Вокруг тянулись поля и рощицы. Изредка попадалась одинокая маленькая избушка. Потом появилась небольшая деревня: крытые соломой избы, несколько хозяйственных пристроек около каждого дома, огород и пара-другая фруктовых деревьев. Кое-где во дворах можно было увидеть коров, лошадей, кур и свиней. То тут, то там на шестах торчали перевернутые кастрюли, на растянутых веревках висело белье. Они уже выезжали из деревни, когда за ними вслед с громким лаем бросилась чья-то собака. Сидевшая на пороге женщина с маленьким ребенком на руках удивленно посмотрела на человека с мальчиком на лошади. Несколько босоногих детей играли в футбол на дороге, и крестьянин придержал лошадь, чтобы она миновала их спокойным шагом.

Все это время крестьянин молчал. Молчал и Давид. Но когда деревня осталась далеко позади, а на горизонте уже появилась другая, крестьянин вдруг остановил лошадь и указал рукой куда-то в сторону. Давид посмотрел в этом направлении и увидел несколько оборванных детей, которые сидели на берегу сверкавшего под солнцем ручья. Заметив польского крестьянина на лошади, они тут же вскочили и мгновенно исчезли в камышах.

— Это еврейские дети, — сказал крестьянин. — Иди к ним, малыш.

Он спешился сам, снял Давида и поставил его на землю. Потом достал из кармана два куска сахара и ломоть хлеба. Один кусок сахара и хлеб он протянул Давиду, а второй кусок дал лошади и дружески похлопал ее по шее. Потом положил левую руку на голову Давида, начертил большим пальцем правой руки знак креста на его лбу и сказал:

— Храни тебя Матерь Божья, малыш.

Он помолчал, еще раз посмотрел на Давида, потом снова вскочил на лошадь и ударил ее пятками. Давид стоял и смотрел ему вслед, но крестьянин больше не оборачивался. Давиду хотелось есть, но он не знал, что лучше — съесть хлеб вместе с сахаром или сначала одно, потом другое. В конце концов он решил съесть сначала хлеб. Давид клал в рот кусочки хлеба, не отводя взгляда от удалявшегося всадника. А когда тот исчез за поворотом дороги, он медленно сжевал свой сахар.

Давид снова остался один.

Давид сошел с дороги и пошел к ручью искать ребят, которые спрятались в камышах. Раньше, сидя на лошади, он ясно видел, куда они побежали, но теперь только приблизительно представлял себе, где они могут прятаться. Когда он наконец нашел их, ребята сидели на берегу и отчаянно спорили. При его приближении они замолчали.

— Это тот рыжий, который сидел на лошади с крестьянином, — сказал один из ребят.

— Это ты был на лошади? — спросил другой.

Давид кивнул.

— Откуда ты?

— Из Варшавского гетто, — сказал Давид.

— Когда?

— Только что.

— А почему этот крестьянин тебя спас?

Давид пожал плечами.

— Ты не знаешь? — недоверчиво усмехнулся один из мальчиков.

— Нет.

— А где телега? — спросил другой мальчик. — Я сам видел, что за лошадью волочились постромки.

Давид рассказал, что с ним случилось. Потом он показал им свои разрезанные штанины. Только сейчас он заметил узкий кровоточащий порез на ноге.

— Тебе повезло, — сказал кто-то. — Немец тыкал в мусор штыком. Он мог тебя убить.

— Нет ли у вас чего-нибудь поесть? — смущенно спросил Давид.

Один из ребят вытащил из кармана брусок брынзы. Давид отломил кусок, съел и даже облизал пальцы.

— Откуда у вас брынза? — удивился он.

— Тут в деревнях женщины подвешивают скисшее молоко в мешочках, чтобы вода стекла. Такой мешочек легко украсть. Они вешают их на заборе.

Пока Давид доедал брынзу, ребята стали совещаться, принять ли его в компанию.

— Хватит нам одного недомерка! — крикнул один, который был повыше остальных.

— Эх ты, Шломо! — сказал маленький мальчик. Он сидел в стороне и точил складной нож о камень. — Разве тебе не жалко человека?

— А ты не вмешивайся не в свое дело, Иоселе, — огрызнулся Шломо. — Скажи спасибо, что тебя самого приняли.

Все ребята в этой группе, кроме мальчика с ножом, были старше Давида.

— Пусть Аврум решит, — сказал наконец хозяин брынзы.

Все головы повернулись к самому старшему.

— Примем его, — коротко сказал Аврум.

— Ну, смотри, — сказал Шломо. — Если он сглупит и нас из-за него поймают, ты будешь в ответе.

— Когда нас поймают, тогда уже некому будет искать виноватых и невиновных, — сказал хозяин брынзы.

Его звали Ицек. Он сидел у края воды и бросал веточки в ручей. Течение быстро уносило их всё дальше и дальше. Давид лег рядом с ним на спину и стал смотреть в небо. Он снова видел перед собой удалявшегося на лошади крестьянина, и сердце его было переполнено недавними переживаниями.

Кто-то растолкал его:

— Вставай, уходим.

Это сказал маленький Иоселе. Он был в одежде кого-то взрослого, штаны подвернуты на поясе и завязаны веревкой. Никакой обуви. Только сейчас Давид увидел, что все остальные ребята тоже были босиком. Только Давид носил туфли. Те самые, которые так и не успел починить Иона-сапожник.

Ребята двинулись по дороге, которая шла среди полей в сторону видневшейся вдали деревни. Подойдя поближе к домам, они залегли на краю пшеничного поля. Отсюда уже можно было разглядеть людей и животных во дворе ближайшего хозяйства. Солнце клонилось к закату. Рядом с конюшней стояла кобыла, вокруг нее бегал маленький жеребенок. Во двор вошла девочка, гоня перед собой стайку гусей. Собака встретила их лаем, и все гуси разом повернули к ней головы и угрожающе зашипели. Потом молодой парень загнал в хлев несколько коров. Из дома вышла женщина и крикнула:

— Яцек, загони свиней!

Давид вспомнил, что «Яцек» — это то польское имя, которое родители должны были написать в открытке, посланной его братьям и сестрам.

Женщина закатала рукава и направилась в хлев. В одной руке она несла ведро, а в другой — низенькую табуретку. Аврум внимательно осматривал двор.

— Они приготовили корзины с овощами, завтра повезут на рынок, — прошептал он.

И тут им повезло. Из дома вышел хозяин. Он оседлал кобылу, сел верхом и выехал на дорогу. Маленький жеребенок поскакал за ними. Собака сорвалась с места и побежала их провожать. Ребята следили за ними с нарастающим возбуждением. Как только крестьянин и собака исчезли из виду, Аврум крикнул:

— Давай!

Ребята выскочили из укрытия и бросились во двор. Возле стены дома стояли большие корзины с овощами, которые уже раньше приметил Аврум. Здесь же лежала маленькая корзинка с яйцами. Аврум схватил ее, а другие стали хватать из больших корзин огурцы, помидоры, морковки и редиски и торопливо рассовывать по карманам. Гуси громко загоготали. Парень выглянул из свинарника посмотреть, что случилось, и ребята бросились бежать. Парень кинулся за ними следом с криком:

— Жиденята! Воры!

Его мать выскочила из хлева и тоже закричала:

— Они украли яйца!

Ребята мчались что было сил. Впереди всех — Аврум и Шломо. Но один мальчик из их компании замешкался и выбежал со двора позже других. Польский парень быстро настиг его и повалил на землю. Давид услышал, как мальчик ужасно закричал. Женщина какое-то время еще бежала за другими, но расстояние между ними все увеличивалось, и она остановилась. Наверно, поняла, что уже не сможет их догнать.

Ребята шли, радостно улыбаясь, и глотали слюнки, глядя на корзинку с яйцами в руках Аврума. О пойманном мальчике никто не упоминал.

— В городе мы ждали темноты, чтобы залезть в магазин, — сказал Давид.

— В деревнях нельзя красть в темноте, — объяснил ему Ицек. — В темноте не разберешь, что хватать или срывать.

— А если тебе нужны штаны или рубашка, нужно видеть, что висит на веревке, — добавил Иоселе.

Только теперь Давид понял, откуда на Иоселе его взрослая одежда.

— Здесь не город, — назидательно сказал Шломо. — Здесь все другое. Тут нужно научиться, как себя вести, чтобы не наделать глупостей.

— А какие можно наделать глупости?

— Ну, к примеру, нужно знать, что, если встретишь поляка, нельзя с ним разговаривать. Он может догадаться, что ты еврей. Или, к примеру, нельзя купаться с польскими ребятами в реке, потому что для купанья нужно снимать штаны.

Давид не знал всего этого. Он не знал и того, почему нельзя снимать штаны, но ему не хотелось спрашивать об этом у Шломо.

Они прошли чье-то хозяйство, полускрытое за небольшой рощей. Жилой дом стоял среди фруктовых деревьев.

— Смотри, настоящие груши! — сказал Ицек. — Не то что те маленькие и кислые, которые растут вдоль дорог.

Они остановились среди деревьев и прислушались, не лает ли собака. Все было тихо.

— Нет собаки! Можно попробовать.

— Пусть Давид идет, — сказал Шломо.

— Почему Давид? — спросил Аврум.

— А что? Он тоже должен что-нибудь добыть для всех!

— Ты умеешь залазить на деревья? — повернувшись к Давиду, спросил Аврум.

— Конечно.

В Блонье Давид много лазил по деревьям. Он подошел к забору, за которым росли деревья, залез на забор, а оттуда на одно из деревьев. Но как только он начал срывать груши, выяснилось, что они ошиблись. В хозяйстве была собака, она просто спала за домом. Услышав треск ветвей, она проснулась и залаяла. Из дома показался старый крестьянин и увидел Давида. Давид спрыгнул с дерева, перемахнул через забор и побежал. Крестьянин освободил собаку, и они оба бросились вдогонку…

— Вор! — кричал крестьянин. — Воришка!

Остальные ребята припустились во весь дух. Давид мчался за ними. Крестьянин вскоре отстал, но собака явно догоняла. Давид остановился, вынул из кармана грушу и изо всей силы швырнул в собаку. Он попал точно ей в нос. Собака завизжала, остановилась, но тут же снова залаяла. Давид не знал, что ему делать. Если он побежит, собака опять бросится за ним, а если будет стоять, его догонит крестьянин. Аврум увидел, что Давид остановился, и решил вернуться, чтобы помочь ему. Шломо схватил его за рукав:

— Не беги, а то поляк поймает вас обоих.

— А ну пусти! — с угрозой сказал Аврум и высвободился из его рук. Потом подбежал к Давиду и ударил собаку палкой. Та поджала хвост и с воем бросилась назад, не ожидая, пока приблизится ее хозяин.

Давиду вспомнился тот мальчик, которого поляки только что поймали. Еще минута, и с ним могло бы случиться то же самое.

Они пересекли рощу и выбрались на просторный луг. Теперь они шли по высокой траве. По полю разбрелись коровы и лошади. Трое мальчишек сидели возле костра. Аврум остановился.

— Иоселе, возьми Давида и подойди к ним. Может, они продадут вам спички, — сказал он и дал Иоселе две маленькие монетки.

Давид присоединился к Иоселе. Они подошли к костру.

— У вас есть спички? — спросил Иоселе.

Один из сидевших покачал головой.

— Мы заплатим, — сказал Давид.

— Хорошо, тогда есть.

Иоселе перепроверил купленный коробок. В нем оказалось меньше спичек, чем положено, и он заставил дополнить недостающее из другого коробка. Потом отдал деньги. Давид увидел, что возле костра лежали разноцветные бутылки — одни разбитые, другие ровно разрезанные на две части.

— Вы делаете чашки? — спросил он.

— Какое тебе дело!

Иоселе наклонился над разбитыми бутылками и выбрал два обломка.

— За это тоже нужно платить, — сказал продавец.

— А я не хочу, — сказал Иоселе.

Польские мальчишки ничего не ответили. Они опасливо посматривали на больших ребят, ждавших на обочине дороги.

— Пошли, — сказал Иоселе.

Он передал спички Авруму, и они продолжили путь. Иоселе и Давид плелись позади всех.

— Почему Аврум послал за спичками нас с тобой? — спросил Давид.

— Мы маленькие, поэтому польские ребята нас не боятся и не убегают.

— А зачем ты взял эти бутылочные осколки?

— Для тебя, — сказал Иоселе и дал ему один.

Давид не понял.

— Это вместо ножа.

— У вас у каждого есть свой нож? — удивился Давид.

— Нет, только у меня.

— Откуда?

— Нашел в лесу.

Давид осторожно осмотрел осколок бутылки.

— Его нужно обернуть тряпками, иначе он разрежет тебе карман.

— У меня нет тряпок, — сказал Давид.

— Отрежь от рубашки.

Давид взял свой осколок и отрезал им кусок материи от подола рубашки.

Черная полоса впереди раздвинулась и превратилась в настоящий лес. Солнце уже зашло, близились сумерки, и ребята решили остановиться, чтобы поесть, пока не стало совсем темно. Аврум раздал всем по яйцу. Давид не знал, как едят сырые яйца, и Иоселе научил его. Нужно было проколоть щепочкой две маленькие дырочки на обоих концах яйца, а потом высосать его содержимое через ту дырочку, что побольше.

— Почему ты не делаешь это ножом? — спросил Давид.

— У него сломан кончик, смотри, — сказал Иоселе и раскрыл нож.

Никто не говорил о пойманном мальчике. Но Давид не мог удержаться.

— Что будет с тем, которого схватили? — спросил он.

— С Лейбеле? Его побьют, — сказал Ицек. — А потом отдадут немцам и получат за это деньги или водку.

— И он уже не вернется?

— Ни один из тех, кого поймали, больше не вернулся, — ответил Ицек.

Он хотел еще что-то сказать, но Шломо прикрикнул на него:

— Болтай поменьше!

Они молча закончили еду, потом рассовали оставшиеся овощи по сумкам и карманам и продолжили путь. Спустилась темнота. Это была не та темнота, которую Давид помнил по Варшавскому гетто. Здесь вокруг как на ладони лежала плоская земля, а над ней висело широченное небо, усеянное звездами от горизонта до горизонта. Взошла луна, большая и красноватая — такую Давид помнил с тех дней, когда они еще жили в Блонье, но никогда не видел в Варшаве. Лес был уже совсем близок.

— Зачем нам в лес? — спросил Давид.

— Спать.

Давид испугался. Он знал лес еще с тех лет, когда ходил туда со своим старшим братом, чтобы собирать грибы и есть чернику. Но то был лес дневной и не страшный. Ночной лес пугал его. Когда они вошли в чащу, их окружила кромешная темнота.

— Возьмитесь за руки, — сказал Аврум. — А то можно отбиться от других и потеряться.

Давид дал одну руку Иоселе, а другую Ицеку. На широкой поляне они остановились, и каждый лег прямо на том месте, где стоял. Послышались тихие разговоры. Давид лежал с закрытыми глазами и вдруг услышал, как лес заговорил. Ему даже показалось, что он узнает эти звуки, как будто бы этот лес был тем же самым, что рос вокруг их маленького Блонье. Это действительно был тот же самый Кампиноский лес, но Давид не мог этого знать — ему просто слышалось что-то знакомое. Звезд не было уже видно, и луны тоже, они исчезли, заслоненные верхушками деревьев. Только тут и там в окружающей тьме проблескивала полоска светлого неба да иногда посверкивали одна-две случайные звезды. На фоне этих полосок можно было разглядеть очертания веток высоко над головами. Вдруг вблизи послышался какой-то странный звук — не то вдох, не то выдох. Давид испугался.

— Что это? — спросил он.

Иоселе, лежавший рядом с ним, приподнялся.

— Ночная птица, — ответил он шепотом.

— Ты не боишься здесь ночью?

— Давид, — сказал Иоселе, — как ты не понимаешь? Если бы не этот лес, крестьяне уже давно бы нас поймали. Если бы не эта темнота, они бы давно уже схватили нас и выдали немцам. Как Лейбеле, которого поймали сегодня. Лес нас охраняет, и поэтому я его не боюсь. Наоборот, я люблю его и люблю темноту. Она тоже нас спасает. Теперь ты понял?

— Да.

— Но ты все равно боишься?

— Да, — признался Давид.

— Ничего, привыкнешь. Я сначала тоже боялся.

— Как ты встретил этих ребят?

— Я услышал, как они говорят, и заметил, что их польский язык такой, как всегда бывает у еврейских детей. Немножко не настоящий польский. Тогда я подошел. Меня Шломо тоже сначала не хотел принимать.

Теперь Давид понял, почему Шломо велел ему не говорить по-польски при поляках.

— А я тоже говорю по-польски как еврейский мальчик?

— Ты нет. И Аврум нет. Но есть такие, которые лучше говорят на идише, чем по-польски. Как Шломо, например.

— А почему мне нельзя купаться с поляками в реке и нельзя снимать штаны?

— Из-за обрезания. Эта такая операция, ее делают всем еврейским мальчикам там, внизу, чтобы знали, что они евреи.

— А полякам это не делают?

— Нет, — засмеялся Иоселе, — только евреям. И только мальчикам. Девочкам нет.

Иоселе был родом из Варшавы. Когда их переселили в гетто, рассказал он Давиду, его мама стала шить белые нарукавные повязки с синими «звездами Давида» на них. Немцы приказали, чтобы такие повязки носил каждый еврей. Эти повязки его мама продавала на улице. Она приносила домой деньги, а Иоселе тайком выходил на польскую сторону и там покупал на эти деньги картошку и хлеб. Это было трудно и очень опасно. Два раза его ловили, отнимали всё и избивали. Но он выходил снова. А потом мама заболела тифом, и ее забрали в больницу. Перед больницей она шепнула ему:

— Иоселе, уходи на польскую сторону и не возвращайся больше в гетто.

— И с тех пор ты все время в лесу? — со страхом спросил Давид.

— Нет. Сначала я держался поближе к деревням, но потом меня чуть не поймали.

— А в лесу нас разве не могут поймать?

— В глубине леса нет никого. Разве только партизаны.

— Что такое «партизаны»?

— Это поляки, которые борются с немцами. Но мы им не нужны. Нужно бояться крестьян и еще лесников. Они выдают еврейских детей немцам.

— Что, все поляки плохие?

— Нет, — подумав, сказал Иоселе. — Один раз я постучал в дверь, и они меня ни о чем не спросили, просто дали поесть.

— А мы сейчас уже в глубине леса?

— Еще нет. В темноте и здесь безопасно, но завтра мы пойдем глубже.

Утром Иоселе разбудил Давида, и в первую минуту Давид удивился, что не видит вокруг ни стен, ни потолка. Только стволы и верхушки деревьев. Но потом вспомнил, где находится. Ему хотелось есть и пить. Но есть хотелось немного больше.

— Пошли, — сказал Иоселе, — мы возвращаемся на наше прежнее место.

Аврум привел их к небольшому ручью, журчавшему среди деревьев. Все стали пить. Одни черпали воду из ручья ладонью, а другие пили, лежа на животе. Давид тоже лег и окунул голову в воду. Ему было приятно, что вода текла по голове и омывала лицо. Потом он открыл рот и стал с жадностью пить.

Ребята вытащили украденные накануне овощи. Аврум поставил перед всеми корзинку с оставшимися яйцами. Закончив есть, они надежно спрятали все остатки в дупле трухлявого дерева, а потом отправились собирать ягоды. Здесь росло много земляники, малины, красной смородины, черники и ежевики. Была и шелковица — белая и черная, а на некоторых деревьях росли маленькие зеленые орехи с еще не затвердевшей скорлупой.

Потом Давид нашел грибы. Это были те самые грибы, которые он когда-то собирал со старшим братом, еще до того, как в Блонье устроили гетто. Но его новые товарищи отказались есть грибы.

— От этих грибов можно умереть, — сказал Аврум.

Давид поел немного, и ничего с ним не случилось. Другие увидели это и тоже начали есть грибы.

К вечеру Аврум повел их обратно на прежнее место. Они снова пили из ручья, а потом доели овощи и яйца, которые утром спрятали в дупле.

— Как Аврум находит дорогу в лесу? — спросил Давид.

— Немного ему помогает мох, — сказал Ицек, — а немного… я сам не знаю как.

— Что такое «мох»?

Ицек показал ему пучки травы, которые росли на стволах деревьев:

— Видишь, он всегда растет только на одной стороне. Если смотреть на стволы, когда идешь в одну сторону, ты можно узнать, как возвращаться.

Давид не понял.

— Я не понимаю, как это узнать, — сказал он.

— Это очень просто, — сказал Ицек. — Нужно идти наоборот тому, как шел туда.

Давид и на этот раз не понял, но больше спрашивать не захотел. Он решил, что позже сам подумает над этим.

— У тебя есть еще брынза? — спросил он.

— Нет, — засмеялся Ицек. — Моя брынза давно закончилась. Но при случае мы украдем снова.

На вторую ночь Давид тоже спал рядом с Иоселе, и они долго разговаривали перед тем, как уснуть.

— Знаешь, у деревьев есть душа, — шепотом сказал Иоселе.

— Кто тебе сказал?

— Лейбеле. А еще он сказал, что ночью души деревьев выходят наружу.

— Ты с ним дружил?

— Да.

— А какие у деревьев души — хорошие или плохие?

— Наверно, хорошие. Ведь они не делают нам ничего плохого.

Давид на минуту задумался над этим ответом.

— Как ты думаешь, дереву больно, когда ему ломают ветку?

— Может быть, ему это так же, как нам, когда стригут ногти.

— Моя мама всегда сжигала мои ногти в печке, — рассказал ему Давид. — А перед этим смешивала их с перьями.

— И моя мама тоже, — сказал Иоселе, — но без перьев. Знаешь, почему нужно сжигать ногти?

— Нет.

— Чтобы душа не искала их в день Страшного суда.

— Что такое «день Страшного суда»?

— Это конец света. День, когда все мертвые оживут.

— Как это — все-все мертвые оживут?

— Мой дедушка говорил, что да. И тогда я снова встречу маму, и она уже не будет больна.

— А я не знаю, что случилось с моей мамой, — сказал Давид и вздохнул.

— А где твой отец? — спросил Иоселе.

Давид рассказал ему, как они пытались бежать из гетто и как немецкие мотоциклисты их поймали.

— А я не помню своего отца, — сказал Иоселе. — Он умер, когда я был совсем маленьким. Мы жили у дедушки. Мой дедушка продавал книги.

— Ты умеешь читать? — спросил Давид.

— Да. А ты?

— Нет, — сказал Давид.

Когда Давид был очень маленьким, он немного учился в еврейской школе для малышей, но там учили только ивритские буквы. А польские буквы он читать не умел.

— А что делал твой отец? — спросил Иоселе.

— Он был пекарь. Знаешь, он иногда брал меня с собой в пекарню и укладывал спать на печи. Утром он меня будил и бросал мне первую булочку.

Его рот наполнился слюной при одном воспоминании об этом.

— У тебя были братья? — спросил он Иоселе.

— Нет.

— А меня есть два брата и две сестры.

— Где они?

— Я не знаю. Может быть, уже умерли. Во время «акций»…

— Что такое «акции»? — спросил Иоселе.

— Это когда немцы и еврейские полицаи хватают всех евреев и сажают в поезд, чтобы переселить на новое место.

— А где это место?

— На небе.

— Кто тебе это сказал?

— Иона-сапожник, — ответил Давид.

Иоселе минуту помолчал, а потом сказал:

— Хорошо, что моя мама уже умерла.

На следующее утро Аврум и Ицек, вооружившись рогатками, пошли охотиться на птиц. Они вернулись после полудня. На плечах у них висело много птиц, связанных за ноги. Самая большая птица была размером с курицу. Аврум сказал, что это тетерев. Давид подумал, что сейчас они разожгут костер и он сможет поесть. Но ему сказали, что нужно ждать до вечера.

— Почему?

— Из-за дыма.

Когда солнце зашло, ребята окружили место для костра высоким забором из веток. Они не хотели, чтобы огонь был виден издалека. Потом Шломо и Аврум разрезали птиц складным ножом Иоселе и острым обломком стекла. Они отрезали всем птицам головы и выпотрошили тушки. Другие мальчики принесли с берега ручья немного грязи и облепили ею каждую птицу по отдельности. Когда в костре появилось много углей, ребята засунули туда птиц, облепленных грязью, и уселись ждать.

— Верни мне мой нож, — сказал Иоселе, обращаясь к Шломо.

— Был твой, а теперь мой, — сказал Шломо и спрятал нож в карман.

— Отдай ему нож, — вмешался Давид.

Шломо встал и с силой толкнул Давида. Все вскочили. Но тут в спор вмешался Аврум, и Шломо вернул Иоселе его нож, хотя неохотно.

Птицы испеклись. Сначала из костра вытащили самых маленьких, большие оставили на потом. Грязь на птицах затвердела от огня. Ее разбили камнями и начали счищать. Вместе с засохшей грязью с печеных птиц сошли также перья, и теперь их можно было есть.

Ночью Давид и Иоселе снова, не сговариваясь, легли рядом. Давид все еще сердился на Шломо.

— Знаешь, этот Шломо был у нас король, пока не пришел Аврум, — сказал Иоселе.

— Аврум сильнее?

— Не знаю, но только Аврум не теряется в лесу. И он умеет охотиться на птиц.

— Вкусные птицы! — Давид облизал губы. — Когда он опять пойдет на охоту?

— Не так скоро.

— Почему?

— Он боится, что костер нас выдаст.

— Жалко, — разочарованно вздохнул Давид.

— Знаешь, поначалу, когда я был один, я был такой голодный, что ел все, что попадалось. Даже улиток. Они очень противные во рту, поэтому я не кусал, а просто быстро глотал.

— Я бы не смог, — с отвращением сказал Давид.

— Давид, когда человек голоден, он ест все, что находит. Как-то раз я нашел зайца, который попался в капкан. У меня еще не было ножа, и я разрезал его куском стекла. И спичек у меня тоже еще не было, я просто отрезал от него кусок и съел.

— И ты не умер от этого?

— Как видишь.

Утром Давид проснулся от страха. Нет, ему не приснилось — в лесу действительно слышались выстрелы. Они раздавались очень близко и со всех сторон одновременно. Потом он услышал крики и команды по-немецки.

Давид вскочил и, не помня себя, бросился бежать. Он бежал все дальше и дальше. Потом вдруг остановился. Вокруг молча высились деревья. И он был совершенно один.

Давид попытался вспомнить, что объяснял ему Ицек про мох, который растет с одной стороны деревьев. Но как это поможет ему вернуться назад и найти остальных ребят? Он не имел ни малейшего представления. Что, если покричать?

— Иоселе! Аврум!

На его крики ответило гулкое лесное эхо. Давид испугался. Но тут он услышал хруст веток. Кто-то приближался к нему. Давид спрятался, но тут же увидел, что это Шломо, и обрадовался.

— Дурак! — грубо сказал Шломо. — Еще один такой крик в тишине, и нас всех переловят. Я же говорил, что на тебя нельзя положиться.

— А где остальные? — спросил Давид с тревогой.

— Где, где… Вместо того чтобы спрятаться, бросились бежать, дурачье!

— Ты тоже бросился бежать, — сказал Давид.

— Нас сейчас двое, — с намеком сказал Шломо. — Так что ты берегись.

Давид промолчал.

— Куда мы идем? — спросил он немного погодя.

— Я хочу найти то место, где мы сидели возле ручья, — сказал Шломо.

— А ты сможешь его найти?

— Если ты не будешь мне мешать! — крикнул Шломо. — Заткнись, наконец!

Он вдруг остановился. Давид тоже замер на месте. Перед ними, среди деревьев, лежал кто-то. Взрослый человек. Они не сговариваясь отпрянули. Но человек не пошевелился. Его голова лежала в луже свернувшейся крови.

— Он мертвый, — сказал Давид.

Какой-то предмет лежал возле протянутой вперед мертвой руки. Давид подошел поближе. Это были очки. Шломо опустился на колени возле мертвого.

— Пойдем скорее, — попросил Давид.

— Иди, если хочешь, — сказал Шломо.

Давид отошел. Он сел на землю и с отвращением смотрел, как Шломо шарит в карманах мертвого человека и достает оттуда бумаги и другие вещи. Потом он перевернул человека на спину и сунул руку во внутренний карман его пиджака. Наконец поднялся и огляделся вокруг.

— Давид!

«Он меня не видит», — понял Давид, но не ответил и не сдвинулся с места. Шломо снова окликнул его, не услышал ответа и начал искать, внимательно высматривая за каждым деревом. Давид увидел, что Шломо идет в обратном направлении. Он поднялся было, чтобы отозваться, но тут же передумал. Лучше быть одному, чем вдвоем с этим Шломо, подумал он.

Фигура Шломо все удалялась и удалялась, пока совсем не скрылась среди деревьев.

Теперь Давид действительно остался один.

К вечеру небо покрылось облаками, и лес погрузился в глубокую темноту.

Давид решил спать на дереве. Он забрался на высокий дуб и нашел удобное место между большими ветвями. Но он никак не мог уснуть. Встретит ли он снова кого-нибудь из этих ребят? А если нет, то каково ему будет одному в лесу? Давид вынул из кармана свою бабочку, но она почти не светилась. Видно, слишком много времени провела в кармане.

Утром он решил, что лучше всего найти поляков. Тех, о которых рассказывал Иоселе, — к которым стучат в дверь, и они не задают вопросов, а просто дают что-нибудь поесть. Он спустился с дерева и пошел по еле заметной тропинке. Ему очень хотелось пить и, увидев лужу дождевой воды, оставшуюся между деревьями, он наклонился. Лужа кишела какими-то маленькими существами. Давид закрыл глаза и проглотил их вместе с водой.

Неожиданно он вышел к знакомому месту. Он внимательно оглядел все деревья и вдруг увидел среди них дерево с дуплом. Давид обрадовался так, будто вернулся домой. Первым делом он пошарил в потухшем костре. Там действительно осталась одна печеная птичка, которую за малостью никто не заметил. Потом он нашел в дупле немного овощей и несколько яиц. Он решил остаться на этом месте и ждать. А вдруг другие ребята тоже вернутся сюда.

Вторую ночь Давид тоже провел на дереве. Утром он осторожно отошел подальше от ручья, все время поглядывая на мох на древесных стволах. Потом остановился, повернул и пошел обратно. Теперь он понял, как пользоваться помощью мха. Он снова пошел в глубь леса. Время от времени он оборачивался и проверял обратную дорогу, а иногда останавливался, чтобы сорвать немного черники или земляники. На одном из кустов он увидел улитку. Она ползла, выставив вперед свои рожки. Нет, подумал он про себя, он не будет есть улиток. Потом ему попались кусты малины. Он и на этот раз сумел найти дорогу обратно и пожалел, что с ним нет Иоселе и нельзя ему об этом рассказать.

Утром третьего дня Давид спустился с дерева с восходом солнца. Он уже понимал, что потерял ребят навсегда. Он опять напился из ручья, съел два последних яйца, которые были в дупле, и ушел с этого места. На этот раз он шел очень долго. Глаза отчаянно искали просвет, который появляется, когда приближаешься к опушке леса, но просвета не было. Наконец он устал и сел, выбившись из сил. Но тут послышался какой-то шорох. Давид быстро спрятался в кустах. Из своего укрытия он увидел человека в форменной кепке и зеленом пиджаке, который шел через лес с винтовкой через плечо. Это, наверно, лесник, подумал Давид. Тот, который выдает еврейских детей немцам. Он, наверно, идет домой. Но где живут лесники? В лесу или в деревне? Давид решил проследить. Он стал красться за этим человеком, и вскоре тот, сам того не зная, вывел его на утоптанную тропу. Пройдя еще немалое расстояние, Давид увидел наконец бледный свет между деревьями. Он подождал, пока лесник исчез, и лишь тогда вышел из леса.

Тропа расширилась, превратилась в дорогу, стала петлять среди полей и в конце концов привела к деревне. Давид подошел к первому же дому и постучал. Дверь открылась. У порога стояла женщина. Давид смотрел на нее и молчал. Она тоже смотрела на него и не говорила ни слова.

— Заходи, — сказала она наконец.

Это было похоже на рассказ Иоселе. Женщина действительно не задавала ему никаких вопросов. Как будто знала, кто стоит перед ней. Она просто посадила его за стол и дала ему большой кусок хлеба и стакан молока. Он ел с жадностью. Он уже не помнил, когда в последний раз ел хлеб и пил молоко. В углу комнаты маленький мальчик играл двумя деревянными палочками. Женщина присела возле него. «Юрек», — сказала она и стала кормить мальчика с ложечки.

— Кто там пришел? — послышался мужской голос.

— Мальчик, — сказала женщина.

Ее муж вошел в комнату и задумчиво посмотрел на Давида.

— Хочешь остаться у нас и помогать мне по хозяйству? — спросил он после долгого молчания.

— Да, — сказал Давид.

— Кончай есть, и я дам тебе работу.

Давид кончил есть и остался сидеть у стола. Крестьянин вскоре вернулся. На этот раз он был в плаще и в сапогах. Он вывел Давида во двор, открыл дверь склада, набитого бутылками самого разного размера и цвета, и вошел с ним внутрь.

— Расставь для начала эти бутылки по полкам, — сказал он. — Расставь красиво, по размеру и по цвету.

Давид кивнул.

Крестьянин вышел и закрыл дверь.

— Я прикрою, чтобы никто не мешал тебе работать, — сказал он снаружи.

Давид занялся работой и тут услышал скрежет, как будто снаружи закрывали замок. Он испугался и подбежал к двери. Между досками сарая была узкая щель, и он осторожно выглянул в нее. Сначала он ничего не увидел, но потом в его поле зрения появился хозяин дома. Он толкал перед собой мотоцикл. Когда мотоцикл завелся, мужчина сел на него и выехал со двора. Давид бросился к двери и увидел, что она заперта. Он попробовал открыть ее силой, но дверь не поддавалась, как будто на нее навесили замок. Давид понял, что его поймали в ловушку. Его охватил безумный страх. Он начал колотить в стену, точно животное, попавшее в западню. Он кричал и бил ногами бутылки. И вдруг он услышал женский голос снаружи:

— Подожди минутку, я тебе открою!

Послышались громкие удары топора. Женщина сбила замок с двери, распахнула ее и крикнула:

— Беги, мальчик, беги!

И он побежал.

Он снова вернулся в лес. Деревья шумели как-то по-доброму, и Давиду даже почудилось, что лес хвалит его за возвращение. Это был тот же лес, который он покинул утром, но сейчас он показался Давиду совершенно другим. Сейчас это был их лес — его и Иоселе. Тот лес, который хранит и спасает. Впервые с тех пор, как он встретился здесь с еврейскими ребятами, Давид почувствовал, что не боится леса. Теперь он любил его. Он еще долго продолжал бежать и бежать, пока не оказался в самой густой и дикой лесной чаще.

