Старая сага о происхождении Германии повествует о трех мирах, существовавших в отдаленные времена. Тогда возвышались пылающие Гросс-Глакнер, Бреннер, Готтард и Монблан и адские ряды Альп извергали из своих ужасных жерл жидкие внутренности земли, а сама старая Гея страдала и волновалась в ужасных родах. Поэтому южная Германия была когда-то огненным миром и ее населяли исполины. В средней Германии было царство альвов, эльфов — маленьких деятельных существ, живших возле Эльбы. На севере от Кракова, Троппау, Лигница, Дрездена, Галле и Ганновера вся страна представляла сплошную белую ледяную массу древнего моря, только скандинавские утесы с их вечным снегом выдавались, как белые привидения, среди льдов и туманов. Пруссия, Померания, короче, весь наш север, представляли страну чукчей, по описанию немецких саг. Отсюда можно заключить, почему так горячи южные немцы, а мы, северные жители, обладаем рыбьей кровью и сходны с натурой моржей и тюленей. Старые туманы прошлого, невыносимые холода и теперь еще влияют на нас, а в нашем мозгу постоянно рисуются в виде страшных сновидений битвы исполинов и междоусобные войны старых языческих богов Мрака и Света.

Даже в настоящее время нельзя отвергнуть туманного и ледяного прошлого Померании и других немецких прибрежных стран. Доказательством, что когда-то здесь властвовало море, служат оставшиеся большие болота и озера, и terra firma (твердая почва) всюду указывает на то, что в прошлом она была морским дном. Особенно в Нижней Померании остались большие наносные бугры и огромные озера: Мадуя, Палоне и др. Славянское язычество также оставило глубокий след в образе жизни здешних жителей, сильное влияние его особенно бросалось в глаза в монастыре св. Бенедикта в Колбетце. В этом монастыре были сосредоточены все наслаждения и скорби, весь ум и вся глупость прошлых поколений, и мы постараемся снять занавес с этих тайных событий и описать их читателю.

Место, лежащее около вышеназванных озер, было театром для первых и последних событий нашей истории. Итак, перенесемся в Померанию, отечество германской грубости, к тем поколениям исполинов, сыновья которых имели семь футов роста и сильные спины, подобные Атласу. Краснощекие, голубоглазые дочери этих великанов могли завивать свои длинные косы вокруг колен или покрыться своими роскошными волосами как развевающимся золотистым плащом.

Эта страна представляет собой равнину, где растительность очень скудна, однако, и в этом есть своя поэзия. Эта местность сурова и дика, но эти качества и отличают ее, потому что совершенно верно передают дух ее обитателей. Во время наших событий правил страной герцог Барним XI. Не имея собственных владений, он был опекуном над своими двумя племянниками Иоганном Фридрихом и Эрнстом Людвигом. Великое дело реформации уже давно было начато. В Померании и Бранденбурге была введена новая вера. Церковные обряды и службы были прочно утверждены доктором Бугенгагеном и исполнялись неукоснительно в этих двух странах.

Хотя религиозные перемены не повлияли еще на умы и обычаи жителей, однако Неймарк, под управлением герцога Иоганна в Кюстрине, более не мог сохранять дружественных отношений с соседями — строго католической Польшей и Пруссией. Религиозная и национальная ненависть привела к серьезным взаимным недоразумениям. Папская сила сначала победила Шмакальденский союз при битвах у Мюльберга и Лохайской долины, а крестьянская война заставила сильно призадуматься дворян и князей, и хотя император Карл V вследствие неожиданного нападения при Инсбруке был вынужден подписать Писсауский договор, тем не менее, сильно опустели ряды бойцов за протестантскую веру. Иоганн Фридрих Саксонский и Филипп Гессенский были теперь бессильны, а курфюрст Мориц Саксонский пал при Зиферсгаузене. Конечно, Иоахим II, Иоганн Бранденбургский и особенно наследник Морица, курфюрст Август Саксонский могли бы выступить с мечом против Рима за полную независимость Германии, но политическая осторожность удерживала их, так как в это время Филипп II защищал католицизм в Испании и Нидерландах, полностью нарушая при этом народные права. Придерживаясь осторожной политики, Барним Померанский и Иоганн Бранденбургский окончательно лишали Рим всякой возможности утвердиться на севере. Хотя император Фердинанд, преемник Карла V, не скупился на увещевания и угрозы, но не решался с оружием в руках перейти Одер и Рудные горы. В Марке и Померании мало церемонились с епископствами и аббатствами, и церковное имущество везде было отобрано. Так было вначале в Магдебурге, а потом мало-помалу та же участь постигла богатые монастыри Ленин, Морин и Лебус и орденские дома в Штеттине и на всей остальной северной равнине. Во всей Померании было сделано исключение только для одного почтенного Бенедиктинского аббатства в Колбетце. Но причины того, что добрые отцы были оставлены протестантами при своих прежних правах, уходили глубоко в историю.

Если следовать от Штеттина по большой восточной дороге, ведущей через Старую насыпь в Штатгарт и дальше через Неймарк в Польшу, то пришлось бы натолкнуться на болотистую и лесистую местность, откуда дорога сворачивает на юг и ведет на Пириц и Липпе в Бранденбург. На половине дороги от выше названной местности и городка Штатгарта лежит у восточной дороги самое большое из померанских озер — Мадуа, или Мадук. Отсюда оно простирается на две с лишком мили на юг и около пирицкой дороги вливает часть своих вод в маленькие озера Селов и Колбетц, а вместе с водами передает им часть своих богатств, состоящих из рыбы и диких птиц всякого рода, подобно тому как римский патрон, от своего излишества, наполнял пустые желудки своих клиентов.

Между этими озерами, недалеко от большой южной дороги, между дубовыми и ольховыми лесами, среди полей и лугов лежали аббатство и деревня Колбетц. Монастырь стар, но еще старее церковь. Выстроенная еще в XI веке из серого булыжника, она имела чрезвычайно узкие и высоко выведенные окна, под ними шла скрытая лестница вокруг храма, многочисленные бойницы которого указывали на то, как часто храбрые монахи вынуждены были браться за лук и копья, чтобы защищать свою святыню и самих себя от нападения язычников-славян — древних обитателей этой страны. В церкви, вмещавшей прежде общину из трехсот человек, теперь влачили свое существование всего пятнадцать монахов. Не особенно красиво было внутри храма: в нем было очень мало золотой и серебряной утвари, чудесных изображений, но зато он обладал сокровищем, от сохранения которого зависело благосостояние и дальнейшее существование монахов. Этим сокровищем был языческий идол!

Хотя особенно противен был духу ордена этот идол, нагота которого должна была к тому же оскорблять целомудренные нравы бенедиктинцев, но, тем не менее, он находился в христианской церкви. Здравомыслящие монахи допускали это и охотно пользовались выгодами от такого греховного упущения. У них не хватало храбрости выбросить из храма или совершенно уничтожить этот знак языческого поклонения.

Вся страна — люди и скот, дома и дворы — на полмили вокруг уже несколько столетий служила источником доходов для монахов.

Рыбная ловля в четырех озерах издавна была их правом, но наибольшую выгоду имели эти снисходительные священнослужители от описанного кумира и народных суеверий. Конечно, мало было во всем этом католического, и с радостью услыхали новые проповедники, что бенедиктинские fratres (братья) вынуждены совершать мессу только для самих себя, но при этом не проходил ни один из праздников, считавшихся в дохристианское время святыми, чтобы жители из отдаленных окружных стран не собирались в Колбетце. Здесь они приносили жертвы идолу своих предков, произносили свои молитвы и желания и, прежде чем разъехаться, устраивали вокруг огня ночные пляски с пением и ликованием. Особенно были замечательны два времени в году, когда Колбетц даже не мог вместить всей толпы пилигримов, несмотря на то, что всякая бедная лачужка превращалась на это время в постоялый двор. Это происходило в дни летнего солнцестояния от двадцать первого до двадцать четвертого июня и в дни зимнего — от двадцать первого до двадцать четвертого декабря. Подношений было так много, что хватало и идолу, и монахам. Приносили красных петухов, белых ягнят, черных козлов, при необычных же просьбах зажиточный однодворец давал красную или белую корову или, еще чаще, кусок металла. Таким же образом доставлялись напитки, хлеб, масло, молоко, одним словом все, что только производила страна, все было здесь в изобилии, и бенедиктинцы находили, что при языческом идоле лучше, чем при их христианском обряде, считая, что поступают мудро.

Вполне понятно, что подобное поведение вызывало негодование у протестантов, которые не без причин указывали на безнравственность монахов, лишь прикрывавшуюся протекцией Рима — «ваала жреческого», как они обычно выражались. Крики протестантского духовенства становились все более и более угрожающими, когда для них стало очевидным, что среди обратившихся в протестантство нет никого, кто бы принадлежал к католическим церквям и монастырям, и что богомольцев в Колбетце стало намного больше!

Естественно! Грубый, необразованный человек, твердо преданный обычаям и традициям своих предков, принимал протестантскую веру вовсе не по убеждению, а по приказанию своего повелителя и по нежеланию подвергнуться телесным истязаниям. Кроме того, новая религия не соответствовала так нравственным устоям народа, как католическая. Она не привлекала ни торжественными церемониями, ни чудесными верованиями, ни почитанием святых. Естественно, народ стал возвращаться к вере своих отцов, к чисто мистическому восприятию природы. Идол в Колбетце, не тронутый до сих пор и единственный, после того как были разрушены главные вендские храмы в Ретре, Рюгене и Бренноборе, как бы возродился для суеверных умов и стал привлекать еще большие массы народа. Этот вендский идол, названный «золотой радостью в Колбетце», оказывал тем большее влияние на богомольцев, что он находился в тесной связи с семейными преданиями старых и могущественных властителей страны, — поэтому нельзя было и думать уничтожить этого идола и разом положить конец глупости.

Большая часть Померании, лежавшая между Одером и Неймарком и простиравшаяся до моря, уже несколько столетий именовалась страной Веделя. И хотя теперь некоторые владения перешли в другие руки, но все-таки все поместья, лежавшие на шесть миль кругом города Штатгарта, принадлежали если не прямо Веделю, то, по крайней мере, его родственникам. Так, роду Флеммингов принадлежали Буков и Триглав — местность, названная так по имени трехглавого вендского идола, капище которого находилось прежде здесь. В Далине были Клейсты, в Тонвердере и Шлагентине жило семейство Бланкезее, в Штрамеле — Борки, в Геллине и Нусебаде — Бонины и, наконец, в Шпике — семейство Ясмундов. Таким образом, старые Ведели гордились своими огромными владениями. Кроме своего родового имения Кремцова, они владели еще богатыми и обширными округами: Реплином, Блюмбергом, Фюрстензее и Колбетцом с его озерами, т. е. самой богатой и прекрасной частью южной страны, простиравшейся до Бранденбурга. Их значение в штеттинском дворе, сила, заключавшаяся в огромных землях, имя, известное еще в темные времена сказаний, — все это вместе служило отличной защитой прав бенедиктинцев в Колбетце. Но эта защита со временем потеряла свою силу. Курт фон Ведель, их начальник и патрон, глава своего рода, сделался усердным лютеранином, несмотря ни на сильные угрозы проповедников своей веры, ни на важные предостережения, полученные им от его властелина. Кроме того, он был ученый человек, занимался еще в Болье философией, древними языками и изящными науками. Когда отец Курта Гассо фон Фюрстензее умер в 1525 г., то Курт, не опасаясь более оскорбить благочестие своего отца, при вступлении в управление своими наследственными имениями отдал приказ монахам в Колбетце о том, что он закроет их церковь, если они не вернутся к жизни прежних городов, не перестанут навязывать глупому народу своего языческого идола и принимать дары и жертвы. Они должны быть довольны прежними доходами, вести спокойную жизнь и совершать церковные обряды, не оскорбляя евангелическое вероисповедание. Он пригрозил также всем своим людям телесными наказаниями или лишением имущества в случае, если они будут продолжать ходить на поклонение идолу или совершать другие языческие обряды.

С торжеством протестантские проповедники прочитали этот приказ с церковных кафедр по всей стране, и с этих пор Колбетц утратил свое значение в глазах народа. Более всех остались недовольны этим распоряжениям сами монахи, так как оно отняло у них богатый и неистощимый источник доходов, приносивший земные блаженства. В первом порыве ярости они хотели бросить монастырь и озера и поискать лучшего для себя в южной Германии. Они сделали уже попытку чтобы найти там тепленькое местечко для себя, но получили печальный ответ высшего духовенства: «Оставайтесь там, где вы были, и благодарите Бога, что лютеранская ересь пощадила вашу общину и дала вам такого терпеливого патрона. Вследствие разорения монастырей на севере, Австрия, Бавария, Швабия и Италия переполнились бездомными монахами и для них не находится более места!»

Опустили монахи свои строптивые головы, исполнили приказание господина Курта и остались. Подумав, они здраво рассудили, что не скоро найдешь даже и на юге пять таких богатых и прекрасных озер, как в Колбетце, кроме того, у них осталось еще в запасе многое из прежних языческих приношений. Злые современники высказывали, между прочим, что в ответе, присланном им из Рима, было строгое порицание, что они сделались служителями идола и нарушили свои правила, поэтому они и должны строжайшей дисциплиной искупить свои прежние грехи.

Колбетские монахи покорились нужде и затаили глубокую ненависть к Курту Веделю. Последующее их поведение доказало это. Они решили отомстить вдове Курта всеми средствами, какие только могли использовать эти фанатичные и коварные монахи.

Двадцать лет после смерти своего отца Курт Ведель управлял наследственными имениями, но не долго ему пришлось пожить после своих реформ. Он умер неожиданно, в 1545 году. На охоте на волков он упал с лошади и разбился насмерть. Курт оставил свою жену Иоанну в очень невеселом положении. Колбетские монахи указывали на это несчастье как на небесное наказание за то, что покойник отнял у них доходы. Они распространили слух, что это ему досталось за них!

Положение Иоанны было безутешно. Раньше Курт был женат на Кристине фон Остен, от которой имел сына Гассо и двух дочерей, Софию и Схоластику. Он овдовел в 1540 г. и женился второй раз на Иоанне, дочери Оттона Борка и Софии Ведель-Туйницкой, происходившей из польского рода Туйницких.

Курт Ведель женился на Иоанне в 1541 году и имел от нее также троих детей: Буссо, Бенигну и героя нашего романа Леопольда. Курт умер после четырехлетнего счастливого брака. Беременная Иоанна при виде окровавленного мужа, который был утром еще совершенно здоров и весел, лишилась чувств и преждевременно родила очень слабенькую девочку, которую наскоро окрестили и дали ей имя Эстер. Старшему пасынку Иоанны, Гассо, было тогда только восемь лет. Она осталась вдовой с семью маленькими детьми! Поистине, тут было над чем плакать!

К счастью, Курт, прежде чем наслаждаться радостями второго брака, несколько застраховал Иоанну против бедствий, которые могли ее постигнуть при его случайной смерти. Он назначил ее защитниками и опекунами своего любимого друга, померанского канцлера, тайного советника Валентина фон Эйкштедта и родного брата Иоанны, Иоганна фон Борка, бывшего герцогским начальником над крепостью Штатгарт. Они должны были сохранять имения Веделя для его вдовы и детей и по ее желанию разделить наследство между детьми, когда они достигнут совершеннолетия. Местом жительства Иоанны Курт определил Кремцов и сверх того предоставил в полное ее распоряжение поместья Реплин и Колбетц, с одним условием: чтобы она их не продавала. Но в завещании не было сделано никакой оговорки насчет того, если бы Иоанна вздумала вступить во второй брак.

Покойный Курт знал, что он делал, он не строил никаких предположений. Хотя его жене было уже двадцать восемь лет, но она была еще прекрасная, цветущая и крепкая женщина, и так легко могло случиться, что она, после таких коротких любовных наслаждений, не вынесет уединения. Но Курт хорошо знал свою верную супругу и вовсе не опасался, что она коварно бросит его семерых детей ради новой любви. Он был уверен, что она навсегда останется для детей хорошей матерью. И он не ошибся в своей жене. Вдова всецело отдалась детям, кроме того, она была слишком горда, чтобы переменить на другое имя великого северного Веделя, известное в древности и более значительное, чем имя некоторых царствующих династий.

Иоанна была удивительная женщина! Она была истая поморка, самостоятельная, серьезная и решительная, как на словах, так и на деле. А по матери она была полька, настоящая Туйницкая: страстная, восторженная, преданная сказаниям и привычкам древнеславянских времен и к тому же еще tymotworca или spiewaczka (певица или поэт). Она отлично играла на трехструнной польской лютне и умела хорошо выражать свои чувства стихами. Эти способности часто встречаются у народов, у которых индивидуальность начала развиваться очень поздно, как, например, у славян, шотландцев, лапландцев и итальянцев. Эти народы — прирожденные поэты.

Понятно, Иоанна не получила того, что собственно называется образованием. Своими знаниями она была обязана своему супругу, хотя она сама до супружества умела превосходно читать, но в тайну благородного искусства письма ее посвятил уже Курт. Недостаток истинного знания она восполняла богатой фантазией, поэтическим дарованием Ее ясный ум и сообразительность привлекали к ней много друзей и почитателей. Гордое сознание что она принадлежит к фамилии Ведель из дома Борков и настоящее женское благочестивое воспитание полученное дома, дополняли благородное происхождение этой истинной княгини. Тем не менее, у нее были и слабости. Эти слабости были простительны, даже достойны любви, но они создавали много трудностей и служили причиной раскаяния и слез! Мы должны о слабостях госпожи Иоанны сказать отдельно, чтобы понять причину того отчего ее собственный сын, любимец Леопольд имел такую странную судьбу.

Слабость Иоанны фон Ведель состояла в том, что она была слишком добрая и упрямая мать. Она страстно любила своих детей и, думая, что поступает совершенно верно и разумно отнимала у них спокойствие и рассудок, делая их рабами своих чувств и мечтаний. Во всем она была разумна, слушала охотно советы и наставления, но когда касалось ее мнения относительно воспитания детей, в этом вопросе переубедить ее в чем-то было очень сложно. Даже с Куртом у нее были постоянные разногласия, но так как известно, что все мужья очень слабы, если только жены составят относительно чего-нибудь свое мнение, то и Курт после бесполезной борьбы уступал ей. Пока он еще жил любовь Иоанны разделялась между детьми и мужем и на долю последнего доставалась большая часть любви. Но вдовство, живая и сильно впечатлительная натура сделали Иоанну окончательно фанатичкой в любви к своим детям. Нужно отдать справедливость, что со всеми она была одинакова: во всех текла кровь ее любимого мужа. Но ее склонность к Леопольду и Эстер была все же больше. Это происходило оттого, что первый сильно походил на отца и был краснощекий, смеющийся мальчуган, а Эстер была последний залог ее любви к мужу. Слабость Эстер и воспоминание о печальном случае, вызвавшем преждевременное рождение бедного дитяти, еще более возбуждало любовь и материнское страдание.

Любовь Иоанны к Леопольду возросла еще больше при новом несчастии. Маленькая четырехлетняя Эстер умерла в 1549 году. Умерла она не от болезни, а от слабости, несмотря на все заботы, она завяла, как ранний цветок от мороза. Это горе и все возраставшие заботы о Леопольде, еще совсем мальчике, довели ее любовь к нему до крайне смешной и очень печальной страсти. Она сделала невозможными для него правила поведения, без которых избалованный мальчик никогда не может сделаться настоящим мужчиной. Леопольд скоро сам ощутил весь вред такого воспитания.

С господами опекунами дела у Иоанны шли очень хорошо. С одной стороны они берегли ее в печальном положении вдовы, осторожно давая советы. С другой — Иоанна фон Ведель, хорошо сознавая свои недостатки, умела отлично скрывать их, избавляя себя от конфуза. Так шло все отлично, и приятно было видеть даму, одетую в черное платье, среди расцветающего молодого собрания. Она сама снова начинала жить детской радостью.

Опекуны были разные по характеру, но честные люди истинно преданные интересам вдовы Курта. Начальник Иоганн фон Борк любил ее, свою единственную сестру. Он хорошо знал ее тайные слабости, но смотрел на них сквозь пальцы, так как сам разделял их отчасти: в нем также текла горячая кровь Туйницких, в этой крови и лежали зародыши их общих слабостей. При том он был истый воин с головы до пят и жил с твердым убеждением, что если мужчина хорошо управляет своим имением и семейством, то ездить на Лошади и владеть мечом совершенно достаточно для настоящего дворянина. Но полный контраст с этим мнением представляло его семейство. Он умел лучше учить, чем самому следовать своему учению всем проповедовал он мудрость, а сам не мог применить ее для своей пользы. Его родовое имение Штрамель было отлично устроено (он даже заботился о народном образовании), но воспитание его собственного семейства шло очень плохо.

Небо даровало ему в лице Маргариты, тоже знатной по происхождению, достойную и прекрасную жену. Так как она очень рано осталась сиротой и была владетельницей родовых имений по своей линии, то ее взяли к штеттинскому двору, где вскоре она заняла положение фрейлины, Здесь она сделалась чрезвычайно взыскательной и до глупости тщеславной. Можно твердо сказать, что вовсе не из любви отдала Маргарита свою белую, унизанную кольцами руку господину фон Борк. Меж тем он был рыцарь, красивый мужчина и любимец герцога Барнима. Она согласилась потому, что он был для нее подходящей партией. Ведь и в то время далеко не везде были красивые, храбрые и почитаемые при дворе мужчины.

Мало выиграл от этого брака добрый Борк, и лишь благодаря своему веселому и беззаботному нраву он мог сквозь пальцы смотреть на многие вещи, которые считались компрометирующими для любого дворянина, а тем более для занимающего важный общественный пост. Маргариту окончательно испортила придворная жизнь. Обычная беспорядочность этой жизни, блеск и роскошь, наряды и тщеславие сделались ее второй натурой. Она ничего не делала, постоянно занималась собой, предавалась различным увеселениям, кокетничала и страстно отдавалась интригам. Как бы просто ни было дело, она всегда могла так его запутать и переиначить ради своего удовольствия, что оно приобретало совершенно другое значение.