С того дня он начал по-настоящему жить в лесу. Это были долгие недели. Все это время он спал на деревьях. Постепенно Давид научился карабкаться на них со скоростью обезьян. Он взбирался, спускался и перепрыгивал с дерева на дерево, держась только за ветки, как настоящая обезьяна. Поношенные туфли давно развалились, и он их потерял, но зато кожа на ступнях стала такой грубой, что он мог всюду бегать босым, даже не чувствуя, на что наступает. Он подглядывал из кустов за лесными животными и постепенно научился у них ходить совершенно беззвучно. Ему часто приходилось продираться через колючие кусты, и от этого на руках и ногах появлялись царапины. Иногда эти царапины гноились, и тогда он сам их лечил. Он прокалывал гнойную головку сосновой иголкой, выдавливал гной, а потом немного мочился на рану.

Днем он не думал о своих товарищах и не чувствовал одиночества. Он был слишком занят поиском пищи и воды. И потом, он все время наблюдал за всем, что происходит вокруг, приглядывался к животным и птицам, к их движениям и голосам. Но по ночам, когда Давид забирался спать на очередное дерево, к нему возвращались воспоминания. Он думал об Иоселе, об Янкеле. О своей маме. Даже об Ионе-сапожнике. Иногда его будил крик какого-нибудь зверя или ночной птицы, и он в испуге просыпался.

Он не вел счет времени, просто проживал день за днем, час за часом, от утра до вечера. По утрам он вылизывал росу, после дождя пил воду из луж и ел лесные ягоды. В своих блужданиях по лесу он однажды пришел к ручью, похожему на тот, где он впервые встретил ребят, и с тех пор возвращался к нему каждый вечер, держась направления с помощью мха на стволах деревьев.

У него не было рогатки, но однажды он решил поохотиться с помощью камней. Он достал несколько камней со дна ручья, приготовил толстую палку, нашел маленькую прогалину, сел там на землю и оперся спиной о дерево. Так он сидел неподвижно и ждал, и через некоторое время на поляне стали появляться какие-то маленькие зверюшки. Они появлялись и исчезали. Давид не верил, что сумеет попасть в них камнем, но они его забавляли. Иногда какой-то из этих зверьков — то ли мышь, то ли что-то похожее — задерживался на минутку и с опаской смотрел на сидящего человека, пробовал обнюхать его издалека и тут же исчезал. Потом на поляну вышла олениха с олененком. Она посмотрела на Давида и немного постояла, размышляя, наверно, что это за существо и почему оно сидит без движения. А потом оба они — и олениха, и олененок — разом исчезли среди деревьев в невидимом прыжке. Давид продолжал сидеть.

Вслед за оленями на поляну вышли дикие кабаны с детенышами. Кабаны очень походили на деревенских свиней, но были покрыты шерстью. А их самцы с торчащими из пасти клыками выглядели совсем страшно. Давид не стал дожидаться, заметят ли они его, и побыстрее забрался на дерево.

Потом он снова спустился и вернулся на свое место, и тогда на поляне появился еж. Давид ударил его палкой, но еж свернулся клубком и выпустил иголки. Давид не хотел уступать. Он положил свою палку поперек ежа, оперся на ее концы и изо всех сил прижал зверька к земле. Еж задергал головой и ногами, а потом затих. Давид перевернул его и отрезком бутылки вскрыл ему живот. «Какой замечательный подарок сделал мне Иоселе этой бутылкой», — с благодарностью подумал он. Ему очень не хватало Иоселе и их ночных разговоров. Вечером он нашел укрытое место, разжег там маленький костерок, воткнул в ежа ветку и подержал его над огнем. Иголки сгорели, и ежа теперь легче было разрезать на куски. Эти куски Давид зажарил на костре.

Потом он пережил несколько голодных дней, прежде чем ему удалось снова поохотиться. На этот раз он попал камнем в белку. Он разбил ей голову, содрал с нее шкурку и не смог дождаться вечера — вычистил внутренности, сполоснул тушку в ручье и тут же стал отрывать зубами куски сырого мяса. Он снова вспомнил Иоселе и подумал, что теперь он уже не так уверен, что не съест улитку, если будет очень голоден.

— Ты что тут делаешь, малыш?

Давид даже вздрогнул, так давно он не слышал человеческого голоса. Он оглянулся. За ним стоял неслышно вышедший из чащи человек. Давид сразу узнал его. Это был лесник, которого он не раз уже видел издали среди деревьев. Но Давид всегда прятался при таких встречах, и теперь лесник увидел его впервые.

— Ем малину, — подумав, сказал Давид.

— Это я вижу.

Лесник внимательно разглядывал его. Давид был бос, как все крестьянские дети летом. А одет, как бездомный сирота.

— Где твои родители?

— У меня нет родителей.

— А из какой ты деревни?

Давид пожал плечами.

— Ты еврей, что ли?

— Нет.

— Как тебя зовут?

— Юрек, — ответил Давид без колебаний. Как того ребенка у женщины, спасшей его из сарая.

— Как твоя фамилия?

— Я не помню.

Лесник подумал минуту, что-то взвешивая в уме, и наконец сказал:

— Моя сестра ищет паренька, чтобы пас коров и овец.

Давид не знал, что ответить. Он хорошо помнил, как его предательски закрыли в том сарае с бутылками. Но он истосковался по людям. А этот человек улыбался, и его улыбка была хорошей. Она вызывала доверие. Давид колебался. Может быть, этот лесник особенный? Может быть, он не выдает еврейских детей немцам?

— Смотри, малыш, когда наступит осень, ты здесь умрешь, в лесу, от холода и голода. Я знаю, что говорю. А хозяйство моей сестры находится вдали от деревни. Ты там будешь в безопасности.

Давид хотел сказать, что он и здесь в безопасности, но промолчал. Он понял, что лесник уже догадался, кто он такой. И все-таки он его приглашает. А ведь мог схватить его намного раньше, когда неслышно подошел сзади.

— Дом моей сестры стоит близко к лесу, — добавил лесник. — Если что, ты всегда сможешь вернуться сюда.

— Хорошо, — сказал Давид и поднялся. — Я согласен.

Он шел следом за лесником. Когда впереди появился свет, мерцавший среди деревьев, он решил, что они уже достигли опушки леса. Но нет, это была всего лишь большая поляна, на которой стоял дом лесника. Навстречу им выбежала собака, виляя хвостом, а за ней следом вышла молодая женщина с ребенком.

— Кого это ты привел? — спросила женщина.

— Работника для сестры.

— Как тот, что был у нас раньше?

— Что-то вроде того.

— Иди, мальчик, — сказала женщина, — я дам тебе поесть.

Давид жадно съел миску картошки, приправленной салом и жареным луком.

В комнате никого не было. Большая буханка хлеба лежала на столе. Кто-то уже отломал от нее кусок, и Давид набросился на буханку, хотя не знал, для него ли положили этот хлеб. Даже наевшись до отвала, он все еще не мог остановиться. Под конец он отломал большой кусок и спрятал его в карман. Тем временем лесник вывел лошадь, оседлал ее и пришел за ним в комнату.

Они ехали недолго. У сестры лесника было маленькое хозяйство на самом краю большого картофельного поля. Лес и вправду был очень близко. Две собаки с лаем выбежали им навстречу, но тут же успокоились и начали их обнюхивать. Из жилого дома вышла женщина. Лесник слез с лошади, обнял сестру, шепнул ей что-то на ухо и снял Давида на землю. Собаки обнюхали и его. Давиду стало страшновато.

— Не бойся, это добрые собаки, — сказал лесник.

Рядом с жилым домом стояло несколько хозяйственных построек. Одна служила овчарней, в другой был коровник. Между ними располагался амбар. Перед домом росли фруктовые деревья и тянулись овощные грядки. По двору бегали куры. Тут же лежала свинья и кормила своих детенышей.

— Подожди меня здесь, — сказала женщина и вошла с братом в дом.

Давид остался во дворе с собаками.

Он вынул из кармана хлеб и начал медленно-медленно его жевать. Собаки подошли к нему, заинтересованные запахом хлеба. Давид не знал, едят ли собаки хлеб. На всякий случай он раскрошил кусочек, покатал между пальцами, сделал из него шарик теста и подал одной из собак. Собака понюхала хлеб и попробовала взять его прямо из пальцев. Давид испугался, что она его укусит, и выронил катышек, но собака подхватила его на лету, прежде чем он упал на землю. Вторая собака тут же подошла получить свою долю. На этот раз Давид отважился держать хлеб, пока собака возьмет его из пальцев. Собака сделала это с большой осторожностью. Давид продолжал есть хлеб, время от времени отрывая кусочек и протягивая его собакам. «Это добрые собаки», — повторял он про себя слова лесника. Потом отважился, протянул руку и коснулся головы одной из них. Другая тут же подбежала приласкаться тоже.

Лесник с сестрой вышли из дома. Мужчина надел свою форменную фуражку, повесил ружье через плечо, сел на лошадь и перед тем, как выехать со двора, кивнул Давиду.

— Веди себя хорошо! — крикнул он.

Сестра помахала ему на прощанье. Потом позвала Давида и повела его в коровник. Собаки побежали следом. В коровнике стояли три коровы. Еще две маленькие телки лежали на соломе. Женщина показала Давиду, как наполнять кормушку сеном и где закрывать, чтобы коровы не вышли наружу.

— А теперь повтори все, что я сказала.

Давид с честью выдержал экзамен.

Женщина взяла ведро и села доить. Давид стоял и смотрел, как она работает.

— Принеси мне кружку. Она висит вон там, на стене, — и мотнула головой.

Давид снял жестяную кружку с ржавого гвоздя и принес ей. Женщина наполнила ее молоком и дала ему:

— Пей, мальчик. Как тебя зовут?

— Юрек, — сказал Давид, с жадностью отхлебывая теплое молоко.

Когда он кончил, женщина послала его спосолоснуть кружку под краном и повесить обратно.

— А почему вы не доите эту толстую корову?

— Она толстая, потому что у нее внутри теленок. Скоро она отелится, и тогда у нее снова будет молоко.

Из коровника они прошли в овчарню. Там стояли четыре овцы. Увидев хозяйку, они начали блеять. Женщина показала Давиду, как кормить овец, а потом вывела его во двор, к колодцу, и научила доставать воду. Круглый и очень глубокий колодец окружала кирпичная ограда. Вверху его прикрывал навес на двух столбах, а под навесом было подвешено длинное деревянное бревно, которое вращалось на оси с помощью железной ручки. Намотанная на бревно длинная веревка спускалась в колодец. Женщина наклонилась над колодцем и крикнула. Ее крик вернулся эхом. Давид поднялся на кончики пальцев и тоже крикнул внутрь колодца:

— А-а-а-а!

Его крик тоже вернулся к нему. Женщина улыбнулась Давиду, и он ответил ей улыбкой. Она показала ему, как поднимают воду, но Давид был слишком маленьким, чтобы повернуть ручку на целый оборот. Однако он не огорчился. Он оглядел двор, нашел деревянный ящик, встал на него и поднял ведро из колодца. «Молодец», — похвалила его женщина и вылила воду в корыто для коров. Она повторила это три раза, а потом велела Давиду наполнить таким же образом корыто для овец.

— Хорошо, — сказала она. — Ты будешь спать здесь, а завтра я научу тебя, как выгонять коров и овец на пастбище.

Давид оглядел овчарню:

— А где я буду здесь спать?

— Собери немного сена и устрой себе место, — сказала хозяйка.

Она позвала за собой собак и оставила его наедине с овцами. Давид сделал себе постель, как она сказала. Солома не очень отличалась от той, которой его мама наполняла дома матрацы.

Ночью он проснулся от шума дождя. Холодный ветер врывался в овчарню через открытые окна. Недолго думая, он нащупал дорогу к овцам и лег между ними.

Когда женщина разбудила его, стоял ясный, залитый солнцем день. Только лужи во дворе напоминали о ночном дожде. Он пошел за ней в коровник, и во время дойки она, как и накануне, сделала ему знак принести жестяную кружку и наполнила ее молоком. Кончив работу, она повесила на его плечо сумку, дала в руку длинную палку, показала, как выгоняют овец и коров со двора, и пошла с ними на пастбище. Две собаки присоединились к ним.

Далеко идти не пришлось — вскоре они вышли на просторный луг.

— Ты должен следить, чтобы наши коровы и овцы не заходили на поле соседа, — объяснила она ему. — Это всё. А когда увидишь, что солнце садится, возвращайся с ними обратно.

— Как?

— Скажи им: «Домой!» Тогда ты увидишь, что они знают дорогу лучше тебя.

Она показала на сумку, которую перед этим повесила ему на плечо, и сказала:

— Еду, которую я тебе положила, съешь в полдень.

— Как я узнаю, что уже полдень?

Она засмеялась:

— Когда солнце будет в самом высоком месте на небе. Ты скоро научишься узнавать. А когда вернешься вечером, будешь ужинать со мной.

Женщина позвала собак.

— Когда ты с ними подружишься, сможешь брать их с собой на выгон, — сказала она перед уходом.

Давид не стал дожидаться, пока солнце подымется высоко в небе, и сразу посмотрел, что она дала ему в сумке. Там были полбуханки хлеба, бутылка воды и брынза, завернутая в обрывок газеты. Он отломил себе по куску хлеба и брынзы, но оставил достаточно, чтобы не проголодаться в течение дня.

Работа была нетрудной. Давид не боялся овец, но его пугали коровы. Тем не менее, когда они начали брести в сторону соседского поля, он встал на их пути, стал кричать на них и размахивать большой палкой. К его большому удивлению, коровы послушались и вместо того, чтобы забодать его и идти себе куда хочется, покорно вернулись на луг.

Весь тот день Давиду не приходилось скучать. Он лежал в траве и с интересом смотрел, как коровы едят, подбирая траву языком. Он был потрясен, обнаружив, что у коров нет верхних зубов. Овцы, в отличие от них, ели губами и зубами, как человек, который ест прямо из тарелки. Потом он начал исследовать, что происходит в стебельках травы, на которой он лежал. Здесь ползали жучки, муравьи и другие маленькие насекомые. Эта крошечная жизнь в луговой траве была совершенно непохожей на ту, что копошилась на подстилке из листьев и иголок, которая покрывала влажную землю в лесу. Он приподнялся при виде пестрой бабочки, которая взлетела рядом с ним, но не попытался ее поймать — испугался, что повредит ей крылья. Зато он пробовал ловить стрекоз, но не преуспел в этом.

Какое-то время Давид с любопытством следил за двумя мальчиками-пастухами, которых видел издалека, и подумал, что со временем сумеет, быть может, познакомиться с ними и даже подружиться. Один из них пас несколько коров, а другой — стадо овец. Неподалеку от него сидела девочка, которая показалась ему того же возраста, что и он сам. Она стерегла двух коров, привязанных веревкой к воткнутому в землю шесту.

Когда солнце, большое и красное, зашло в облака, покрывшие небо, Давид поднял палку и позвал:

— Домой!

И что интересно — коровы подняли головы, ответили ему: «Му-у-у-у» — и действительно пошли домой. А овцы двинулись за ними следом.

Когда они вошли во двор, собаки гавкнули было несколько раз, но тут же бросились ему навстречу, виляя хвостами. Женщина напоила коров и послала его напоить овец. Когда он вернулся в коровник, она уже кончила доить. Она велела ему помыть лицо и руки в корыте и повела домой. В доме была всего одна комната, как и у них в Блонье. В печи горел огонь, что-то варилось в горшке. Комнату наполнял аппетитный запах.

Женщина посадили его за стол и наполнила две тарелки. Яичницу и лапшу он узнал, но к лапше было примешано что-то незнакомое желто-оранжевое.

— Это тыква, — сказала женщина, увидев его удивление. — Ты не знаешь, что такое тыква?

— Нет, — сказал Давид.

— Я потом покажу тебе в огороде.

Она полила всю еду сметаной и поставила перед ним кружку молока.

— После еды дай мне твою одежду, — сказала женщина. — Я ее постираю. А пока она просохнет, дам тебе взамен что-нибудь другое.

Она дала ему взрослую ночную рубаху. Давид вынул из карманов светящуюся бабочку и осколок стекла, служивший ему ножом, снял свою одежду и натянул рубашку.

Утром женщина сказала ему:

— Я сожгла твою одежду. В ней было так много вшей, что она, наверно, могла бы ползти сама собой, если ее положить на землю.

Она дала ему большую рубашку, у которой были обрезаны рукава, и мужские штаны, которые она подкоротила, собрала в поясе и перевязала веревкой.

«Сейчас я одет точно как Иоселе», — подумал Давид.

Он отправился на пастбище в новой одежде. Спустя какое-то время он решил познакомиться с ребятами-пастухами, но стоило ему немного отойти, как его коровы сразу повернули к пшеничному полю. Пришлось быстро вернуться. Сегодня там опять сидела девочка с двумя коровами, привязанными к шесту. Ее коровы шли по кругу и щипали траву. Она сидела совсем недалеко, но все же это была всего только девочка.

Прошло всего несколько дней, а Давид уже стал настоящим пастухом. Он научился понимать коров и овец: что они говорят, чего хотят, почему вдруг встряхивают головой и кто та овца, за которой идут все остальные, куда бы она ни повернула. Порой, когда ему надоедало на пастбище, а солнце садилось слишком медленно, он хватал эту главную овцу за ухо и вел домой. Тогда ее подруги шли за ними, а когда коровы видели, что овцы идут домой, они тотчас присоединялись к ним. Если Давид приходил рановато, сестра лесника не ругала его. Но однажды он пришел так рано, что она рассердилась и не позвала его есть с собою, а вынесла ему еду в овчарню. И в тарелке была только картошка. Больше Давид так рано не возвращался.

Иногда он просыпался утром еще до того, как она приходила его разбудить. Может быть, из-за крика петухов. Может быть, потому, что овцы, поднимаясь, толкали его. Или собаки пришли с восходом солнца поиграть с ним. Однажды, когда Давид вышел во двор и вытащил из колодца ведро воды, чтобы умыться, он вдруг увидел большого мужчину, который выскочил из дома и побежал в лес.

Он не спросил ее об этом человеке.

Но он не мог не замечать девочку с двумя коровами. Ему казалось, что и она поглядывает на него. Он пробовал позвать ее, но она не отзывалась на крик. В конце концов их свели собаки. Уже какое-то время они ходили с ним на пастбище, и Давид научился с ними играть. Они боролись и катались в траве. Девочка с любопытством смотрела на эти игры.

Потом случился такой день, когда она показалась ему особенно занятой. Она переходила с места на место, то и дело ложилась на траву и вглядывалась в даль. «Странно, — удивлялся Давид. — Ведь, кроме птичек, которые летают туда-сюда, там совсем не на что смотреть. Что она там видит?» В полдень девочка зажгла небольшой костер. Она, казалось, что-то пекла там в углях, потому что потом и на самом деле уселась есть. «Это, наверно, картошка», — решил Давид. Собаки понюхали воздух и помчались к ней. Давид позвал их, и они вернулись обратно. Тогда девочка позвала их к себе, и они снова побежали к ней. Так началась игра, которая продолжалась несколько минут. Потом девочка крикнула ему издали:

— Рыжий, что тебе дали с собой?

— Брынзу и хлеб, — ответил Давид.

— А у меня есть кое-что получше!

— Что же у тебя? — спросил он.

— У меня печеные птицы!

Теперь Давид понял, почему его собаки так охотно бегут на ее зов.

— И ты их даешь собакам?

— Нет, только кости.

— А мне немного дашь?

— Дам, иди сюда!

Давид хотел было перейти к ней, но как только отошел, его коровы повернули головы в запретном направлении. А овцы не обратили на него никакого внимания. Овцы были заняты едой. «Коровы умнее овец», — подумал Давид.

— Я не могу, — крикнул он. — Коровы пойдут на пшеницу.

Девочка пришла сама. Она принесла с собой несколько малюсеньких печеных птичек и села рядом с Давидом.

— Как ты их поймала?

— А ты не знаешь?

— Нет.

— Научить тебя?

— Да.

— Что ты мне дашь?

Давид подумал минутку.

— У меня ничего нет.

— Как тебя зовут?

— Юрек.

— А меня Мариша. Ты родственник пани Новак?

— Нет.

— Тогда что?

— Ее брат нашел меня в лесу.

— Что ты там делал?

— Я там просто был.

— А где твои родители?

— Умерли, — сказал он, и у него сжалось сердце.

А вдруг они на самом деле не умерли? Можно ли говорить о живых людях, что они умерли? Вдруг они могут из-за этого умереть? Он ведь не знает, что случилось с мамой, с отцом, с его братьями и сестрами? Давид задумался. Ему стало грустно.

Девочка почувствовала это.

— Я понимаю, — сказала она. — Мои родители тоже умерли, и тогда меня отправили к дядьям, которые живут в этой деревне. Они своих детей посылают в школу в городе, и только меня они посылают с коровами в поле. По вечерам я должна прислуживать им за столом и мыть потом посуду, а их дочка высовывает мне язык. А в воскресенье они не берут меня в костел и опять посылают на пастбище. Тебя пани Новак берет с собой в костел?

— Нет.

— И еще у моих дядьев все спят дома в кроватях.

— А ты?

— Я сплю в коровнике.

— А я в овчарне. Когда холодно, я люблю спать между овцами.

— У моих дядьев нет овец. Только коровы и свиньи. И еще куры. Ладно, я научу тебя просто так. Покажу, как охотиться на маленьких птичек и запекать их в костре.

— Запекать я умею, — сказал Давид. — Когда я был в лесу, мой товарищ тоже охотился на птиц, только с рогаткой. А ты как охотишься?

— Где он сейчас, твой товарищ?

Давид пожал плечами:

— Ушел и не вернулся.

Девочка распустила косу и вырвала из нее два длинных волоса. Положила их рядом на траву, завязала на конце каждого маленькую петельку и закрепила эти петельки узелками. Потом она протянула каждый волос через петельку. Получилась большая волосяная петля, которую можно было затягивать и распускать.

— Видишь? — сказал она. — Кладем волос на траву, так чтобы петля была раскрыта и хорошо расправлена. Второй конец крепко привязываем к какому-нибудь стебельку потолще. Рассыпаем вокруг петли хлебные крошки, и тогда птички подходят поклевать. Они ведь глупые и не видят волос. А когда какая-нибудь из них ступит в петлю и подвинет ножкой, петля сразу затянется, и она уже не может улететь. Не веришь? Когда мы были маленькими, мой старший брат каждый день ловил такими петлями много-много маленьких птиц, и у нас было что есть. Скворцов он ловил, и дроздов, и зеленушек, и воробышков, я даже не знаю, как их всех зовут.

— Он делал все эти петли из твоих кос?

Она рассмеялась:

— У меня тогда не было кос, глупый. Сколько тебе лет?

— Наверно, девять.

— А мне двенадцать, — сказала она с гордостью. — Он брал волосы из хвоста нашей лошади.

— А где твой брат сейчас?

— Там же, где мои родители. В раю. Они все умерли, я же тебе сказала. Знаешь, почему я такая добрая с тобой? Потому что ты тоже сирота, как я.

Они вышли на середину поля. Собаки побежали за ними. Девочка положила две свои волосяные петли рядом на траву, расправила каждую и завязала второй конец вокруг стебелька, почти у самой земли. Потом вынула из кармана юбки хлебные крошки и рассыпала их вокруг:

— Вот так. А теперь давай вернемся к твоим коровам и овцам.

Они сели и стали наблюдать. Несколько птичек уселись на траву и принялись клевать крошки. Одна из них ступила ногой в петлю, затянула ее на себе и стала бить крылышками, пытаясь взлететь. Девочка поспешила к птичке, а Давид за ней. Когда он подбежал, Мариша уже держала в руке добычу. Она сняла с ее ножки петлю и выпустила птицу в воздух. Потом подобрала с травы вторую петлю.

— Теперь ты понимаешь?

Давид понял. Но как ему сделать такие петли, ведь у его хозяйки нет лошадей?

— Дашь мне немного своих волос? — спросил он.

— Дам. Но мы можем охотиться вместе.

На следующий день они несколько часов занимались ловлей маленьких птиц. Когда их набралось достаточно, Мариша приготовила ветки для костра, но, к удивлению Давида, не стала его зажигать.

— Что, у тебя нет спичек? — спросил он. — Я могу тебе дать.

— У меня есть спички, но я хочу показать тебе, как еще можно зажигать огонь.

Она достала из кармана выпуклое стекло и присела около веток. Потом подставила стекло под солнце, и оно собрало солнечные лучи в маленькую яркую точку прямо на сухом листке. Давид увидел, как над этим листком появился дым, а потом листок вдруг загорелся, вспыхнуло маленькое пламя. Мариша добавила еще несколько сосновых иголок, и через несколько минут ее костер уже горел вовсю.

— Как это получилось? — удивился Давид.

— Это такое стекло, — сказала Мариша.

— Дай мне его на минутку.

— Подожди, сначала положим птиц в костер.

Мариша дала ему нож. Давид отрезал птицам головы и вычистил внутренности, а она обмазала каждую птицу грязью. Потом она зарыла эти комочки в угли, и они уселись ждать.

— Когда-то мы шли с братом по лесу и нашли сумку, — сказала она. — В этой сумке лежали книга, тетрадь и три таких выпуклых стекла. В книге были рисунки всяких бабочек, муравьев и жучков. Мы не знали, что делают с такими стеклами, но когда принесли сумку домой, отец сказал, что это сумка учителя, который рассказывает в школе про природу. Он показал, что можно сделать с таким стеклом. Не только огонь. Это стекло все увеличивает — кончики пальцев, травинку, маленького муравья, что угодно.

— Дай мне его на минутку… — попросил Давид.

Первым делом он попробовал зажечь огонь, как это сделала Мариша. Но ему почему-то не удалось.

— Не так, — сказала Мариша. — Нужно сделать так, чтобы солнечный зайчик, который выходит из стекла, был очень-очень маленьким.

Она показала ему, как это сделать.

— Что ты хочешь за него? — спросил Давид.

— А что у тебя есть?

Давид вынул из кармана брошку-бабочку. Она поглядела на нее, покрутила в пальцах, приколола к платью, а потом вернула ему:

— Нет.

— Ты не понимаешь. Она светится ночью. Если днем положить ее немного на солнце, эта бабочка возвращает тебе свет, который собирает за день, и светится в темноте.

— Я возьму ее домой и посмотрю. Если ты не обманываешь, я с тобой поменяюсь.

Они вытащили печеные комочки из костра, покатали их в траве и разломали. Птички были готовы. Они сели есть. Давид принес свою бутылку воды. Мариша пила, не касаясь губами горлышка. А когда он стал пить, она заметила:

— Так не пьют. Не нужно касаться губами, если ты пьешь с кем-то другим. Разве ты не знаешь?

Давид не знал.

— Ты должен вливать воду в рот, не касаясь бутылки.

Он попробовал, и у него получилось. Мясо с хлебом и водой показались Давиду царской пищей.

— С ними много возни, с этими птичками, — сказала Мариша. — Но нам все равно нечего делать, а я очень люблю печеных птиц…

— Я тоже, — сказал Давид.

— Я бы хотела быть мальчиком и охотиться на куропаток, — сказала она.

— А как за ними охотятся?

— С рогатками.

— Куропатки больше этих птиц?

— Конечно. Они больше, чем голуби. Я тебе покажу завтра утром.

— А что, их нельзя ловить волосяной петлей?

— Нет. Они слишком сильные. И даже конским волосом нельзя.

Когда они встретились наутро, Мариша дала ему увеличительное стекло.

— Твоя бабочка и правда светилась ночью, — сказала она.

И еще она принесла ему большой кусок колбасы.

— Я украла, — сказала она. — Я дам тебе половину, если ты будешь играть со мной.

Давид согласился:

— В какую игру?

— Давай сначала поедим.

Когда они поели, она привела его к тропинке, которая отделяла луг от пшеничного поля, села на землю и показала ему игру в камешки. Мариша подбрасывала их и снова ловила с поразительной скоростью.

— Это игра для девочек, — сказала она. — Но какая разница?

Давид тоже попробовал подбрасывать и ловить, но это оказалось трудно. Камешки падали куда угодно, только не ему в руку.

— Нельзя научиться за один раз, — пожалела его Мариша. — Нужно играть раз за разом, и тогда ты научишься.

Она стала показывать ему, как ловить камешки, и у нее задралась юбка.

— Противный! Чего ты подсматриваешь? — крикнула она.

— Ничего я не подсматривал, — растерялся Давид. — Ты просто сама так сидела, что я увидел.

— Если бы я была богатая, ты бы у меня ничего не увидел.

— Почему?

— Потому что тогда бы я носила трусы, как настоящая пани. Но раз ты у меня подсмотрел там, ты за это сейчас должен снять штаны и показать мне у себя.

Давид пожал плечами и согласился. Она посмотрела и сказала с удивлением:

— У тебя там не так, как у других мальчиков.

Давид испугался. Он забыл, что ему нельзя снимать штаны перед другими людьми.

— Никому не рассказывай, ладно?

— Хорошо, — сказала Мариша.

Она не хотела ловить птиц каждый день. Когда ей хотелось просто полежать на солнце, она давала Давиду несколько волосков, чтобы он ловил сам. Мариша следила за его коровами и овцами, а он охотился, разжигал костер и готовил птиц. А однажды она ему помогла. С его толстой коровой, которую не доили, случилось что-то странное. Из нее сзади стала выливаться какая-то жидкость. Давид уже давно заметил, что в последнее время ее вымя все больше растет и раздувается, но хозяйка опять сказала, что у этой коровы не будет молока, пока она не отелится. Он не совсем понял тогда, что значит «отелится». А сейчас, увидев, как из этой коровы выливается жидкость, он подумал, что она умирает. Он закричал Марише, чтобы она бежала на помощь. Она прибежала и успокоила его:

— Она телится, глупый, разве ты не видишь?

— Что значит «телится»? — спросил Давид.

— Это значит, что из нее сейчас выйдет теленок.

Давид был потрясен, когда увидел маленькие ноги. Мариша велела ему держать одну из них. Сама она взялась за другую, и они вместе начали тянуть. Корова стонала и пыхтела, а потом из нее появились нос и рот и вдруг вышла вся голова с глазами и ушами. Давид не верил своим глазам. Он был взволнован и испуган одновременно.

Когда вышла вся голова, они потянули еще раз, и новорожденный теленок вышел из матери со звуком пробки, которую вытащили из большой бутылки.

— Что теперь будет? Как я заберу ее домой? — с тревогой спросил Давид.

— Не беспокойся, — сказала Мариша. — Теленок скоро встанет на ноги и дойдет сам.

Две другие коровы пришли посмотреть и понюхать. Одна из них даже пыталась облизать теленка, но корова-мать прогнала ее. Прошло немного времени, и теленок действительно начал подниматься. Сначала ножки у него дрожали, но еще до захода солнца он сам подошел к матери, нашел ее вымя и начал сосать.

Давид не отходил от коровы и теленка. Он был взволнован и возбужден всем увиденным.

— Ты что, ни разу не видел новорожденного? Ни собаку, ни кошку, ни овцу?

— Нет, — сказал Давид. — Один раз, в лесу, я видел козленка, который только что родился, но я не видел как.

— Сказать тебе что-то?

Он посмотрел на нее с любопытством.

— Дети тоже так рождаются, — торжественно сказала она.

Давид прыснул со смеху:

— Какие глупости ты говоришь!

— Я тебе говорю. Поэтому у мальчиков это, как у тебя, а у девочек это, как ты подсмотрел у меня.

Давид внимательно посмотрел на нее и увидел, что она говорит всерьез.

— Дети попадают к мамам в живот, как этот теленок, а потом они там растут. А ты знаешь, как они попадают в живот?

Давид не знал, и Мариша объяснила ему.

— Ты совсем сошла с ума, — сказал Давид.

— Ты что, ни разу не видел, как пес скачет на собаке? Или козел на козе? Вот пани Новак поведет свою корову на случку, тогда ты мне поверишь.

— Нет, про собак я знаю, — сказал Давид. — Я видел такое у собак в Блонье. Но ведь люди — не собаки и не коровы.

Мариша пожала плечами:

— Поймешь, когда вырастешь. Я тоже сначала не хотела верить.

Каждое воскресенье его хозяйка, пани Новак, наряжалась с утра и шла в церковь. Иногда она останавливалась перед уходом и смотрела на Давида, как бы раздумывая, не взять ли его с собой. Но одно воскресенье проходило за другим, а она так ничего и не решала. Иногда к ней приходили в гости несколько соседок. Давид обычно прятался, когда видел, что они идут в гости, но иногда они замечали его во дворе или в коровнике.

— Брат привел его ко мне, — объясняла она им. — Сирота. Его зовут Юрек.

Некоторые соседки улыбались ему, но одна старуха всегда смотрела на него косо, и как-то раз он услышал, как она говорит:

— Барбара, почему ты не приводишь его в костел? Может быть, его вообще нужно окрестить…

— Я поговорю об этом с ксендзом, — ответила пани Новак.

Этот разговор встревожил Давида.

И еще одно тревожило его и очень мешало. У него на теле появились места, которые очень чесались и раздражали его. Он не знал, от чего это — от грязи или от вшей. Сначала чесались только руки, вдоль пальцев. Когда он рассматривал их при солнечном свете, ему казалось, что он различает под кожей какие-то тонкие белые узоры. Хозяйка осмотрела его и сказала, что у него чесотка. Она объяснила ему, что такую чесотку вызывает маленькое насекомое, которое роет себе канальцы под кожей.

— Против этого есть черная мазь, — сказала она. — Я спрошу у соседок.

Но она не успела достать для него мазь.

На закате этого дня Давид, как обычно, вернулся с пастбища и накормил коров перед дойкой. Внезапно собаки разразились злобным лаем и выбежали на дорогу, ведущую к их двору. Сразу же вслед за этим Давид услышал звук приближающейся машины.

— Едут забирать скот, — сердито сказала хозяйка. — Беги, спрячься в амбаре, а я запру собак, а то как бы они их не убили.

Давид укрылся в амбаре, а она поймала собак и заперла их в доме. Во двор въехал небольшой военный грузовик с двумя немецкими солдатами. В руках у них были списки. Они вытащили из овчарни одну овцу. Давид следил за происходящим через щель между досками. Они забрали как раз его любимую главную овцу. Потом один из солдат залез на грузовик, чтобы привязать там овцу, а другой пошел с женщиной в сторону коровника. Он услышал, как немец спрашивает женщину:

— Где еврейский мальчик?

— У меня нет еврейского мальчика.

— Мне сказали в деревне, что у тебя есть, — настаивал немец.

Давид дождался, пока они вошли в коровник, и тогда выбежал из амбара, подбежал к частоколу, перепрыгнул через него и побежал по дороге, которая шла вдоль картофельного поля и уходила в лес.