Вначале она со страстью предалась брачным наслаждениям. Борк для нее роскошно обставил свой дом в Штатгарте, и Маргарита играла роль госпожи в старой крепости. Но после рождения сына Георга в 1541 году, она стала находить Штатгарт очень скучным. Бывшая фрейлина очень стремилась назад ко двору и нашла повод, чтобы ее вызвали туда и снова начала блистать в Штеттине в качестве обер-гофмейстерши герцога. В 1542 году она осчастливила супруга дочерью Сидонией и, как шептали злые языки, совершенно неожиданным для него образом. Своих детей она воспитывала в духе абсолютной безнравственности. На три жарких летних месяца Маргарита с детьми переселялась в Штатгарт или в имение Штрамель, где изводила мужа своим несносным поведением. Обыкновенно она доводила Борка до того, что он благодарил Бога, когда жена с потомством убиралась от него. Действительно, нужно было обладать счастливым благодушием господина Борка, чтобы сносить подобное отношение и в то же время не стараться развестись с таким сокровищем.

Он утешался лишь свиданиями со своей сестрой. Близость Штатгарта позволяла ему часто бывать в Кремцове, и он гораздо серьезнее занимался всем, что нужно было Иоанне фон Ведель, чем другой опекун, важный сановник в Штеттине.

Канцлер Валентин фон Эйкштедт своими советами сумел завоевать расположение герцога, он был настоящий придворный и к тому же ученый. Он придавал гораздо большее значение образованию, чем Борк, и предпочитал дипломатическое поле ратному. Эйкштедт был весьма состоятельным господином, но расходы на увеличившееся семейство и для поддержания важного поста при дворе стали превышать его жалование и доходы с имений, Хотя его дела были еще не совсем расстроены, однако он наделал много долгов, заложив свои родовые поместья. Канцлер предвидел, что сам он, во всяком случае, еще может прожить на имеющееся богатство, но зато его детям придется испытывать нужду как следствие придворной жизни. Пришлось ему крепко задуматься о том, как бы получше обеспечить своих детей и, кроме того, освободить от долгов свое фамильное имение. Он не мог иначе придумать, как поискать хорошие и богатые партии для своих наследников. Конечно, о своих мальчиках он вовсе не заботился, так как в то время в Померании было много богатых невест, страстно желавших выйти за сыновей герцогского канцлера. С дочерьми было потруднее уладить дело.

Дружба Эйкштедта с покойным Куртом Веделем, услуги, которые он с особенной готовностью оказывал его вдове, доверие Иоанны, — все это вместе подавало ему надежду, что Иоанна не против будет брака двух его дочерей Гертруды и Анны со своими сыновьями Гассо и Леопольдом. Составив этот план, он решился привести его в исполнение.

В то время Гассо Веделю, старшему сыну Курта от первого брака, было уже восемнадцать лет и тринадцатилетняя Гертруда подходила ему по летам, тогда как семилетнюю Анну он прочил младшему сыну, Леопольду, которому было только одиннадцать лет.

Эйкштедт принялся за дело, как искусный дипломат. Посоветовавшись со своей супругой, он выпросил позволение у герцога и в сопровождении жены и дочерей отправился к Иоанне. Они остановились ночевать в Штатгарте, чтобы на другой день рано поутру поспеть ко дню кончины Курта в Кремцов.

Кремцов, родовое имение Веделя, лежит на расстоянии мили с четвертью от Штатгарта по южной дороге, на холмистой местности, разделяющей две маленькие долины речек Старой Ины и Ленивой Ины. Последняя из них вытекает из пустого озера или, вернее, болота, заросшего тростником. Первая — главная речка — начинается на границах Неймарка, южнее Нюрнберга, на восточном берегу ее одним из предков Веделя была построена маленькая крепость, господствующая над всей рекой. Здесь собирали пошлины для Веделя, а также положенную плату с каждого проходящего корабля, вот почему эта башня называлась Перевозный сбор Веделя. Недалеко от нее впадал в реку ручеек Маленькая Ина, у которого находился дом Ины, бывший прежде также хорошей крепостью от набегов вендов. Он прикрывал ведельские родовые поместья Фюрстензее и Блюмберг, лежавшие на юг от Кремцова.

В те времена особенно в северо-восточной Германии военное искусство было еще в первоначальном своем развитии, и родовые владения Веделей были защищены очень слабо — большей частью самой природой. С двух сторон их окружали две очень узенькие речки, неудобные для перехода по причине своей вязкой, болотистой местности. На северо-западе их прикрывал Штатгарт а на юго-востоке — описанные нами укрепления Кремцов же, лежащий в середине этого круга составлял главный пункт защиты от неприятельских вторжений.

Уже издалека можно было понять, что Кремцов — селение славянского происхождения, так как это местечко имело вид треугольника, острием обращенного к Штатгарту. Эта форма преобладала во всех селениях древних вендов. Основание треугольника было направлено к юго-востоку, т. е. к новой польской границе, откуда прежде происходили постоянные набеги беспокойных соседей. Кремцов был не более чем деревня, окруженная стенами башнями и валом.

Старый ведельский замок был причиной того, что здесь появилась целая деревня. Крестьянские дворы и хижины теснились вокруг замка, как цыплята около наседки. По вендскому обычаю, Кремцов имел двое ворот. Северо-западные — в конце треугольника — назывались «штатгартскими воротами», они царили над южной дорогой, идущей из главного города Нижней Померании через равнину Ины. Юго-восточные, называемые «польскими» или реплинскими воротами, находились около дороги, ведущей в Неймарк и Польшу. И те и другие ворота имели по сторонам крепкие и высокие башни, между ними возвышался так называемый привратничий дом, верхний этаж которого был укреплен балками и кирпичами и представлял сторожку для наблюдения за дорогой. Польские ворота были построены гораздо крепче и около них возвышалась высокая и крепкая четырехугольная сторожевая башня. С ее самого высокого, деревянного этажа на Польшу смотрели угрюмо черные дула трех пушек. Это место, т. е. восточную половину Кремцова, и занимал сам замок с некоторыми пристройками для суда, конюшен и амбаров, а большая часть Кремцова, северо-западная, была занята хижинами крестьян.

Господский дом в Кремцове выглядел величественно хотя и не носил ни малейших следов архитектурного великолепия старых английских или французских замков, поскольку в северных странах не имели никакого понятия ни о роскоши, ни о культуре западных держав. Вся постройка носила отпечаток суровой простоты и величия. Из штатгартских ворот и деревенской дороги был вход прямо в зал. Дверь и сам зал были огромных размеров, так что высоко навьюченный воз мог бы свободно разъезжать по нему. Посреди зала стоял исполинский дубовый стол со скамейками, вокруг которого свободно могли разместиться пятьдесят человек. По старым добрым обычаям служилые люди ели вместе с господином. В глубоких оконных нишах были вделаны каменные ступеньки, где помещалось, особенно зимой, все необходимое для домашней работы: пряжа, шитье, веревки и другие мелкие хозяйственные принадлежности. На оконных косяках красовались сбруя, оружие, оленьи рога, охотничьи и рыболовные принадлежности, капканы для зверей и тому подобное. Особенно выделялся целый ряд щитов фамилии Веделей, по ним можно было узнать все перемены, связанные с этой фамилией в течение столетий. Две большие железные люстры свешивались на толстых цепях с черного закоптелого потолка, кроме того, в каждом углу стоял большой железный подсвечник для освещения огромного пространства в вечернее время.

В зале были еще три маленькие двери, одна, довольно прочная дверь, вела в сад на южной стороне, другая, позади описанного стола, вела в комнаты для прислуги и, наконец, северная, налево от главного входа шла в башню. Во втором этаже этой башни находились семейные комнаты и приемные для гостей, тут шел коридор со множеством окон, из которых удобно было защищать дом от нападений.

В очередную годовщину смерти своего мужа, в описываемом году, поутру, Иоанна находилась со всеми детьми в зале, где было все тихо, несмотря на то, что весеннее солнце весело играло на окнах и на всех деревьях начали распускаться зеленые почки. Молодому и живому потомству Веделя ужасно хотелось побегать в саду, но дети не решались высказать своего желания. Мать рано была с ними на могиле отца, которая находилась в церкви, молилась и повесила венок на памятник мужа. Ах, для нее более не существовало весны!

Направо от главного входа, который сегодня был заперт, сидела она у окна на своем обычном месте. Отсюда она могла видеть всю деревенскую дорогу до самых штатгартских ворот и каждого человека, шедшего по ней. Но не до любопытства было ей теперь, в сильном смущении смотрела она то на землю, то на небо, где пробегавшие облака исчезали так же быстро, как счастье, любовь и жизнь на земле! Она вся была одета в черное, с вдовьим чепцом на голове, на ней не было никаких украшений, кроме тяжелой серебряной цепи, служившей ей вместо пояса. На одном конце ее висели платок и мешочек с деньгами, а на другом — большая связка ключей. Перед ней стояла прялка, но она не дотронулась до нее. Ее лицо подергивалось, а грудь слегка дрожала и волновалась от тихих вздохов. Беспокойно и вопросительно оглянулась она вокруг себя и опустила взгляд к своим ногам, покоившимся на волчьей шкуре. Кончиком своего бархатного башмака провела Иоанна тихонько взад и вперед по этому мягкому темно-серому ковру, — и слезы покатились у нее из полузакрытых глаз. Это была шкура того зверя, которого десять лет назад ее супруг убил в день своей смерти. Гоняясь за этой прекрасной добычей, он и получил тот удар, который сделал ее вдовой!

Дети вели себя очень похвально. Они любили свою мать и хорошо понимали, что особенно в этот день возвращалась к ней невыразимая, гнетущая скорбь, хоть они не могли представить себе всего ужаса этой тоски! Восемнадцатилетний Гассо сидел с Лоренцом Юмницем, судьей и домоправителем, в конце зала около письменного стола и беседовал с ним тихо о хозяйственных делах, но это не мешало ему бросать частые и печальные взгляды на мачеху, которую он любил как родную мать. София Схоластика и Буссо собрались за большим столом вокруг пастора, доктора Матфея Визеке. Он тихонько читал и объяснял им Евангелие в этот день. Двенадцатилетняя Бенигна и Леопольд сидели у среднего окна с Галькой Барвинек, бывшей одновременно и нянькой и главной служанкой у Иоанны. Галька развлекала этих, самых беспокойных, сказками, которые действительно сильно занимали Бенигну, но Леопольд вовсе не слушал ее. Этот одиннадцатилетний белокурый мальчик не мог сдержать своего беспокойства при виде печальной матери.

Поистине замечательная картина!

Здесь задумчивая и дрожащая от горести мать, а там старший сын, сильно занятый ее делами. У стола все трое состроили внимательные лица, слушая спокойные и тихие объяснения пастора. Между тем, сказки Гальки были до того смешны, что Бенигна готова была громко расхохотаться, но рассказчица удерживала ее, указывая на печальную мать. Жена Веделя, наконец, не могла вынести скопившейся тяжести печальных воспоминаний — неудержимо полились слезы, и только уединение могло успокоить ее мучения. Поспешно она встала и направилась к башенной лестнице. Но Леопольд, оставляя веселые сказки, подбежал к ней и схватил за руку. Немного помедлив, она взглянула на него.

— Я хочу идти с тобой! — воскликнул упрямо мальчик.

— Ну иди! Ты все еще маленький глупый мальчик!

При этом она бросила косой взгляд на Барвинек, и та, улыбнувшись, покачала головой. Лицо Иоанны мгновенно вспыхнуло, и будто в гневе толкнула она тихо мальчика вперед:

— Ну, беги, маленькое чудовище!

Леопольд полез как кошка по лестнице. Наверху прошли оба до комнаты Иоанны через весь коридор. Она поспешно вошла с Леопольдом и заперла за собой комнату.

— О, я бедная несчастная и безутешная женщина! — воскликнула она. — Неужели никогда не будет у меня душевного спокойствия! Нет, нет! Пусть они говорят, что хотят и даже заставляют меня, — я не оттолкну тебя, мой Леопольд! Ты единственное существо, которое я так люблю! Кто знает, долго ли тебе придется покоиться у бедного сердца твоей несчастной матери!

Мальчик понял ее.

— Единственная милая мать!

Он прыгнул к ней на колени, она обняла его и чуть не задушила своими бурными поцелуями.

Но не долго Иоанне пришлось предаваться этой сладкой слабости, не пробыла она и пяти минут со своим любимцем, как раздались громкие и пронзительные звуки по всему дому. Они шли сверху и походили на глухой рев быка, который показался тем ужаснее, что сегодня весь замок был погружен в глубокую тишину.

В зале все мгновенно соскочили со своих мест.

— Это башенный стражник! — воскликнул, вставая Гассо.

— Да, молодой господин! — Юмниц также поднялся. — Я пойду наверх к Яну и узнаю, что там такое. Я думаю, нет ничего дурного, иначе звуки были бы другие и раздавались бы гораздо дольше.

— Я думаю, — ответил печально юноша, — что и так вполне довольно дурного для сегодняшнего несчастного дня! Если же это радостная весть, то Ян ради матери должен бы был трубить потише. Посмотри, Юмниц, а я пойду к матери. Но не поднимай большого шума, у нее и так довольно горя сегодня — она плачет за всех нас!

Оба они поднялись в верхний этаж башни, а Юмниц полез далее, чтобы узнать все от сторожа.

Гассо почтительно постучал в дверь, так как комната матери была святилище, куда имел доступ только тот кого она сама звала. Внутри послышался поспешный шорох. Леопольд начал хныкать, но строгие слова матери успокоили его. Потом отворилась дверь и оттуда вышла Иоанна с раскрасневшимся и испуганным лицом. С тихим плачем следовал за ней Леопольд.

— Что случилось, Гассо?

— Лоренц сейчас придет, матушка. Он полагает, что ничего особенного.

— Неужели? Если бы это были мирные люди, то они могли бы прийти завтра. Всякий знает, что сегодня день, когда я могу ожидать только дурное, поэтому с добрыми вестями никто и не приходит.

Она поспешно прошла коридор и остановилась у слухового окна, откуда видна была вся долина.

— Здесь нет ничего! — сказал Гассо.

— Этого и следовало ожидать. Значит, идут с польской стороны.

— Кто их знает, из Польши они или из Неймарка!

В то же время спустился с лестницы Юмниц и подошел к ней.

— Едут сюда из Штатгарта двенадцать благородных рыцарей и между ними дамы. Должно быть посещение.

— Разве сегодня собирался ко мне кто-нибудь Лоренц? — обратилась Иоанна к Юмницу!

— Может быть, господин начальник, ваш брат. Между ними видели одного в латах и шипах.

— А дамы? — Иоанна покачала головой. — Возьми Ловица и отправляйся к ним навстречу. А ты, сын, приведи в порядок зал!

Юмниц поспешил исполнить ее приказание Иоанна держа за руку утешившегося Леопольда, спустилась с лестницы. Гассо шел за ней. В зале все стояли у окон даже кухарка Ринка и экономка Лавренция, двадцатилетняя дочь Юмница пришла сюда, с нетерпеливым удивлением ожидая общества, пожелавшего в сегодняшний день посетить Кремцов.

— Разве ваше место здесь, девушки? — сказала вошедшая повелительница.

— Я думала, милостивая госпожа, — начала смущенная Ринка, — что нужно будет что-нибудь насчет обеда и…

— Сегодня никто не может рассчитывать на особенное пиршество! Я уже сказала, что нужно приготовить, Ринка! Отведите детей в свою комнату, — обратилась она потом к няньке.

— Гассо, София и Ика могут остаться здесь, пока мы не узнаем, чужие это или родные. Действительно, вдову во всем стесняют, не дадут даже уединиться в такой день!

Иоанна отдала еще приказание, чтобы некоторые из слуг надели праздничные платья, когда придется прислуживать гостям. Потом она с тем же беспокойством, но уже с меньшей грустью и видимым ожиданием села у окна, обратив свой взгляд на ворота.

Любопытство — такая сильная страсть у женщин, что может даже подавить на некоторое время грусть. С неменьшим нетерпением толпились у окна и остальные члены семейства.

Через четверть часа появился на деревенской дороге искусный охотник Ловиц, скачущий во всю прыть. Он остановился у замка и ловко спрыгнул со своего статного жеребца, которого оставил стоять просто так, даже не привязав к одному из множества колец, прибитых для этой цели у наружной стены замка. Он поспешно вошел в зал.

— Господин канцлер Валентин фон Эйкштедт с супругой и двумя фрейлинами и брат вашей милости, господин начальник, едут сюда.

— Две девушки? Что это значит?

— Фрейлины — дочери господина канцлера, — отвечал охотник.

— Странно! Не можешь ли ты мне сказать, сколько им лет?

— Одной будет около четырнадцати лет, а другая еще маленькая девочка, моложе господина Леопольда.

— Четырнадцать! — удивленная госпожа поднялась и ее лицо несколько повеселело.

— А сколько людей с ними? — спросила она.

— Служанка и двое слуг. Господин канцлер сказал Юмницу, что он думает пробыть у вас несколько дней.

— Ну, хорошо! Надо их хорошо принять. Позови Елизавету, София, пусть она поможет тебе и Ике покрасивее одеться. Гассо, ты также надень свое праздничное платье и посмотри, чтобы Буссо был также красиво одет. Ловиц, отправляйся в кухню, тебе там нужно будет кое-что сделать!

Все разбежались. Оживленная суматоха заменила воскресное молчание, царившее до появления этих нечаянных гостей. Сама госпожа живо командовала в кухне, и пронзительные крики Ринки на остальных кухарок раздавались по всему помещению. Служанка Елизавета рылась в кладовой, отыскивая нарядные костюмы для детей, Одним словом, дом походил на встревоженный муравейник.

После нескольких минут суматохи водворился везде порядок, так как всякий исполнил возложенную на него обязанность. Иоанна без устали распоряжалась везде сама, пересмотрела костюмы всех детей и велела им собраться в зале, когда лошадиный топот известил о прибытии нежданных гостей. Если бы сама госпожа фон Ведель и захотела переменить платье, то она не успела бы, да и не могла бы, так сильно поразил ее этот приезд, что она позабыла о наряде и обо всем, что было до начала этой суматохи.

Ловиц почтительно отворил главный вход. Иоанна, окруженная детьми, вышла к порогу.

— Вы мне оказываете честь, канцлер, что привезли хоть раз вашу жену и детей. Я желала бы только, чтобы вы выбрали другой день для приезда, так как сегодняшний день самый дурной для нашего бедного дома!

— Небо послало, — возразил канцлер, — в этот день несчастие вам, но оно может послать и радость в этот же день! Мы потому и пришли сегодня с добрыми вестями, чтобы заменить вашу печаль радостью. Впрочем, это зависит от Бога и от вашей воли, — прибавил он многозначительно, слезая с лошади.

— Если бы это зависело от меня, то никогда не желала бы быть печальной! — перебила вдова, подходя к жене Эйкштедта. — Я очень желала бы, чтобы вам понравилось у нас, милостивая госпожа!

— Я хочу этого же от всего сердца! — улыбнулась канцлерша, наклоняясь с лошади. Она обняла Иоанну и поцеловала ее.

— Гассо, — воскликнула хозяйка, — покажи себя ловким кавалером и помоги сойти девушкам!

Теперь только обратилась Иоанна к своему брату и подала ему руку.

— Здравствуй, милый Ганс. Ты сегодня должен занять место моего покойного мужа.

— Я должен? — спросил брат, устремляя иронический взгляд сначала на лицо, а потом на грудь сестры. Он сделал смелое движение рукой и вдруг вытащил складку рубашки из-под ее платья, которая предательски высовывалась из незастегнутой петли корсета.

— Что за шутки! — обратилась она к брату, сильно раскрасневшись и поспешно завязывая узел.

— Это что такое, Иоанна! Разве мы застали тебя врасплох? Пойду посмотрю, обсохло ли на губах Леопольда свежее молоко?

— Ну, хорошо! — прервала она, между тем как щеки ее загорелись гневным стыдом.

— Однако идемте в дом! — обратилась она к жене Эйкштедта, беря ее за руку.

Канцлер и капитан следовали за ними с Юмницем. Гассо же удачно выполнил свое первое задание в рыцарском звании. Он весь раскраснелся от смущения, снимая своими юношескими сильными руками Гертруду с седла. Веселая, ничего не подозревающая девочка смотрела на молодого человека как на нового друга и товарища. Она со смехом спускалась с седла, обвив руками шею Гассо, и ее роскошные локоны упали на лицо и плечи вновь посвященного рыцаря.

— Благодарю! — сказала она, становясь на землю. — Ты уже получил свою награду, господин паж! Так называют при дворе того, кто прислуживает, как, например, ты теперь, — объяснила она Гассо.

Взявшись за руки, вошли молодые люди в зал. Прислуга шла за ними.

— Разве твои барышни целуют всех молодых людей, которые им помогают сойти с лошади? — спросил ведельский стремянный эйктштедтскую служанку.

— Право, я и не думала об этом!

— Гм, да тут и думать нечего!

— А ты поменьше болтай, — возразила рассерженная служанка, — если твоя спина не хочет попробовать ремня!

Все собрались в зале. Дети были представлены друг другу и отведены к остальным в детскую.

Прислуга отнесла багаж прибывших в комнаты, предназначенные для гостей.

— Пройдем в мою комнату, госпожа Эмма, там вам будет очень удобно — сказала, улыбаясь Иоанна.

— Только не надолго, моя лучшая подруга, — вмешался канцлер — Мы придем скоро к вам, чтобы поговорить об очень важном деле.

— Я жду вас. Но сначала вы снимите ваш плащ, а ты, Ганс, — свои доспехи!