Тем временем немец потащил одну корову из коровника. Но корова вдруг вырвала у него из рук веревку и побежала прочь. Немец пытался ее догнать, ругался и кричал и, когда бежал за ней, внезапно заметил Давида. Сначала он бросился в его сторону, но сразу понял, что расстояние между ними слишком велико и мальчик скроется в лесу раньше, чем он сумеет его поймать. Поэтому он бегом вернулся к грузовику, уже издали крича своему напарнику, чтобы тот заводил мотор. Он вскочил на подножку, и они помчались за мальчиком. Но тот как сквозь землю провалился.

Услышав крики за своей спиной, Давид обернулся и увидел бегущую корову и немца, который гнался за ней, крича и ругаясь. И вдруг немец остановился и посмотрел в его сторону. Прятаться было уже поздно. Давид продолжал бежать. Когда он снова обернулся, то увидел одну лишь корову. И тут же услышал звук зарычавшего мотора. Давид не колебался ни секунды. Он сбежал с тропинки в поле, бросился на землю и пополз между высокими и густыми картофельными кустами.

Грузовик въехал на проселочную дорогу, миновал то место, где спрятался Давид, достиг обработанного участка между полем и лесом и там остановился. Один из немцев спрыгнул и пошел через поле. Он шел медленно-медленно, проверяя каждый ряд кустов. Второй немец заглушил мотор, поднялся на кузов грузовика и стал осматривать поле сверху.

Давид слышал, как машина проехала мимо него и остановилась у края леса. Он продолжал ползти. Не поднимая головы, он видел сквозь кусты картошки верхушки деревьев. Он хотел подобраться как можно ближе к лесу, а потом вскочить и побежать что есть силы. Он старался ползти осторожно, чтобы не потревожить ни один стебель. На его счастье, дул слабый ветерок, который слегка колыхал верхушки растений. И вдруг что-то преградило ему дорогу. Он чуть-чуть приподнял голову и увидел лежащего на земле человека, который пристально смотрел на него. Лицо человека, серое и сморщенное, заросло седой щетиной. Длинные волосы на голове были спутаны и всклокочены. «Это еврей, — понял Давид. — Еврей, который прячется от немцев». Он продолжал ползти, пока не оказался почти рядом с лежащим, и тогда шепнул ему:

— Беги отсюда, за мной гонятся немцы!

Человек не ответил, но его глаза вдруг широко раскрылись, и он посмотрел на Давида в изумлении. Потом протянул к нему руку и прошептал:

— Давид?!

— Папа?!

Только сейчас Давид узнал своего отца.

— Я думал, они вас убили тогда на дороге, тебя и маму… — прошептал отец.

— Нет, — сказал Давид.

— А где же мама?

— Не знаю.

Они услышали, как двое немцев перекрикиваются друг с другом. Голос одного доносился издалека, другой кричал откуда-то поблизости.

— Давид, времени нет. Запомни все, что я сейчас скажу. Ты должен выжить, ты должен, понимаешь! Найди кого-нибудь, кто научит тебя, как вести себя среди поляков, как креститься и молиться, тогда ты сможешь остаться у какого-нибудь крестьянина, пока не кончится война. Старайся всегда идти к бедным, они скорее готовы помочь. И никогда не купайся в реке с другими детьми.

— Я знаю.

Немец, который стоял на грузовике, что-то крикнул тому, который искал Давида в поле, и тот отозвался совсем близко.

— Скорее, — заторопился отец. — Если тебя преследуют с собаками, заходи в воду, в болото, собаки теряют нюх в воде. И самое главное, — добавил он, задыхаясь, — смени свое имя. Сотри его из памяти!

— У меня есть новое имя, Юрек, — шепнул в ответ Давид.

— Хорошо, с этой минуты тебя зовут Юрек Станьяк. Ты помнишь пани Станьяк из лавки в Блонье?

— Да, папа!

— Как тебя зовут?

— Юрек Станьяк.

— Но если даже ты забудешь все, и меня, и маму, никогда не забывай, что ты еврей!

— Да, папа!

— И всегда беги в лес, — добавил вдруг отец. — Немцы боятся заходить глубоко в лес, там партизаны.

Он умолк, прислушался к шороху приближающихся шагов, потом притянул Давида к себе и, когда их лица оказались совсем рядом, взял его голову в ладони, поцеловал и застонал, как раненое животное.

— Давид, сейчас я вскочу и побегу. Немцы бросятся за мной, а ты медленно-медленно посчитай про себя до десяти… запомни — медленно-медленно… и тогда вскочи тоже и беги в лес. Понял?

— Да, папа.

Отец приподнялся, потом вскочил во весь рост и побежал. Только теперь Давид увидел, как он изменился. Сильный мужчина, который в одиночку поднимал мешок с мукой, стал маленьким, высох, превратился в развалину.

Немцы закричали хором. И тот, что был близко, и тот, что стоял на грузовике. Все тело Давида напряглось. Ему нестерпимо хотелось немедленно вскочить и броситься бежать тоже. Но он помнил слова отца. Он сдержал себя и начал считать. Медленно-медленно, как наказал отец. И, только дойдя до десяти, позволил мышцам освободиться, а телу вскочить и рвануться. Краем глаза он увидел двух немцев, которые бежали за отцом в направлении деревни, и побежал в противоположную сторону, от деревни к лесу. Он бежал изо всех сил. Позади раздались два выстрела. Потом еще один. Давид продолжал бежать, не оборачиваясь.

Ему удалось добежать и скрыться в лесу. Немецкая машина уехала.

В ту ночь он не мог уснуть. Он забрался на дерево с широкой кроной, закрыл глаза и оказался снова на картофельном поле. Отец лежал против него и говорил. Сейчас он видел его лицо совершенно ясно, до последней черточки. У него было достаточно времени, чтобы всмотреться. Лицо отца изменилось и снова стало его настоящим лицом — тем, которое Давид помнил с детства. Слова, которые отец сказал ему в поле, снова звучали в его ушах, но уже без немецких криков, без спешки, без всяких помех. «Ты должен выжить, Давид, ты должен. Ты обязан найти кого-нибудь, кто научит тебя, как вести себя среди поляков. Ты умеешь креститься? Всегда иди к бедным». — «Да, папа». — «Собаки теряют нюх в воде. Забудь свое имя. Как тебя зовут?» — «Юрек Станьяк». — «Но даже если ты забудешь меня и маму, не забывай, что ты еврей».

Потом Давид снова посчитал до десяти, медленно-медленно, как будто все еще лежал в поле. Он уснул раньше, чем услышал выстрелы, но они звучали в его сне, и в этом сне он продолжал бежать, не оборачиваясь, а настоящее лицо отца все время стояло перед его глазами.

Пришла осень. Лес изменился. Листья начали желтеть и увядать. Все труднее и труднее стало находить ягоды. Давид продолжал залезать на деревья и срывать орехи, но теперь скорлупа у них затвердела, и их приходилось раскалывать камнем. Напротив, грибов становилось все больше и больше. Но Давид не знал очень многие из них и поэтому боялся их есть. Он ел только те, что когда-то собирал с братом. Все меньше и меньше становилось былых приятных дней. Теперь Давид вечно ходил промокший, потому что дожди шли все чаще и чаще. Вечерами он иногда пробирался в какую-нибудь деревню, чтобы украсть еду, но в преддверии зимы крестьяне закрывали свои дома и хозяйственные пристройки, а во дворах, снаружи, не оставалось почти ничего. Лужи все чаще покрывались по утрам тонким слоем льда, а когда земля затвердела, стало трудно выдирать из нее даже те немногие морковки и редиски, которые еще остались кое-где в огородах и в полях. Помидоры и огурцы исчезли уже давно, и Давид все время ходил замерзший и голодный.

Однажды, проходя мимо одной из деревень, он увидел издали старого крестьянина, который рубил дрова. Свою куртку он повесил на забор, чтоб не мешала. Давид дождался, пока старик положил топор и зашел в дом, быстро огляделся кругом, без всяких колебаний схватил куртку и бросился бежать. Куртка оказалась из толстой шерсти, на теплой подкладке. Давид укоротил ей рукава осколком стекла, обрезками рукавов обмотал босые ноги, потом разобрал кусок веревки на длинные нитки и этими нитками обвязал и скрепил свою самодельную обувь.

Несколько раз он с помощью Маришиного стекла пробовал разжечь костер, чтобы согреться, но это удавалось крайне редко — то ли потому, что солнце появлялось лишь на мгновенье и сразу скрывалось за тучами, то ли потому, что все вокруг было мокрым.

Однажды ночью начал идти снег и шел, не переставая. Давид вышел из лесу, голодный и дрожащий от холода, и пошел искать работу. Снег падал весь тот день, и Давид в течение многих часов с трудом пробивал себе дорогу. Только с наступлением темноты он добрался до какой-то деревни, наполовину утонувшей в белых сугробах. Холодный ветер дул в лицо. Ни одной живой души не было снаружи — ни человека, ни собаки. Снег лежал вокруг домов, на соломенных крышах, на телегах, колодцах и заборах. Только перед избами, амбарами и помещениями для скотины были расчищены узкие тропки. В центре деревни тоже были протоптаны дорожки, и Давид пошел по ним. В некоторых окнах виднелся слабый свет. Он вошел в один из дворов, направился прямиком к амбару, закопался в солому в защищенном от ветра углу, закутался в свою просторную куртку и уснул. Давид спал беспокойным сном, время от времени просыпался, дрожа, как в лихорадке, и снова засыпал. Ему снилось, что они с мамой снова находятся в гестапо. Потом он увидел лицо какого-то чужого человека, который притворялся его отцом. Он проснулся от страха. «Я болен», — подумал он. «Всегда иди к бедным, Давид, они скорее готовы помочь». — «Да, папа».

Когда утром Давид открыл глаза, он не знал, где находится. У него болела голова, а когда он попробовал встать, ноги под ним подогнулись, и он упал. В полумраке Давид пополз в сторону бледного просвета в соломе. Оперся о стенку и сумел подняться. Стояло серое зимнее утро. Хозяйственный двор, в котором он провел эту ночь, не походил на бедный. Давид подавил в себе порыв подойти к избе и постучаться в дверь, выбрался со двора и побрел дальше. Расстояния от одного двора до другого не были такими уж большими, но для него они удваивались и утраивались. Каждый шаг казался последним. Он силой заставлял себя снова и снова вытаскивать из снега и переставлять ноги, одну за одной. Его переполняло одно желание — лечь тут же, немедленно. И вдруг все исчезло — он видел только серое небо над собой. «Ты должен выжить, Давид». — «Да, папа». Он понял, что упал. Собрал всю силу воли, поднялся и увидел небольшую избу и рядом с ней — разрушенное строение и забор, окружавший часть двора. «Это, наверно, бедняки», — подумал Давид. Глаза его на мгновение застлал туман, и все вокруг как будто бы раздвоилось. Он протер глаза, постоял немного, а потом из последних сил поднялся на несколько ступенек. Постучал. Постучал снова. Перед ним открылось что-то вроде узкого-узкого прохода, который упрямо отказывался расширяться. Проход был заполнен серебристым туманом, а когда туман чуть рассеялся, в нем появилась женщина. Это была самая красивая женщина из всех, каких Давид когда-нибудь видел. И тут же все вокруг потемнело и исчезло. Он упал.

Когда Давид открыл глаза, то понял, что лежит на чем-то мягком, постеленном на полу. Над ним склонялась та красивая женщина, которая явилась ему в серебристом облаке, а над ее головой тянулся потолок комнаты. Теперь он понял, что не спал и что это та самая женщина, которая открыла ему дверь. Она смотрела на него с тревогой.

— Проснулся?

— Да, пани.

На печи стояла большая кастрюля, из нее поднимался пар.

«Сейчас она меня сварит», — подумал он.

Женщина сняла выварку с огня, наполнила лохань горячей водой, раздела его и осмотрела с ног до головы. «Что она сделает со мной теперь?» — беспомощно подумал он. Она рассматривала ранки на его теле и то и дело качала головой. Потом посадила Давида в лохань. Вода была очень горячей, и он закричал. Она скребла его хорошенько, не жалея мыла. Наконец она вынула его из лохани, вытерла, положила возле печи и смазала все его тело черной мазью. Ранки жгли и болели, он стонал и вздыхал.

Вдруг женщина исчезла. Вернется ли она?

Она вернулась и придвинула его подстилку к печи. Подбросила дров, чтобы печь еще больше согрелась.

«Сейчас она сожжет меня», — подумал он.

Но она только укрыла его одеялом, и, несмотря на ранки, которые жгли его тело, он уснул, исполненный надежды.

Надежда не обманула его. Несколько следующих дней красивая женщина все так же заботливо ухаживала за ним, и постепенно он окончательно оправился. Тогда она позволила Давиду встать и дала ему новую, теплую одежду.

— А что вы сделали с моей старой одеждой? — спросил Давид.

— Выбросила.

Давид огорчился. И тогда она протянула ему увеличительное стекло, которое он получил от Мариши.

Наступило Рождество. Давид уже умел молиться, выжидать, пока красивая женщина произнесет молитву перед едой, и креститься перед тем, как начать есть. Она повесила ему на шею крест и медальон с Мадонной, держащей на руках маленького Иисуса. А однажды принесла ему ботинки. Они оказались слишком большими. Тогда она смяла бумажки и сунула их внутрь.

— Моя мама тоже всегда так делала, — сказал Давид.

— Не рассказывай мне ничего о себе, пожалуйста, — сказала она. — Лучше, чтобы я не знала. Но одно ты можешь мне сказать — сколько тебе лет?

Он подумал минутку.

— Летом мне было восемь, — ответил он наконец.

— Как мне тебя называть?

— Юрек Станьяк.

— Очень красивое имя, — сказала женщина.

Она запретила ему днем подходить к окнам, а вечером, после того как она зажигала в большой комнате керосиновую лампу, он должен был оставаться в маленькой комнатке — темной и занавешенной тяжелыми занавесями.

— Почему? — спросил он.

Сначала она не хотела объяснять. Потом объяснила:

— Мой муж и два моих сына ушли в партизаны. Ты знаешь, кто это — «партизаны»?

Он кивнул.

— У меня была еще дочь, но немцы допрашивали ее, пытали, а потом повесили в лесу. Она не могла им сказать, где ее отец и братья. Даже если бы хотела — не могла. Она просто не знала.

Глаза ее были сухие, лицо бледное и серьезное.

— И тогда они пришли сюда и избили меня. А потом бросили.

— Мою маму тоже когда-то били в гестапо, — сказал Давид.

— Я думаю, что они оставили меня здесь как наживку. Наверно, они время от времени следят за мной, чтобы узнать, кто ко мне приходит. Вот почему я стараюсь тебя спрятать. Поэтому тебе нельзя выходить или стоять днем возле окна. А вечером, когда я зажигаю свет, я боюсь, что кто-нибудь увидит тебя через окно. Мне очень жаль, но тебе нельзя долго оставаться у меня. Они могут прийти искать моего мужа или сыновей, и тогда они тебя убьют.

Женщина показала ему дверцу на полу в углу кухни. Эта дверца выглядела как часть пола. Она подняла ее и показала ему подвал для овощей, в который вела деревянная лестница.

— Если что-нибудь случится, — сказала она, — я спрячу тебя там.

Он помогал ей украсить маленькую рождественскую елку, которую она принесла в дом. Вечером она зажгла на елке несколько свечей. Он смотрел на нее через дверь в свою темную комнатку, а она стояла на коленях возле елки и молилась. Молилась, била себя в грудь и молилась снова.

Наутро она надела ему на голову шапку. Он испугался.

— Нет, — сказала она, — еще нет.

Он только должен был зайти в свою комнатку, закрыть дверь и потом постучаться. А когда женщина откроет ему, он должен был войти в большую комнату, снять шапку и сказать: «Хвала Иисусу Христу», а в ответ услышать: «Во веки веков, аминь». Они повторили это несколько раз, пока она не сказала:

— Прекрасно. А теперь скажи, что ты ответишь, когда тебя спросят, откуда ты, где твои родители? Понимаешь, разные такие вопросы…

— Я не знаю.

Женщина посадила его перед собой и рассказала ему его историю:

— Ты родился в маленькой деревне. Ты не помнишь, как она называется. И ты не знаешь, сколько тебе лет. Но ты помнишь, что как-то раз твой отец запряг лошадей в телегу, положил в нее вещи и вы втроем — ты, отец и мать — отправились в дорогу.

— У меня не было братьев и сестричек?

— Нет, — сказала она. — Ты был первый и единственный сын.

— У нас я был самый младший.

— Вы выехали из деревни, — продолжала она, — и на дороге было много других людей на телегах, а также солдаты и автомашины. Ты не помнишь, сколько вы ехали. Ты только помнишь, что вдруг раздался оглушительный шум, низко над вами пролетел самолет, ты услышал сильный гул, а потом раздались выстрелы, целая очередь, и твои родители упали и больше не двигались, и когда ты звал их, они не отвечали, а их одежда стала красной и мокрой. Какие-то чужие люди забрали тебя к себе в деревню. Ты не помнишь, сколько времени провел там. Но твой хозяин часто напивался пьяным и бил тебя. Поэтому ты убежал. С тех пор ты бродишь от деревни к деревне. Запомнишь?

— Нет.

Женщина рассказывала ему эту историю изо дня в день. Она сказала, что ему не обязательно запоминать все в точности, но он должен запомнить главное. Когда его спросят, откуда он и где его родители, он просто должен ответить так, как будто все, что она ему сейчас рассказывает, случилось на самом деле.

Однажды за едой она вдруг спросила его:

— Откуда ты?

— Я не помню.

— Где твои родители?

— Самолет убил их на телеге.

— Сколько тебе лет?

— Я думаю, что девять.

— Прекрасно, — похвалила его женщина. — Сейчас я научу тебя, что ты должен делать, если твои хозяева возьмут тебя в церковь.

— У меня нет хозяев.

— Но они будут.

Она объяснила ему, что делают, когда входят, что делают, когда выходят, и вообще, сказала она, он должен присматриваться к тому, что делают другие, и делать точно то же самое и так же.

Через несколько дней после этого разговора она разбудила его и сказал, что они должны распрощаться. Он должен уйти. Уйти в другую деревню. Ей кажется, что кто-то уже увидел его у нее. Она слышала голоса и шаги по снегу и не спала всю ночь. На прощанье она подшила на его большой куртке края рукавов, которые он сам отрезал, и помогла ему надеть ее, хотя он не нуждался в ее помощи. Потом дала ему наплечную сумку с едой на дорогу и сказала:

— Если бы попадешь в большую беду, можешь вернуться ко мне, но, если не сможешь добраться, иди в костел и обращайся к ксендзу.

Она посмотрела на него несколько секунд и добавила:

— Ты обаятельный мальчик, Юрек, ты вызываешь симпатию, и люди тебе помогут.

Он посмотрел на красивую женщину. Она не была похожа на бедную. Она показалась ему просто очень грустной и очень одинокой. «Неужели грустные и одинокие люди тоже помогают, не только бедняки и ксендзы?» — подумал Давид.

За те недели, что он жил в ее доме, он совсем выздоровел и очень окреп, даже поправился. В то утро, когда он покинул ее дом и вышел в заснеженный мир, он чувствовал себя не только здоровым и сильным, но и уверенным. Наконец-то он знал, что делать и как себя вести. С этого момента он был уже не Давид. Он был Юрек Станьяк. И он потрогал висевший на груди крест, чтобы удостовериться в этом.

Расстояния между деревнями в этих местах были небольшими, несколько километров. Через два-три часа ходьбы по снегу Юрек вошел в следующую деревню. На этот раз он не искал самую бедную избу на краю. Теперь он выбрал хозяйство, которое показалось ему достаточно большим и богатым, и постучал в дверь. Дверь открылась, и тепло жилья вырвалось из комнаты и окутало его лицо. Юрек Станьяк снял шапку и сказал звонким голосом:

— Хвала Иисусу Христу!

— Во веки веков, аминь, — ответили ему. И пригласили войти.

Семейство Врубель сидело за обеденным столом. Хозяин дома посмотрел на Юрека и знаком указал ему присоединиться к трапезе. Хозяйка подала ему тарелку жареной картошки с яйцом. Юрек не забыл уроки красивой женщины. Перед тем как приступить к еде, он старательно перекрестился. Обед проходил в полном молчании, слышались только чмокающие звуки и звон ложек о металлическую посуду. Юрек скосил глаза в тарелку сидевшего рядом светловолосого мальчика лет двенадцати и увидел в ней кусочки мяса.

Когда обед кончился, хозяин обратился к нему:

— Что тебя к нам привело, паренек?

— Я ищу работу.

— Как тебя зовут?

— Юрек Станьяк.

— Что ты умеешь делать?

— Все, что нужно.

— Из какой ты деревни?

Юрек пожал плечами.

— Как это ты не знаешь?

Юрек рассказал им о самолете, который пролетел на телегой родителей.

— Отец с матерью не отвечали. Они лежали неподвижно. И лошадей тоже поубивало. Сначала меня забрали в какую-то деревню, но там хозяин меня бил, поэтому я убежал оттуда. С тех пор я хожу по деревням и работаю. Но если меня бьют, я ухожу.

— Сиротка несчастная, — вздохнула женщина.

— Твои родители, наверно, были из тех, что хотели бежать на восток, когда началась война? — сказал хозяин.

Юрек кивнул.

— Может быть, — сказал он.

— Сиротка несчастная, — повторила хозяйка.

— Ну, что ж, можешь поработать у нас, — сказал хозяин. — Спать будешь в коровнике или в овчарне, а есть с нами.

Матеуш Врубель был большой, толстый человек. Его жена, напротив, — худой и сутуловатой, и ее морщинистое лицо и натруженные руки свидетельствовали о долгих годах тяжелого труда. За столом сидел также высокий молодой парень, их старший сын. Оба они, высокий парень и светловолосый мальчик рядом с Юреком, были очень похожи на мать.

С того дня Юрек начал жить в доме Врубелей. В первые недели он ухаживал за свиньями. Эта работа ему понравилась. Свиньи обычно получали еду в виде варева из грубой муки и картошки, и Юрек сам порой ел с ними это варево. Со временем ему поручили также кормить коров перед дойкой и задавать корм овцам, если этого не мог сделать кто-нибудь другой. Лошадьми в хозяйстве занимались только сам хозяин или его старший сын. Юрек боялся лошадей, но они ему очень нравились. Поэтому он при каждом удобном случае заходил в конюшню и смотрел на них с восхищением. Он даже пробовал подойти к ним и потрогать. Это не было простым любопытством. С тех пор как тот польский крестьянин вывез его из гетто на телеге, Юрек испытывал какую-то особую близость к лошадям. Большое теплое тело, которое быстро несло его тогда по дороге, его запах и прикосновение кожи, покрытой короткой нежной шерстью, глубоко врезались в его память. Франек, младший сын хозяина, заметил, что Юрек часто заходит в конюшню, и уловил его восхищенный взгляд. Однажды он спросил:

— Хочешь, я научу тебя ездить верхом?

— Да, — сказал Юрек.

— Я позову тебя, когда пойду купать лошадей, и тогда научу, — сказал Франек.

Однажды Матеуш заглянул посмотреть, как он работает, и удовлетворенно кивнул.

— Сколько тебе лет?

— Наверно, девять.

— Значит, если я тебя побью, ты уйдешь?

Юрек улыбнулся.

— Меня, когда мне было девять, тоже отправили работать в господском хозяйстве, и я приходил домой только по воскресеньям. Нас было в семье одиннадцать детей. Каждый раз, когда у отца с матерью рождался новый ребенок, нужно было освободить для него место в доме, и того, кому уже исполнилось девять, отсылали из дома на заработки.

Потом он рассказал Юреку, сколько коров, овец и лошадей у него было раньше, до того, как пришли немцы и почти всех забрали.

Все дни недели Матеуш оставался человеком спокойным и приятным. Он дружески похлопывал Юрека по плечу и любовно относился ко всем животным, не только к лошадям. Но по воскресеньям, возвращаясь домой пьяным, он сам превращался в злобное животное. Обычно это происходило после попоек в деревенском трактире. Тогда из дома вдруг вырывались громкие крики, треск разбиваемой посуды и хлопанье дверей. Если Виктор, их старший сын, был в это время дома, он защищал мать от отца, выталкивая пьяного родителя во двор. Во дворе пьяный Матеуш вымещал свою злобу на животных. Он пинал коров, выходивших после дойки, и загонял свиней в свинарник ударами в зад. А если ему удавалось поймать Франека или Юрека, он награждал их оплеухами, дергал за уши или тоже пинал, как коров. Но уже в понедельник он выходил из дому с виноватым лицом, небритый и неряшливо одетый, разыскивал Юрека и спрашивал его:

— Ну, сколько раз я тебе надавал вчера по морде?

Юрек честно вел счет, и Матеуш за каждую оплеуху давал ему один злотый. В понедельник после работы Юрек шел в маленькую деревенскую лавку и покупал себе там на эти деньги конфеты, а раз-другой — еще и коробку спичек. Он помнил, как нуждался в спичках, когда скитался в лесу. Теперь он решил на всякий случай сделать себе спичечный запас.

Однажды Франек услышал, как Матеуш спрашивает Юрека, сколько он надавал ему оплеух. Когда Матеуш отошел, он сказал Юреку:

— Дурак, назови побольше. Он мне тоже платит, иначе я бы сразу убегал, когда он начинает драться. Но за деньги можно и потерпеть.

В тот день они вместе пошли в лавку за конфетами. Мать увидела, как ее сын и Юрек идут по дороге рядом и жуют конфеты.

— Видишь, Франек, — сказала она, — ты всегда хотел маленького братика. И вот он у тебя теперь появился.

Потом она повернулась к Юреку:

— Почему ты никогда не идешь играть с детьми?

— Где?

— Франек тебе покажет.

Франек привел Юрека на пустую вытоптанную площадку за последними деревенскими домами. Летом там соревновались деревенские футбольные команды. Юрек увидел компанию ребят разного возраста, от самых маленьких до подростков, вроде него самого. Были тут и ребята постарше. Все они стояли кружком вокруг двоих, которые изо всех сил хлестал и друг друга кнутами. Юрек никогда в жизни не видел еще такой игры. Они с Франеком тоже стали смотреть. Бой на кнутах продолжался, пока один из сражающихся не крикнул, что он сдается. Тогда взгляды ребят обратились к Юреку.

— Кто этот новенький? — спросил кто-то у Франека. — Откуда он?

— Он работает у нас, — сказал Франек.

— Ну-ка, новенький, иди сюда, — сказал другой. — Давай мы на тебя посмотрим…

Юрек боялся, что ему тоже придется соревноваться на кнутах. Но оказалось, что в компанию принимают, даже если покажешь себя в обычной борьбе. Против Юрека вышел один из ребят, примерно такого же роста, как он. Юрек быстро победил его. Тогда против него поставили мальчика постарше. На этот раз борьба затянулась. Они долго катались по земле, и ни один не мог перебороть другого. Сначала вся компания, кроме Франека, поддерживала своего, но Юрек проявил такую стойкость, что постепенно часть ребят стала болеть за него. В конце концов решено было объявить ничью.

С того дня Юрек стал то и дело ходить играть на площадку. Временами к нему присоединялся и Франек. Когда играли в футбол, гоняя по площадке мяч из тряпок, Юрек всегда был одним из лучших, но хлестаний кнутом он старался избегать. Хотя, если не было выхода, он выдерживал и это. Еще они состязались, кто дальше плюнет и дальше пописает. Плевать Юреку не составляло труда, но писать при всех он боялся. Он старался прикрыться руками, чтобы никто не заметил, что там у него не так, как у других. К счастью, все ребята в это время смотрели вперед, чтобы видеть, у кого струя достанет дальше. Зато когда стали соревноваться в беге, стало ясно, что тут Юрек чемпион. Один раз, когда он победил очередного соперника, тот очень расстроился.

— Ничего, завтра я приведу своего старшего брата, — сказал побежденный. — Тогда посмотрим, кто кого.

Назавтра он действительно пришел со своим старшим братом. Соперникам прочертили линии старта и финиша, и все с любопытством стали вокруг. Раздался свисток, и они бросились бежать. Юрек победил старшего тоже, и тот разозлился. Он сильно толкнул Юрека, а когда Юрек упал, крикнул ему:

— Жиденок!

Все ребята вытаращились на него.

— Ты, Зигмунт, поосторожней, — сказал Франек. — Еще раз обозовешь его жиденком, я скажу Виктору. Он с тобой посчитается.

Зигмунт грязно выругался и ушел. Но, как оказалось, не забыл свою обиду.

С приходом весны Матеуш и оба его сына отправились в поле пахать и сеять. С этого времени Юреку поручили пасти коров. Поначалу Франек несколько раз сходил с ним на пастбище. В первый же день он показал Юреку, как он охотится на птиц с рогаткой. За несколько минут Франек сбил двух куропаток. Юрек собрал дрова для костра, но Франек посмотрел на его работу, разбросал сложенные им ветки и презрительно сказал:

— Балда, давай я тебя научу!

Он пошел в соседнюю рощу, принес оттуда сухие сосновые иголки, мелкий хворост и большие ветки, а потом вытащил из кармана спички. Вскоре у них уже пылал большой и веселый костер. Юрек принес грязь с соседнего поля, и они испекли куропаток.

— Франек, как мне сделать себе рогатку?

— Я продам тебе свою, — сказал Франек. — У меня дома есть еще две.

— Сколько ты за нее хочешь?

— Десять злотых, — сказал Франек. — Ты сможешь заработать их у отца за два или три воскресенья.

Теперь Юрек стал обладателем собственной рогатки и целыми днями не переставал упражняться. Он пробовал стрелять по любой цели, все равно — живой или неживой, но поначалу у него не очень получалось.

Франек не забыл о своем обещании насчет купанья лошадей. Однажды, когда совсем потеплело, он с утра позвал Юрека съездить с ним на лошадях на реку.

— Без седла? — удивился Юрек.

— Ты что? Лошадей никогда не купают с седлами. Идем, я помогу тебе залезть. Ты садись на Бруду, это хорошая кобыла, спокойная.

Юрек залез с его помощью на кобылу и стал искать, за что бы ухватиться.

— Держись за гриву! — сказал Франек.

Он сел на вторую лошадь, и они поскакали. Постепенно Юрек перестал бояться высоты. Держась за гриву, он совсем не боялся свалиться. Он чувствовал себя абсолютно счастливым.

Они добрались до реки и завели в нее лошадей. Лошади охотно пошли в воду и стали шумно плескаться. Юрек и Франек вошли следом. Франек вынул из сумки тряпку.

— Потри свою Бруду хорошенько, — сказал он, — она это любит.

Это была нелегкая работа, но, когда они вернулись верхом домой, Юрек был полон гордости.

С тех пор Матеуш иногда разрешал ему поездить на Бруде по выгону — всегда без седла, но обязательно с уздечкой и с вожжами, чтобы ему нетрудно было привести ее обратно.

Но рогатка Юреку не поддавалась. Ему никак не удавалось сбить из нее крупную птицу. Поэтому время от времени он вырывал волосы из хвоста у Бруды и ставил в поле ловушки из волосяных петель для маленьких птиц. Каждый раз, раскладывая в траве очередную такую ловушку, он думал о Марише, о ее игре в камушки, о ее юбке и быстрых пальцах. «Ты знаешь, почему я такая добрая к тебе?» Каждый раз, когда эта фраза всплывала в его памяти, она согревала ему сердце.

И вдруг все это кончилось. Зигмунт, который проиграл Юреку в соревновании по бегу, дождался случая ему отомстить. Как-то раз он проходил мимо площадки как раз в то время, когда ребята соревновалась, кто дальше пописает. В ряду соревнующихся ребят он увидел Юрека. Зигмунт остановился и стал следить за происходящим. Юрек, как обычно, писал, прикрываясь руками. Зигмунт неожиданно подбежал к нему, схватил за руку и резко дернул ее вниз.

— Жиденок! Жиденок! — торжествующе закричал он. — Я так и знал! Сейчас мы тебя отведем к немцам! Вот они обрадуются!

Юрек рванулся из его рук и бросился бежать. Зигмунт пробовал догнать его, но потом махнул рукой и пошел к себе домой позвать отца на помощь.

Когда Юрек вбежал во двор, Матеуш и его сыновья чинили телегу. Он рассказал им, что случилось на площадке.

— Зигмунт? — сказал Виктор. — Знаем мы эту семейку!.

— А ведь ты нас обманул, — с укором сказал Юреку Матеуш. — Из-за тебя мы все теперь в опасности.

— У него не было выхода, отец, — заступился Франек.

— А ты замолчи! — сказал Матеуш и отвернулся.

— Франек прав, отец, — вмешался Виктор. — Что, разве он плохо работал у нас? Из-за какого-то Зигмунта ты собираешься теперь выдать его немцам?

— Нет, конечно, — сказал Матеуш. — Франек, позови мать.

Юрек бросился в коровник. Он схватил свою большую куртку и сумку с ботинками, которые ему подарила красивая женщина. Когда он выбежал из коровника, хозяйка была уже во дворе. Она принесла еду на дорогу и положила ее в его сумку.

— Иисус Христос да защитит тебя, Юрек.

— А почему бы ему и не защитить его? — сказал Виктор. — Иисус и сам был еврей.

Матеуш со злостью швырнул молоток на доски.

— Не греши, словоблуд! Как ты разговариваешь?! Смотри, в ад попадешь!

— Мы с тобой встретимся там, отец, — усмехнулся Виктор.

— Перестаньте, — попросила мать. — В такую минуту! Лучше попрощайтесь с мальчиком. Сиротка несчастная…

Виктор и Франек проводили Юрека далеко за деревню. Они боялись, что Зигмунт со своим отцом попытаются его поймать. Но никто за ними не гнался. Когда они повернули назад, Юрек обернулся и с грустью посмотрел на деревню. Напрасно он думал, что нашел место, где сможет остаться, пока кончится война.

Новых хозяев Юрек нашел случайно. Выйдя из деревни Врубелей, он шел по дороге, собирая по пути камешки для своей рогатки. Издали он увидел крестьянина, который шел по полю, вынимал, что ни шаг, горсть семян из висевшего у него на плече холщового мешка и рассыпал эти золотистые семена широким спокойным движением. Он шел и сеял, неспешно и ровно, как будто совершал какой-то священный ритуал. Юрек подошел ближе, сел и стал смотреть, как зачарованный. Наступил полдень. Из деревни пришла женщина и принесла мужу еду. Юрек приблизился и приветствовал их.

— Ты голоден, мальчик?

Он кивнул.

— Угощайся, — пригласила она.

Он перекрестился и сел с ними перекусить. После нескольких первых слов женщина обратилась к мужу:

— Юзеф Вапельник ищет пастуха для коров. Может быть, он его возьмет?

Мужчина кивнул в знак согласия.

Юрек пошел с женой крестьянина.