Дамы поднялись по лестнице и вошли в ту комнату, где Иоанна ранее предавалась своей печали. Когда канцлер и капитан сняли свои рыцарские костюмы, они поднялись на тот же этаж и постучали в дверь. Дверь отворилась, и они вошли.

Мужчины сидели у окна, выходившего в сад, около дам, которые по древнему обычаю уже выпили по стакану вина и закусили кремцовским печеньем. Иоанна предложила им бокал, привезенный ее покойным мужем из Италии. Курт пил из него перед смертью. Разговор вначале не клеился. Канцлер значительно и смущенно смотрел на свою супругу, но сам не говорил ни слова.

— Святой крест! — воскликнул Борк — Ну говорите же, родители, или я начну сам! Я ручаюсь, что Бог поможет вам, и сестра согласится с вами! — При этом он сделал большой глоток и передал кубок Эйкштедту.

— Скажи за меня, Борк! — сказал последний. — Благородной вдове Курта лучше выслушать мое предложение от брата, чем от меня самого.

— Ну хорошо! Пусть сестра узнает, что я согласен с твоим делом! Ты знаешь, Анна, каковы люди Эйкштедты и ты, я думаю, видела, что покойник Курт им оказывал такое же уважение, как и мне. Впрочем, без всяких око личностей! Господин канцлер привез к тебе своих дочерей, Гертруду и Анну и через меня предлагает тебе Гертруду выдать замуж за Гассо старшего сына Курта от первого брака, а Анну за Леопольда твоего младшего сына!

Наступила одна из тех торжественных минут, когда от решения главы зависит будущее счастье или горе семьи.

— Подождите немного! — Жена Веделя встала, подошла к исполинской кровати, когда-то покоившей ее и ее мужа во время ночной тишины, отдернула красную занавеску с правой стороны.

Присутствующие увидели висящий над подушками портрет покойного Курта, который был написан по ее желанию в Берлине. Иоанна остановилась перед портретом, взглянула на него с невыразимой скорбью и, тихо шевеля губами, стала просить у Бога силы и присутствия духа для предстоящего решения.

Теперь много людей смеются и называют даже безумцами и деспотами родителей, которые решают навсегда участь детей в таком раннем возрасте. В то же время гости смотрели на это как на что-то в высшей степени разумное и почетное, и Иоанна Ведель обратилась теперь к Богу, а также стала просить помощи у своего покойного мужа в том, что волновало ее сердце. После молитвы она опустила голову и несколько минут стояла, сильно задумавшись. Вдруг она выпрямилась, задернула занавеску и села на свое прежнее место. Лицо ее, обращенное к ожидавшим гостям, было серьезным и даже немного строгим. Канцлер встал перед ней с наклоненной головой, взволнованная канцлерша также поднялась и сказала:

— Я и муж мой ожидаем вашего решения на наше предложение, сделанное от всего сердца и с полным уважением к вам.

— Я же, — отвечала Иоанна, также вставая, — как одинокая женщина, надеясь на помощь Божию, с честью принимаю ваше предложение, что, наверное, сделал бы и мой покойный муж, если бы он был жив теперь!

Она протянула руки Эйкштедтам.

— Но как разумные родители, любящие своих детей, мы теперь должны хорошенько обсудить, что мы можем им дать, обеспечивая их счастье. Ты, Ганс, хорошо знаешь намерения и желания Эйкштедта?

— Да, я их узнал вчера вечером хорошо и передаю тебе. Они не послужат помехой, так как вполне согласуются с твоими планами.

— С другом и я так же поступлю хорошо. Я живу только для детей и поступаю всегда так, как будет лучше для них. Вы знаете, что моим мальчикам назначено в наследство. Гассо получил Фюрстензее и Блюмберг, Буссо, мой старший сын, получил Кремцов, а Леопольд — Реплин. Вы знаете, что Реплин — самое лучшее имение в Померании, и его будет вполне достаточно для Леопольда и Анны. Стало быть, канцлер, я предоставила детям средства для беззаботной жизни, а вы должны доставить им честь и уважение в свете. Герцог хорошо относился к Веделю, а если вы присоедините к этому ваше влияние, тогда мои сыновья легко достигнут того звания и уважения, которое соответствует их древнему роду и вашим заслугам.

— В этом уж твердо положитесь на меня, я сделаю все, что зависит от моего влияния. Нужно только сначала знать, к чему имеют склонность Гассо и Леопольд…

— Конечно, о помолвке детей нужно молчать, — перебила Иоанна канцлера, — пока они не достигнут совершеннолетия. Молодые люди становятся очень холодными друг к другу, когда узнают, в таком незрелом возрасте, что их уже соединили на всю жизнь. Нет ли у вас еще чего на сердце, канцлер?

— Да, у него есть, — ответил за него Борк, — но ему очень трудно высказать это.

— Почему так?

— Ах, любезная Иоанна, — вздохнул канцлер, — придворная жизнь не так уж счастлива, и в ней есть сильные огорчения. Моя должность, многочисленные поездки с дипломатическими целями, необходимая роскошь в Штеттине ввели меня в долги, которые лежат тяжестью на моем имении Ротен-Клемценов. Пока я жив, мои дела пойдут еще сносно, но Эмме и детям придется очень плохо, если я только не выкуплю имения.

Иоанна Ведель встала и взяла связку ключей.

— Сколько, Валентин?

— К сожалению, двадцать тысяч марок!

Наступило молчание. Лицо у Иоанны слегка подернулось.

— Со смертью моего мужа прекратились все пирушки и выезды, и я накопила за десять лет довольно много денег. В ящике у меня шестнадцать тысяч марок! Они вот тут, Ганс, отопри и отдай их Эйкштедту! Пока мы живы, канцлер, моя радость должна быть вашей радостью и ваша честь — моей честью! Как Ноэмию и Руфь, нас может разлучить только одна смерть!

Эмма зарыдала и бросилась на шею к Иоанне. Канцлер же, дрожа от радости, поцеловал руку вдовы Курта и воскликнул:

— Ты благородная женщина, Иоанна! Пусть Всемогущий осенит твой дом милостью и избавит твое сердце от всех страданий!

— Он это уже сделал, Валентин, — ответила она, улыбаясь сквозь слезы. — Этот день скорби Господь обратил в радость, прошедшее и смерть заменил будущим и жизнью!

От всего сердца она обняла Эмму и канцлера.

— Ну теперь идем вниз! Надо созвать всю молодежь и послать ее в сад! Мы же, старики, повеселимся с молодежью, а Ганс сосчитает деньги. После обеда мы сделаем запись, и пастор благословит нас, детей и дом, так как черное солнце Кремцова снова сделалось красно-золотым и засияет в стране так же ярко и тепло, как мое сердце!!

Вследствие такого события день смерти Курта фон Веделя обратился в день радости, от которой вдова как будто переродилась. Дети вполне сошлись друг с другом, сад и дом огласились смехом и криками играющих. Даже Гассо оставил свою юношескую застенчивость, когда он увидел, что Гертруда весело играет и смеется с остальными детьми и нисколько не смущается бесцеремонного обращения с ней. Через три дня канцлерская чета уехала из Кремцова с дочерьми и капитаном Борком. Канцлер повеселел от полученных шестнадцати тысяч серебряных марок. Естественно, он дал Иоанне заемное письмо на эту сумму, обеспечив уплату имением Ротен-Клемценовым. На прощание было условлено, что каждый год Гертруда и Анна на несколько месяцев будут посещать Кремцов, чтобы молодые люди могли хорошенько узнать друг друга до своего совершеннолетия.

Все было уже улажено для обоюдного счастья обоих семейств, когда в историю дома Веделей вошел злой гений.

Ему помогла близорукость Иоанны.

Летом того же года, когда совершилась двойная помолвка в Кремцове, гофмейстерша и капитанша Маргарита фон Барк с детьми снова осчастливила своего мужа приездом в Штатгарт, надеясь, что он будет их сопровождать в родовое имение Штрамель. Господин фон Борк был не особенно доволен присутствием своей дражайшей половины, и несколько дней, проведенных с Маргаритой, достаточно убедили его, что он не ошибся в своих опасениях. Его семнадцатилетний сын Георг, служивший камер-юнкером при дворе, не имел, к несчастью, ни одного из хороших качеств своего отца. Сидония представляла пятнадцатилетнего дьявола в человеческом образе, и, к ее несчастью, она была очень очаровательным дьяволом. Добрый капитан в первые дни несколько раз порывался выйти из себя и разругаться с женой, но дальнейшее поведение Маргариты сделало его более спокойным и осторожным. Она, против обыкновения, была очень любезна и ласкова с ним. Такое поведение ее подействовало на Борка и успокоило его, хотя он и знал по опыту, что его супруга Маргарита замышляет что-нибудь недоброе, если становится уж слишком ласковой и внимательной. Но недолго пришлось ему томиться неведением, уже через полторы недели гофмейстерша изменила свое поведение.

— Итак, ты не будешь в Штрамеле в этот году, мой милый? — спросила она мужа однажды вечером, когда они остались одни, и собственной рукой наполнила ему бокал.

— Да, ты должна ехать одна с Георгом и Сидонией. Раньше осени я не освобожусь. Мне нужно завербовать новых людей для герцога, а этих мужиков не скоро приучишь управляться мечом и копьем и становиться в ряды.

— Да, я это понимаю. А хочешь ли ты, чтобы я отправилась с детьми на несколько недель к Иоанне Ведель?

— Нет, ни за что! Если ты не хочешь остаться у меня, то отправляйся куда хочешь — твоя воля, но сестру мою не смей беспокоить! Твое придворное житье и все твои привычки противны Иоанне. Наши дети, увы, не так воспитаны, чтобы я их мог соединить с моими племянниками и племянницами, из этого ничего не выйдет!

— Ага, господин капитан, ты очень ловок. Поистине, не учился ли ты скрывать свои мысли и произносить ненужные слова вместо того, чтобы делать дело?

— Я совершенно справедлив! Что тебе нужно с Сидонией и Георгом в Кремцове? Может, ты скажешь, что это делаешь из любви к ней или тебе нравится ее простая, уединенная жизнь? Но я знаю, что это все не согласуется с твоими намерениями, и из твоего визита не выйдет ничего хорошего.

— Однако, не лестно же твое мнение, господин супруг. Я же, напротив, хочу посетить Иоанну с добрыми намерениями!

— Какими?

— Ведь не дурно бы было, если бы Сидония вышла замуж за Буссо, а Георг женился на Схоластике?

Борк выпил за раз все вино в бокале, встал и прошелся по комнате.

— Откуда тебе пришла такая дьявольская мысль, жена?

— Оттуда же, откуда и канцлеру. Ага, ты думаешь, осталось скрытым при дворе, что Эйкштедт в твоем присутствии сговорил своих дочерей за сыновей Веделя? Он привез очень много серебра в Штеттин как плату за продажу своих дочерей! В Кремцове еще много осталось отличных лугов, отчего же нашим детям не приобрести их?

— Ты, конечно, постараешься так же обчистить поместья и сундуки моей сестры, как гусеницы очищают деревья от листьев! Нет, госпожа обер-гофмейстерша, пусть уж лучше ваша милость со своими хитрыми высокоблагородными детьми остается в Штеттине и уберет руки от вдовы Веделя. Пока я, брат Иоанны, жив, подруга господина Барнима не появится в долине Ины!

— Хорошо! И мой супруг говорит мне это! Да, меня наказывает Бог! — закричала дико Борк. — Терпение, мой милый! Я вам отомщу, вы более никогда не скажете, что были моим мужем! Вы на коленях приползете из Штатгарта в Штеттин, чтобы вымолить прощение за это у подруги Барнима!

Капитан фон Борк разразился при этом адским хохотом, потом открыл окно и свистнул конюшего.

— Ринглер, приготовь к отъезду свиту милостивой госпожи, ее милость сегодня едет назад в Штеттин! Поскорее!

— Ну, хорошо, храбрый начальник Штатгарта! Пока вы живы, я не возвращусь в это гнездо и постараюсь забыть глупость, что когда-то позволила вам надеть обручальное кольцо на мой палец! Прочь, дрянная вещь!

С этими словами она сняла кольцо с пальца и бросила его на красные плиты. Как живое, оно быстро запрыгало по полу и вдруг исчезло, точно его проглотила красная плита. Бросив на супруга презрительный взгляд, Маргарита подняла гордо голову и вышла из комнаты.

Какое-то время Борк стоял задумавшись. Видно было, что он взволнован. «Что я за несчастный человек? — прошептал он про себя. — Но если нерадостна моя жизнь, то я не позволю, чтобы она запустила свои когти и в мою сестру!»

Так расстались Иоганн и Маргарита. После этого события капитан тотчас составил завещание, в котором он лишал жену всякой власти на Штрамеле. Детей он отдавал под покровительство царствующего герцога и непосредственное опекунство канцлера Эйкштедта до тех пор, пока «они совершенно не исправятся от дурного примера своей матери».

В Кремцове все шло по-старому, только больше радости и надежды вселилось в его жизнь. Иоанна по убедительному совету пастора Матфея отдала Леопольда в латинскую школу в Штатгарт. Пока мальчик был дома, он вовсе не занимался и не проявлял никакого усердия к учению.

Леопольд был добрый, очень милый и забавный мальчуган, но выделялся более, чем следовало, только потому, что над ним часто смеялись. К тому же он не сидел на месте, бегал где-нибудь или просто вертелся везде. Для своих лет он очень хорошо знал охоту, верховую езду и фехтование, но манеры и познания брата Гассо вовсе не были ему знакомы. Когда ему рассказывали сказки, ужасные истории или когда он сам читал о путешествиях по далеким странам, внимание его обострялось. В Штатгарте он попал под надзор Борка. Это было и хорошо и худо. Он сделался в этот год хорошим кавалеристом, но не проявил ни малейших способностей к изучению латыни и других наук. Капитан фон Борк привез его на следующий год назад к Иоанне, и Леопольд объявил, что «вовсе не имеет никакого интереса к наукам», он хочет быть рыцарем и служить герцогу или императору.

Это очень огорчило госпожу Ведель. Но этому сильному нежеланию отдать Леопольда в рыцари противился ее брат, говоря, что немецкий дворянин издавна приобретает более славы на войне, чем в совете, и Леопольд, по его мнению, вовсе не годится к придворной службе и непременно должен быть воином. Может быть, Борк думал, что если Леопольд будет при дворе герцога, то его жена Маргарита из-за своего самолюбия или постарается прибрать мальчика к рукам, или, в случае неудачи в этом, отнимет у него всякую возможность к повышению. Иоанна вынуждена была согласиться отпустить в рыцари своего младшего и любимого сына, который сражался за герцога и императора, но под конец умер в Кремцове. Иоанна решила обучить Леопольда всему, что только она могла передать и что она считала самым необходимым для дворянина. Ее метод, действительно, был хорош, и Леопольд в течение нескольких лет узнал гораздо больше, чем он мог бы вынести из штатгартской школы. Покойный Курт в свободное время написал целую книгу о своем путешествии в Италию, кроме того, у него сохранились еще итальянские записки, привезенные им из Болоньи, и он, чтобы не забыть итальянский язык, переводил их на немецкий. В зимние вечера он читал их Иоанне или просто рассказывал об этом юношеском путешествии. Все это изобилие иноземной науки она и передала впечатлительному Леопольду, беспокойный ум которого заключил из этих рассказов и записок, что «везде на свете должно быть лучше, чем в Кремцове и Померании».

Таким образом, не особенно умно поступила Иоанна, она развила у мальчика не привязанность к отеческому дому, как она хотела, а, напротив, поселила в нем зародыш того беспокойного желания странствовать, которое потом заставило Леопольда путешествовать по всем странам. Нужен был только толчок или какое-нибудь событие в отечестве, чтобы желание его развилось с полной силой. Далее Иоанна считала, что ничто так не украшает благородного дворянина и ничто так не находит друзей как умение слагать стихи и песни. Это умение везде приятно, защищает человека от пороков и опасности. Снова вспомнила Иоанна свое прежнее веселое увлечение, которое она бросила после смерти мужа, и начала передавать его Леопольду. Старый кремцовский дом опять огласился пением и музыкой, как это было когда-то в счастливые времена Курта. Талант стихотворства лежал уже в самой туйницкой крови Леопольда, в пении он проявил также удивительные успехи. Также и из остального всего Леопольд узнал столько, что уже мог быть разбитным молодцом, если бы даже не выучился ничему после. Как все одаренные, но не очень воспитанные дети, Леопольд отлично учил только то, что соответствовало его живому уму и фантастическому воображению, а на остальное все он не обращал внимания.

Уже наступило лето, в которое Анна и Гертруда Эйкштедт должны были приехать в Кремцов на несколько месяцев. Гассо было теперь девятнадцать лет, и, по тогдашним обычаям, он уже мог жениться. Он был стройный юноша и хороший хозяин, уже два года он усердно помогал в делах матери и Юмницу. Если штатгартский лицей и не сделал его ученым латинистом, зато он имел все качества, необходимые для разумного управления Блюмбергом и Фюрстензее.

В самый день годовщины смерти Курта приехала канцлерша Эмма с Гертрудой и Анной в сопровождении секретаря своего мужа, так как Эйкштедт сам лично не мог приехать. С ними было необходимое число слуг и лошадей. С радостью их встретили в Кремцове и старые и молодые, потому что дети Веделя и Эйкштедта очень понравились друг другу и сошлись между собой, как родные. Известно, что сверстники лучше всего сходятся между собой, а потому Гассо, самый старший, и выбрал себе в подруги шестнадцатилетнюю красивую Гертруду, с прекрасными золотистыми волосами и черными глазами, а Леопольд находился с Анной. Младшая дочь Эйкштедта, в противоположность своей сестре, с большими голубыми глазами, светившимися умом и очарованием. Ее кожа была чрезвычайно бела, а щеки цвели, как розы, одним словом, всякий соглашался, что Анна со временем будет самая красивая девушка во всей стране. Кроме того, от природы она была серьезна и склонна к мечтательности. Чувства ее не возбуждались мгновенно, но также и не проходили скоро. Медленно она решалась на любовь и ненависть, и глубоко лежали скрытые в ней страсти. Но если она уже полюбила или возненавидела, то это чувство было у нее так сильно и непреодолимо, что из-за этого она теряла рассудок. Впрочем, она любила преодолевать в себе чувство антипатии, так как была благородная и умная девушка. Но, к сожалению, нужно было очень много времени, чтобы ее ум победил чувство. Когда она окончательно овладевала собою, уже проходила удобная минута для исправления ее поступков, совершенных в порыве чувств. Эта медлительность там, где другие могли быстро принять решение, часто являлась причиной ее страданий. Кроме того, она была очень горда и испытывала непреодолимое отвращение к грубости, составлявшей в то время чуть ли не главное качество померанских мужчин. Если она и была прекрасной девушкой, то еще вопрос, могла ли она быть счастливой. Все описанные качества у молодой девушки развивались медленно, под влиянием тех событий, которые мы вскоре опишем.

Канцлерша пробыла только восемь дней. Она должна была с супругом следовать за двором в Свинемюнде, где герцог Барним лечился морским купанием. Эмма, однако, обещала осенью возвратиться с супругом, чтобы окончательно переговорить обо всем необходимом для свадьбы Гассо и Гертруды.

Полгода — небольшой промежуток времени, но его вполне достаточно, чтобы случилось много дурного и пустяки приняли очень серьезный характер.

Не более месяца пробыли дочери Эйкштедта в Кремцове, как в один прекрасный день явился посыльный от герцога из Штеттина и привез письмо, которое, к удивлению Иоанны, было написано Маргаритой Борк. С ужасом прочла в нем Иоанна следующее:

«Любезная невестка! Смущенная, пишу я вам, как бедная женщина, которая не может рассчитывать ни на чью помощь. Вам известно, что мы с супругом не радостно проводили нашу брачную жизнь, и воспитание наших детей он поручил мне. Оба мы виноваты, или, если вам угодно, виновата больше я, но — что же делать! — случившегося не может изменить само небо, и только одна моя смерть примирит нас! Я приехала бы сама к вам, но я знаю, что вы меня терпеть не можете, — впрочем, это в порядке вещей, что сестра любит более брата. Поэтому я письменно высказываю вам мою просьбу, и наш герцог собственноручно подтверждает, что все написанное мною справедливо. Моя должность и многочисленные обязанности при дворе, к сожалению, совершенно мешают мне воспитывать детей так, как я хочу. Впрочем, я Ганса уже пристроила, он теперь служит при иностранном дворе, но Сидония стала для меня истинным мучением. Вследствие близости ко двору, она сильно заражена пустым блеском и проводит свою жизнь праздно. Ей всего только семнадцать лет, и она еще может исправиться, если будет вести правильную жизнь под надзором строгой и верной женской руки. Поэтому я посылаю к вам Сидонию с ее служанкой Ниной, и она через два дня будет у вас. Прошу вас, ради Бога, чтобы вы были ей верной матерью и обращались, как подобает сестре ее отца. Распоряжайтесь ею по вашему усмотрению — и Бог вас наградит за это!

Огорченная Маргарита фон Борк, старшая гофмейстерша его сиятельства герцога».

Внизу была приписка самого герцога:

«Милостивая госпожа, верная моя подданная! По убедительной просьбе гофмейстерши Борк, извещаем мы вас, что все ее жалобы совершенно справедливы. Будьте христианкой, и за это мы окажем вам особенную милость и нашу готовность всегда помочь вам!

Остаемся с особенным вниманием к вам, Барним. Pomeraniae Dux (Вождь Померании)».

Если бы Иоанна была поближе к штеттинским делам и хорошенько знала придворных, то в данном случае не приняла бы поспешного решения сама, а посоветовалась бы с Борком или Эйкштедтом. Теперь же она сочла достаточным этого письма, чтобы решить одной это дело.