Деревня лежала вокруг невысокого холма. На холме виднелись развалины высокой старинной постройки — то ли крепости, то ли бывшего замка. Вслед за женщиной Юрек вошел в большой, ухоженный и явно зажиточный двор. Женщина постучала в двери. Навстречу вышел крестьянин с хмурым выражением лица.

— Пан Юзеф, вы искали нового пастуха. Вот, я привела вам мальчика.

Крестьянин осмотрел Юрека.

— Ладно, возьму его на испытание. Как тебя зовут?

— Юрек Станьяк.

Крестьянин велел ему обождать во дворе, потом выкатил полную тачку корма для свиней и послал его с нею в свинарник. Окончив кормить свиней, Юрек нашел хозяина во дворе перед домом.

— Спать будешь в амбаре, — сказал тот, — а завтра выйдешь с коровами.

— Хорошо, пане.

Крестьянин привел его в амбар и показал на одеяло, брошенное в углу. Кто-то спал здесь до него, понял Юрек. Оставшись один, он встряхнул одеяло и услышал, как что-то звякнуло возле его ноги. Он нагнулся и поднял выпавший из одеяла металлический предмет — складной нож с одним лезвием. Он открыл его — кончик лезвия был сломан. Юрек сразу же узнал его. Это был нож Иоселе. Он был здесь? Что с ним случилось? Юрек не решился спрашивать хозяина. «Спрошу со временем», — подумал он.

Лицо Юзефа Вапельника всегда оставалось недовольным, сердитым. Жена у него была маленькая и некрасивая, энергичная и вечно занятая. У них были три взрослые дочери. Две помогали по хозяйству — доили коров вместе с матерью. Младшая — красивая — работала в соседнем городке и иногда по воскресным дням приезжала навестить семью. В доме было еще двое детей моложе Юрека — мальчик и девочка. Их обоих хозяин каждое утро отвозил в школу в соседнем городке.

На следующее утро новый хозяин оседлал лошадь и отправился на ней вместе с Юреком на пастбище. Его стадо насчитывало больше пятнадцати коров, и Юреку пришлось бегать за ними весь день, чтобы коровы на зашли на соседское поле. Когда хозяин увидел Юрека в работе, он оставил его на пастбище одного, но все-таки не реже чем дважды в день приходил глянуть на свое стадо и удостовериться, что все в порядке.

Как-то раз одна корова отелилась прямо в поле. Юрек уже в точности знал, что нужно делать в таком случае, и, когда хозяин в очередной раз появился на пастбище, он одобрительно покачал головой. Это была самая большая похвала, на которую он был способен. Хозяин взвалил теленка на лошадь и забрал домой, а корова-мать пошла следом за ними с жалобным мычаньем.

Теперь Юрек уже не играл с деревенскими ребятами. Если ему не поручали какую-нибудь дополнительную работу после возвращения с пастбища, он оставался во дворе и играл с хозяйской собакой. Никто не знал, откуда эта собака здесь появилась. Она была смешанной породы, большая, с черными и белыми полосами на теле и черным пятном вокруг одного глаза. Юрек начал прикармливать ее, и собака стала приходить по ночам спать с ним в амбаре.

Как-то утром, когда он выпускал коров после дойки, одна из них наступила собаке на переднюю ногу. Нога искривилась, и собака не могла ходить. Пан Вапельник пошел за топором, чтобы убить ее. Юрек поднял собаку на руки и спрятался в амбаре. Он выпрямил ей ногу, положил между двумя деревянными щепками и перевязал полосками ткани. Собака почти не поднималась. Юрек тайком кормил ее, а по ночам клал рядом с собой. Иногда он надаивал немного молока у одной из коров и поил собаку этим молоком. Он дал ей кличку Азор.

В первые дни Азор вставал очень редко, только по крайней нужде. Потом он стал ковылять, припадая на перевязанную ногу. И время от времени уже пробовал снять повязку зубами. Юрек сердился, выговаривал ему и перевязывал все заново. Прошло несколько недель. Когда Юрек увидел, что собака уже ступает на раненую ногу, он снял деревянные щепки, растер одеревеневшую ногу, и собака снова стала пользоваться ею, только с тех пор прихрамывала.

Азор души не чаял в Юреке. Он ходил за мальчиком повсюду. Хозяин давно забыл об этой собаке и однажды, увидев, как Юрек отправляется с ней на пастбище, удивленно спросил:

— Откуда эта собака?

— Это тот пес, которого вы хотели убить, пан Юзеф.

— Она немного хромает, да? Ну, ничего, охранять может.

В тот вечер хозяин привязал собаку на всю ночь возле дома, но утром позволил Юреку освободить ее. Только по воскресным дням, когда должны были прийти гости, он оставлял ее привязанной. Теперь он гордился, что у него в дворе есть большая сторожевая собака.

Новые хозяева ни разу не пригласили Юрека в дом. Когда он возвращался с выгона, одна из старших дочерей выносила ему тарелку еды — обычно картошку с салом и луком, а иногда лапшу с овощами. По воскресным дням он получал яичницу с колбасой. Он все время чувствовал голод. Юрек подозревал, что новый хозяин будет недоволен, если он будет заниматься чем-либо еще, кроме присмотра за коровами. Но однажды он не удержался и сразу после очередной проверки подбил из рогатки большую куропатку, развел костер и положил ее в угли. На его несчастье, хозяин неожиданно вернулся, обнаружил Юрека возле костра и с силой хлестнул кнутом.

— У меня большое стадо, — сказал он, — и если я еще раз поймаю тебя у костра — выгоню.

— Да, пан Юзеф.

Когда хозяин ушел, Юрек все-таки доел свою куропатку. Но после этой истории он уже не решался охотиться.

Весна была в разгаре. В один из ясных воскресных дней Юрек лежал на пастбище, увлеченный любимой игрой. Сняв рубашку, он положил ее на разогретую солнцем доску и ждал, пока выползут вши. Тогда он с помощью травинки старался направить их так, чтобы они шли стройной колонной. Ту вошь, которая выходила из строя, он подвергал немедленному уничтожению.

Заигравшись, он не заметил, как опустил голову на траву и заснул. Азора с ним не было, он остался привязанным около дома, как каждое воскресенье. Юрек проснулся от резкой боли. Пан Вапельник стоял над ним и нещадно хлестал кнутом. Рядом стояла лошадь. Юрек вскочил и увидел, что его коровы пасутся на соседском участке, где сосед посеял морковь. Он хотел было броситься и прогнать их оттуда, но хозяин схватил его и связал руки кнутом. Вапельник нетвердо стоял на ногах, от него разило тяжелым перегаром. Он дважды пытался забраться в седло, и оба раза падал. Наконец ему это удалось, и он потащил связанного Юрека домой. Все его пастушье имущество — сумка и куртка — остались на пастбище.

— Пан Юзеф, отпустите меня! Нужно прогнать коров с поля! — кричал Юрек.

Но хозяин как будто не слышал. Он что-то бормотал себе под нос, то и дело прерывая свое бормотанье длинной чередой ругательств. Когда они вернулись во двор, он слез, точнее — свалился с лошади и, еле держась на ногах, развязал Юреку руки, схватил его за волосы и начал бить кнутовищем. Юрек закричал от боли. Азор изо всех сил рванулся ему на помощь. С третьего раза он порвал цепь и бросился на хозяина. Тот отпустил Юрека, упал на землю и прикрыл голову руками, пытаясь защититься от собаки.

— Азор, ко мне! — крикнул Юрек. Он испугался, что собака порвет хозяина. Он бросился бежать. Тогда Азор отпустил пана Вапельника и помчался следом за Юреком.

Юрек вернулся на пастбище, схватил свои вещи и побежал в сторону леса. Оставаться у Вапельника он больше не мог.

Он снова вступил в лесной полумрак и сразу почувствовал себя так, будто вернулся в знакомый городок, где ему знакомы все улицы и переулки. Но на этот раз он вернулся туда не один, а с верным другом.

В первую ночь он, по прежнему обычаю, опять забрался на дерево. Но Азор начал выть. Тогда Юрек спустился и лег рядом с собакой. Лежа на ковре из опавших листьев, он вспоминал свои первые дни в лесу, и его мысли вернулись к Иоселе и его ножу. Может быть, Иоселе тоже бежал от побоев? Неужели он никогда не узнает, что с ним случилось? Незаметно для себя он заснул, и ему снилось, будто кто-то навалился на него и душит. Он хотел позвать на помощь старшего брата, но никак не мог произнести его имя. Оно было на кончике языка и отказывалось выйти. Он закричал, но брат не узнал его голос, не обратил внимания на крик и стал удаляться. Юрек знал, что, если он назовет его по имени, тот немедленно вернется, но имя исчезло, и Юрек проснулся, тяжело дыша. Азор лежал на его груди и лизал ему лицо. Юрек сел и погладил собаку. Голова Азора была мокрой. Юрек облизал губы. Ему хотелось пить.

— Ты нашел воду? — спросил он.

Азор помахал хвостом. Юрек прислушался, и услышал где-то среди деревьев звук журчащей воды. Он пошел искать ручей. По дороге он снова вспомнил свой первый день в лесу у ручья, в компании еврейских ребят. Сколько времени прошло с тех пор? Юрек попробовал подсчитать. С тех пор прошла одна зима и одна весна и почти наступило новое лето.

Утром Юрек пошел собирать ягоды на завтрак. Азор немного удивился этой еде. Некоторые виды ягод, вероятно, отвечали его собачьему вкусу, но другие он выплевывал и отряхивался. Юрек прыснул со смеху и весело обнял его:

— Хочешь мяса, да, Азор?

Азор наклонил голову вбок, как будто пытался понять вопрос. Юрек вынул из кармана рогатку и пошел среди деревьев, то и дело посматривая вверх. Первая птица вспорхнула в последний миг, словно почуяла опасность. Но не зря Юрек тренировался на пастбище. Со второго раза он подбил лесного голубя. Птица упала с дерева с перебитым крылом. Она пыталась скрыться в кустах, но Азор бросился за ней и поймал.

— Азор, принеси! — приказал Юрек, как обычно в их играх.

Азор посмотрел на него хитрым взглядом.

— Азор! — Юрек повысил голос.

Азор сдался и принес ему голубя, но в маленькой птице было мало мяса для двоих.

— Все-таки лучше, чем ничего, — сказал он Азору, которому достались внутренности и кости.

Пока они ели, он приметил еще одного голубя — возможно, напарника или напарницу первого — и подстрелил и его тоже. На этот раз оба остались сыты.

На следующий день, когда они шли лесом, Азор вдруг исчез среди кустов, вернулся и снова исчез. Юрек насторожился. Он услышал какой-то странный шелест, как будто кто-то потряхивает ветки. Он пошел за Азором и увидел зайца, метавшегося в петле внутри западни. Он расслабил петлю и вытащил его. Заяц издавал душераздирающие вопли. Юрек испугался, что эти звуки привлекут лесника или хозяина западни, а то и еще кого-нибудь похуже. Зайца нужно было побыстрей зарезать. Он сделал это с закрытыми глазами. Для большей безопасности Юрек отошел подальше от этого места и разжег костер лишь на исходе дня. Он разрезал заячье мясо на куски и зажарил на огне. Азор съел все, что оставил Юрек. Это была поистине царская трапеза, и Юрек даже на следующий день не ощущал голода.

Постепенно Юрек наловчился в охоте. Как-то раз ему удалось подбить еще одного маленького зайца, потом белку, а однажды, когда они подошли к озеру, окруженному камышами, он после нескольких попыток попал в голову довольно крупной утки, которая плавала в воде.

— Азор, принеси! — скомандовал он.

Собака, не колеблясь, прыгнула в воду и вытащила утку. Этой добычи им хватило на три дня. Но когда Юрек подбил сойку и сварил, он не смог ее есть. И не только потому, что мясо было твердым, — от него еще шел дурной запах. Юрек отдал сойку Азору, но и собака тоже ела ее с явной неохотой.

Юрек все время чувствовал, что они в лесу не одни. Каждый раз, когда Азор чуял чье-то приближение — людей или, может быть, диких кабанов, — он предупреждал Юрека угрожающим ворчанием. Когда бы это ни случалось, днем или ночью, Юрек тут же зажимал собаке пасть. Он стискивал ее челюсти обеими руками и шептал:

— Ш-ш-ш-ш-ш…

И собака замолкала. Только она знала, кого почуяла, человека или опасное животное, но Юрек после каждой такой встречи некоторое время скрывался в густых зарослях. Ночью он не двигался с места и на всякий случай обнимал собаку и следил, чтобы она молчала. Несколько раз Юрек и сам знал, что неподалеку прошли люди. Он слышал приглушенные голоса и ясно различал шаги обутых ног. «Может быть, это партизаны», — думал он. Иногда он взвешивал, не выйти ли им навстречу, но потом припоминал, как Иоселе сказал, что еврейские ребята партизанам не нужны, и отказывался от своего намерения.

День, когда случилась беда, был ясный и теплый. Около полудня Юрек ясно услышал тревожные голоса бегущих людей. Он схватил Азора и прижал его к себе. В эту минуту навстречу им из чащи выскочила большая собака с пеной на губах. За ней бежали двое мужчин с ружьями. Они увидели Юрека и закричали:

— Мальчик, беги, это бешеная собака!

Юрек побежал что было сил. Азор помчался за ним. Поперек тропы лежало упавшее на землю высохшее дерево. Азор перемахнул через него одним прыжком. Юрек прыгнул следом и вдруг почувствовал острую боль в ноге. Он продолжал бежать, не обращая внимания на боль. Но теперь расстояние между ним и бешеной собакой стало сокращаться, Юрек остановился и схватил большой сук. Он хотел ударить собаку, когда та приблизится. Но Азор увидел, что Юрек остановился, и метнулся обратно, ему на помощь. Он оскалил зубы и бросился на бешеную собаку. Они сцепились и стали кататься по земле. Юрек кружил вокруг них и пытался ударить бешеную собаку по голове. Но тут подбежали двое с ружьями.

— Отойди в сторону, парень! — крикнул один из них. — Мы их застрелим!

— Нет! — крикнул Юрек.

Раздались два выстрела.

— Нет! — кричал Юрек. — Нет!

Они выстрелили еще раз.

Бешеная собака была мертва. А раненый Азор умирал.

Юрек в отчаянии упал на землю и обнял голову своей несчастной собаки. Он даже не плакал. Он просто не мог говорить. Один из мужчин погладил его по голове. Юрек сердито отбросил его руку. Человек сказал:

— Малыш, твоя собака спасла тебе жизнь.

— Почему же вы ее убили?

— Ты не понимаешь. Мы должны были ее убить. Когда человека или пса кусает бешеная собака, они сходят с ума, как она сама. А эта бешеная собака успела укусить твоего пса в нескольких местах. Он бы все равно умер от бешенства. Это мучительная смерть. Теперь ты понимаешь?

Юрек печально покачал головой.

— Откуда ты, малыш?

— Из деревни, — сказал Юрек и показал наугад в какую-то сторону.

— Оттуда? — Они переглянулись. — Но там нет никакой деревни! Ты запутался. Ты, наверно, оттуда. — И они показали в другую сторону.

Юрек с готовностью кивнул.

Они постояли, решая, как им быть с трупами. Бешеных животных нужно было сжечь, чтобы лесные звери не заразились от их мяса. Один из мужчин начал собирать иголки и хворост, а второй пошел за сухими ветками. Юрек хотел помочь ему. Он попытался встать и вдруг обнаружил, что не может наступить на ногу.

— Что случилось? — спросил один из незнакомцев.

Юрек снова сел и осмотрел пятку босой ноги.

— Я наступил на что-то, когда прыгнул.

Он все-таки преодолел боль и начал им помогать. Они явно торопились закончить все побыстрее.

— Слушай, малыш, — внезапно сказал один из них. — Ты готов посидеть тут и последить за костром? Я дам тебе десять злотых. Мы должны идти. Но ты смотри, сожги его дотла. Если какое-нибудь животное поест этого мяса раньше, чем оно совсем сгорит, бешенство начнет распространяться. Ты понял?

Юрек взял деньги.

— Я понял, — сказал он. — Я послежу.

Он сидел и следил, чтобы огонь не угас. Дым ел глаза, и слезы текли по его щекам.

Вдруг он ощутил, что кто-то стоит над ним и смотрит. Он поднял голову. Человек поднял было руку, как будто хотел его ударить, но потом увидел, что догорает в костре, и остановился. Это был лесник, но другой, не тот, у сестры которого Юрек работал.

— Ты что здесь делаешь? — спросил лесник.

Юрек рассказал про бешеную собаку.

— Два человека? С ружьями?

— Да.

— Не немцы? Не полицаи?

— Нет, — сказал Юрек.

Лесник задумчиво покачал головой. Потом спросил:

— А ты сам откуда?

На этот раз Юрек указал в нужном направлении.

— Ну так иди себе домой, — сказал лесник. — А то еще спалишь мне тут весь лес. А о костре я уж сам позабочусь.

В ту ночь Юрек снова спал на дереве. Он привязал себя к ветке веревкой от штанов. Во сне он увидел Азора. Ему снилось, что Азор научился лазить по деревьям, забрался на ветку и спит рядом с ним. И вдруг это стал не Азор, а старший брат, который всегда спал с ним в одной кровати. Но брат спал неспокойно и все время толкал его ногой, каждый раз одной и той же. Юрек проснулся. Солнце уже поднялось, но внизу, в лесу, еще стояла глубокая темнота. Нога очень болела. К вечеру ему уже было трудно ходить. Прошло еще два дня, и пятка совсем распухла. Она стала желтой от скопившегося под кожей гноя. Кожа была толстая, и Юрек никак не мог проколоть в ней дырочку, как делал это с нарывами. А разрезать пятку ножом Иоселе он не решался. Он понял, что ему срочно нужна чья-то помощь. Надо было идти в деревню. Он отломал ветку и, опираясь на нее, заковылял в том направлении, куда указали люди с ружьями. Он помнил слова красивой женщины и, когда добрел до деревни, пошел в сторону церковной колокольни. Возле костела стоял жилой дом. Юрек постучал. Ему открыл ксендз. Юрек пробормотал положенное приветствие, ксендз коснулся его головы, и Юрек поцеловал ему руку, как это принято у поляков.

— Ты не местный, — сказал ксендз.

— Нет, отец мой.

— Откуда ты?

— У меня нет родителей, и я хожу от деревни к деревне.

— Чем я могу тебе помочь, сын мой?

Юрек показал ему ногу.

Ксендз посмотрел на распухшую пятку и повел Юрека в комнату. Потом подошел к шкафу и вынул оттуда складную бритву. Он разрезал ею толстую кожу на пятке, выжал гной и промокнул рану тряпочкой. Потом вытащил оттуда большую колючку. Под конец он смазал пятку мазью и перевязал ногу.

— Марта, принеси хлеба и молока, у нас в гостях мальчик!

Вошла пожилая женщина и поставила на стол тарелку с двумя толстыми ломтями хлеба, намазанными салом, и большую кружку молока. Юрек протянул руку, но вспомнил, перекрестился и только тогда начал есть. Он старался есть медленно, вежливо, но это ему не очень-то удавалось.

Все это время ксендз сидел, наблюдая за ним. Время от времени он покачивал головой и чему-то улыбался.

— Сколько тебе лет, сын мой?

— Наверно, девять, — сказал Юрек.

Ксендз начал задавать ему обычные вопросы, и Юрек отвечал. Кончив есть, он спросил:

— Может быть, кому-нибудь здесь нужен мальчик для работы?

— Попробуй в большом доме. Идем, я покажу тебе где.

Ксендз вышел с ним во двор.

— Вон там, в конце улицы, — показал он. — Если останешься в деревне, приходи ко мне.

— Хорошо, отец мой.

Ксендз благословил его, и Юрек пошел, хромая и опираясь на свою палку. Но теперь идти было все-таки легче. Он прошел мимо группы ребят, которые играли в футбол тряпичным мячом. Если бы не нога, он бы охотно присоединился к ним. Они увидели его, перестали играть и уставились на него. Проходя, он услышал, как один из них сказал:

— Видишь этого беленького? Я его знаю. Он пару раз играл с нами в футбол, когда я был в деревне у моих дядьев.

И добавил что-то шепотом.

— Не может быть, — сказал второй. — Я видел, как он вышел от ксендза.

— А я тебе говорю… — настаивал первый.

Юрек продолжал идти, не ускоряя шаг. Теперь он понимал, что в этой деревне он не может остаться. Он вышел за деревню, в поля, и продолжал идти. Он шел так быстро, как только позволяла ему больная нога. Время от времени он оборачивался, но никто его не преследовал.

В этот день Юрек впервые услышал, что его называют «беленьким», а не «рыжим». Он действительно стал светловолосым. Его волосы выгорели на солнце, а он об этом даже не знал.

С того дня Юрек понял, что его уже хорошо знают в этой округе. Поэтому он решил перейти на другую сторону Вислы и там попытать счастья. Когда его нога окончательно выздоровела, он вышел из леса и двинулся в путь. По дороге его обогнала телега, груженная мешками с мукой. Впереди сидели крестьянин с женой. Юрек приветствовал их своим постоянным «хвала Иисусу Христу» и спросил, едут ли они в сторону Вислы.

— Да, на мельницу, — ответил крестьянин.

— Подвезите меня.

Женщина оглядела Юрека и сказала что-то мужу.

— Да, — сказал крестьянин. — Залезай.

Юрек залез на телегу и улегся на мешки, согревшиеся на солнце.

Телега двигалась тяжело, качаясь на камнях дороги, и под эти покачивания Юрек постепенно уснул. Он проснулся, когда телега остановилась. Открыв глаза, он увидел, что телега стоит не возле мельницы на берегу широкой реки, а во дворе большого и красивого деревянного дома, украшенного резьбой. Вокруг дома и прилегающих к нему строений тянулась металлическая ограда, которая наверху заканчивалась колючей проволокой, чтобы во двор никто не мог залезть, а из двора никто не мог вылезти наружу. Юрек никогда не видел такой ограды вокруг деревенских домов. Это вызвало у него тревогу. Но было уже поздно. Приподнявшись, он увидел за собой закрытые ворота и немецкую охрану.

Он вспомнил. В таком доме в Варшаве находилось гестапо.

Крестьянин схватил его, стащил с телеги и, держа за плечо, завел внутрь дома. Солдат, который охранял вход, закрыл за ними дверь. Крестьянин отпустил Юрека и вошел в одну из комнат. Солдат показал в сторону кухни, приказывая Юреку идти туда. В кухне его встретила польская женщина. Она молча посадила мальчика за стол и поставила перед ним большую миску, полную мяса и риса. Юрек перекрестился и начал с жадностью есть. Прикончив все подчистую, он с облегчением вздохнул.

— Это была порция для двух больших мужчин, — со смехом сказала женщина, забирая у него пустую миску.

Он встал и посмотрел в окно. Невдалеке виднелся лес.

— Пани, — спросил он, — тут есть дорога в лес?

— Видишь этот барак? — сказала она и указала через окно на низкое деревянное строение. — За ним есть тропинка. Она ведет прямиком в лес.

Юрек выглянул в коридор проверить, можно ли убежать. Но у двери уже сидел другой солдат. Увидев Юрека, он схватил его за руку, стащил по ступенькам вниз, завел в подвал и запер. На полу подвала стояла вода, в которой плавали несколько поломанных ящиков. Юрек уселся на одном из них. Сидеть пришлось долго. Наконец дверь открылась, и тот же солдат показал ему на выход. Он провел Юрека наверх и постучал в одну из комнат. Услышав ответ, он завел Юрека внутрь, козырнул и вышел.

Юрек стоял в большой комнате. Перед ним, за длинным столом, сидел немецкий офицер — молодой, приятный на вид блондин. Его мундир украшали какие-то значки, а на фуражке, лежавшей на столе, под немецким орлом со свастикой выделялся рисунок черепа. За офицером на стене висел большой портрет Гитлера. Офицер без всякого интереса посмотрел на босого мальчика, одетого в лохмотья. Он встал с места, подошел и обратился к Юреку на плохом польском языке с сильным акцентом:

— Как тебя зовут?

— Юрек Станьяк.

— Ты еврей.

— Нет.

Офицер ударил его по лицу.

— Где ты живешь?

— Каждый раз в другой деревне, где для меня находится работа.

— Где твои родители?

— Их убили в начале войны.

— Как?

Юрек рассказал ему свою историю.

— И с тех пор ты так ходишь?

— Нет. Сначала те люди взяли меня в свою деревню. Но там хозяин сильно напивался и бил меня. Тогда я удрал. Я работал во многих деревнях. Если не дерутся, я остаюсь.

— Сколько тебе лет?

— Наверно, девять.

— Когда тебя били в последний раз?

— Сейчас. Вы.

Немец засмеялся:

— Я не имею в виду одну оплеуху.

— Наверно, месяц назад.

— За что?

— Зато, что коровы зашли на морковное поле.

— И тогда ты убежал?

— Да, в лес, с моей собакой.

— У тебя была собака?

— Да.

— Где она?

— Деревенские убили ее вместе с бешеной собакой. — Юрек шмыгнул носом.

— Как?

— Они выстрелили в них.

— Выстрелили? — Немец поднял брови. — Где точно это было?

Юрек пожал плечами:

— Я не знаю. В лесу.

— Ты еврей?

— Нет.

— Ты умеешь креститься?

Юрек перекрестился.

— Ты умеешь молиться?

Юрек произнес короткую молитву.

— Ладно, я все равно не верю тебе, — сказал немец. — Ну-ка разденься.

Юрек разделся и встал голый, прикрывая руками низ живота. Немец ударил его линейкой по рукам, раздвинул их в стороны и спросил:

— А это что?

— Когда я был маленький, у меня там была ранка и мне сделали операцию.

— Нет, — сказал немец. — Это признак евреев.

Он с силой ударил Юрека по лицу.

— Я не еврей, — упрямо сказал Юрек.

— Ладно, одевайся, — сказал офицер.

Юрек оделся.

— Ты смышленый мальчик, жалко, что ты еврей, — сказал немец. — Идем.

Офицер повел его перед собой к выходу, а оттуда во двор. Юрек шел рядом с ним. Офицер достал из кармана позолоченный портсигар и вынул сигарету. Потом протянул открытый портсигар Юреку:

— Ты куришь?

— Нет.

Немец закурил. Больше он не говорил. Они продолжали ходить по двору, и офицер время от времени выпускал прямо перед собой колечко дыма. И тут Юрек заметил, что его правая рука медленно-медленно тянется к кобуре пистолета. Он рванулся и стрелой бросился к низкому бараку, который указала ему польская женщина из кухни. Но оказалось, что она не поняла его вопрос. За бараком действительно виднелась тропинка в лес, только там был еще и забор, который окружал весь дом и перегораживал тропинку. Но Юрек недаром тренировался запрыгивать в мусорные ящики и залезать на деревья. Он ни на секунду не замедлил свой бешеный бег, с разгона взлетел на забор и с быстротой обезьяны перелез через колючую проволоку. Два первых выстрела немец сделал, когда Юрек еще был наверху. Одна пуля просвистела около его уха, вторая расцарапала ему плечо. Юрек спрыгнул на землю по другую сторону забора, вскочил и продолжал бежать. Еще три выстрела послышались за его спиной. Вскоре он услышал тарахтенье мотоцикла и лай собак. Юрек обернулся и действительно увидел вдали мотоцикл, подпрыгивающий на кочках, и двух немцев, которые приближались к нему на лошадях в сопровождении собак. Но он уже был в лесу и продолжал бежать так быстро, как только позволяли ему длинные ноги. И вдруг Юрек почуял запах болота. Он вспомнил слова отца и повернул в сторону запаха. Он не останавливался до тех пор, пока мог вытягивать ноги из вязкой жижи. Когда делать это стало трудно, он ухватился за ветку, которая спускалась с одного из деревьев, и распластался на поверхности болота. Его тело постепенно погружалось в жижу. В конце концов на поверхности остались только его голова и руки, с силой сжимавшие спасительную ветку.

Первыми к болоту прибежали собаки, но они не стали лезть в него, а повернули и пробежали мимо. Потом появились оба всадника. Юрек не видел, что произошло, но по крикам и ругани понял, что немцам с трудом удалось вытащить лошадей из этого топкого места. Какое-то время он еще слышал, как они подзывали собак.

Он подтянулся на ветке, вытаскивая себя из трясины. Ветка затрещала, и Юрек испугался. Он передохнул и медленно, осторожно стал снова подтягиваться. Вскоре он уже мог продвигаться лежа, скользя на животе и держась за ветку.

Он спасся от гестапо.

Следующие несколько недель Юрек снова провел в лесу Как-то утром он отправился поискать еду в одной из ближайших деревень. Он забрался в чей-то двор в надежде найти подвешенный мешочек с брынзой, а если повезет — то и курицу. Во дворе стоял деревянный туалет. Неожиданно оттуда вышел хозяин дома. Он увидел Юрека и схватил его одной рукой за ворот. Другой рукой он еще застегивал штаны.

— А ты что здесь делаешь?

Юрек не смутился.

— Ищу работу, — сказал он.

— Вот и замечательно! — сказал крестьянин. — Мой старший сын ушел в город, на заработки, младшие еще малы, и я как раз ищу кого-нибудь пасти коров.

Юреку понравился этот человек. Понравилась ему и его жена — полная и улыбчивая женщина. Он поработал у них несколько дней, а потом новый хозяин сказал Юреку, что они должны съездить вместе к деревенскому старосте.

— Тяжело сейчас, — сказал он. — Немцы забирают у нас все, оставляют только по числу голов в доме. А ты ведь тоже голова.

— Мы не пойдем пешком? Поедем в телеге? — удивился Юрек.

— Да, ведь потом нужно будет съездить за подтверждением от властей.

Он взобрался на телегу, и они заехали к деревенскому старосте, а потом выехали на большую дорогу. Юрек лежал на соломе, подстеленной на дно телеги, и дремал. Он очнулся, когда крестьянин остановил лошадей. Юрек поднялся и в первую минуту подумал, что видит кошмарный сон. В этом сне повторялось все, что происходило с ним во время предыдущей поездки в крестьянской телеге. Вокруг него был тот же двор, обнесенный колючей проволокой, а посреди двора стоял тот же молодой немецкий офицер. Юрек не знал, что за подтверждением властей следовало ехать в гестапо.

Он быстро прижался ко дну телеги, но было уже поздно. Увидев мальчика, офицер с радостной улыбкой бросился к нему, схватил за ворот и вытащил из телеги:

— Вернулся, да? Теперь я точно знаю, что ты еврей.

Юрек стоял молча. Крестьянин, который его привез, тоже замер, потрясенный случившимся. Офицер велел выдать ему в утешение награду за доставку еврея в гестапо и выпроводить за ворота.

Юрек остался стоять посреди двора. Офицер велел ему следовать за ним в дом. Он привел его в уже знакомую комнату, сел, побарабанил пальцами по столу и вдруг улыбнулся и сказал на том же плохом польском:

— Ладно, не бойся. Раньше я на самом деле хотел тебя расстрелять, но теперь не стану, пожалуй. Ты умный паренек, и ты мне понравился. Ты говорил, что ищешь работу, да? Вот и будешь работать у меня.

Он встал, позвал одного из солдат и что-то сказал ему по-немецки. Солдат повел Юрека в умывальню, раздел его, обрил голову, помыл и дал чистую одежду и обувь.

— У нас нет маленьких ботинок на твою ногу, — сказал он. — Возьми тряпки и набей внутрь.

— Верните мне то, что было у меня в карманах, — попросил Юрек.

Солдат отдал ему рогатку Франека и увеличительное стекло Мариши, но не отдал нож Иоселе.

— А где нож?

— У офицера.

Потом солдат отвел Юрека в маленькую комнатку с широким окном, выходившим прямо в лес.

— Это для тебя, — сказал он и вышел.

Впервые в жизни у Юрека появилась своя комната.

Немецкий офицер сдержал слово. Юрек остался жить в гестапо. В доме было три этажа, не считая подвалов, с одним из которых Юрек уже когда-то познакомился. По ночам оттуда часто слышались крики и рыдания. А иногда Юрек просыпался от страшных воплей и дрожал всем телом. Но утром все затихало, и только телега, бывало, заезжала во двор и выезжала, покрытая рогожей.

Обязанности Юрека состояли в обслуживании офицера. Он чистил щетками его одежду и сапоги. Вначале офицер был недоволен. Он объяснил Юреку, что сапоги должны блестеть так, чтобы в них, как в зеркале, можно было видеть свое отражение. Постепенно Юрек наловчился в чистке, но прежде, чем он достиг совершенства, офицер награждал его оплеухой за каждую пылинку, которую находил на своих сапогах. В свободные часы Юрек сидел на кухне у польской женщины и ел. И толстел.

— Так ты, значит, еврейский мальчик? — спросила она однажды.

— Нет, я не еврей.

— Я знаю, офицер мне все рассказал.

Юрек молчал.

— Ладно, не стесняйся. Еврей тоже человек.

И в доказательство своих слов достала из шкафа большой кусок шоколада и дала ему.

Лето было уже в разгаре, когда однажды утром офицер позвал Юрека:

— Возьми свои ботинки и приходи.

Когда Юрек вернулся, он посадил его в коляску мотоцикла вместе со своей собакой, и они отправились в путь. «Куда он везет меня?» — с тревогой думал Юрек. Офицер прочел тревогу у него на лице, улыбнулся про себя, но ничего не сказал. Сначала они ехали по дороге, потом свернули на полевую тропу и наконец въехали в большой деревенский двор.

— Эта деревня называется Кромнув, — сказал немец, остановив мотоцикл. — Я привез тебя к моей приятельнице, и теперь ты будешь работать у нее. Веди себя хорошо, и все будет в порядке. И кстати, возьми свой нож.

— Спасибо, — сказал Юрек по-немецки.

Офицер сошел с мотоцикла. Ему навстречу вышла молодая женщина в сапогах, с закатанными рукавами.

— Фрау Герман, — представил ее офицер. — Красавица жена господина Германа, — добавил он и подмигнул Юреку.

Юрек не понял его подмигивания. Молодой офицер повернулся к женщине и сказал:

— Я привез вам нового работника. Прекрасного работника. Смотрите, как он чистит мои сапоги.

И он приподнял одну ногу, чтобы фрау Герман могла увидеть свое отражение в его сапоге.

Она посмотрела на Юрека.

— Присмотри за собакой, пока я вернусь, — сказал офицер, и оба они пошли к дому, чему-то весело смеясь.

С того дня Юрек остался у фрау Герман. От других ее работников он узнал, что она полька немецкого происхождения, замужем за немцем, господином Германом, который служит в армии, и сама управляет всем его хозяйством, а молодой офицер гестапо поставляет ей работников и работниц из числа нарушителей закона или проштрафившихся должников. Юрек быстро понял, что на новом месте нужно работать очень хорошо. Ему сказали, что, если кто-нибудь работает спустя рукава, фрау Герман жалуется на него в гестапо и вскоре во дворе появляются немецкие солдаты и избивают несчастного. Поэтому Юрек старательно делал все, что приказывала ему новая хозяйка. Он тщательно выполнял ее указания до последней мелочи. И всегда предпочитал выходить на пастбище с коровами, потому что это позволяло ему целыми днями не видеть жестокую хозяйку.