Конечно, гофмейстерша ненавидела ее, но из письма Иоанна могла заключить, что и брат ее не вполне достойно вел себя в браке, поэтому в несчастии виноваты оба, и никто из них не может обвинять другого. Пустота и необразованность Сидонии, вероятно, требовали строжайшего просмотра, а что Маргарита обратилась именно к ней, бывшей далеко не в дружеских отношениях с невесткой, указало Иоанне всю истинную материнскую скорбь, которой у Борк вовсе нельзя было предположить. И Иоанна сочла христианской обязанностью и долгом по отношению к брату сделать все, чтобы спасти его испорченную дочь. Ходатайство и уверение в особенной милости герцога также немало польстили вдове Курта и убедили ее в большом влиянии Маргариты на герцога. Кроме всего этого, Сидония уже была в дороге, и если бы Иоанна не захотела исполнить просьбу Маргариты, то ей пришлось бы дочь своего брата оттолкнуть уже от самого порога кремцовского замка.

В начале июля явилась Сидония фон Борк в сопровождении своей служанки Нины, герцогского шталмейстера и одного слуги, приведшего с собой навьюченную лошадь. Племянница Борк приехала на прекрасной кобыле, упряжь и седло которой были из фиолетового бархата. Костюм этой девушки состоял из синего суконного пальто и серой шляпки, надетой на черный платок. Так как они ехали не по штатгартской дороге, а по западной, через Колбетц, то и прибыли в Кремцов поздно вечером и в темноте нельзя было рассмотреть красоту Сидонии. Первое же впечатление ее фигура производила очень неблагоприятное. Впрочем, конюший Попрак еще вечером рассказал везде, что «она приехала на прекраснейшей лошади из всех, евших когда-либо кремцовский овес, и самая лучшая в окрестностях лошадь господина Гассо кажется перед ней козой».

— Здравствуй, дитя! — сказала Иоанна Сидонии, протягивая руку. — Пусть твой приезд будет счастливым для тебя и радостен для нас! Я буду твоей второй матерью, если ты заслуживаешь этого.

Сидония поцеловала ее руку, спрыгнула без всякой помощи с лошади и крепко обняла свою тетку.

— Я буду делать все, что вы захотите и буду считать вас своей родной матерью. Ах, если бы это было так!

— Успокойся, девушка! Утри свои заплаканные глаза и пойдем к другим.

Он ввела племянницу в ярко освещенный зал, где с любопытством ожидали новой гостьи молодые Ведели и Эйкштедты.

— Представляю вам вашу двоюродную сестру Сидонию. Примите ее дружески и пусть она будет, как у себя дома. Вот Гассо с его сестрами Софией и Схоластикой, там стоят Буссо и Бенигна, а это мой Леопольд, — представила она Сидонии своих детей.

Сидония громко засмеялась.

— Здравствуйте! Как мне приятно, что я вырвалась из гадкого штеттинского гнезда в вашу прекрасную страну! Пение птиц, охота и благоухающий лесной воздух. Ха, ха, мы будет играть, охотиться и везде будут раздаваться наши крики! Позвольте, милостивая госпожа, сбросить мне старое монашеское одеяние и явиться перед вами в подобающей одежде. Пойдем, Нина, помоги мне одеться! Где моя комната?

— Покажи ей! — обратилась Иоанна сухо к двадцатиоднолетней Софии. — Кстати, Сидония, я замечу тебе, кто носит в запасе и слезы и смех, тот или плут или дурак!

Сидония принужденно поклонилась, и три девушки пошли наверх, а слуга за ними понес узлы. Думая, что Сидония устала и очень голодна и сбросит поскорее шляпу и пальто, Иоанна велела все приготовить к ужину. Пастор и дети уже собрались. Когда все приготовили, Иоанна еще подождала немного племянницу, но наконец ее терпение лопнуло.

— Должно быть, — прошептала она, — девка рядится там! Ведь у них в Штеттине не съедят ни одного куска прежде, чем не разнарядятся!

Она кивнула пастору, и он прочитал молитву. Потом хозяйка села.

— Кто приходит очень поздно, тот должен довольствоваться остатками.

Ужин состоял из ветчины, кислой капусты и клецок, которые запивались штатгартским пивом. Хлеб и сыр закончили ужин. Когда все уже досыта наелись, София сбежала с лестницы, подошла к матери и прошептала ей:

— Милостивый Боже, она ужасно похожа на огненное пламя и она не зла, но такой нагой я не видела еще ни одной честной девушки!

В эту минуту в башенных дверях показалась красная фигура и к столу приблизилась Сидония фон Борк. Иоанна бросила на нее взгляд немого удивления, а Леопольд запрыгал при виде девушки и разразился громким смехом.

Сидония была ослепительно прекрасна, и она сознавала это! Стан ее был изящно сложен и уже совершенно развит. Темно-голубые глаза блистали, как уголья, почти грозным, мрачным жаром, волосы были ярко-красные, а цвет кожи удивительно прозрачен и нежен. Внешне она выглядела старше своего возраста, но ее поведение, крайне необдуманное, выдавало в ней скорее детское существо, совершенно не понимающее, что она уже женщина! Только ее беспечностью и можно было объяснить, что она оделась совершенно некстати в самые яркие цвета, которые были тогда в моде в Штеттине. К сожалению, все это в Кремцове считалось дурным, и Сидония своим приходом вызвала насмешки и отвращение присутствующих. Маргарита для Сидонии выбрала фантастическое платье, совершенно в ее вкусе, но обер-гофмейстерша сильно ошиблась в выборе этого платья для Кремцова. Сидония была теперь в нем. Оно было из шелковой тафты ярко-красного цвета, рукава его, обшитые кружевами, прикрывали только плечи, а руки оставались совершенно голыми, как у кремцовских служанок, когда они стирали. Ее талию охватывал узкий корсет из фиолетового бархата и ясно обрисовывал роскошные формы ее тела.

Платье было удивительно коротко, так что видны были не только бархатные башмаки и белоснежные чулки Сидонии, но даже и голые ноги до самых икр. Очаровательный вид представляла шея! Маленький корсет прикрывал только половину груди, а на остальной части лежал тонкий, кружевной платок, выдававший формы ее молодой груди.

Иоанна не успела выразить своего неудовольствия, как Леопольд захлопал в ладоши и захохотал еще громче.

— Это не жареный ли рак? Эй, да она красная ведьма, которая на своем черном козле едет в ад!

Громкий смех раздался кругом.

— А действительно, она носит свою грудь в мешке! Как бы она не потеряла ее!

Хохот за столом все усиливался. Иоанна ручкой ножа сильно постучала по столу — тарелки и кружки зазвенели.

— Садись на свое место, дрянной мальчишка! Где негодная служанка, одевавшая эту девку?

Нина вошла, сильно смущенная.

— Отведи назад это безобразное, развратное создание, я не позволю такого оскорбления моему честному столу! Идите в свою комнату, и служанка принесет вам есть! А завтра я поговорю с тобой, и если ты не будешь слушаться меня, то можешь убираться назад из Кремцова со своими бесстыдными штучками!

Белая как мел стояла Сидония, как будто во сне, пока Нина не взяла ее и не увела в башню.

— Никто из моих детей и дочерей Эйкштедта не должен общаться с этой дурой, если он не хочет попробовать бычьего хвоста Юмница. Завтра поутру пастор напишет обер-гофмейстерше об этом бесстыдном поступке. Я должна буду строго обходиться с ее дочерью или отошлю ее назад, чтобы не отвечать за эту развратницу! Я не думала, чтобы Сидония была так испорчена у золотой госпожи! Впрочем, довольно об этом! Я постараюсь, и с Божьей помощью спасу несчастную!

Плохо окончился вечер. Госпожа фон Ведель была решительная женщина, но обыкновенно очень кроткая. Еще никогда не бывало в Кремцове, чтобы она пугала своих детей таким позорным наказанием, и только сильный гнев на Сидонию довел ее до такого решительного метода. До поздней ночи болтали дети в спальне и служанки в кухне о таком неслыханном событии. Но более всего засело прислуге в голову то, что Леопольд сравнил свою сестру с красной ведьмой померанских степей, перед которой весь народ ощущал страх в ночь на Рождество.

Драма продолжалась в комнате Сидонии. Крича, топая ногами, срывала Сидония с невыразимой яростью драгоценное платье со своего тела.

— Я отомщу за себя, я припомню им это! Я ненавижу их и буду вредить им изо всех сил! И она должна быть моей матерью, эта благородная мужичка? И я должна выйти за одного из этих болванов?!

Нина силой закрыла рот своей госпожи, которая от ярости укусила ей даже палец.

— Замолчите же, ради Бога, скоро придет старуха сюда, и вашему белоснежному телу придется попробовать ее руки! Успокойтесь, моя фея, моя дорогая любимица, предоставьте все сделать мне! Разве вы можете здесь достигнуть чего-нибудь силой? Идите, идите, ложитесь. Лучшее орудие женщины — хитрость, и тем хуже будет для них, если она исходит от такой прекрасной девушки, как вы! Будьте только благоразумны и — тогда!.. Ну, вот уже старуха здесь!

Отворилась дверь. Служанка принесла на подносе две тарелки с кушаньем и две кружки.

— Это для вас ужин, — сказала она равнодушно.

— Я сыта, возьмите назад!

— Нет, нет, — остановила служанку Нина. — Бедная девушка еще расстроена! Оставьте это и идите.

Служанка исполнила приказание Нины и вышла.

— Идите, моя милая, поешьте, мое единственное сокровище. Я уже знаю, как вас утешить. Поужинаем спокойно с вами. Потом ляжем, и я вам дам много хороших советов. Поутру вы встанете умной девушкой, и если будете благоразумны, вся Померания будет у ваших ног!

— Ты наставляешь меня на истинный путь, и ты должна носить мою благодарственную золотую цепь, пока я жива!

Нина плотно притворила дверь, и они обе начали есть с большим аппетитом, который, кажется, еще увеличился, невзирая на оскорбления. Шепот и хихикание за занавеской постели доказывали, что Сидония достаточно утешилась, чтобы спокойно заснуть и составить план действий для дальнейшего поведения.

Настало восхитительное утро. Сад замка и вся деревня утопали в сверкающей от росы зелени. Болотистые берега Ленивой Ины и роскошный лесок на севере представляли восхитительный вид, а далее простиралась Штатгартская долина, и на ней красовалась блестящая полоса озера Мадуа. Было около семи часов, и Сидония с Ниной, в легком ночном костюме подошли к открытому окну. Они смеялись так весело и спокойно, как будто ничего не случилось. Послышался стук в дверь — и вошла старшая дочь Веделя, Софья, с платьем в руках.

— Мать прислала тебе сказать, чтобы ты здесь носила это платье. Я советую тебе бросить свои берлинские причуды, они вовсе здесь не годятся. Праздничное платье сестры Схоластики будет тебе впору. Поспеши одеться, скоро придет мать.

Добродушен и убедителен был совет девушки, но он не подействовал. Когда Софья ушла, Сидония бросила сверкающий взгляд на Нину и надула губки.

— Ничего, я оденусь в эти лохмотья, но я все-таки буду лучше их всех!