Молодой гестаповец часто наезжал в гости к хозяйке. Если он встречал Юрека во дворе, то обычно подзывал, сажал в коляску мотоцикла и приказывал присмотреть за своей собакой.

— Можно мне поиграть с ней? — как-то спросил Юрек по-немецки.

— Ты знаешь немецкий? — удивился офицер.

— Только чуть-чуть, — сказал Юрек.

— Я забыл, у тебя ведь была когда-то собака. Да, ты можешь бросить ей палку, и она принесет ее тебе обратно. Только поплюй на нее перед тем, как бросить, а когда собака принесет ее тебе, скажи ей: «Хороший пес!» Ты можешь сказать это по-немецки?

Юрек сказал:

— Айн гутер хунд.

— Прекрасно.

Юрек очень скучал по Азору.

А потом пришла беда. Наступил сезон молотьбы. Большое хозяйство господина Германа было высокомеханизированным. Молотили зерно с помощью барабана с деревянными зубьями, а этот барабан приводился в движение приводным ремнем, надетым на большое колесо, которое крутила пара лошадей, ходивших по кругу. Зубья били по зернам, отделяя семена от оболочки, и чистое зерно лилось из молотилки непрерывным золотым потоком.

Юреку дали длинный кнут и поручили водить лошадей по кругу. Он очень гордился своей должностью. Уже после первого дня работы он почти не нуждался в кнуте, но для пущей важности время от времени хлестал им в воздухе, и щелчки кнута раздавались точно громкие выстрелы. День за днем, долгие часы он ходил по кругу, утрамбованному в земле, а в перерывах вешал на головы лошадей мешки с овсом, чтобы они поели, а сам присоединялся к рабочим перекусить. За день до конца молотьбы, незадолго до обеденного перерыва, он внезапно услышал за собой какие-то непонятные, предостерегающие крики. Юрек не понял, что ему кричали. Он испугался, неудачно взмахнул рукой, кнут, который он держал в руке, попал в зубчатые колеса, и его втянуло внутрь машины вместе с рукой. Все это заняло считаные секунды. Юрек вдруг почувствовал нестерпимую боль.

— Остановите лошадей! — крикнули сверху.

Кто-то спрыгнул с молотилки и схватил лошадей. Юреку помогли вытащить руку из зубчатых колес. Он видел все, как в тумане. Он еще успел втянуть раздробленную руку в рукав, но тут же свернулся колобком, упал на землю и потерял сознание. Время от времени он приходил в себя от боли и пытался понять, где он и что с ним делают. Он видел, что фрау Герман сидит возле него в несущейся по дороге коляске. Она старалась держать его раздробленную руку так, чтобы он не чувствовал толчков. Потом его глаза опять залило темнотой. Иногда какая-то голубизна проникала в эту темноту, и тогда ему казалось, что он видит легкие облака, подвешенные в небе. А потом снова проваливался во мглу.

Юрека привезли в больницу в Новы-Двур — маленький городок на правом берегу Вислы. Пани Герман пошла в контору уплатить за госпитализацию и вернулась, когда он уже лежал на операционном столе. Вошел молодой врач. Он осмотрел руку, посмотрел на Юрека и сказал:

— Этого я оперировать не буду.

— Почему?! — воскликнула потрясенная фрау Герман.

— Потому что он еврей.

— Он не еврей! — закричала пани Герман. — Я получила его из гестапо, и я отвечаю за него. Вы должны немедленно его оперировать.

— Он еврей, — настаивал врач.

— Ты не знаешь, что говоришь! — крикнула она. — Я уплатила за него сто пятьдесят семь марок и двадцать пять пфеннигов.

Она подняла скандал, кричала и плакала, а затем пригрозила врачу, что обратится в гестапо, если с мальчиком что-нибудь случится, и ни с чем уехала домой.

Врач настоял на своем. Он велел вывезти Юрека из операционной и положить на носилки, а носилки поставить где-нибудь в коридоре.

Юрек лежал в полусознательном состоянии. В те минуты, когда он приходил в себя, ему казалось, что он словно отделен от своего тела, отделен от боли. Потом он снова соединялся со своими телом и болью, и тогда сознание опять покидало его. Он открывал глаза, но не мог понять, где находится. Его губы что-то шептали, но голоса не было слышно.

Наутро в больницу пришел доктор Журавский, пожилой хирург. Он обнаружил Юрека в коридоре и воскликнул:

— Что вы сделали?! Ведь руку можно было спасти!

Юрека внесли в операционную и усыпили. Но к этому времени раненую руку уже поразила гангрена, и доктор Журавский вынужден был ампутировать ее выше локтя. Когда Юрек очнулся от наркоза и попытался поднять руку, чтобы протереть глаза, перед ним поднялся только короткий обрубок, перевязанный бинтами. Он понял, что потерял правую руку, и залился слезами. Хуже всего было то, что, стоило ему закрыть глаза, рука его снова становилась прежней, от плеча до кончиков пальцев. Он даже чувствовал кнутовище в своей ладони. Только вот этой ладони у него уже не было.

В первые дни он почти все время плакал. Сестры жалели его, кормили и умывали, потому что он сам ничего не мог сделать левой рукой. На него надели длинную больничную рубаху, и он часами стоял на коленях возле своей кровати и молился, чтобы рука вернулась. Утром, когда он просыпался и пробовал встать, он иногда падал обратно, потому что все еще пытался опереться на отсутствующую руку. И каждый раз, когда Юрек пробовал сделать что-нибудь так, как привык, он чувствовал острую боль из-за безвозвратной потери.

Однажды утром он проснулся от того, что над ним склонилась монахиня в белом наряде медсестры. Она назвала его по имени:

— Вставай, Юрек. Садись. Я пришла тебе помочь.

Она повела его в душевую и показала, как можно мыть правую руку и лицо одной левой. Потом научила креститься и держать ложку левой рукой.

С тех пор сестра-монахиня навещала его ежедневно.

— Вот увидишь, ты сможешь почти все делать одной левой рукой, — обещала она.

— Вы уверены, пани? — недоверчиво спрашивал Юрек.

— Я уверена. Это только дело времени и большого терпения.

И постепенно в его сердце зажглась слабая искра надежды.

На вторую неделю пребывания в больнице Юрек вышел побродить по коридорам. Он прошел по другим отделениям, увидел людей, которые улыбались ему, и какое-то время спустя тоже стал отвечать им улыбкой.

Два раза в неделю приезжал кто-нибудь с фермы фрау Герман и привозил Юреку передачу с едой. В корзинке были всякие вкусности — крутые яйца, мясо, пироги. Два или три раза она приезжала сама, но никогда не находила его в кровати. Юрек подружился с несколькими больными, а большинство других уже знали его и всякий раз, когда он приходил, учили уму-разуму. Один пожилой больной научил его играть в шашки, и Юрек часто сидел у него на кровати и играл с ним. Обнаружив его там, фрау Герман засмеялась.

Но однажды, проходя мимо родильного отделения, он заглянул туда и увидел знакомую женщину. Он подумал минуту и вспомнил ту пару крестьян, которые посадили его на свою телегу и доставили прямиком в гестапо. Женщина тоже увидела его и зашепталась с соседками. С того дня отношение больных к нему изменилось. Некоторые отводили глаза, когда он проходил мимо. А очередная корзинка с едой, которую ему принесли, исчезла из его палаты раньше, чем он успел ее открыть.

Но пожилой пациент продолжал играть с ним в шашки.

— Почему вам отрезали ногу? — спросил Юрек.

— Из-за болезни. Диабет. А как ты потерял руку?

— Из-за врача-негодяя, — сказал Юрек со злостью.

— Я слышал, — сказал больной. — Он не хотел тебя оперировать, потому что ты еврей.

— Я не еврей.

Пожилой больной не стал спорить с ним. Он лишь сказал ему:

— Юрек, рано или поздно из гестапо обязательно придут за тобой. А ты знаешь, что они делают с евреями. Сходи к доктору Журавскому, поговори с ним.

Юрек пошел в кабинет врача.

— Да, Юрек, как твоя рука?

— Та, которой у меня нет? Я не знаю, как она. Но левая в порядке.

Врач улыбнулся:

— Чем я могу тебе помочь?

— Отправьте меня, пожалуйста, обратно в деревню, пан доктор.

— Я не могу.

— Почему?

— Скажу тебе правду. Мне звонили из гестапо. Мне велели держать тебя здесь, пока за тобой приедут.

Юрек вернулся в свою палату и начал думать, как побыстрее сбежать из больницы. Но когда он попробовал выйти во двор, то убедился, что у двери всегда стоит охранник. А когда он попросил у сестры свою одежду, она сказала, что ее нет.

— Мы ее сожгли, — объяснила она. — В ней было полно вшей.

Теперь он с нетерпением ждал следующей передачи из деревни. Когда очередной крестьянин пришел с передачей и с приветом от фрау Герман, Юрек попросил его:

— Заберите меня отсюда.

— А тебе уже можно?

— Я не знаю. Но я должен отсюда выбраться.

— Я спрошу врача, — сказал крестьянин.

— Я не могу выписать его, — сказал доктор Журавский. — Я получил приказ из гестапо держать этого мальчика здесь, пока за ним не приедут.

— Доктор, — сказал крестьянин, — тут до меня дошел слух, что это еврейский мальчик. Я-то сам в это не верю, потому что мы получили его из гестапо. Но если он и вправду еврейский мальчик, не стоит, чтобы он попал туда снова, да еще без руки.

Врач потер лоб.

— С медицинской точки зрения он уже может уйти, — сказал он наконец.

— Значит, я могу забрать его с собой? — спросил крестьянин.

— Нет, — сказал врач. — Но в туалете, этажом выше, есть большое окно. Оно выходит на заднюю сторону дома. И я вам ничего не говорил, понятно?

Юрек и крестьянин вышли в коридор.

— Подождите меня снаружи, под окном, — сказал Юрек.

— Как же ты спустишься?

— Я спущусь. Я знаю как.

Крестьянин вышел.

Юрек поднялся по лестнице, зашел в туалет и действительно увидел большое окно. Он открыл его и выглянул наружу. Крестьянин стоял внизу и рассматривал окна, выискивая нужное. Увидев Юрека, он подошел под туалетное окно. Юрек залез на подоконник и крикнул:

— Ловите меня!

А потом прыгнул.

Крестьянин поймал его. Они вдвоем упали на землю. Крестьянин тут же поднялся, подхватил Юрека на руки и бросился бегом из больничного двора.

Маленький город Новы-Двур стоял на берегу реки Нарев в месте ее впадения в Вислу. Крестьянин бегом спустился к реке и посадил Юрека в свою лодку. Потом отвязал ее и взялся за весла. Они плыли по течению и поэтому продвигались очень быстро. Для Юрека это было новое переживание. Он никогда еще не плавал на лодке.

— Хочешь править лодкой? — вдруг спросил крестьянин.

— Я?

— Это легко.

Юрек схватился за рукоятку кормового весла.

— Я буду тебе говорить: «Немного левей», или: «Немного правей», или: «Прямо». Ты знаешь, где правая, где левая рука?

Он тут же пожалел о своем вопросе, но Юрек сказал ему с улыбкой:

— Конечно, знаю. Теперь-то это нетрудно различить.

Вскоре он убедился, что действительно может владеть веслом и направлять лодку. Он правил и одновременно с интересом разглядывал другие лодки и буксиры, которые проплывали мимо.

— У тебя идет кровь, — вдруг сказал крестьянин с тревогой.

— Ничего, это я ударился, когда прыгнул, — успокоил его Юрек.

Его бинты были пропитаны кровью. Она даже испачкала больничную рубаху.

— Тебе не больно?

— Нет.

— Ничего, фрау Гемран позаботится о тебе, не волнуйся, — успокоил его крестьянин.

Фрау Герман тоже сначала испугалась при виде пятен крови на его рубахе, но, сняв бинты и заново перебинтовав Юреку руку, успокоилась. Она не позволила ему спать в коровнике — завела к себе в дом и уложила спать в маленькой комнате.

— Я могла бы опять послать тебя на пастбище, — сказала она наутро, — и ты мог бы оставаться у меня сколько угодно. Но когда мой знакомый из гестапо узнает, что ты убежал из больницы, он обязательно приедет искать тебя здесь. А сейчас, когда ты инвалид, я не уверена, что он тебя пожалеет.

Она велела своей портнихе сшить ему рубашки и куртку с одним нормальным рукавом и одним коротким. Увидев эти короткие рукава, Юрек расстроился. Она успокоила его, сама одела, а потом принесла ему носки и ботинки.

— Я достала для тебя ботинки твоего размера, — сказала она.

Впервые в жизни у Юрека были ботинки по размеру. Фрау Герман велела ему сесть и обула его. Потом она принесла дорожную сумку и повесила ему на плечо.

— Не беспокойся, я положила внутрь все, что нашла в твоей прежней куртке, — сказала она, увидев его вопросительный взгляд. — И бутылку воды тоже. Тебе нужно еще что-нибудь в дорогу?

— Да, — сказал Юрек, — веревку, спички и мою палку.

Фрау Герман послала кого-то принести ему веревку, несколько коробков спичек и палку, которая служила ему, когда он пас ее коров.

— Храни тебя Бог, — взволнованно сказала она на прощанье.

Юрек поцеловал ей руку и вышел из дому.

Юрек по привычке шел в сторону леса. Но на самом деле он боялся возвращаться в лес. Как он будет там жить? Сумеет ли приспособиться? Как он теперь залезет на дерево? Как будет стрелять из рогатки? Он, конечно, может какое-то время прожить, питаясь ягодами и грибами. Но куда лучше было бы опять водить чьих-нибудь коров на пастбище и этим зарабатывать себе на хлеб, если бы… Если бы только кто-нибудь согласился взять на работу однорукого мальчика.

Юрек шел по дороге, мрачно глядя перед собой. Удалившись от хозяйства фрау Герман на достаточное расстояние, он сел на землю, снял ботинки и положил их в сумку. Эти ботинки нужно сохранить для зимы. Если, конечно, его до той поры не поймает гестапо.

Стояла поздняя осень. Скошенные поля желтели на солнце, а необработанные покрылись фиолетовыми цветами вереска. Юрек шел по проселочной дороге между полями и молился про себя. Только на сей раз он не повторял те слова, которым его научила красивая женщина. Он просто просил помощи у Бога, непрерывно повторяя одни и те же слова: «Боже мой! Боже мой! Боже мой!»

Когда Юрек был маленьким, он был евреем. Он не забыл про это. Уже тогда он знал, что есть Бог. Отец и старшие братья каждое утро молились Ему, прикрепляя ко лбу черную коробочку и обматывая руку кожаными ремешками. Юрек уже забыл, как назывались все эти предметы. Еще он помнил, как отец и братья молились, накрываясь большими белыми покрывалами с полосами по бокам. Иногда они брали его с собой в молитвенный дом, в синагогу. Он знал, что еврейский Бог живет в синагоге. Сейчас его Бог поменял место жительства и лицо. Теперь Он жил в маленьких костелах маленьких деревень и стал многоликим — Он и Бог, и Иисус, и Божья Матерь. Как же они втроем позволили тому молодому врачу выбросить его в коридор и погубить его руку?

Дорога свернула к лесу, и за поворотом вдоль нее потянулась низкая стена. Пройдя еще немного, Юрек увидел ворота с большим железным крестом над ними. Он приблизился и заглянул внутрь. Это было кладбище. Оно было сплошь усеяно крестами самых разных видов и размеров. Юрек толкнул створку ворот и вошел. Кроме обычных могил здесь были несколько одиночных построек, похожих на маленькие домики. Когда-то Франек объяснил ему, что это старинные склепы, в которых похоронены знатные и богатые люди. Юрек подошел к одному из склепов и смело толкнул низкую железную дверь. Дверь скрипнула и немного приоткрылась. Юрек попробовал снова и на этот раз сумел протиснуться внутрь. Вдоль стен стояли две каменные скамейки. Одну занимал старый гроб, покрытый изукрашенной крышкой из серого металла. Посредине склепа была длинная прямоугольная яма, а рядом с ней — куча вырытой земли, на которой валялись обломки каменных плит. Юрек попробовал открыть крышку гроба, но не сумел. Он вышел наружу, прошелся по кладбищу и нашел брошенную лопату без ручки. Орудуя лопатой как рычагом, он сумел наконец открыть крышку. Сначала он приподнимал ее с опаской — а вдруг там лежит мертвец?! Потом в него закралась надежда, что там может быть спрятан клад. Но гроб оказался пустым. То есть почти пустым. В нем лежали несколько костей. Юрек вынул их и бросил в яму. Потом залез в гроб и лег. Для мальчика его возраста там было просторно и удобно. Такой себе домик, где его никто не найдет. Юрек решил переночевать в этом домике. Он вышел наружу, побродил еще немного по кладбищу и нашел колодец. «Ну, от жажды я здесь наверняка не умру», — подумал он.

На следующее утро Юрек оставил в склепе сумку с еще не съеденной провизией и ушел с кладбища, опасаясь встретить людей, которые могли здесь появиться. Весь день он провел в лесу и только к вечеру вернулся опять, чтобы переночевать в гробу. Так прошло несколько дней. А когда еда в сумке кончилась, Юрек пошел искать овощи в окрестных деревнях. В одном месте он нашел делянку с кольраби. Нагнувшись, чтобы вырвать несколько головок, он вдруг услышал чей-то крик. Юрек поднял голову и увидел приближающегося человека. Он бросился бежать и сразу ощутил, что не вполне владеет своим телом. Теперь ему не удавалось так же легко перепрыгивать через препятствия, как раньше. Отсутствие руки нарушало равновесие всего тела. На этот раз ему все-таки удалось убежать, но в тот день он понял, что ему нужно заново научиться бегать и прыгать. Он решил, что будет тренироваться, пока не научится. Только от одного он отказался сразу — бросать камни. Когда он попробовал бросить что-нибудь левой рукой, результаты оказались такими жалкими, что он тут же прекратил дальнейшие попытки.

Вскоре начались дожди. Деревья сбросили листья. Ягоды исчезли. Юрек подсмотрел, что дикие кабаны едят желуди и каштаны, упавшие на землю, и тоже попробовал их есть. Он прокаливал желуди на костре, но это все равно была невкусная еда. Теперь он надеялся только на случайные овощи, оставленные нерадивыми хозяевами в огородах. Потом кончились и овощи — кроме картошки, забытой на поле после сбора урожая. Если шел дождь и он не мог разжечь костер, то ел эту картошку сырой.

Любимым его занятием стала теперь игра с веревкой. С помощью губ и пальцев ног Юрек держал ее и завязывал на ней узлы, а потом тем же способом их развязывал. Однажды он даже решился залезть таким манером на дерево. Он перебросил веревку через сук, связал два узла у себя на руке и стал карабкаться вверх, помогая себе ногами. Он тут же потерял опору, но сумел вовремя ухватиться за ветку и благополучно спрыгнул вниз. Юрек упорно повторял эти попытки и после целого дня проб и ошибок нашел наконец вполне надежный и безопасный способ подъема. После этого успеха к нему частично вернулась уверенность. Он убедился, что может многое делать, как раньше, — нужно только проявлять смелость и пробовать. Набраться терпения, как сказала ему сестра-монахиня, и искать правильный путь. И тогда он решил, что ему следует все же попробовать найти работу.

Он вынул из сумки ботинки, которые дала ему фрау Герман, и надел их. Теперь предстояло самое трудное — завязать шнурки. Юрек тщетно пытался ухватить губами один из концов шнурка. Потом у него в голове блеснула новая идея. Он вытащил шнурок и продел его снова так, что один конец оставался коротким, а другой очень длинным. Теперь он мог зажимать длинный конец между зубами и завязывать узел с помощью короткого конца. Юрек ужасно возгордился найденным решением. Он повесил сумку на плечо и двинулся в путь, ведомый надеждой. Он весело шагал по мокрой тропе, постукивая палкой по стволам деревьев и чиркая ею по кустам, как делал это давным-давно, когда шел мимо изгородей в родном городке.

И вдруг прямо на него выскочила огромная овчарка.

Собака повалила Юрека на землю и села сверху, положив передние лапы ему на грудь. Она тяжело дышала, широко раскрыв зубастую пасть и вывалив розовый язык. Юрек попробовал шевельнуться. Собака тут же закрыла пасть и угрожающе зарычала. Больше он не пробовал двигаться. Минуту-другую спустя из-за деревьев появился немецкий солдат. Он позвал собаку, и та покорно подчинилась его команде. Солдат поднял Юрека за воротник и сказал:

— Вот и ты! А мы как раз тебя ищем!

И повел за собой.

Какое-то время они шли молча — Юрек посередине, солдат с одной стороны, собака с другой. Солдат не держал его, но Юрек знал, что собака все равно не даст ему убежать. Потом солдат заговорил по-немецки. Он говорил так, будто обращался к Юреку или к собаке, но скорее всего — к самому себе.

— Если я доставлю его в гестапо, — рассуждал он вслух, — мне скажут, что я хороший солдат, и запишут это в моем личном деле. И что я буду с этого иметь? А если я его убью и доставлю мертвым в гестапо, мне опять же скажут, что я хороший солдат, и запишут это в моем личном деле. И что я буду с этого иметь? Как ты думаешь, Рекс?

Собака подняла голову и посмотрела на хозяина.

Они уже приближались к опушке леса, но тут солдат вдруг остановился, сошел с тропы и, сделав несколько шагов, склонился над скрытым в кустах ржавым железным люком. Вокруг него земля была немного приподнята, и Юрек понял, что этот люк прикрывает вход в подземный бункер. Солдат поднял люк, стал спускаться по невидимым ступеням и сделал Юреку знак следовать за собой. Тот подошел и заглянул внутрь. Вниз вела железная лестница. Юрек спустился по ней. Солдат позвал собаку, и она прыгнула ему на руки. Дверь он оставил открытой. Правда, в потолке бункера, как увидел Юрек, имелось еще одно окно, длинное и узкое, но его почти полностью заслоняли кусты, и потому оно пропускало мало света. Под окном Юрек заметил деревянные ящики, покрашенные зеленой краской. Тут же стояли скамейка и видавший виды стул. Возле одной из стен лежали армейские одеяла и старые матрацы. У противоположной стены стоял открытый железный шкаф, в котором Юрек увидел бутылку воды и несколько консервных банок. На верхней полке лежала буханка хлеба. Юрек понял, что солдат бывает здесь часто.

Немец открыл банку консервов, отрезал толстый кусок хлеба, положил на него мясо из банки и дал Юреку. Потом бросил немного мяса в железную миску для овчарки. Собака не сдвинулась с места.

— Хорошая собака, — сказал солдат. — Ешь!

Только тогда собака подошла к миске.

Остаток мяса солдат взял себе и сел рядом с Юреком. Все трое ели молча. Кончив есть, солдат достал сигарету:

— Ты куришь?

Юрек содрогнулся:

— Нет.

«Пожалуй, этот немец не собирается меня убивать», — почему-то решил он. Солдат вытащил из кармана зажигалку и закурил. При виде зажигалки глаза Юрека вспыхнули. Как ему недоставало такой вещи в лесу!

— Вернер, — сказал солдат и показал на себя.

— Юрек, — сказал Юрек.

Солдат достал бумажник и извлек оттуда фотографию женщины с двумя детьми.

— Моя жена, — сказал он. — Мои дети.

Молодая симпатичная женщина и двое детишек, мальчик и девочка, улыбались Юреку с фотографии. Юрек тоже улыбнулся им.

Солдат засмеялся. Он поцеловал снимок и сказал с гордостью:

— Это моя семья! А где твоя?

Юрек ответил ему по-немецки, хотя его немецкий язык был на самом деле смесью еврейского с польским:

— Нас пятеро — три мальчика и две девочки. Может быть, они все уже погибли. Моего отца застрелили солдаты в поле, я сам видел, а мама… я не знаю.

Солдат грустно покачал головой.

— Война, — сказал он и выругался. — Мне приказывают разыскивать еврейского мальчика, светловолосого и без руки. Что это такое — еврейский мальчик со светлыми волосами и без руки? Это просто мальчик. А что такое я? Я просто солдат. Верно, Рекс?

Собака подняла голову. Вернер еще продолжал что-то говорить, но Юрек почти ничего не понимал. Разве что отдельные слова: «гестапо»… «Бог»… «люди»… «чем все это кончится»…

Потом солдат поднялся и направился к лестнице.

— Ты можешь оставаться здесь, — сказал он, помогая себе жестами. — А если будешь уходить, закрой люк. Но я еще вернусь.

И через несколько дней солдат действительно вернулся. Он принес несколько банок мясных консервов и буханку хлеба. Солдат приходил еще несколько раз, но нерегулярно. Иногда он даже оставался ночевать. Но им было трудно разговаривать друг с другом. Той малости немецкого и идиша, что знал Юрек, не хватало для свободного общения, а по-польски солдат знал лишь несколько слов. Поэтому, приходя в бункер, он просто похлопывал Юрека по плечу или гладил по голове, а потом угощал его конфетой или кусочком шоколада. Юрек ждал солдата и все больше скучал по нему. Ему не хотелось оставаться одному, но каждый раз, когда Вернер смотрел на часы, он понимал, что солдат собирается уходить.

А потом у него появилась идея. Он нашел в лесу кусок древесного угля, нарисовал этим углем на крышке одного из ящиков шашечную доску и половину клеток зачернил. Затем собрал шляпки от желудей и половину из них тоже закрасил углем. Вскоре пришел Вернер со своей собакой. Рекс радостно бросился к Юреку. Вернер поставил в шкаф очередные консервные банки, положил на скамью буханку хлеба и тут увидел сюрприз. Он широко улыбнулся и погладил Юрека по голове. После еды они сели играть в шашки. Теперь Вернер всегда оставался сыграть партию-другую, и порой, когда Юрек выигрывал, они оба громко радовались.

Но и это продолжалось недолго. Однажды, вернувшись из леса, Юрек нашел в бункере буханку хлеба и две банки консервов. На одной из них лежала зажигалка Вернера. Его сердце сжалось. Он понял, что никогда больше не увидит этого доброго немецкого солдата.

Юрек оставался в бункере, пока не прикончил всю еду. Потом покинул это место и пошел на поиски работы. В первой встретившейся ему деревне группа ребят натравила на него собаку. Юрек ударил ее палкой по носу. Собака взвыла и бросилась прочь, но вскоре вернулась со всеми ребятами. Так было и в следующей деревне. Наконец, после большого перехода, Юрек подошел к третьей. Внезапно ему показалось, что однажды он здесь уже был. Что-то в этой деревне было ему знакомо. Он остановился и начал удивленно разглядывать дома. Внезапно вдали послышались крики. Юрек увидел появившихся из-за угла немецких солдат. Они тоже его заметили. И в эту минуту Юрек вдруг понял, что находится в деревне, где его спасла та красивая женщина. Ни секунды не медля, он бросился в первый же проулок и помчался, петляя по деревенским улицам, к ее дому. Издали он слышал крики преследующих его солдат. Подбежав к дому, он заколотил в дверь. Она открыла ему и отпрянула от неожиданности.

— За мной гонятся, пани, — торопливо проговорил Юрек. — Спрячьте меня, пожалуйста, пани.

Она быстро затворила за ним дверь, открыла дверцу в полу, и он спустился по лестнице в подвал. Женщина быстро закрыла за ним дверцу.

И тут в дом ворвались немцы.

— Тут пробежал однорукий еврейчик со светлыми волосами. Где он?

— Я никого не видела.

— Он побежал к тебе. Мы знаем. Мы видели.

— Ко мне никто не заходил, — сказала она.

Солдаты принялись обыскивать дом. Они тыкали штыками во все места, где мог скрываться человек. Потом они стали тыкать просто повсюду, уже со злости. Один из них даже воткнул штык в корзину, где курица сидела на яйцах.

— Так ты не скажешь, куда он девался?

— Я никого не видела, — повторила она.

Немцы пришли в неистовство. Они повалили ее и избили, а потом выволокли на улицу. Двое солдат подожгли ее дом. Остальные побежали поджигать другие дома деревни.

Юрек остался один в темном подвале. От страха он сжался в комок. Он слышал тяжелые шаги над собой, ужасные крики избиваемой женщины, громкие немецкие ругательства. Потом он почувствовал запах гари. Подвал стал заполняться дымом. Где-то наверху с тяжелым грохотом падало на пол что-то тяжелое. Это рушились балки горящего дома. Юрек не знал, что дом горит, только ощущал, что ему становится все труднее дышать. Кашель разрывал горло. Сколько он находился в этом подвале — минуту? час? вечность? Кто знает. И вдруг над ним блеснул дневной свет.

— Юрек! — услышал он голос женщины. — Ты жив? Выходи, они ушли.

Он выбрался наверх. Вокруг догорали развалины дома. Он посмотрел на женщину, которая второй раз спасла ему жизнь, и на этот раз не узнал ее. Куда девалась та красавица, которая открыла ему дверь? Перед ним стояла окровавленная, вся в грязи и копоти старуха. Он в ужасе увидел наполовину разрушенный, наполовину сгоревший дом.

— Это из-за меня? — вырвалось у него между приступами кашля.

Женщина не ответила. Она вывела его через развалины наружу, набрала в ладони воды из лужи и отерла его лицо. Потом обмыла свое. Юрек оглянулся. Деревня тоже была уже не та. Повсюду дымились догорающие постройки, местами еще вздымались языки пламени. Женщины и дети кучками стояли поодаль. Мужчины торопливо вытягивали ведра из колодцев и плескали водой на тлеющие бревна. Со всех сторон доносились рыдания и стоны.

— И это тоже из-за меня? — спросил он с ужасом.

— Нет. Немцы здесь свирепствуют уже третий день. Они знают, что у нас многие помогают партизанам, поэтому избивают всех подряд. Некоторых даже убили. А сегодня они вернулись сжечь дотла всю нашу деревню, чтобы другим было неповадно. Скажи, что случилось с твоей рукой?

— Попала в молотилку.

— Несчастный ребенок…

Она погладила его по голове. Потом быстро заговорила:

— Юрек, не обижайся, но тебе придется сейчас же уйти. Я больше ничем не смогу тебе помочь, а немцы могут вернуться. И не приходи ко мне больше. У меня уже не осталось сил. Ты понимаешь? Да, ты, конечно, понимаешь. У меня даже еды нет, чтобы дать тебе в дорогу. Запомни только — ты должен идти на восток, все время на восток. Ты знаешь, где восток? Это там, где по утрам восходит солнце. С востока идут русские. Постарайся добраться до них…

Она перекрестила его.

— Боже милосердный, сохрани этого ребенка от всех бед, — сказала она, и крупные слезы покатились по ее щекам.

Кто такие «русские»?

Он не спросил.

Юрек пошел на восток, как она сказала. Он старался не слишком удаляться от деревень, расположенных в районе Кампиноской пущи, но в сами деревни уже не заходил. Теперь он понимал, что немцы о нем знают и за ним охотятся. Уже на третий день он получил дополнительное подтверждение этого. Юрек шел, погруженный в грустные размышления о красивой женщине, которая за считаные часы превратилась в измученную старуху. И вдруг прямо перед ним выросли двое немцев верхом на лошадях. Юрек сразу узнал их. Это были те солдаты, что гнались за ним, когда он бежал через забор из гестапо. Он быстро надвинул шапку на глаза и продолжал идти, стараясь спрятать обрубок правой руки. Немцы проехали мимо, и ему показалось, что он сумел их обмануть. Пройдя немного, он обернулся и увидел, что они действительно удаляются. Силуэты всадников на фоне облачного неба становились всё меньше. Он ускорил шаги, но мгновенье спустя что-то толкнуло его снова обернуться. Это случилось очень вовремя, потому что, обернувшись, он увидел, что всадники внезапно остановились, повернули лошадей и поскакали обратно к нему. Юрек мгновенно нырнул с дороги в лес и побежал по уходящей в сторону широкой тропе. И тут навстречу ему выехала телега, груженная дровами. Уже издали он увидел, что лошадьми правит немецкий солдат. Он замер от испуга, но тут же увидел, что это Вернер — тот самый его знакомый из подземного бункера, который оставил ему зажигалку. Юрек бросился к солдату.

— Спрячьте меня! — крикнул он. — За мной гонятся!

Но, подбежав вплотную, он понял, что это вовсе не Вернер, а какой-то другой человек. Он носил ту же форму, ту же фуражку, но лицо — лицо было другое. Юрек отпрянул. Но не успел он опомниться, как солдат перегнулся с телеги, подхватил его за ворот и втащил на телегу. А потом подтолкнул под свое сиденье и уселся над ним.

Двое всадников вынеслись из-за деревьев на тропу и остановились возле телеги. По их мундирам нетрудно было опознать, что они из гестапо.

— Ты видел мальчишку без руки?

— Да, — сказал солдат. — Он побежал вон туда.

И показал рукой в глубь леса.

Юрек услышал топот удаляющихся лошадей. Телега двинулась вперед, тяжело переваливаясь на ухабах. Потом она выбралась из леса и поехала по дороге. Какое-то время солдат весело посвистывал, а потом негромко спросил на ломаном польском языке:

— Тебе куда, безрукий?

— А вы куда? — спросил Юрек.

— Я? — усмехнулся солдат. — Я в Новы-Двур.

— Хорошо, — сказал Юрек.

Потом подумал и спросил:

— А Новы-Двур — это на другой стороне Вислы?

— Да, — сказал солдат.

— Тогда очень хорошо, — сказал Юрек уже по-немецки.

— Ты говоришь по-немецки?

— Немножко.

Солдат остановил телегу, освободил место среди поленьев и вытащил Юрека из-под сиденья.

— Ложись здесь, — сказал он.

Он снял с себя плащ и прикрыл им Юрека.

— Теперь тебя никто не увидит.

Солдат стегнул лошадей.

— Ты еврей?

— Нет, — сказал Юрек.

— Скажи правду.

— Нет, я не еврей.

— Как тебя зовут?

— Юрек Станьяк.

— Нет, как тебя зовут на самом деле?

Юрек погрузился в тяжелые раздумья. Он вдруг понял, что забыл свое настоящее имя.

— Я забыл.

Солдат задумчиво присвистнул, помолчал, а потом спросил:

— Ты голоден?

— Да.

Он сунул руку в коробку, стоявшую у его ног, вынул оттуда большой бутерброд и протянул Юреку.

Когда Юрек кончил есть и снова спрятался между поленьями, солдат спросил, что случилось с его рукой.

Юрек рассказал.

— Куда же ты пойдешь в городе? — удивленно спросил немец.

— Но я не хочу в город. Высадите меня, пожалуйста, раньше, как только мы переедем через Вислу.

— Почему ты хочешь переехать Вислу?

— Потому что на этой стороне меня уже все знают.

— Еврейский мальчик со светлыми волосами и без руки?

— Да, — сказал Юрек.

Тем временем движение на дороге стало оживленнее. Крестьянские телеги ехали в обе стороны. Время от времени появлялся военный мотоцикл с коляской, солдат или рабочий на велосипеде. Они въехали на мост. Услышав, как колеса телеги тарахтят по деревянному настилу, Юрек приподнялся, чтобы посмотреть на реку.

— Ложись немедленно! — строго сказал солдат.

Когда они съехали с моста, солдат остановил лошадей и помог Юреку сойти. Потом протянул руку к коробке с едой и вынул оттуда еще один бутерброд.

— Возьми себе на дорогу, — сказал он.

— Большое спасибо, — сказал Юрек.

— Храни тебя Бог, малыш.

Солдат забрался обратно на телегу и поехал дальше по своим делам.

Юрек поспешил сойти с дороги. Теперь он шел по проселку, который тянулся среди полей и пастбищ. Но сколько он ни всматривался вдаль, он не видел успокоительной черной полоски леса. Далеко позади темнели очертания Новы-Двура — городка, где ему отрезали руку. Он продолжал идти, удаляясь от этих мест, с которыми у него были связаны такие тяжелые, болезненные воспоминания.

Дождь усилился, но Юрек все шел и шел. Вокруг было совершенно безлюдно. Ни деревни, ни даже одинокой избы. Только к утру вдали, под низкими черными тучами, он увидел первые дымки над деревенскими домами. Но ему пришлось еще долго месить ногами дорожную грязь, прежде чем он добрался до самой деревни. Постепенно перед ним вырисовались в тумане соломенные крыши. Он продолжал идти, пока не увидел первые хозяйственные постройки. Тогда он вошел, как обычно, во двор и постучал в дверь жилого дома.

Открывший ему крестьянин с минуту настороженно смотрел на него, потом приоткрыл дверь пошире и дал ему войти. В комнате у печи сидели две молодые девушки и пожилая женщина, занятые шитьем. Юрек снял шапку и поздоровался с ними согласно обычаю. Они ответили ему, а потом пожилая женщина сказала мужу:

— Помоги мальчику снять куртку и посади за стол. Ты же видишь, он без руки.

Мужчина помог Юреку снять куртку и повесил ее сушиться возле печи. Одна из девушек зачерпнула из стоявшей на столе большой миски, наполнила тарелку и поставила перед Юреком. Там были картошка со сметаной, вареная морковь и яичница с большими кусками колбасы. Юрек ни разу не поднял голову, пока не очистил всю тарелку.

Начались расспросы. Но Юрек уже набрался опыта. Он назвал свое польское имя и рассказал ту историю, которую ему сочинила красивая женщина. Потом он уронил голову на стол и закрыл глаза.

— Мальчик устал, — сказала пожилая женщина.

— Идем, — сказал мужчина Юреку, — я тебя уложу.

Женщина дала мужу рубашку и два одеяла. Мужчина взял керосиновый фонарь и вышел с Юреком на улицу. Они пробежали под дождем в амбар. Когда они очутились внутри, Юрек услышал непрерывные и сильные удары по крыше. Ему показалось, что над ним стреляют из пулемета.

— Что это? — спросил он с испугом.

— О чем ты?

— Этот шум…

Крестьянин рассмеялся.

— У меня амбар крыт жестяной крышей, — с гордостью сказал он.

— Как же можно спать в таком шуме?

— Ничего, привыкнешь. Я бы тебя положил в коровнике, у нас там есть помост для сена, но сейчас он занят мешками с зерном.

Крестьянин подождал, пока Юрек устроил себе постель, и вернулся в дом. Юрек остался в темноте. Он снял мокрую одежду, надел рубашку, лег и укрылся. Но ему не удавалось уснуть. Он никогда раньше не слышал, как дождь барабанит по жестяной крыше. Наконец усталость все-таки сморила его, но время от времени тревожный шум дождя смешивался с его снами, и тогда он просыпался. Ему снился сон, который в последнее время уже не раз его посещал: будто он лезет на дерево и вдруг срывается и протягивает руку, чтобы ухватиться за ветку. Но этой руки у него нет, и он падает и просыпается с ощущением, будто падает по-настоящему. Он судорожно хватается за постель под собой, и из его горла вырывается ужасный вой.

Юрек открыл глаза. В амбаре действительно раздавался негромкий вой, но это выл не он. Этот вой доносился откуда-то из темноты амбара. Юрек вгляделся и увидел, что к нему медленно приближаются какие-то маленькие сверкающие огоньки.

— Ой, мама!

Юрек вскочил, бросился к дверям, стремглав промчался через двор и вбежал в дом. Угли, с шипеньем догоравшие в печи, бросали немного света на пол. Юрек сел возле печи, трясясь от страха. Скрип двери разбудил хозяина. При виде фигуры в белом, сидящей на полу у печи, он испуганно перекрестился и с дрожью в голосе проговорил:

— Ма… ма… мама… почему ты вернулась?

Позже Юрек узнал, что за несколько дней до этого у хозяина умерла старуха мать. И теперь он решил, что это ее душа вернулась с того света обратно.

— Это не мама, это я, Юрек Станьяк! — воскликнул он.

Крестьянин со злостью схватил его, дал ему затрещину и вышвырнул за дверь.

— Пошел спать! — крикнул он ему вслед.

Делать было нечего. Юрек вернулся в амбар. От всех этих переживаний он уже проснулся окончательно. Он нащупал в темноте дорогу к своей постели, нашел свои штаны, разложенные на соломе, вынул оттуда зажигалку, зажег ее и увидел, что на его одеяле сидят две черные кошки. Он перетащил их к себе под одеяло, укрылся сам и сказал себе самым низким голосом, каким только мог:

— Мама, почему ты вернулась?

И рассмеялся.

Наутро, выйдя из амбара, он увидел, что хозяин и одна из его дочерей стоят возле тачки, наполненной кормом для свиней. Юрек подошел и попросил работу.

— Как же ты можешь работать без руки? — спросил крестьянин.

— Я могу делать любую работу. Все, что нужно.

— И ты сможешь отвезти эту тачку в свинарник?

— Смогу, — сказал Юрек. — Сейчас я вам покажу.

Он вытащил свою заветную веревку, сложил ее вдвое, измерил расстояние от рукоятки тачки до своего плеча, а потом завязал с помощью ног два узла и повесил один конец двойной веревки на рукоятку, а другой конец — на свое правое плечо. Теперь веревка служила ему недостающей правой рукой. Крестьянин и его дочь с любопытством наблюдали за ним. Юрек взялся за левую рукоятку тачки и выпрямился. Он никогда раньше не пробовал везти тачку и тем не менее сумел поставить ее ровно и удержать равновесие. Тогда он стал ее толкать вперед. К свинарнику вела дощатая дорожка, и он благополучно добрался туда.

— Папа, возьми его, — сказала девушка.

— Нет, — сказал хозяин. — Он здорово изловчился, но мне нужен работник с двумя руками.

— Возьми, я буду ему помогать, — сказала девушка.

— Смотри, Марина, запомни, что ты сказала! — сказал крестьянин. — И повернулся к Юреку: — Бери ведро и наполни кормушку.

Станислав Богута не считался с тем, что у Юрека нет руки. Он обращался с ним, как обращался бы с любым другим, здоровым мальчишкой, который нанялся работать у него за еду и ночлег. Он бил Юрека за любую оплошность и взваливал на него любую работу. Сам того не зная, он помогал ему в его борьбе за то, чтобы быть как все.

Юреку по-прежнему мешал по ночам стук дождя по жестяной крыше. Но потом хозяйка и ее младшая дочь, Марина, освободили для него часть помоста в коровнике. Помост был устроен высоко над полом, чтобы коровы не могли дотянуться до сена, и туда нужно было подниматься по лестничке, прикрепленной к стене. Женщины положили там соломенный матрац и одеяла. Коровы немного согревали это место теплом своих тел. Юрек не бросил кошек — он взял их с собой из амбара, чтобы спать с ними и на новой постели.

Он довольно быстро понял, что Марина была любимицей матери. Напротив, Клара, старшая дочь, была любимицей отца. Может быть, поэтому по воскресным дням все глаза за столом напряженно следили за руками матери, делившей мясо по тарелкам. Хозяйка знала, что за ней следят, и старалась делить все поровну. Но, несмотря на это, Клара каждый раз взрывалась:

— Ты опять даешь ей самый лучший кусок!

Марина молча подвигала свою тарелку к сестре, но та раздраженно толкала тарелку обратно.

Зимнее безделье раздражало Станислава Богуту. Когда ему надоедало ходить по двору в поисках работы для Юрека и дочерей, да если еще снег не заметал дорогу, он запрягал лошадей и отправлялся в город посидеть в корчме с друзьями.

В такие дни Клара занимала место отца в хозяйстве. Она не давала Юреку выйти в деревню поиграть с ребятами, пока он не выполнял всю возложенную на него работу. Она приказывала ему отвезти корм в свинарник, покормить кур, собрать яйца в курятнике, задать корм коровам и лошадям. А когда он, по ее мнению, кончал все эти дела слишком рано, она придумывала для него новые поручения. Например:

— Юрек, наруби немного дров!

Он шел рубить, но теперь ей казалось, что эта работа занимает у него слишком много времени.

— Юрек, когда ты уже закончишь?!

— Оставь его, наконец! — защищала его Марина.

— А ты молчи! — сердито отзывалась Клара и ей назло кричала: — Юрек, сходи перебери картошку!

Он шел в сарай перебирать картошку, а Клара немедленно шла за ним следом, чтобы показать ему, что он плохо выполняет эту работу. Юрек перебирал снова и, закончив, пытался наконец улизнуть со двора, но Клара зорко следила за ним через окно. Она тут же выбегала из дома и приказывала вернуться.

— Принеси дров для печи!

Поскольку у него не было двух рук, чтобы нагрузить на них поленья, он связывал дрова веревкой и взваливал на спину. Однажды он связал поленья недостаточно надежно, связка рассыпалась, и дрова упали в снег. Марина вышла и помогла ему собрать дрова и занести их в дом. Клара была недовольна.

— Она всех ненавидит, потому что не может выйти замуж, — сказала Марина и рассмеялась.

Марина честно выполняла свое обещание ему помогать. Когда однажды утром Юрек вез тачку с кормом для свиней и она перевернулась на мерзлой скользкой дорожке, хозяин дал ему очередную оплеуху, а Марина тут же подняла тачку и сама повезла ее в свинарник. С того дня она делала это каждое утро и каждый вечер. Если бы не ее помощь, Юреку, возможно, пришлось бы оставить это место, несмотря на зимние морозы и вьюги.

Зимой деревенские дети лепили снежных баб с угольками вместо глаз и морковкой вместо носа. Но это была утренняя игра, и поэтому Юрек почти никогда в ней не участвовал. Зато войны со снежками продолжались на протяжении всего короткого зимнего дня. Небольшая горка на окраине деревни позволяла съезжать на санках, и оттуда тоже целый день доносились звуки шумного веселья. Некоторые дети скатывались на самодельных санках, другие — на досках или просто на заду. Они быстро привыкли к ловкому и веселому светловолосому новичку, у которого не было одной руки, и охотно принимали его в свои игры. Но когда Юреку не удавалось улизнуть от Клары до наступления темноты, он оставался дома и сидел с женщинами у печи, наблюдая, как они стирали, гладили или шили. А потом шел спать.

Прошел месяц-другой. Как-то в воскресенье около их дома появился незнакомый молодой парень. Он привязал свою лошадь к забору и вошел во двор. Марина увидела его из окна и радостно бросилась навстречу:

— Гжегож!

Станислав Богута вышел следом за ней, схватил ее за руку и велел вернуться в дом. Потом посмотрел на парня с явной враждебностью и сказал:

— Ты можешь приходить к Кларе, если захочешь. Марина еще слишком молода.

А когда парень ушел, он сказал Марине:

— Этот Гжегож — простой столяр. Земли у него нет, да он и не местный. Я тебе не позволю гулять с ним. А если увижу, запру в доме и Гжегожу твоему несдобровать.

— А почему Кларе можно?

— Если Клара захочет, ей я разрешу, — сказал отец. — Чем остаться старой девой, так лучше уж выйти за столяра.

Клара услышала слова отца и залилась горькими слезами. Это был единственный раз, когда Юрек пожалел ее.

С того дня Юрек начал узнавать этого парня на улице. Он заметил, что каждое воскресенье, когда они приходили в костел, Гжегож здоровался с Мариной. А во время церковной службы они то и дело посматривали друг на друга издали. Наконец в один из воскресных дней Марина попросила Юрека немного приотстать от нее, когда они будут выходить после молебна.

— Гжегож даст тебе записку, и, когда никого вокруг не будет, ты передашь ее мне, хорошо? Ты умеешь читать?

— Нет, — сказал Юрек.

Ему показалось, что Марина была довольна.

С того дня Гжегож каждое воскресенье совал ему в руку очередную записку, и Юрек передавал ее Марине. А потом, еще до конца зимы, Гжегож начал по ночам пробираться в их двор. Обычно он приходил в ночь между воскресеньем и понедельником, и тогда Марина тайком выскальзывала из дома и ждала его в коровнике. Юрек стал у нее доверенным лицом, и она часто изливала ему свою душу:

— Правда, Гжегож очень красивый?

Юрек не понимал, красив ли Гжегож, но охотно соглашался с ней.

— Я видела однажды платяной шкаф, который он сделал для родителей моей подруги, — сказала Марина. — А в другой раз мне показали гроб, который он сделал для нашей соседки. Какая красота! Говорю тебе, Юрек, у него золотые руки, и он очень умный. И я люблю его. И мне не важно, что говорит отец. Пусть отец делает, что хочет, а я все равно убегу из дома и выйду за него замуж.

Юреку стало грустно при мысли, что Марина убежит.

Когда Гжегож приходил ночью, они с Мариной долго стояли обнявшись в темноте, среди коров. Юрек засыпал, просыпался, а они все еще стояли там.

— Вам не холодно там? — спросил он однажды Марину.

— Нет. Любовь сильнее, чем зима, — весело ответила она.

А еще через несколько дней она попросила Юрека перейти с вечера спать в амбар.

— Потом мы тебя разбудим, и ты перейдешь обратно в коровник, — сказала она.

Ради Марины Юрек готов был спать даже в свинарнике, но ему не давало покоя любопытство. Что они там делают в темноте на помосте, под его одеялом?

Как-то раз он не удержался, тихонько вернулся в коровник и спрятался среди коров. В коровнике было так темно, что он ничего не видел. Но ему слышны были их негромкие голоса, тихий разговор, шелест одеяла. Он не представлял себе, что они делают, но эти звуки вызвали у него какое-то странное и сильное волнение. Он вернулся в амбар и долго лежал там, погруженный в размышления. Он вдруг вспомнил, что давным-давно, когда он еще спал с мамой, она иногда будила его и говорила:

— Давид, встань и перейди в папину постель.

Он вставал, не совсем даже проснувшись, падал на отцовскую постель и тут же засыпал снова. Но однажды он почувствовал, что отца нет рядом.

— Где папа?

— Я здесь, — услышал он отцовский голос с маминой кровати, успокоился и тут же уснул.

А вслед за этим ему почему-то вспомнился давний разговор между старшими братьями. Один из них сказал:

— Этой ночью папа бросил маме свою ермолку, и она не бросила ему ее назад.

Они засмеялись. Потом увидели, что Давид стоит рядом и с интересом слушает их разговор.

— Давид, а ты знаешь, что бывает, когда мама не возвращает папе его ермолку?

— Наверно, папа надевает другую, — сказал он.

Они расхохотались. И сейчас, припомнив тот случай, Юрек понял, что за их тогдашними словами на самом деле скрывалось что-то иное. Он пытался понять, что именно, и у него в памяти всплыли слова Мариши, когда она рассказывала ему, как рождаются детеныши у всех животных и у людей. «Поймешь, когда подрастешь», — сказала она тогда. Что-то сверкнуло в его мозгу. «Нет, — подумал он, — не может быть». С этой мыслью он заснул, а потом Гжегож разбудил его, чтобы он вернулся на помост в коровнике.

А потом все раскрылось. И Юрек опять оказался на улице.

В одну лунную зимнюю ночь, после того как Гжегож отвел его в амбар, Юрек подождал немного и вернулся в коровник. Снег отражал свет луны, и все вокруг сверкало и искрилось. Он вошел и спрятался среди коров. Гжегож и Марина лежали на помосте, укрытые одеялом, а их одежда висела на ступеньках лестницы. Внезапно Юрек услышал скрип шагов по снегу. Он выглянул наружу и увидел Клару. Он бросился назад, в темноту коровника, взбежал по лестничке и прошептал:

— Марина, не шевелись, Клара снаружи.

Он лег рядом с ними на одеяло.

— Юрек! — позвала Клара у входа.

— Что случилось? — сонным голосом спросил Юрек.

— Ты не спишь?

— Ты меня разбудила.

— Ты не видел Марину?

— Нет.

— А чья это лошадь привязана к забору?

Гжегож оказался недостаточно осторожен. Ночь была слишком светлой, чтобы вести себя так же, как в обычные зимние ночи.

Клара вошла в коровник и приблизилась к помосту.

— Что это за одежда тут висит?

— Моя, — сказал Юрек.

— С каких это пор ты раздеваешься на ночь?

Она поднялась на несколько ступенек, заглянула на помост, тут же сбежала вниз и бросилась назад в дом с громким криком:

— Папа! Марина с Гжегожем в коровнике! Папа!

В одном из окон появился желтоватый свет свечи. Станислав Богута выбежал во двор — босой, в одной рубашке, с фонарем в одной руке и топором в другой. Гжегож бросился бежать. Марина быстро набросила ночную рубашку, сбежала по лестничке, торопливо надела туфли и завернулась в овечью шубу. Пан Станислав влетел в коровник, схватил ее за волосы и потащил в дом. Марина не плакала. Юрек надеялся, что он не изобьет ее так, как немцы избили ту красивую женщину. Он больше не жалел Клару. Теперь он ее ненавидел.

А на следующий день пан Станислав прогнал Юрека, как будто именно он был во всем виноват.

Когда Юрек выходил из дома Богуты, Марина наклонилась к нему, поцеловала и тихо шепнула на ухо:

— Иди к Гжегожу.

Она выручила его. Юрек пошел в столярную к Гжегожу, и тот встретил его тепло, как родного. У Гжегожа уже были двое подмастерьев из деревенских парней, и Юрек присоединился к ним. Поначалу они не принимали его всерьез, но вскоре увидели, что, несмотря на искалеченную руку, он не только добросовестный, но и дельный работник. Юрек стал брать на себя все те работы, которые не требовали двух рук. Он шлифовал разные куски дерева наждаком, пилил доски, зажав их в тисках, покрывал мебель политурой. Гжегож был им очень доволен. После работы он сразу же освобождал Юрека, и тот мог теперь чаще играть с деревенскими ребятам, среди которых уже завоевал большое уважение. И впервые за долгое время он спал в теплом доме у печки.

А потом пришла весна, и в один из дней Гжегож совсем закрыл свою мастерскую. Он объявил в деревне, что уезжает, продал лошадь и телегу и собрал все свои вещи в два больших ящика. Крестьянин, купивший у него телегу, привез его вместе с ящиками на железнодорожную станцию. Юрека Гжегож взял с собой.

— Ты ездил когда-нибудь на поезде? — спросил Гжегож на станции.

— Нет, — сказал Юрек, и глаза его заблестели от любопытства.

— Ну, сейчас попробуешь, — сказал Гжегож.

Поезд уже подошел, и Гжегож стал волноваться. Он вглядывался в окна вагонов и напряженно кого-то высматривал. И вдруг Юрек увидел в одном из окон Марину.

— Вот она! — закричал он.

Они быстро погрузили свои ящики в багажный вагон в конце поезда, а сами поднялись в тот, где сидела Марина. Она обняла Гжегожа и заплакала от радости. Потом она расцеловала Юрека.

— Мой добрый ангел, — сказала она.

— Откуда ты приехала? — спросил Юрек.

— Я спряталась в соседнем поселке у тетки. Отец чуть не нашел меня там. Ой, Гжегож, если бы ты видел, как он бушевал! — сказала Марина и засмеялась.

— Но как же вы сговорились? — удивленно спросил Юрек.

— Мы переписывались. Понимаешь теперь, зачем нужно учиться читать и писать?

Пока они говорили, поезд вдруг начал замедлять ход у следующей станции. Неожиданно все люди в вагоне вскочили с мест и столпились у окон. Они увидели, что на платформе выстроились в ряд немецкие солдаты. Судя по тому, как спокойно они стояли, эти солдаты не собирались садиться в вагоны. Значит, они ждали тех, кто сойдет с поезда. В вагоне заволновались, раздались тревожные крики. Молодые польские парни начали один за другим выпрыгивать из вагона на обратную сторону. Они бежали к лесу. Но солдаты ждали их и там. Послышались выстрелы.

— Они вылавливают людей, чтобы послать на принудительные работы, — торопливо сказал Гжегож Марине. — Бежим!

Они тоже выпрыгнули из вагона. Юрек остался один. Он подбежал к окну и увидел пассажиров, карабкавшихся через насыпь и убегавших в поле. Но Марины и Гжегожа среди них не было. Вдоль железнодорожной колеи тянулся узкий канал, за ним стояли два полуразрушенных здания. Солдаты продолжали стрелять. Один из бежавших пассажиров упал, потом еще один.

В вагон ворвались двое солдате винтовками наперевес. Они схватили нескольких парней, еще остававшихся там. Раздался гудок паровоза. Юрек неторопливо взял с полки свою сумку и пошел к выходу. В общей суматохе никто не обратил внимания на выходившего мальчика. Он спустился на платформу и увидел человек пятнадцать польских парней в окружении немецких охранников. Их вели к грузовику, ожидавшему у здания вокзала. Паровоз снова загудел. Юрек поднялся в свой вагон. Нет, Марина и Гжегож не вернулись. Он снова спустился. Кондуктор и начальник станции шли вдоль поезда, с лязгом захлопывая двери с обеих сторон.

— Ты садишься, парень? — спросил кондуктор.

— Нет, мои брат и сестра не вернулись, — сказал Юрек.

— Этим немецким мерзавцам нужны люди строить им укрепления, — со злостью сказал кондуктор. — Ничего, русские скоро придут, — добавил он и с силой захлопнул дверь вагона.

Раздался третий гудок. Поезд тронулся. Юрек шел рядом с ним, надеясь увидеть Гжегожа и Марину и впрыгнуть в последний момент. Но поезд набирал ход, и Юрек стал понемногу отставать. И вдруг он увидел их обоих в окне маленькой кабины, прикрепленной к задней стенке багажного вагона. Они тоже увидели его, но слишком поздно. Поезд уже набрал скорость, и Юрек никак не мог на него впрыгнуть, тем более с одной рукой. Гжегож открыл дверь кабины и что-то крикнул, но Юреку не удалось разобрать слова. Он остановился на самом конце платформы и долго смотрел им вслед.

Юрек опять вернулся к бродячей жизни. Иногда на неделю-другую находил работу у какого-нибудь крестьянина, иногда ночевал тайком в случайном амбаре. В теплые дни спускался к реке искупаться.

Он скучал по своему огромному лесу. По его ягодам и грибам. Правда, время от времени он встречал небольшие рощи и, бывало, даже находил там чернику или землянику, но, как правило, оказывалось, что местные женщины или дети его опередили. Проходя полями, он иногда находил овощи, а порой пробирался в огороды возле домов. Не раз его ловили, особенно когда он пытался украсть курицу. Искалеченная рука часто выручала его: крестьяне жалели несчастного, бездомного сироту, который к тому же вынужден креститься левой рукой, и поэтому не били его.

Когда он видел крестьян за работой, он подходил, приветствовал их своим обычным «хвала Иисусу» и, если его принимали приветливо, присоединялся к их работе, не задавая лишних вопросов. В перерывах с ним делились едой, расспрашивали, качали головой, видя его горькую судьбу. В душе он противился этой жалости. Ведь он же только что показал им, что вполне способен заработать себе на хлеб!

— Откуда ты, паренек?

— Я уже не помню.

После таких встреч ему иногда предлагали постоянную работу. Как-то раз один крестьянин встретил его утром, когда он выходил, еще сонный, из его амбара, и в ответ на его просьбу тут же послал со своими овцами на пастбище.

В другой раз, вечером, прошла буря с дождем, и Юрек промок до нитки. Какой-то крестьянин пожалел его и впустил в дом. Дал ему поесть и устроил место для ночлега возле печи. Когда Юрек лег, он укрыл его большой овечьей шкурой. Но утром, когда жена этого крестьянина разбудила Юрека и подняла шкуру, она вдруг крикнула мужу со злостью:

— Юзеф! Все его вши перешли к нам!

Крестьянин осмотрел шкуру, дал Юреку подзатыльник и вышвырнул его из дома. Потом он повесил шкуру на забор, дал Юреку гребень и велел вычесать «всех своих вшей». Как только крестьянин ушел в дом, Юрек бросил гребень, оставил хозяину его шкуру и «всех своих вшей» и убежал.

Еще один хозяин послал Юрека вы купать лошадь в реке, что протекала вблизи деревни.

— Возьми Каштана и поезжай с ним на речку, — сказал он ему.

— Почему у вас здесь Висла такая маленькая? — спросил Юрек.

Крестьянин засмеялся и объяснил, что это другая река, не Висла, а Ливец, приток Западного Буга.

— Ты сможешь помыть лошадь одной рукой?

— Конечно, — сказал Юрек.

— Только будь осторожен. Купай ее в маленькой протоке.

Этот крестьянин еще несколько дней подряд посылал его с коровами на пастбище, и Юрек уже вознадеялся остаться у него. Но неожиданно к хозяину приехали родственники с двумя детьми-подросткам и, и он уже не нуждался в помощи Юрека. Эти люди рассказали, что бежали из своей деревни, потому что приближалась русская армия. Теперь Юрек знал, что громовые раскаты и вспышки света по ночам на горизонте возвещают о приближении «русских». Он решил снова идти на восток.

Уже вторые сутки он шел по широкой тропе. Многие признаки говорили, что когда-то здесь проходила настоящая, большая дорога. Но сейчас она была совершенно безлюдной. Юрек с утра не встретил еще ни одной телеги. Это было странно. Пока он размышлял, что бы это могло означать, тропа повернула к реке, и он решил искупаться. Он перешел большой мост, спустился в камыши, разделся и начал плескаться в реке. И вдруг услышал звук приближающейся машины. Он опустился в воду до подбородка, осторожно выглянул и увидел, что на мост въезжает немецкий грузовик с несколькими солдатами. Юрек испугался. Может быть, они тоже будут купаться? Он поспешно собрал свою одежду и укрылся в камышах. Нет, немцы явно не собирались спускаться к реке. Они остались на мосту. Юрек оделся и пополз вперед, чтобы получше разглядеть, что они там делают. Он увидел, что солдаты спустили с грузовика какие-то предметы и работают не только на мосту, но и под ним. Что-то подсказывало ему, что они укладывают на мосту бомбы. Это следовало проверить. Юрек вынул из сумки несколько морковок, которые еще оставались у него, и стал их грызть, не переставая следить за немцами. Они торопились, и один из них то и дело оглядывал горизонт в бинокль. Солдаты выглядели очень встревоженными. Они явно хотели побыстрее кончить свое дело и убраться отсюда.

Юрек решил остаться у моста. Если немцы в самом деле спрятали здесь бомбы, нужно предупредить тех, кто захочет переехать через реку. Он нашел удобное место в камышах и даже немного вздремнул. Никто не появлялся. Юрек решил пойти дальше, чтобы поискать себе еду. Но, выйдя из камышей, он увидел вдали телегу, которая медленно тащилась по направлению к мосту.

Юрек помахал крестьянину. Тот остановил лошадей:

— Хочешь поехать со мной, парень?

— Нет. Здесь только что были немцы и что-то сделали на мосту. Они работали там очень долго.

— Мины! — сказал крестьянин. — Они заминировали мост, чтобы русские не могли пройти. Ну, парень, ты спас мне жизнь! Садись, я отвезу тебя домой. Ты из этой деревни? — И он указал кнутом себе за спину.

— Да, — сказал Юрек. Он уже собрался залезть на телегу, как вдруг крестьянин остановил его:

— Постой. Русские уже близко. Мы уже несколько ночей подряд слышим их пушки. Если немцы поставили здесь мины, нужно их предупредить, понимаешь? Ты лучше оставайся здесь и предупреждай любого, кто захочет проехать через мост. Но не иди ему навстречу. Просто крикни: «Мины!» А я быстренько вернусь в деревню и приеду сюда с парой-тройкой людей на подмогу. Тогда мы и тебя заберем домой.

— Но я голоден, — сказал Юрек.

— Это не беда. У меня есть.

Крестьянин пошарил под сиденьем и вытащил оттуда четверть буханки хлеба и несколько груш. Потом поискал в карманах и дал ему еще несколько кубиков сахара. Подумал секунду и вынул из другого кармана большой кусок колбасы.

— Ты заслужил, — сказал он.

Наступил вечер, но крестьянин так и не вернулся. Юрек лежал в поле, неподалеку от моста. Он старался не уснуть. Что будет, когда придут русские? На каком языке они говорят? Наверно, на русском. Всю ночь он слышал такой же тяжелый грохот, как и накануне, но сейчас и эти звуки, и вспышки были сильнее и ближе. Юрек вслушивался, пока не заснул. Проснулся он в страхе, потому что вокруг стоял оглушительный шум. При свете занимающейся зари он увидел фантастическую картину. По всему полю перед мостом стояли военные машины и танки, а вокруг них в разных направлениях перемешались большие группы солдат. Юрек понял, что это русские. Но вместо того чтобы обрадоваться, он жутко испугался. Ведь он не успел их предупредить о минах! Что теперь будет? Он вскочил и что было сил бросился к мосту. Но тут какой-то солдат схватил его и поднял над землей. Солдат посмотрел на него, улыбнулся и сказал по-русски:

— Русские. Мы русские. Не бойся.

Этот язык был похож на польский, и Юрек понял его. Он взволнованно пытался рассказать солдату про заминированный мост, но солдат его не понимал. Он лишь посмотрел на Юрека, а потом опустил его на землю и потрепал по волосам. Солдат был молодой, широкоплечий, с круглым лицом и вызывающей доверие улыбкой. Юрек продолжал говорить. Наконец солдат, видимо, понял, что Юрек хочет сказать ему что-то важное. Он пожал плечами и повел его к машине, отмеченной белыми кругами, внутри которых были нарисованы большие красные кресты.

— Санитар, — сказал солдат. — Может говорить по-польски. — И показал на одного из двух мужчин, стоявших возле машины. У этих двоих на рукавах и фуражках тоже были красные кресты.

— Что случилось? — спросил человек по-польски.

— Немцы оставили на мосту мины! — воскликнул Юрек.

— Откуда ты знаешь? — спросил человек.

— Я видел. Вчера. Я купался в реке и видел. Один крестьянин велел мне ждать здесь, пока он вернется с людьми из деревни. Он велел дождаться вас и предупредить. Но они не пришли.

— Они пришли, — сказал человек. — Они пришли и предупредили нас. Потому мы и остановились перед мостом. Вот, ждем теперь, чтобы обезвредили мины.

— А я уснул, — смущенно сказал Юрек.

— Они что-то говорили про мальчика, который будто бы сам видел, как немцы закладывают мины. Это ты и есть тот мальчик?

— Да, — сказал Юрек.

Санитар перевел его слова солдату, и тот покачал головой и поцокал языком от восхищения.

— Ты спас много людей, мальчик, — сказал человек с повязкой. — Когда мост обезвредят, мы двинемся дальше, а тебя вернем домой и дадим тебе награду. Ты где живешь?

Юрек сделал широкий жест рукой.

— Где придется, — сказал он.

— Как это? У тебя нет своего дома? И семьи?

— Нет, — сказал Юрек.

— Тогда что ты здесь делаешь?

— Хожу, ищу работу. А вчера вот уснул в поле.

— А что с твоей рукой?

— Вы врач, пане?

— Нет, я только санитар.

— У меня рука попала в молотилку, — сказал Юрек.

Человек с повязкой обменялся несколькими словами с молодым солдатом. Потом он снова повернулся к Юреку.

— Этот солдат спрашивает, хочешь ли ты остаться с ним, — перевел санитар. — Я бы и сам взял тебя с собой, в нашей машине. Я знаю польский, и тебе со мной было бы легче. Но меня вот-вот отсылают в Москву… Хочешь остаться с ним?

Юрек всмотрелся в лицо молодого солдата. Тот ткнул себя пальцем в грудь и сказал:

— Саша. — И добавил: — Сержант.

Юрек показал на себя и сказал:

— Юрек. — И добавил: — Станьяк.

Саша протянул ему руку. Юрек пожал ее.

— Скажи ему, что я хочу остаться с ним, если можно, — сказал Юрек.

— Ты правильно решил, — сказал санитар. — Он хороший парень.

Санитар открыл дверь машины, поискал там и вытащил хлеб и круглую коробочку, в которой лежали шесть треугольников, завернутых во что-то серебристое. Он отрезал кусок хлеба, снял с одного треугольника серебряную бумагу и намазал на хлеб находившуюся под бумагой желтоватую массу.

— Знаешь, что это?

— Нет.

— Это называется плавленый сыр. Мы получили его из Америки, — сказал санитар.

— Из Америки?

— Да. И все эти грузовики, которые ты видишь, и сало в банках, которое ты еще получишь, и не раз, — все это из Америки.

Юрек знал, что Америка — это очень далекая страна. Как же эти машины прибыли сюда из Америки? Он спросил у санитара.

— На кораблях, мальчик, на кораблях, — сказал санитар. — Через северные моря. Путь не ближний.

Вернулся Саша, неся в руках солдатскую форму. Он взял у санитара ножницы, подкоротил рукава рубашки и штаны и показал в сторону камышей. Юрек спрятался среди камышей и переоделся. Потом Саша взял его за руку и повел к своим сослуживцам.

Оказалось, что и они уже слышали рассказ о мальчике без руки, который всех их спас. Юрека всюду ждала радостная встреча. Оказалось, что вся Сашина команда имеет какое-то отношение к танкам. Весь вечер Юрек ходил с ними вокруг этих огромных тяжелых машин, с любопытством рассматривал их, трогал и гладил рукой. А когда к танкам пришли техники и стали мыть эти махины, Юрек взял тряпку и присоединился к ним. Потом он сидел у костра рядом со своим новым приемным отцом. Над огнем висел котелок, и солдаты варили в нем кашу. Когда каша сварилась, они добавили в нее мясо из круглых жестяных банок. Саша дал ему ложку, положил полную миску каши, и они вместе поели. Саша совершенно не считался с тем, что Юрек его не понимает. Он все время обращался к нему по-русски и сам смеялся над этим. А когда ужин кончился и все начали расходиться, он повел Юрека к большому грузовику, зажег фонарь и показал, что там лежит. Внутри были разные инструменты и приспособления, и они напомнили Юреку кузницу, которую он когда-то видел в Блонье. Саша показал на инструменты, потом на танки и ударил себя в грудь. Из этого Юрек понял, что Саша, наверно, следит за исправностью танков и, если нужно, даже чинит их. Тем временем стемнело. Саша разложил одеяло возле грузовика и позвал Юрека лечь рядом.

К утру следующего дня мост был очищен от мин, и Сашина часть двинулась дальше. Юрек ехал вместе с Сашей и еще несколькими солдатами на одном из танков. Поначалу Саша крепко держал его, чтобы он не упал, но потом понял, что Юрек больше всего хочет быть как все, невзирая на свою отрезанную руку. Тогда он разрешил ему держаться за броню самому.

Они продвигались недолго. С запада раздались выстрелы. Это немцы открыли огонь по наступающим русским частям.

Танкисты мигом нырнули внутрь своих машин, а сидевшие снаружи солдаты соскольнули вниз и залегли на земле. Танки развернули башни пушками к противнику. Немецкий огонь усилился. Русские танки отвечали залпами пушек и пулеметными очередями. Потом перед залегшими солдатами появился офицер. Он взмахнул рукой, призывая их подняться. Бойцы, лежавшие рядом с Юреком, вскочили и бросились вперед вслед за офицером. Юрек приподнялся посмотреть, но сквозь дым и пыль ничего не увидел.

А затем немецкие выстрелы вдруг оборвались. Послышались крики «Ура!» и радостные вопли. Юрек увидел солдат, которые шли обратно к танкам, толкая перед собой трех захваченных в плен немцев. Внезапно один из солдат повернулся к пленным и выпустил в них длинную очередь из автомата. Немцы упали, залитые кровью. Юрек подавил охвативший его ужас и подошел поближе к убитым. Нет, Вернера среди них не было. Он обернулся и увидел Сашу, который внимательно смотрел на него.

— Ты совсем бледный, Юрек, — сказал он. — Пойдем-ка отсюда.

Саша и его команда вооружились инструментами, извлеченными из грузовика, и пошли к одному из танков. Юрек стоял рядом и смотрел, как они работают. Саша подозвал его и указал на один из инструментов. Юрек подал его. Потом еще один и еще. И каждый раз Саша называл очередной инструмент его русским названием.

Потом команда техников уселась на перекур. Юрек достал из кармана свою зажигалку и дал Саше прикурить. Зажигалка вызвала всеобщий интерес, и солдаты стали передавать ее из рук в руки.

Потянулись дни медленного наступления. Оно чередовалось с долгими остановками. Дружба между Сашей и Юреком с каждым днем укреплялась. Поначалу это была дружба почти без общих слов. Лишь иногда русские слова напоминали Юреку что-то польское. И каждый раз, когда это случалось, они оба взрывались весельем.

— Хочешь пожевать что-нибудь новенькое? — спросил Саша как-то вечером, когда они доели очередную порцию консервированного американского мяса.

Юрек засмеялся. Он смутно понял Сашины слова, и ему показалось, что Саша шутит.

— Да, — ответил он.

— Завтра утром, — серьезно пообещал Саша.

В тот вечер их часть стояла возле небольшого озера. Наутро Саша взял ящик и ручную гранату и пошел с Юреком на берег. Он вытащил чеку и швырнул гранату в воду. Секунду спустя раздался глухой подводный взрыв, вода вспучилась, и по ней во все стороны побежали волны. А когда все затихло, Юрек увидел, что на поверхность воды всплыли оглушенные рыбы. Саша разделся и пошел их собирать. Потом они с Юреком уложили рыбу в ящик и понесли в часть. Радости солдат не было конца. Правда, танкистов вскоре подняли по тревоге и двинули дальше, но на следующем привале солдаты развели костры и с аппетитом ели рыбу, поджаренную на деревянных прутьях.

Как ни трудно было им общаться, Саша все же ухитрился объяснить Юреку, что у него есть старший брат, который тоже служит в армии, а также две младшие сестры и еще один братишка, моложе Юрека. А Юрек кое-как сумел рассказать своему другу, что их в семье было пятеро и он был самый младший. Потом Саша назвал имена своих родителей, братьев и сестер. Но когда пришла очередь Юрека назвать членов своей семьи, он вдруг растерялся. Он не мог вспомнить.

— Я не помню, — грустно признался он.

— А где они? — спросил Саша.

Юрек пожал плечами:

— Наверно, погибли…

Саша обнял его и похлопал по спине, словно утешая.

Между тем грохот и вспышки света по ночам начали удаляться. Это фронт уходил вперед и вперед. Мимо них двигались другие части, но их танки оставались на месте. Юрек пошел к санитару, говорившему по-польски, спросить, почему они стоят и куда движутся все остальные. Санитар сидел на земле и играл в шашки со своим водителем.

— Они движутся к Висле, мальчик, чтобы там окопаться.

— А мы?

— А нас берегут для большого удара. Так что, считай, нам повезло — мы получили несколько дней передышки во фронтовом доме отдыха.

Юрек остался посмотреть на игру. Когда партия закончилась, он попросил разрешения сыграть с санитаром.

— Ну, давай, — усмехнулся санитар, — посмотрим, какой ты игрок.

Первую партию Юрек быстро проиграл. Он попросил сыграть вторую и тоже проиграл.

— Ничего, — утешил его санитар, — на ошибках учатся. Ты давай приходи почаще да играй побольше, вот и научишься.

С того дня Юрек то и дело приходил играть и не отчаивался, хотя всегда проигрывал. Санитар был прав — он играл все лучше и лучше.

— Саша, хочешь пожевать что-нибудь новенькое?

Эта фраза стала у них чем-то вроде игры. На этот раз Юрек спрятал что-то за спиной.

— Да, — сказал Саша.

Юрек протянул руку и разжал пальцы. Там была улитка. Саша расхохотался, повалил Юрека на землю и сделал вид, будто хочет накормить его скользкой улиткой. Он не остался в долгу. Наутро он спросил Юрека:

— Хочешь пожевать что-нибудь новенькое?

Юрек заколебался. Может, у Саши за спиной треугольный кусочек плавленого сыра? Он рискнул и кивнул в знак согласия. Увы, это был всего-навсего дождевой червь, которого Саша выкопал из земли. Саша увидел его разочарованное лицо и тут же открыл вторую руку. Там были два куска сахара.

— Юрек, хочешь пожевать что-нибудь новенькое?

Юрек засмеялся, потому что на этот раз Саша спрятал за спиной обе руки сразу.

— Да, — сказал он.

Саша протянул ему обе руки. Они были пустые.

— Пойдем со мной в деревню, — сказал он, указывая на дома, тянувшиеся невдалеке от их стоянки.

Они пошли в деревню. Юрек провел переговоры с крестьянами, и им удалось обменять сахар на курицу. Они вернулись в лагерь, пригласили санитара и испекли курицу в костре.

— Давай сыграем, — сказала санитар после еды и расставил шашки на доске.

Юрек выиграл.

Это была его первая победа, и радости Юрека не было предела. Санитар встал, закрыл коробку с шашками и протянул ему.

— Бери и научи Сашу играть, — сказал он. — Я завтра уезжаю.

Он тепло пожал Юреку руку.

Всю осень Юрек оставался с Сашей и его товарищами. К началу зимы он уже свободно болтал по-русски и стал настоящим переводчиком. Саша брал его с собой каждый раз, когда отправлялся в деревню обменивать продукты.

В разгар зимы, когда землю сковали тяжелые морозы, солдатам, оставленным для «большого удара», было велено устраиваться на ночлег в деревнях. Саша и его товарищи поселились в амбаре большого крестьянского хозяйства, и вскоре Саша стал приносить хозяйке дома продукты в подарок. Та принимала его подарки с большой опаской. Она заметила, какими взглядами солдаты провожали ее дочь, когда она выходила из дома. Свою дочь хозяйка берегла, как зеницу ока. Тем не менее несколько дней спустя Саша попросил Юрека написать для него записку по-польски и передать ее хозяйской дочери.

Юрек испугался. Он подумал, что теперь потеряет Сашу, как когда-то потерял Марину из-за Гжегожа.

— Я не умею писать, — сказал он.

— Хорошо, тогда подойди к ней, когда она будет одна, в свинарнике или в коровнике, и скажи ей… — Саша задумался. Он не знал, как выразить свои чувства. — Скажи ей — Саша говорит, что она очень красивая. Тогда она спросит тебя, кто это — «Саша». А ты ей объяснишь, что это я. Сам я буду в это время стоять перед амбаром, и ты ей покажешь на меня. Так она сможет меня увидеть. Идет?

— Ладно, — сказал Юрек.

Сашино поручение было выполнено успешно. Девушка с длинными косами действительно спросила, кто это Саша, и Юрек сказал:

— Идем, я тебе покажу.

Саша, как и сговорились, стоял перед амбаром.

— Вот это Саша, — показал Юрек.

Саша улыбнулся и поклонился. Девушка покраснела от смущения и убежала обратно в коровник.

— Молодец! — Саша похлопал Юрека по плечу. — Хочешь пожевать что-нибудь новенькое?

И вынул из кармана треугольник плавленого сыра.

Как-то ночью Юрек обнаружил, что Саши нет рядом. Утром он спросил:

— Ты где ночевал?

— Я тебе потом расскажу.

— Когда «потом»?

— Когда мы получим команду наступать.

— Куда наступать?

— На Германию.

— А как же я? — с тревогой спросил Юрек.

— Не беспокойся, я кое-что придумал и для тебя тоже.

— Я хочу наступать вместе с тобой, — сказал Юрек.

— Тебе уже довелось однажды понюхать настоящую войну, — сказал Саша. — Помнишь тех трех пленных немцев?

Юрек помнил.

В начале зимы Юрек попробовал надеть ботинки, которые хранились в его сумке. Неожиданно для него они оказались малы. Саша принес ему пару армейских ботинок. Юрек втиснул в них бумагу и надел. Он остался доволен. Ботинки были хоть и не новые, но целые, а их подошвы были прибиты гвоздиками. После первого снега Саша принес Юреку длинные армейские трусы и тяжелую шинель.

— Самые маленькие, какие мне удалось найти, — извинился он.

— Хватит с меня штанов, — сказал Юрек, с опаской разглядывая длинные трусы.

— Надень, теплее будет! — сказал Саша. — Они большие, но их можно подвязать сверху, а внутри есть шнурок, который можно затянуть, чтоб они держались. Вот, видишь? Давай попробуем!

— Потом, — сказал Юрек.

Саша надел на него шинель, наметил, где укоротить, а потом подрезал рукава и полы. Когда дело дошло до правого рукава, он заколебался, но, глянув на Юрека, оставил правый рукав такой же длины, как и левый.

— Засунешь его в карман, — сказал он.

Юрек надел шинель.

— Блеск! — сказал Саша. — А теперь глянь в хозяйское окно, не обедают ли они.

Юрек прошелся перед окном дома и заглянул.

— Нет, они еще не обедают.

— Как только сядут к столу, позови меня.

Когда хозяева сели за стол, Юрек махнул Саше рукой. Саша взял из амбара бутылку водки и направился к дому.

— Ты со мной! — приказал он на ходу.

Он постучал в дверь, и они вошли. Девушка с длинными косами встретила их с явным волнением. Хозяева же скорее удивились их приходу. Но тут хозяин увидел в руках у Саши бутылку и пригласил их к столу. Хозяин, как положено, благословил пищу, женщины перекрестились, а затем двое мужчин чокнулись, выпили за победу и за смерть Гитлера и приступили к еде. Девушка, красная и взволнованная, сидела рядом с Юреком. Она хотела помочь ему есть, но Саша вмешался и сказал:

— Не надо, Кристина, он все делает сам.

Родители обменялись взглядами.

Саша снова наполнил стаканы. На этот раз выпили за здоровье Сталина и за Россию. Саша налил и Юреку, но тот отказался пить. Он уже пробовал однажды эту жидкость и не хотел опять обжечь себе язык.

В третий раз крестьянин поднял свой стакан и провозгласил:

— За свободную Польшу!

А в четвертый раз стакан опять поднял Саша.

— За самую красивую девушку на свете, — сказал он. — За Кристину. — И добавил: — Юрек, переведи то, что я сказал.

Юрек перевел.

Родители снова обменялись беспокойными взглядами, а Кристина от смущения выбежала в кухню.

Саша сказал:

— Я пришел сказать вам, что завтра наша часть уходит.

Юрек испугался:

— Вы уже уходите?

— Ты переводи только то, что я говорю.

Юрек перевел. Кристина вышла из кухни и растерянно посмотрела на Сашу.

— Мы идем на Берлин! — сказал Саша с гордостью.

Все поняли. Саша поднялся и торжественно произнес:

— Когда война кончится, уважаемые хозяева, я вернусь и попрошу у вас руки вашей дочери Кристины.

Юрек перевел.

Кристина закрыла лицо руками. Стало тихо. Все взгляды обратились к хозяину дома.

— Согласишься ли ты перейти в нашу католическую веру? — помолчав, спросил крестьянин.

Саша понял, но все-таки подождал, пока Юрек переведет.

— Соглашусь, — сказал он.

Все поняли.

— Тогда мы будем ждать тебя и молиться за тебя, — сказал хозяин.

Мать с волнением всплеснула руками.

— У меня есть еще одна просьба, — сказал Саша. — Я хочу оставить у вас своего мальчика.

Юрек смущенно перевел. Теперь все смотрели на него.

— Как тебя зовут? — спросил его хозяин.

— Юрек Станьяк.

— Ты католик?

— Да.

— Откуда ты?

— Он нашел меня в поле.

— Ты хорошо выучил русский, — сказала женщина.

— Я с конца лета с ними, — сказал Юрек.

Начались обычные вопросы — откуда он, где его родители, где он был все это время. Он давал обычные ответы. Потом хозяин спросил:

— Что ты умеешь делать?

— Я ходил с коровами на пастбище, задавал корм свиньям, мыл на реке лошадей, работал в огороде и по хозяйству, на молотилке. Я умею всё.

— Возьмем его на работу? — сказала женщина мужу.

Тот кивнул в знак согласия.

Саша поднялся. Юрек встал вместе с ним.

— Нет, — сказал Саша. — Ты остаешься.

— Уже? — потерянно спросил Юрек.

Он молча опустился на стул. Саша попрощался со всеми по очереди. Потом поднял Юрека со стула и обнял его.

— Тебе будет здесь хорошо, — шепнул он ему. — Они хорошие люди.

— Саша, — сказал Юрек. — Хочешь пожевать что-нибудь новенькое?

Саша удивленно посмотрел на него. Юрек протянул ему сжатую в кулак руку и медленно раскрыл пальцы. На его ладони лежала зажигалка. Саша чуть отстранился, а потом вдруг быстро поцеловал Юрека и взял подарок.

— Я провожу, — сказал Кристина и побежала надеть шубу.

— Там снег идет! — крикнула ей вслед мать.

— Ничего, — сказал хозяин. — Ты только не уходи далеко от дома.

Саша пожал ему руку. Потом он поцеловал руку матери Кристины. Юреку все время хотелось спросить, почему этот крестьянин говорил о католической вере. «Ведь они все христиане», — недоумевал он. Но он сдержался и не спросил.

Кристина и Саша вышли. Родители поспешили к окну. Юрек пошел за ним. Снаружи действительно падал снег. Саша и Кристина шли, обнявшись, на виду у всех. Сашина команда техников уже стояла, готовая к отправлению. Увидев своего сержанта с девушкой, солдаты встретили его криками «Ура!». Саша и Кристина поцеловались, а потом девушка, зардевшись, побежала обратно домой.

Только теперь Юрек решился спросить:

— Разве Саша не католик?

— Нет, русские — они другие, — сказал крестьянин.

Но Юреку Саша никогда не казался «другим».

— А Берлин — это далеко?

— Ты слишком много говоришь, — сказал хозяин.

— Очень далеко, — сказала Кристина и грустно вздохнула.

— А ты успокойся, — сказала ей мать. — Он все-таки русский, и кто еще знает, какой он.

— Мама! — обиженно воскликнула Кристина.

— Посмотрим, вернется ли он вообще, — сказал крестьянин и налил себе остаток водки.

Ранней весной сорок пятого года Висла вышла из берегов и затопила все прибрежные края. После того как были прорваны насыпи, на обширных плоских равнинах не осталось ничего, что могло бы остановить наводнение, и вода разлилась на многие километры. На рассвете коровы начали тревожно мычать. Ян, другой работник в хозяйстве отца Кристины, первым спустился с помоста, на котором спал рядом с Юреком, и его ноги утонули в холодной воде.

— Юрек, вставай! Наводнение!

Из конюшни доносилось испуганное ржание лошадей. Вода уже залила хозяйственные постройки, но еще не успела добраться до жилого дома, который стоял на невысоком пригорке.

Юрек спустился. Все вокруг было залито водой.

— Что это?!

— Висла вышла из берегов. Беги в конюшню, выпусти лошадей.

— Висла? Но ведь она далеко отсюда.

— Хватит разговаривать! Беги! А я пока освобожу коров.

Юрек пробирался через затопленный двор. Вода уже поднялась ему до щиколоток. Когда он вошел наконец в конюшню, то увидел, что лошади беспокойно бьют копытами по воде, как будто понимают, что происходит. Он освободил их, и они выбежали наружу Юрек бросился к дому и что есть сил стал колотить в дверь:

— Пан Войцек! Наводнение! Наводнение!

В окне вспыхнул свет керосиновой лампы. Дверь открылась.

— Ядзя, наводнение! — крикнул Войцек Херха, увидев залитый двор. — Разбуди Кристину!

— Свиньи утонут! — закричала женщина.

Тем временем прибежал Ян, и они все вместе бросились, шлепая по воде, к свинарнику. Каждый взял в руки одного или двух поросят и бегом понес в дом. Свинья, с трудом переступая по воде, шла за ними, издавая протестующее хрюканье. Когда она наконец вошла вслед за ними в дом, хозяин закрыл дверь. Но вода уже начала просачиваться внутрь через щели между досками.

— Все на чердак! — приказал хозяин.

Сначала туда подняли поросят. Потом попытались поднять и свинью, подталкивая ее по ступеням, но она категорически отказывалась подчиняться.

— Оставьте ее, — велел пан Войцек. — Поднимайте вещи. Когда вода поднимется, она сама придет.

— А что будет с лошадьми и коровами? — спросил Юрек, когда остался на минуту наедине с Яном.

— Когда вода поднимется слишком высоко, они поплывут. Может, им удастся добраться до какого-нибудь пригорка. Если не утонут — вернутся. И болтай поменьше, а то получишь от хозяина.

Все принялись перетаскивать домашнее добро на чердак.

Утро занималось серое и туманное. Внизу в комнате свинья кое-как держалась на плаву, цепляясь ногами за ступени чердачной лестницы. Вода там уже поднялась выше окон. Когда немного рассвело, хозяин и Ян опять принялись заталкивать свинью на чердак. Ядвига, Кристина и Юрек показывали ей сверху ее поросят. Когда поросята увидели мать, они жалобно завизжали, а свинья ответила им громким хрюканьем и стонами. Теперь она уже и сама готова была подняться, и в конце концов совместными усилиями ее удалось втащить наверх.

Из окошек чердака открывался совершенно непривычный вид. Вода тянулась до самого горизонта. О соседней роще напоминали только торчавшие над водой верхушки деревьев. От деревенских домов остались только крыши. Положение соседей было еще хуже. Многие сидели на крышах, держась за дымовые трубы или за водостоки, одни держали на руках детей, другие — поросят. И дождь лил, не переставая.

Только после полудня появились первые спасательные лодки с польскими солдатами. Юрек разволновался. Солдаты в польской форме! Теперь он поверил, что война действительно кончилась. Спасатели снимали людей с крыш и в конце концов добрались и до их дома.

— Мы остаемся, — крикнул Войцек Херха, высунувшись в чердачное окно. — Заберите у нас мальчишку! Он не наш, я не хочу за него отвечать!

Он схватил Юрека и протиснул его наружу, в руки солдата. Тот посадил Юрека между людьми, теснившимися в лодке вместе со своими детьми и поросятами. Лодка медленно удалялась от дома пана Войцека. Юрек обернулся, чтобы проститься с семейством Херха. Кристина высунула голову из окошка и помахала ему вслед.

Все время, что они плыли по бесконечной воде, среди затопленных деревень и верхушек утонувших деревьев, никто не говорил ни слова. Каждый переживал свою беду, и все вместе старались не двигаться, чтобы перегруженная лодка не зачерпнула воду. Наконец они достигли того места, где насыпи не были прорваны, и остановились у причала. Один из солдат привязал лодку, и все осторожно перешли на берег по мокрым доскам. Солдаты повели людей в костел.

— Где твои родители? — спросил Юрека оставшийся в лодке солдат, когда остальные беженцы уже вошли внутрь.

— У меня нет родителей, — сказал Юрек.

— Нам приказано всех детей, которые без родителей, доставлять в сиротский дом, — сказал солдат.

Юрек равнодушно пожал плечами.

— Подожди здесь минутку, — сказал ему солдат. — Я загляну в костел, может, там есть еще такие, как ты.

Когда солдат вышел, Юрека уже не было. Он пошел сам искать себе место. Он хотел жить в семейном доме, а не в сиротском. Миновав центр поселка, в котором их высадили, он оставил позади каменные жилые дома и магазины и вышел на окраину, где тянулись крестьянские дворы с хозяйственными постройками и приусадебными участками. Кое-где стояли сожженные и разрушенные дома, лежали сломанные обгоревшие деревья. В канале стоял обугленный танк. На самой границе поселка — там, где уже начинались поля, — Юрек увидел небольшое хозяйство. Он вошел во двор и огляделся. Во дворе было несколько построек, в стороне стояли две телеги. Большой дуб раскинул голые ветви над соломенной крышей. Юреку понравилось здесь, и он постучал в дверь дома. Ему открыл мужчина средних лет. Трудно было сказать, крестьянин это, рабочий или ремесленник.

— Хвала Иисусу, — сказал Юрек.

— Во веки веков, аминь, — ответил мужчина.

Юрек заглянул через его плечо. Он увидел просторную комнату с широкой кроватью. На столе стояла керосиновая лампа. В печи горел огонь, а рядом сидела женщина и вязала. Не прерывая вязанье, она подняла голову и глянула на Юрека. За столом сидел мальчик, по виду ровесник Юрека. Увидев Юрека, он улыбнулся ему, и Юрек улыбнулся в ответ.

— Ты из тех, кого вывезли на лодках? — спросил мужчина.

— Да, — сказал Юрек.

— Заходи, — сказал мужчина, — поешь что-нибудь.

Юрек сел рядом с мальчиком. Мужчина поставил перед ним тарелку. Юрек начал есть, но бессонная ночь уже брала свое, усталость сморила его, и глаза Юрека стали закрываться.

— Ему нужно поспать, — сказала женщина.

Она встала, вытащила из шкафа одеяло, протянула его Юреку и сказала своему сыну:

— Тадек, возьми лампу и проводи мальчика.

— Только не устрой там пожар, — сказал отец. — И сразу же принеси лампу обратно.

Тадек взял лампу со стола и повел Юрека в хлев. Это был маленький хлев, всего на четыре коровы. И помоста для сена там не было. Тадек осветил угол, где на соломе была расстелена его постель. Юрек положил рядом свое одеяло. Когда Тадек вернулся, пробираясь в темноте, Юрек уже спал.

Он так и остался в этой семье. Пан Ковальский был кузнецом по профессии, крестьяне приходили к нему подковать лошадей. Кроме того, у него было небольшое хозяйство с огородом. Кроме коров в хозяйстве были две лошади, свиньи и куры. Теперь, когда Варшава по большей части лежала в развалинах, а русские прошли всю Польшу и продолжали наступление на Берлин, в стране осталось мало лошадей, и у пана Ковальского почти не было работы. Поэтому он занимался в основном тем, что вывозил из Варшавы обломки, щебень и мусор, образовавшийся при расчистке развалин, и доставлял на стройки кирпичи. Тадек и Юрек помогали ему: иногда выезжали вместе с ним в город, а иногда ухаживали за коровами и свиньями. Время от времени пан Ковальский пытался отправить мальчиков в школу, но они удирали оттуда и целый день проводили в полях. Так что все его усилия ни к чему не приводили.

Однажды, когда они в очередной раз отправились в Варшаву, им довелось пересечь какой-то странный район, где все кварталы были полностью разрушены и выжжены дотла.

— Здесь было еврейское гетто, — сказал пан Ковальский.

Юрек смотрел и не верил своим глазам. В его памяти сразу же встали знакомые улицы и переулки, дома и магазины, лица родителей, туманные фигуры братьев и товарищей по скитаниям. И вот — всего этого словно никогда и не бывало. А у него самого была совсем новая жизнь. Каждое воскресенье он вместе с семьей Ковальских отправлялся в костел. Перед этим он мылся утром в корыте для лошадей, а потом надевал сменную воскресную одежду Тадека и свои русские армейские ботинки. Как-то раз в середине недели, когда Тадек уехал с отцом на перевозки, Юрек остался дома, чтобы помочь пани Ковальской управиться с животными. Работы оказалось немного, и, закончив ее, он вышел побродить по улицам поселка и поискать, не играет ли кто в футбол. Но все его сверстники были еще в школе. Юрек долго бродил один, пока, незаметно для себя, не вышел наконец к костелу. Он немного поколебался, но потом все-таки решился войти. Внутри не было ни одного человека. Стояла полная тишина — совсем не так, как в воскресенье, когда костел был переполнен. Юрек сидел недалеко от алтаря и смотрел вокруг. Потом он услышал скрип двери. Вошел ксендз. Сейчас он был в простом одеянии, а не в том разукрашенном, в котором появлялся в церкви по воскресным дням.

— Ты убежал из школы? — весело спросил он.

— Нет, — сказал Юрек. — Я зашел просто так.

— Как тебя зовут?

— Юрек Станьяк. Я живу у Ковальских.

— А-а-а… — вспомнил ксендз. — Ты из тех, кого спасли во время наводнения. Иди помоги мне подвинуть стол.

И вдруг он увидел, что у Юрека нет руки.

— Не надо, не беспокойся, я справлюсь сам! — торопливо сказал он.

Юрек обиделся.

— Я могу делать все, святой отец, — сказал он.

Ксендз понял свою ошибку. Он кивнул, и они вдвоем внесли стол в комнату за алтарем.

— Хочешь чаю? — спросил ксендз.

— Да, спасибо, — сказал Юрек.

Ксендз приготовил чай, поставил тарелку коржиков, и они уселись за стол.

— Сколько тебе лет?

Юрек задумался.

— Я думаю, десять, — сказал он наконец.

— Ты уже был на причастии?

Юрек знал, что это такое. Ему уже случалось видеть деревенских детей, которые направлялись в костел для совершения этого обряда. Все мальчишки, даже самые отъявленные озорники, выглядели в этот день нарядно и чинно, точно господские дети, а девочки в длинных белых платьях и с цветами в волосах — как принцессы из сказок.

— Нет, не был.

— Скоро должно состояться причастие у большой группы детей. Я поговорю с паном Ковальским.

Неужто и он будет выглядеть, как эти деревенские? Юрек не мог поверить.

С того дня он стал время от времени заглядывать в костел и помогать там по мелочам — вытирал пыль, ковырялся в маленьком садике, пилил дрова для печи и то и дело беседовал с ксендзом за стаканом чаю. Однажды ксендз спросил:

— Как ты потерял руку?

— Она попала в молотилку. А врач, гадина, не захотел меня оперировать, велел оставить на всю ночь в коридоре.

— Почему не захотел?

Юрек смутился:

— Я не знаю.

Ксендз помолчал, а потом повторил свой вопрос:

— Что, он не сказал почему?

— Я не помню.

— И кто же все-таки тебя оперировал?

— Наутро пришел другой врач, но руку уже пришлось отрезать, потому что там был гной.

В другой раз ксендз рассказал Юреку, что во время войны был в крестьянском партизанском отряде.

— Где? — спросил Юрек.

— Мы целый год скрывались в Кампиноском лесу.

— Я тоже был там! — радостно воскликнул Юрек. — Иногда, летом, я уходил от своих хозяев, чтобы пожить немного в лесу.

— Я как-то встретил еврейских детей, которые там прятались, — сказал ксендз.

Юрек с тревогой поглядел на него, но ксендз смотрел на него с симпатией.

— А партизан ты ни разу там не встречал? — спросил ксендз.

— Один раз. Они убили моего пса, потому что его покусала бешеная собака.

Юрек рассказал ему об Азоре. Лицо ксендза опечалилось.

Наступил май. На этот месяц было назначено причастие для большой группы девятилеток и тех нескольких десятилеток, которые не успели вовремя пройти этот обряд из-за войны.

Пан Ковальский уже причитал в шутку, что ему придется готовить к обряду сразу двоих — и Тадека, и Юрека, — и обоих за свой счет. Ходили бы они в школу, как все, небось школа о них и позаботилась бы.

— Пригласишь ксендза? — спросила его жена.

— Что ты! Хватит с них и его ученика.

— Ну, этому можно и дюжиной яиц уплатить.

— Вот именно! — засмеялся Ковальский. — Главное, пусть спасет эти две грешные души.

В назначенный час обе грешные души ждали уже с утра, умытые, причесанные, в воскресной одежде и в большом волнении. Ученик ксендза долго беседовал с ними. Он объяснил им, что такое грехи и какие они бывают. Есть смертные грехи, из-за которых человек непременно попадет в ад, где его будут сильно мучить, а есть грехи обычные, которые можно искупить, если рассказать о них на исповеди.

— И тогда не попадают в ад?

— Если исповедаешься и получишь от ксендза отпущение грехов, выйдешь чистым и безгрешным, — обещал ученик ксендза. — Но для этого нужно честно исповедаться во всем-всем, иначе душа останется грязной и ничто тебе не поможет.

Юрек знал, в чем он не может признаться, даже на исповеди. Но вот вопрос: разве быть евреем — это грех? А если грех, то смертный или обычный? Попадают ли из-за него в ад?

В субботу они с Тадеком отправились на исповедь. Юрек выучил на память, что нужно говорить, входя в исповедальню. Став перед деревянной решеткой, которая отделяла его от ксендза, он перекрестился и произнес все, что положено.

— Я согрешил перед Богом такими грехами — воровал кур, яйца, овощи, фрукты, творог, а один раз украл у крестьянина его куртку.

Тут он запнулся. Ему послышался голос отца, который говорил ему: «И никогда не забывай, что ты еврей». Должен ли он признаться в этом сейчас? Неужели это грех — быть евреем? Нужно ли рассказывать об этом на исповеди? Он встряхнул головой и продолжал по-заученному:

— Больше грехов я не помню, а о тех, которые помню, сожалею и обещаю в будущем исправиться.

В тот вечер, придя ужинать, они с Тадеком были потрясены при виде двух наборов белоснежной, отглаженной одежды, возлежавших на родительской кровати, — брюки, рубашки, пиджаки, два кружевных воротника и две пары сверкающих туфель рядом на полу.

— Это мы наденем завтра? — удивился Юрек.

— Да, — сказала пани Ковальская. — Это я одолжила у соседей. Встанете рано утром, я приготовлю вам горячую воду, помоетесь хорошенько и наденете все это.

— Я помоюсь в корыте, — сказал Юрек.

— В корыте ты не сможешь помыться с мылом, — сказала пани Ковальская.

— Ты придешь мыться сюда, как тебе сказали, — строго сказал пан Ковальский.

Юрек испугался. Пани Ковальская засмеялась:

— Глупый! У нас есть занавеска, чтобы закрываться, когда моются.

И показала ему занавеску, которая действительно закрывала весь угол между стеной и шкафом.

— Поешьте хорошенько, завтра с утра вам нельзя будет ничего есть, — сказал пан Ковальский.

— И пить тоже, — добавила его жена.

Оба мальчика печально вздохнули:

— До каких пор?

— До конца обряда.

— А когда он закончится?

— В полдень.

Наутро Юрека уже ждал большой кусок мыла. Мыло лежало на табуретке возле таза, а на полу стояло ведро с горячей водой.

— И пожалуйста, не так, как в корыте, — сказала пани Ковальская, причесывая уже умывшегося Тадека. — Разденься совсем, стань в таз и хорошенько помойся. Если тебе будет трудно, пан Ковальский тебе поможет.

— Спасибо, я сам, — сказал Юрек.

— Когда помоешься, надень трусы, а я помогу тебе надеть все остальное, — сказала пани Ковальская и передала ему через занавеску что-то, чего Юрек никогда в жизни не видел. Это были короткие трусы из тонкой материи.

— Что это?

— Ты никогда не видел трусов?

— Видел, — сказал Юрек. — Когда я был с русскими солдатами, они мне дали зимой трусы, но те были длинные, ниже колен, от холода.

— С сегодняшнего дня будешь всегда носить такие, под брюками.

Юрек надел трусы и вышел из-за занавески. Он не знал, как надевают праздничную одежду, и пани Ковальская стала одевать его своими умелыми материнскими руками. Когда пришел его черед причесаться, ей пришлось немало потрудиться, орудуя гребнем и щеткой. Под конец она надела на него кружевной воротничок и повела к большому зеркалу.

Юрек изумился. В зеркале стоял другой мальчик. Но и у него не было руки.

Обряд был впечатляющим. Мальчики держали в руках свечи, девочки — белые розы. Богослужение продолжалось дольше обычного, и у Юрека даже заурчало в животе от голода. Под конец всех детей пригласили к алтарю. Каждый преклонил колени и получил освященный хлебец. Маленький кусочек белой лепешки только усилил его голод, и он с нетерпением ждал, когда же они, наконец, вернутся домой и сядут за обеденный стол.

Весь этот год Юрек оставался в семье Ковальских. Мало-помалу потребность в перевозках сокращалась, и пан Ковальский все больше работал в кузнице. Юрека завораживала его работа. Яркий огонь, тяжелые вздохи мехов, добела раскаленный металлический слиток в умелых руках кузнеца, звонкие удары молота, придающего металлу форму топора, подковы, серпа или косы, — все это неудержимо привлекало его. Юрек уже сообразил, как бы он мог сам приводить в действие мехи. Для этого нужно помогать правым плечом своей единственной левой руке. Но он никак не мог решить, как ему быть с щипцами, которыми кузнецы удерживают слиток. Эти длинные щипцы следовало держать двумя руками, а у него была только одна. И тут ему на помощь пришел пан Ковальский. Он изготовил щипцы, в которых вместо правой ручки было несколько захватов, каждый для своего раствора щипцов. С этими особыми щипцами Юрек мог работать, пользуясь только одной рукой. Вскоре он научился вытаскивать раскаленное железо из печи и быстро переносить на наковальню. Там он держал и переворачивал его с помощью своих щипцов — сначала по указаниям пана Ковальского, а через какое-то время уже и по собственному разумению, понимая, как именно нужно повернуть раскаленный слиток в соответствии с той формой, для которой он предназначался.

За домом простирались поля, зеленые весной, желтые летом, ослепительно белые с приходом зимы. В зимние дни Юрек вместе с другими ребятами играл в снежки, а летом ходил с Тадеком плавать в Висле. Дорога к реке шла между пастбищами и небольшими рощами. Сейчас Юрек уже мог входить в воду вместе с другими детьми, потому что купался в тех коротких трусах, которые дала ему пани Ковальская. Правда, в первый раз, когда Юрек бросился в воду, он едва не утонул, и Тадеку пришлось его спасать.

— Почему ты не сказал, что не умеешь плавать?!

— Я думал, что умею, — ответил Юрек.

Впрочем, вскоре он уже свободно плавал на боку, загребая здоровой рукой, как веслом.

Иногда он ходил на реку один. Он любил сидеть на берегу и смотреть на корабли, проплывающие по реке, на баржи, медленно тянущиеся за тихоходными буксирами, на парусные лодки, которые казались ему большими белыми бабочками, сидящими на воде. Когда-нибудь, думал он, и у него будет такая же лодка, и он поплывет на ней далеко-далеко, до самого моря.

Но как-то утром возле дома Ковальских вдруг остановилось такси с варшавским номером. Юрек как раз стоял во дворе. Он вышел за ворота глянуть, кто это приехал. Не каждый ведь день появляется в их поселке такси из Варшавы. Из машины вышел с иголочки одетый мужчина и спросил, здесь ли живет семья Ковальских.

— Здесь, — сказал Юрек.

— Ты, случайно, не Юрек Станьяк?

— Да, — сказал Юрек.

Мужчина назвался. Фамилия у него звучала по-немецки, и Юрек подумал, что он, возможно, еврей. Мужчина сказал:

— Я хочу поговорить с тобой. Зайди на минутку в машину.

Он открыл дверцу такси. Юрек отступил на шаг. Приглашение показалось ему подозрительным. Такси, которое поначалу вызвало у него только любопытство, теперь показалось ему ловушкой. Он повернулся и бросился в кузницу.

— Какой-то человек хочет меня похитить! — взволнованно сказал он пану Ковальскому.

Кузнец посмотрел на него, взял в руку молот и молча вышел из кузницы.

Незнакомец протянул ему руку и снова представился. Пан Ковальский вытер свою руку о штаны, и они поздоровались.

— Можем ли мы поговорить наедине? — спросил незнакомец.

— Пожалуйста, — сказал пан Ковальский.

Они вошли в дом. Юрек в тревоге ждал снаружи. Через несколько минут его позвали в комнату.

Незнакомец обратился к Юреку:

— Я польский еврей, приехал из Америки. Вся моя семья погибла в Варшавском гетто. Я сам перед началом войны поехал на международную выставку в Нью-Йорк и уже не смог вернуться. Только поэтому и выжил, — объяснил он, словно извиняясь. — Я хотел бы усыновить тебя. Я постараюсь, чтобы тебе было хорошо в Америке.

— Но я не еврей, — сказал Юрек.

— Мне назвали твое имя в еврейской организации Джойнт в Варшаве, — мягко сказал незнакомец. — Ты числишься там в списке еврейских сирот. Я сказал им, что хочу усыновить тебя и забрать в Америку. Я найму тебе частных учителей, ты выучишь язык, а потом сможешь пойти в школу. У тебя будет все, что ты захочешь.

— Но я не еврей, — повторил Юрек.

— Тебе, конечно же, известно, что ты еврей. Но ты умный мальчик, и эта проклятая война заставила тебя скрывать свое происхождение. Любой ценой. Вот ты и сейчас продолжаешь делать то же самое. Но ведь каждый человек должен в конце концов вернуться к своим корням. И я хочу помочь тебе в этом — забрать тебя отсюда, и заботиться о тебе, и быть тебе семьей.

— У меня уже есть семья, — сказал Юрек, оглядываясь на пана Ковальского. — И я не хочу учителей. И ни в какую школу я не хочу, и в Америку тоже. Я хочу остаться здесь!

Незнакомец молча посмотрел на него, потом вздохнул, поднялся и, попрощавшись, направился к своей машине. Такси развернулось и отъехало. Группа босоногих мальчишек побежала следом, провожая неожиданных гостей.

— Знаешь, он предлагал нам большие деньги, — сказал пан Ковальский. — Но не могли же мы тебя продать…

— Он думал, что я еврей, — сказал Юрек.

— Ну и что! — воскликнула пани Ковальская. — Иисус тоже сначала был еврей! Ты прошел причастие, и для нас ты христианин. Для нас ты Юрек Станьяк.

— И все-таки теперь, Юрек, — сказал пан Ковальский, — ты должен быть готов к тому, что сюда будут приезжать и уговаривать тебя вернуться в еврейскую семью.

— Пусть уговаривают, — сказал Юрек. — Никто не может заставить меня, если я не захочу.

Но почему-то вечером того дня Юрек не мог выдавить из себя слов молитвы. И он не знал, какой грех больше — отречься от Иисуса, имя которого помогало ему все годы скитаний, или нарушить обещание, которое он дал отцу, и тем самым отречься и от самого отца, и от мамы, и от своих погибших братьев и сестер, и от тех еврейских ребят, вместе с которыми он укрывался от немцев в Варшавском гетто и в Кампиноском лесу.

Пан Ковальский оказался прав. После американца были еще два-три таких же посещения. Приезжали какие-то молодые люди, которые соблазняли его возможностью жить в специальном детском доме для еврейских сирот. Они рассказывали, какая там замечательная школа, и уроки гимнастики, и книги. Они словно были уверены, что гимнастика и книги сами по себе делают человека счастливым. Но чем больше они соблазняли Юрека, тем больше он их боялся. Тем более что все, что ему сулили, казалось ему не соблазном, а наказанием.

А затем, в один из осенних дней, возле дома Ковальских остановился маленький открытый пикап. В нем сидели два человека. Водитель остался внутри. Пассажир вышел из машины и направился к Юреку.

— Здравствуй, Юрек, — сказал он. — Меня зовут Моше Френкель. Я приехал за тобой из еврейского центра в Варшаве. Польские власти разрешили нам собрать всех еврейских сирот в специальном детском доме, чтобы они могли там жить и учиться.

— Я не еврей, — упрямо сказал Юрек, отступая. — И я никуда с вами не поеду.

Френкель протянул к нему руку, словно пытаясь его удержать. Но Юрек был быстрее. Он отпрыгнул. Френкель посмотрел на него, пожал плечами, а потом развернулся и вышел за ворота. Юрек понял, что он пошел за подмогой. И точно — вскоре он появился снова, на этот раз в сопровождении польского полицейского. Он показал Ковальскому какую-то официальную бумагу. Пан Ковальский пожал плечами и остался в дверях. Сам Юрек к тому времени уже забрался на росшее во дворе дерево. Он набил карман камнями и решил отбиваться до последнего. Но отбиться ему не удалось. Полицейский велел Тадеку принести лестницу, и Юрек вынужден был спуститься. Моше повел его в машину. Выходя со двора, Юрек обернулся и крикнул пану Ковальскому, который все это время стоял в дверях дома:

— Я вернусь, пан Ковальский, вот увидите, я вернусь, не беспокойтесь!

Он надеялся, что в машине его посадят одного на заднее сиденье и он сумеет выскочить по дороге. Но Моше сел рядом с ним и даже связал ему ноги веревкой, чтобы он не мог убежать.

Пикап доставил их в Прагу — предместье Варшавы на правом берегу Вислы. Здесь, на улице Ягеллонской, располагался дом для еврейских сирот. Моше привел Юрека в свой кабинет, усадил и начал расспрашивать:

— Так как же тебя все-таки зовут?

— Юрек Станьяк.

— Нет, скажи мне свое настоящее имя. Нам сообщили о том, что у Ковальских живет еврейский мальчик-сирота.

— Я не еврей, — упрямо повторил Юрек.

— Ну, ладно. — Френкель развел руками. — Оставим это на потом. Сейчас тебе нужно как следует помыться и сменить одежду.

Он вызвал какого-то молодого высокого парня, и тот повел Юрека в большую комнату с белыми сверкающими стенами и гладким, как в костеле, полом. Вдоль одной из стен шел ряд кранов над белыми раковинами. Над каждым краном висело зеркало. А из противоположной стены выступали перегородки из непрозрачного стекла, которые делили комнату на широкие отделения — как будто шкафы без дверей. В каждый такой отсек спускалась сверху труба, на конце которой висело что-то вроде садовой лейки.

— Что это? — спросил Юрек, уже догадываясь, куда его привели.

— Душевая, — сказал парень. — Ты что, никогда не мылся под душем?

— Никогда, — сказал Юрек.

Парень посадил его на скамейку, закатал рукава, вынул парикмахерскую машинку и быстро постриг ему голову догола. Волосы он собрал в ведро. Закончив, он глянул в ведро и поцокал языком.

— Вши, — сказал он. — Давай раздевайся, а вещи свои брось сюда же, в ведро.

Юрек разделся. Парень открыл краны в одном из отделений между перегородками, покрутил, настроил и велел Юреку войти. Вода была теплая, почти горячая. Юрек готов был стоять там хоть полдня, если бы ему позволили. Но парень не дал ему просто стоять. Он протянул ему мыло и велел намылиться, как следует.

— Не экономь мыло, — сказал он. — Всё мой — голову, и за ушами, и между пальцами на ногах, всюду. И не спеши, у нас есть время.

В доме у Ковальских Юрек мылся большим квадратным куском стирального мыла. Здесь мыло было маленькое, круглое и пахло цветами. А кроме того, оно все время выскальзывало из его руки, падало на пол и куда-то убегало. Парень каждый раз смеялся, поднимал его и снова вручал Юреку. Наконец Юрек закончил мытье и сполоснулся. Парень закрыл воду, вытер его большим полотенцем, а потом достал из шкафчика приготовленную одежду и начал натягивать на Юрека трусы.

— Я сам, — сказал Юрек. — Я все умею делать сам.

Там было нижнее белье, брюки, рубашка, куртка и коричневые туфли. Все новое.

— Примерь туфли, — сказал парень. — Посмотрим, подходят ли они.

Туфли не подошли, и пришлось идти за другой парой. Все то время, что Юрек одевался и завязывал шнурки, парень восхищенно смотрел, как тот управляется одной рукой, и уважительно цокал языком. А когда Юрек оделся, провел его обратно в кабинет Френкеля.

— Ну конечно, он еврей, — сказал парень и вышел, прикрыв за собой дверь.

Моше подошел к Юреку и одним движением руки сорвал с его груди крестик, подаренный красивой женщиной. Юрек стиснул зубы. Он хотел броситься на этого человека, но понимал, что тот намного сильнее.

— Когда-нибудь я вас убью за это, — сказал он с беспомощной яростью.

— Ну-ну, — примирительно сказал Моше. — Ты не первый, который приходит к нам с крестом на груди. И я знаю, что этот крест наверняка тебя спасал, и не раз. Но больше он тебе не нужен. Идем со мной.

Он привел Юрека в комнату с тремя кроватями. Возле каждой кровати стояла своя тумбочка, а вокруг общего стола стояли три стула. В углу был платяной шкаф.

— Здесь ты будешь жить еще с двумя ребятами, — сказал Френкель и вышел, оставив его одного.

На столе стоял и сладости и фрукты. Юрек съел яблоко, положил конфеты в карман и подошел к окну. Его комната находилась на втором этаже, под нею, на уровне земли, был еще один этаж. За углом дома группа ребят играла в футбол. Большую часть поля скрывала стена дома, но время от времени Юрек видел игроков, прибежавших за укатившимся мячом. Мяч у них был настоящий, из кожи. Юрек хотел было выйти, чтобы присоединиться к ним, но дверь оказалась запертой. Он подошел к окну и широко распахнул его. Потом выглянул наружу. Водосточная труба находилась совсем близко. Он поднялся на подоконник, ухватился за трубу одной рукой, обнял ее обеими ногами и соскользнул вниз. Потом обогнул дом и вышел на футбольное поле.

— Ты новенький?

— Да.

— У тебя что, нет руки?

— Нет.

— Покажи.

— Не хочу. У меня есть две ноги, этого достаточно.

Они немного поспорили, к какой команде его присоединить, а потом Юрек включился в игру. Он поиграл несколько минут и вдруг сильным ударом выбил мяч через забор.

— Как ты играешь! — закричали ребята. — Иди теперь доставай мяч!

Как раз это и было его целью. Именно для того он и вышел играть в своей новой куртке.

— Помогите мне залезть на забор.

Двое ребят подняли его и помогли забраться на забор. Он перенес тело на другую сторону ограды и спрыгнул вниз. Нашел мяч, точным ударом перебросил его обратно во двор, а сам свернул за угол и пустился бежать. Какая-то старушка попалась ему навстречу, и он спросил ее, где находится железнодорожная станция.

— Недалеко, — сказала она и показала, в какую сторону идти и где сворачивать.

Но ее объяснение не помогло. Юрек не мог прочесть названия улиц. Ему пришлось еще и еще раз спрашивать прохожих. В конце концов он все-таки добрался до вокзала. Тут он спросил, какой поезд идет в их поселок и на какой остановке нужно выходить. В поезде он спрятался в туалете. Отсчитав указанное число остановок, он сошел и, к своему немалому удивлению, обнаружил, что действительно добрался до своего поселка.

С вокзала он отправился прямо к дому Ковальских. Он шел, весело насвистывая. Войдя в дом, он увидел пани Ковальскую.

— Юрек! — обрадовалась она. — Какой ты красивый! Какая одежда!

— И туфли! — Юрек поднял ногу, чтобы она увидела его новые туфли.

— А наши мужчины в кузнице, — сказала она.

Там Юрек и застал Тадека и пана Ковальского.

— Вот видите, пан Ковальский, — сказал он, — я же сказал, что вернусь!

— Да, хорошо тебя одели эти евреи, — сказал пан Ковальский. — А почему тебе побрили голову, как арестанту?

— Такой у них порядок.

— Я думаю, они придут за тобой снова.

— Я знаю. Но вы скажете, что я не приходил, а я тем временем спрячусь.

Но он не успел даже сказать, где намерен спрятаться. В кузницу вошли два польских полицейских. Выследить «светловолосого мальчика без одной руки» оказалось нетрудно — слишком многих он расспрашивал по дороге.

Юрека снова посадили в машину и вернули в детский дом в Варшаве.

После общего завтрака в столовой двое товарищей Юрека по комнате ушли в школу, а ему сказали, чтобы он ждал. К нему должна прийти «одна пани», которая хочет с ним поговорить.

Юрек не хотел ни с кем разговаривать. Он хотел только одного — сбежать, и как можно быстрее. Они уже достаточно его расспрашивали. И все время одно и то же: как тебя зовут? откуда ты? что случилось с твоими родителями? были ли у тебя братья и сестры? Эти расспросы ему надоели. Его зовут Юрек Станьяк. Да, он помнит, что он еврей. Да, у него были братья и сестры. Сколько? Он не помнит точно. И так далее.

В дверь постучали. Он надел куртку и открыл. На пороге стояла женщина маленького роста — не намного выше его самого, — с седыми волосами и молодым лицом. Она смотрела на него, и ее глазах улыбались. Она протянула ему руку, как взрослому. Рука была мягкая и теплая. Она вошла в комнату, держа его ладонь, как держат маленького ребенка, и отпустила не раньше, чем села на стул. Юрек сел на свою кровать напротив нее. И тут женщина его рассмешила. Но когда через какое-то время он пытался вспомнить, чем именно рассмешила, то ему так ничего и не вспомнилось. Она просто внесла в комнату какую-то другую атмосферу, что-то новое, ободряющее и веселое.

— Меня зовут пани Раппопорт, — сказала она и улыбнулась.

— А я Юрек Станьяк, вы, наверно, знаете.

— Да, знаю.

И она снова взяла его руку и погладила. Он не стал ее отнимать.

— Юрек, — сказала она, — я все время встречаюсь с такими потерявшимися детьми, как ты. С детьми, которые не знают, кто их родители, откуда они, с детьми, которые скитались по лесам и деревням или прятались у добрых людей. Мы находим таких детей в монастырях и в церковных приютах. В основном девочек. Ты знаешь почему?

— Да, я знаю. Они такие же, как польские девочки. Мы, мальчики, другие.

— Я знаю, как тебе больно. Я понимаю.

Она продолжала говорить все тем же мягким ласковым голосом. Юрек уже не улавливал отдельных слов, он слышал только певучий поток звуков, которые сливались в тихую мелодию. Он чувствовал, как тепло ее руки переходит в его тело, поднимается вверх и перехватывает горло. Сам не понимая почему, он вдруг заплакал. Пани Раппопорт поднялась со стула, села рядом с ним на кровать и стала гладить его голову и лицо. Странные стоны вырывались из его груди. Он чувствовал, будто что-то открылось у него внутри и теперь он весь открыт и беззащитен. Напрасно он пытался закрыться снова. Душа вышла из-под его власти, и вдруг все плотины в нем прорвались, и он отдался на волю растущего чувства беспомощности, слабости и утраты, которое выдавливало из него всё новые и новые слезы. Пани Раппопорт обняла его, и он плакал в ее объятиях. И она тоже плакала. Юрек не понял, как случилось, что он вдруг заговорил. Она уже не сидела перед ним, она сидела рядом с ним на кровати, а он положил голову ей на колени и говорил. Говорил о том, что помнил, рассказывал то, что забыл.

— Ты помнишь свое настоящее имя?

— Нет.

— У тебя были братья и сестры?

— Да, но я уже не помню, как их звали.

— Может быть, ты вспомнишь, откуда ты?

Он вспомнил название «Блонье». И тут же в его памяти встали пекарня и его отец, освещенный пламенем печи. Он увидел соседнюю кузницу, дом и маленькую лавку пани Станьяк напротив. Он пытался различить лица людей. Вот его дед с длинной седой бородой, а вот мать, но ее лица он не мог вспомнить. Ему казалось, что он узнаёт лица своих братьев и сестер, но и они оставались размытыми, словно проступали сквозь туман, и ему так и не удалось вспомнить их имена. Потом он вспомнил, как отец лежит в кровати, спит и тихонько храпит таким смешным храпом, который иногда переходит в свист, похожий на свист паровоза. Увидел, как он сам влезает на отцовскую кровать, вытаскивает соломинку из матраца и щекочет отца по его маленьким усикам. И вдруг лицо отца превратилось в серое, заросшее щетиной лицо с картофельного поля, и Юрек увидел горящие глаза, впившиеся в него, и услышал его голос: «Ты должен выжить, Юрек». Нет, он не сказал «Юрек». Он сказал какое-то другое имя. Но все равно — вот, он выжил, хотя для этого ему пришлось забыть собственное имя, и имена своих братьев и сестер, и даже лицо своей матери, которое вдруг исчезло в той пустоте, что раскрылась в его сердце тогда, в Варшаве, в тот миг, когда он приподнялся над мусорным ящиком и увидел, что ее нет.

Юрек сел и вытер рукой слезы. Потом попробовал в отрывистых словах пересказать пани Раппопорт то, что увидел в своих воспоминаниях.

— Блонье, ты говоришь? Ты узнаешь это место, если мы приедем туда?

— Да, — сказал он, — я узнаю дом, и пекарню тоже. Там рядом была кузница.

— Ты готов поехать туда сейчас?

Им дали тот самый маленький пикап, в котором его привезли в детский дом, и они вдвоем втиснулись на сиденье рядом с водителем. Пани Раппопорт положила ему руку на плечо — может быть, просто от недостатка места, — но эта ее близость согревала Юреку сердце. Он даже пошутил:

— Видите, как хорошо иногда не иметь одной руки.

Она не засмеялась, только еще крепче обняла мальчика.

Они пересекли Вислу и примерно через час въехали в Блонье. Сначала они двигались среди деревенских домов под соломенными крышами и небольших приусадебных хозяйств, но вскоре потянулись улицы с невысокими жилыми домами, построенными из дерева или дерева и кирпичей. И вдруг Юрек закричал:

— Пекарня!

Пикап остановился. Дверь пекарни была закрыта. Он побежал в кузницу, но там не оказалось ни души. Место выглядело покинутым. Он схватил пани Раппопорт за руку и, не раздумывая, потащил за собой. Через несколько минут они стояли перед полуразрушенным домом.

— Здесь мы жили, — сказал Юрек, и сердце его сжалось.

Он посмотрел на другую сторону улицы, и лицо его просветлело.

— Вот лавка пани Станьяк! — закричал он и опять потащил пани Раппопорт за собой.

Они вошли. За прилавком стояла пожилая женщина. Она увидела Юрека, и у нее широко раскрылись глаза. Испуганный крик вырвался у нее:

— Давид!

Пани Станьяк побледнела, схватилась за сердце и тяжело прислонилась к прилавку.

— Давид, ты жив?

Теперь он вспомнил свое имя. Да, его звали Давид. Давид, а не Юрек Станьяк.

Пани Станьяк заперла лавку и привела их к себе домой. Она подала чай с коржиками и села с ними за стол.

— Пани Станьяк, — спросила пани Раппопорт, — не помните ли вы фамилию Давида?

— Конечно. Это все равно как если бы вы меня спросили, как меня зовут. Фридман была их фамилия. А что, он сам не помнит?

— Нет. Он называет себя Юрек Станьяк.

Пани Станьяк рассмеялась:

— Кто дал тебе это имя?

— Отец, — сказал Юрек.

— Он наверняка хотел, чтобы тебе легче было запомнить, — сказала пани Станьяк. — Я хорошо помню всю их семью. Хорошие соседи. Мы с мужем были однажды у них на пасхальном седере, а они приходили к нам смотреть, как празднуют у нас. Давид, ты помнишь, как вы приходили к нам смотреть на рождественскую елку?

Он улыбнулся. Он помнил. Он улыбнулся потому, что вспомнил, как брат ударил его, когда они вернулись домой от Станьяков, поглядев там на елку, украшенную звездой и свечами. Родителей не было дома, и брат взял кухонный молоточек и ударил Давида по голове в том месте, где у него образовался большой нарыв. Нарыв лопнул, и Давиду сразу стало легче.

— Твою старшую сестру звали Фейга. Когда началась война, она бежала с вашим дядей в Россию. Вторую твою сестру звали Малка, а твоих братьев — Берл и Иоси. А ты был маленький Давид.

И пани Станьяк улыбнулась ему.

— А как звали его мать и отца? — спросила пани Раппопорт.

— Его отца звали Гирш, а мать звали Ривка. Она была красавица.

Юрек снова попытался вспомнить лицо матери, но и на этот раз не смог. Однако лицо отца он помнил хорошо. Не то, покрытое щетиной, измученное лицо, что он увидел на картофельном поле. Теперь он помнил его настоящее лицо.

Они распрощались с пани Станьяк. Она поцеловала его и крепко пожала руку пани Раппопорт. На обратном пути, в пикапе, пани Раппопорт обняла Юрека и сказала:

— А теперь мы будем искать твою сестру Фейгу, Давид.

— Хорошо, — сказал он. — Но я хочу остаться Юреком.

— Я уважаю твое желание, — сказала она.

Всю обратную дорогу Юрек сидел, погруженный в воспоминания. Они искрами вспыхивали в памяти и танцевали перед ним. Вот кто-то крутит петуха над его головой. Вот чистят дом, высыпают из матрацев старую солому и насыпают новую. Он вспомнил, где стояли кровати в их комнате, и себя самого, спящего рядом с братом Иоси. Он вспомнил угол, в котором они мылись. А может, то был угол в доме Ковальских? Вспомнил и ведро, которое в зимние ночи ставили на веранде, потому что уборная была далеко во дворе — маленькое строение над выкопанной в земле ямой. Он вспомнил, как дедушка повел его к заике-шапочнику и купил ему шапку с одной пуговицей посредине. Он ясно видел перед собой шкаф с двумя дверцами и двумя ящиками внизу, в которых мама прятала пирог. Воспоминания смешивались, превращаясь в странный, путаный сон.

— Юрек, проснись.

Мама склонилась над ним, чтобы разбудить. Он тут же понял, что это сон и что он слышит голос пани Раппопорт. Но над ним все еще склонялось мамино лицо. Он видел его так ясно и четко, будто она на самом деле стояла над ним в эту минуту. Юрек жадно всматривался в него. Нет, он больше его не забудет.

— Мы приехали, — сказала пани Раппопорт.

Он открыл глаза. Теперь он помнил лицо матери.

Спустя неделю Юрек приехал попрощаться с семейством Ковальских. Он был взволнован. Уже во дворе он услышал удары молота и направился прямиком в кузницу.

— Я пришел попрощаться, — сказал он.

Пан Ковальский продолжал формовать раскаленное железо. Тадек глянул на Юрека и тоже продолжал работать. Юрек подождал.

Пани Ковальская увидела Юрека из окна и пришла следом за ним в кузницу. Наконец пан Ковальский положил молот, отер пот со лба и вытер руки.

— Он пришел попрощаться, — объяснил Тадек матери.

Юрек проглотил слюну и сказал:

— Я остаюсь в доме сирот.

— Желание человека заслуживает уважения, — сказал пан Ковальский.

— Храни тебя твой Бог, — сказала пани Ковальская и поцеловала его в голову.

— Их Бог и наш Бог — это один и тот же Бог, — сказал пан Ковальский.

Юрек машинально сунул руку под рубашку и пощупал свою грудь, но там уже ничего не было.

Пан Ковальский протянул левую руку и пожал руку Юреку.

Тадек проводил его на железнодорожную станцию. Тадек тоже не умел читать, и им опять пришлось спрашивать дорогу. Юрек купил билет до Варшавы. На платформе толпилось много людей. Когда пришел поезд, Юрек втиснулся в вагон и прошел к окну. Тадек стоял на платформе и улыбался ему. Юрек тоже улыбнулся.

Пани Раппопорт неустанно проверяла все списки людей, возвращавшихся в Польшу из России. После долгих поисков она в конце концов нашла сообщение, что некая госпожа Фейга Фридман прибыла в Польшу из Советского Союза, но затем выехала в неизвестном направлении. Еще несколько лет спустя одна из женщин, работавших в варшавском детском доме, эмигрировала в Израиль. Перед отъездом она обещала Юреку поискать его сестру там. В Израиле эта женщина обратилась в отдел поиска родственников, и сестра Юрека действительно нашлась. Вскоре Юрек получил от нее письмо с фотографиями. На этих снимках он увидел Фейгу, ее мужа и их двух детей. К тому времени он уже давно умел читать.

Позже его перевели в детский дом в городе Лодзь. Он закончил восемь классов начальной школы за четыре года, а затем четыре класса средней школы — еще за два года. Потом он поступил в университет. Сначала он думал изучать историю и марксизм-ленинизм. Но его классный руководитель в школе, услышав об этом, рассердился на него:

— Ты что, с ума сошел? Зачем тебе эти глупости. Подумай, если ты когда-нибудь тоже уедешь в Израиль, что ты там будешь делать с польской историей и с марксизмом?! У тебя очень хорошие способности к математике. Иди учить математику!

Юрек внял его совету.

Все то время, что он учился в школе, он жил в доме для сирот. Но, поступив в университет, он получил место в студенческом общежитии, а также пособие по инвалидности. Вскоре Юрек стал получать еще стипендию как отличник.

Как-то на исходе субботы, по дороге в студенческий клуб, он увидел через окно трамвая красивую девушку в красном плаще, которая переходила улицу. Не долго думая, он спрыгнул с трамвая и пошел за ней. Она, видимо, почувствовала, что кто-то идет за ней, но боялась повернуть голову. Так они дошли до клуба, куда девушка направлялась. Но дверь клуба оказалась запертой. Она повернула обратно и только тут увидела того, кто все это время шел следом за ней. Она узнала Юрека — этот светловолосый еврейский юноша без руки был известен во всем университетском кампусе. Так они познакомились. Ее звали Соня. Они встречались целый год, пока она не уехала вместе с родителями в Израиль.

Юрек остался. Он закончил университет и был принят на работу ассистентом в Политехнический институт. Вскоре, однако, к власти в Польше пришел Гомулка, и начались преследования евреев. Их увольняли с работы и не принимали в институты и университеты. Многие польские евреи покинули Польшу в эти годы и эмигрировали в Израиль. Уехал и Юрек. В Израиле он впервые встретил свою сестру с ее семьей. И там же он женился на Соне. Через несколько лет у них уже было двое детей — девочка и мальчик.

По обычаю многих эмигрантов, Юрек сменил себе имя на израильское — Йорам. Он нашел работу преподавателя математики и классного руководителя. Учил детей и воспитывал их. А точнее сказать, воспитывал детей и учил их.

Как и в Польше, он отказывался сделать себе протез. Научившись в детстве управляться одной рукой, он и став взрослым вполне справлялся с любой работой. И свою домашнюю очередь готовить еду и мыть посуду не уступал никому.

В первые годы жизни в Израиле он пару раз рассказывал людям удивительную историю своего детства. Однако люди не очень верили ему. Но вот однажды в школу, где он работал, приехал с лекцией человек, который во время арабо-израильской войны 1973 года потерял обе ноги и одну руку. Этот человек рассказал детям, как был ранен и как в конце концов благодаря своей настойчивости и силе воли вернулся к нормальной жизни. Когда лекция закончилась, Йорам вдруг решился рассказать и свою историю тоже. На этот раз его ждала неожиданность. Все время, пока он говорил, в зале царила глубокая тишина. Все слушали, затаив дыхание, взволнованные до слез. Как и я.

Эта книга рассказывает о необычайной жизни и приключениях еврейского мальчика из Польши, который в восемь лет потерял обоих родителей, остался совершенно один на всем белом свете, не раз бывал на краю смерти и все-таки в конце концов выжил вопреки всем ударам судьбы. Читать эту книгу очень тяжело, потому что все время страшно за ее героя. Но в то же время она необыкновенно увлекательна, потому что все время радуешься, когда герой, благодаря своим смекалке, смелости и обаянию, одолевает все выпавшие на его долю невзгоды. Книга учит, как нужно бороться за жизнь и не впадать в отчаяние. А кроме того, она говорит, как важно искать и находить решения в самых, казалось бы, безвыходных условиях. Нельзя плыть по течению — нужно самому выстраивать свою судьбу, даже наперекор ее течению.

Герой нашей книги остался один посреди враждебной страны в разгар большой и жестокой войны, и это, казалось, сулило ему верную гибель. Описанные события происходили давно, больше 70 лет назад, во время Второй мировой войны. В те времена в Германии у власти были люди, которые считали, что виною всех несчастий, выпавших на долю этой страны, были три группы всемирных заговорщиков: во-первых, капиталисты всего мира, которые якобы хотят поработить Германию; во-вторых, коммунисты всего мира, которые якобы хотят завоевать Германию; и, в-третьих, евреи всего мира, которые якобы вредят всем людям других национальностей. Нужно уничтожить всех этих врагов, учили тогдашние германские вожди, и тогда жизнь сразу станет замечательной. И вот, чтобы уничтожить капиталистов, они развязали против них войну — она-то и называется «Второй мировой войной» — и поначалу даже завоевали почти всю Европу. Чтобы уничтожить коммунистов, германские вожди начали войну с Россией (которая тогда называлась «Советский Союз»). Но тут они просчитались. Россия, Англия и Америка объединились и разгромили Германию. Но для этого понадобилось несколько долгих лет и множество жертв.

Куда легче оказалось германским вождям воевать с евреями, потому что евреи жили рассеянно во всех странах, в особенности в Германии, во Франции, в Польше и в России. У них не было своей армии. Это были простые люди: мужчины, женщины, старики и дети. Много веков жили они в этих странах, честно трудились, и им не приходило в голову, что кто-то станет их уничтожать просто потому, что они — евреи. Но именно это решили сделать германские вожди. Какую бы страну они ни завоевывали, они немедленно сгоняли всех евреев в особые огражденные стенами районы, которые назывались «гетто», а потом из этих гетто увозили их в лагеря, где безжалостно уничтожали. Так погибли шесть миллионов ни в чем не повинных людей, в том числе около миллиона детей. Они не могли сопротивляться, потому что, как мы уже сказали, у них не было ни армии, ни оружия, ни даже своего государства, а население тех мест, где они жили, боялось прятать их от немцев, потому что за это немцы наказывали смертью. Поэтому еврею, а тем более — еврейскому мальчику, да еще совершенно одному, выжить в это время в Германии или Польше было очень трудно. И вот книга «Беги, мальчик, беги» показывает, как все-таки можно было выжить даже в этих ужасных условиях.

Хотя то, что вы прочтете, может показаться вам невероятным, на самом деле в этой книге не выдумано абсолютно ничего. Ну, может быть, герой пас коров не в той деревне, а в другой. Или ночевал не на таком дереве, а на другом. Но ведь не это главное, верно? А в главном автор ничего не выдумал. Ему и не нужно было выдумывать. Потому что у этой книги особенный автор. Он сам пережил многое из того, что описано в этой книге. В начале войны ему было всего десять лет, и он тоже потерял родителей: отец его попал в плен, а мать убили немцы. Его с младшим братом скрывали польские крестьяне. Но потом их выдали немцам, и обоих мальчиков отправили в лагерь уничтожения. Там им повезло — они выжили и дождались прихода американской армии. А когда их освободили, оба мальчика уехали в Израиль. И там старший в конце концов стал писателем. Он начал писать книги о себе и себе подобных — о разных детях, которые сумели выжить во время Катастрофы (так называют сегодня в Израиле уничтожение миллионов евреев немцами во время Второй мировой войны). В Польше, когда будущий писатель был маленьким, его называли Ежи (Юрек) Орловский. Но в Израиле он взял себе другое имя — Ури Орлев. Под этим именем в 1981 году он написал свою первую книгу — «Остров на Птичьей улице». Это была такая замечательная книга, что ее перевели на 38 языков, по ней сняли кинофильм, а сам Ури Орлев получил несколько премий, в том числе премию имени Андерсена как лучший детский писатель. Мы надеемся, что со временем эта книга выйдет на русском языке, потому что и она, и русский читатель этого заслуживают. Но для начала мы решили познакомить вас с другой, не менее замечательной книгой Ури Орлева, «Беги, мальчик, беги», которую уже перевели на многие языки. В ней рассказывается и про русских солдат, и очень хорошо рассказывается. Мы надеемся, что эта книга станет одной из ваших любимых, какой она стала для многих других детей во всем мире.