Поспешно принялась она одеваться, и через четверть часа была уже готова. Платье было серое фризовое с синими оборками, синий корсет закрывал всю грудь и оканчивался маленьким воротничком. Так как костюм был немного узок, то формы Сидонии обрисовывались очень изящно и ясно. Одежда соответствовала жаркому времени, рукава были из белого полотна и прикрывали всю руку.

— Нина, вынь синюю ленту из моего узла, — засмеялась девушка, любуясь собой в зеркале. — К моим рыжим волосам она очень идет! Обвей косы вокруг головы и заколи золотыми шпильками.

Нина исполнила все.

— Ну, теперь хорошо? Действительно, моя мать глупа со своими роскошными нарядами, я научусь здесь быть красивой без всяких украшений. Пусть приходит теперь старуха! Ха, ха!

Служанка скрыла свое восхищение и отошла назад. Иоанна вошла и бросила взгляд на Сидонию.

— Это платье Схоластики?

— Вы должны это знать, тетушка!

Иоанна отошла несколько назад, осмотрела свою безумную гостью и ее лицо сделалось добрее.

— Теперь ты выглядишь очень хорошо, ты умеешь себя подать! Где ты научилась?

— Как все дочери — у своих матерей, тетушка. Разве герцогская обер-гофмейстерша не знает этого?

— Может быть, но я не понимаю, как она одевает девушку в такие бесстыдные платья! И притом открытая грудь!

— Разве я не должна надевать то, что мне дают родители? Признаться и мне не нравится походить на ведьму, но мать находит это чрезвычайно красивым. А грудь? Вы считаете, тетушка это неприличным, а я разве смотрю на это иначе? Вы посмотрите, при дворе даже жена герцога, гадкая старуха, выставляет напоказ свои кости! В Штеттине ни одна благородная женщина не ходит так как вы здесь!

— Очень дурно, что ваша мода столь откровенна. Женщина, мое дитя, не должна ничего показывать кроме лица и рук! Идем вниз. Будь скромна и думай, о чем говоришь. Я никогда не была так зла как вчера, а не должно выводить из себя человека!

Иоанна с Сидонией и Ниной сошли в зал. Завтрак был подан без детей. Впрочем, гостьи не обращали внимания ни на хихикание младших детей Веделя и Эйкштедта, ни на глупые шутки Леопольда, ни на видимое нерасположение Гассо, Софьи и Гертруды. Сидония была дружелюбна, учтива и довольно молчалива, она так сошлась с Иоанной, как будто уже десять лет жила в Кремцове. Нина в тот же день познакомилась со всеми в кухне и сделалась хорошей подругой служанок.

Восемь дней прошли спокойно, Иоанна строго следила за Сидонией, которая была очень хорошей, усердной рукодельницей. Умела не только рядиться, но и отлично шила, делала чепчики, пришивала для тетки оборки, воротнички, пуговицы. Иоанна наконец убедилась, что ее племянница знает очень много хорошего и очень неглупая девушка. Неделю спустя Иоанна спросила Сидонию, кого из детей она хотела бы видеть друзьями.

— Буссо, тетушка, хороший юноша. Он не так горд, как старший, и не так зол, как Леопольд. Но Анну фон Эйкштедт я очень люблю, она даже плакала, когда вы меня ругали за мое платье.

— Ты можешь сойтись с обоими. Буссо тебе покажет все здесь, а Анна будет играть с тобой в свободные часы. У господина пастора ты будешь учиться, чтобы просветить свой ум и сердце.

Анна и Буссо сделались друзьями Сидонии и постоянно играли с ней в свободные часы. Через три недели Сидония завоевала всеобщую любовь в Кремцове и делала все, что только хотела. Она являла самые резкие переходы от трудолюбивого прилежания к веселой и беспечной лености и имела более всех свободного времени, хотя и работала больше остальных. Кроме того, она ловко умела завоевывать сердца своим обворожительным обращением, так что наконец всякий слушался ее и находил хорошим все, что бы она ни делала. Маленький красный дьявол царствовал над всеми, кроме троих! Леопольд, Гассо и Гертруда ненавидели ее.

Наконец, прошло еще два месяца и оставалось только четыре недели до приезда Эйкштедтов и важных семейных перемен. К сожалению, близорукая Иоанна вовсе и не заметила, что в ее доме произошли серьезные и неблагоприятные для нее перемены. Большое хозяйство отвлекало ее внимание, и было уже поздно, когда она узнала все. Впрочем, она часто замечала, что восьмилетняя Анна Эйкштедт сильно привязана к Сидонии, а Буссо уже слишком злоупотреблял ее позволением сопровождать двоюродную сестру во всех прогулках.

Конечно, привязанность Анны к Борк не имела ничего дурного. В замке и в саду Анна всегда была перед глазами Иоанны или ее старшей дочери, и матери могло не понравиться только одно, что Анна удалялась от Леопольда и вовсе не играла со своим прежним товарищем. Но это было пустое ребячество, ведь Сидония не вечно останется в Кремцове и дальше все пойдет по-прежнему. Также ничего дурного не видела поначалу вдова и в постоянных прогулках своей племянницы с Буссо.

Они всегда возвращались с букетами цветов, с венками на голове и маленькими корзинками с земляникой. Чистая душа матери не могла и заподозрить в этом что-нибудь плохое.

Наконец Буссо начал худеть, глаза его глубоко запали, и он уже не был так весел и наивен, как прежде. Часто смотрел он странно на Сидонию, старался сесть к ней поближе, одним словом, казалось, что между ними зарождалась любовь. И в этом ничего плохого не нашла вдова Курта. С одной стороны, Сидония была достойна любви, хорошо работала и, кажется, спокойно относилась к любви Буссо, а с другой стороны, Иоанна вовсе не находила неравным их возможный брак Борки и Ведели часто роднились между собой. Гофмейстерша постарается, конечно, доставить почетное место своему зятю при штеттинском дворе.

Может быть, Иоанна переговорила бы об этом с братом, но храбрый капитан все лето находился в Берлине и Штеттине по поручениям герцога и никак не мог заглянуть в Кремцов к сестре. «До осени еще далеко, — думала вдова, — и я успею переговорить с ним и Эйкштедтом».

Мало-помалу отношения между молодыми людьми развивались. Гертруда также сблизилась с Сидонией, стала чуждаться Гассо, что она, впрочем, тщательно скрывала от его матери. Ее отношение поставило в тупик Гассо, он не мог понять, почему изменилась к нему его дорогая подруга. Он боялся спросить об этом у матери и чем более сознавал свою сильную любовь к Гертруде, тем мучительнее было для него сознаться, что он не добьется ее взаимности.

Наконец, наступил час, когда Иоанна прозрела, она поняла всю гнусность существа, которое, несмотря на свою молодость было так зло и порочно!

Мы уже видели, как служанка Сидонии, Нина учила всем искусствам и хитростям достойную дочь Маргариты. Эта учительница сделала важное открытие и сообщила об этом своей молодой госпоже. С живой радостью выслушала его Сидония. Ей уже надоело носить маску в Кремцове, и она очень хотела возвратиться в Штеттин. Если она и не выполнила всего, что приказала мать, то все-таки настояла на своем и отомстила тетке. Она ждала только удобного случая, чтобы завершить дело.

До обеда в Кремцове обыкновенно старшие девушки занимались работой Гассо или осматривал поля с Юмницем, или охотился с его сыном Никласом, а Буссо, младшие дети и Сидония учились у пастора. После обеда если не было какого-либо общего дела каждый мог располагать своим временем как хотел. Сад и деревня служили местом прогулки молодежи. После обеда начинались уроки, которые Иоанна давала своему младшему сыну. Летом это случалось очень редко, прежде чем согласиться Иоанна, несколько раз прогоняла от себя Леопольда, но обыкновенно беспрестанные просьбы любимца и материнская любовь побеждали нежелание матери. Иоанна уходила с ним в свою комнату и избегала при этом вопросительных взглядов Сидонии. Сидония замечала это часто и у нее появилась мысль, что госпожа, соблюдающая так строго нравственность в своем доме, делает там что-то нехорошее. У нее явилось сильнейшее желание поймать свою тетку на горячем. Теперь она знала что происходило там!

Однажды увидав, что тетка с Леопольдом после обеда ушла в свою комнату, Сидония прошептала Анне: «Я сейчас пошлю Буссо на Ину за венками и мы поиграем с тобой!»

— Милый Буссо, — сказала она, тихо подходя к мальчику, сидевшему у окна и пристально смотревшему на нее. — Не правда ли ты сходишь на Ину к болоту? Там под тенистыми ивами, ты уже знаешь, где? Я скоро приду, только освобожусь от Анны. А ты пока нарви там тростника. Ведь ты пойдешь?

— Ты придешь непременно? — прошептал он.

— Да, непременно!

Глаза Буссо засверкали, а бледное его лицо раскраснелось. Поспешно сжал он ее руку и вышел.

— Пойдем в мою комнату, Анна, только осторожнее. Я тебе расскажу новость и покажу кое-что веселое!

Сидония вошла в башню, за ней следовала мучимая любопытством Анна. Обе девушки скрылись в комнате.

— Слушай, маленькая дурочка, ты должна выйти замуж за гадкого Леопольда. Твой отец сказал это моей матери!

— Не говори об этом, — умоляла дрожащая девочка, — ты снова меня заставишь плакать. Я не могу терпеть этого мальчика, и когда я вижу его, мне делается гадко. Свадьба, должно быть что-то ужасное!

— Очень позорное, моя душа! Я скорее умру чем выйду замуж! Есть ли что хуже того как тебя запрут в одно стойло с этим поросенком! Смотри не делай этого!

— Никогда, никогда! Особенно с Леопольдом!

— Тише, тише! Я тебе покажу кое-что, раскрой свои глазки. Иди на цыпочках и молчи! Слышишь? Такой шутки ты не увидишь более во всю жизнь! — Она открыла тихо дверь и выскользнула из комнаты. За ней шла Анна полная любопытства.

Сидония остановилась у дверей комнаты Иоанны.

— Что ты делаешь! О, не ходи туда! — умоляла Анна.

Сидония приложила палец к губам и бросила на нее такой грозный взгляд, что девочка от ужаса замолчала. Сидония прислушивалась. В комнате слышался шепот и умоляющий голос Леопольда. Наконец настала полная тишина!

Анна дрожа смотрела, как Сидония неслышно открыла дверь и просунула голову. Вдруг она растворила дверь и вошла.

Анна взглянула в комнату и в ужасе закричала.

На среднем окне сидела добрая безутешная вдова на коленях у нее лежала раскрытая книга. Она расстегнула платье, и видно было, как Леопольд сосал, припав к ее груди.

Сидония разразилась сатанинским хохотом.

Смертельно испуганная Иоанна соскочила с окна и запахнулась. Книга упала на пол. Испуганный Леопольд также вскочил и угрюмо смотрел на вошедшую.

— Ха, ха, ха! — хохотала Сидония. — Вы правы, благородная госпожа, женщина не должна показывать, что у нее есть кроме лица и рук! Вы поступаете, как поп, который говорит: «Поступайте по моим словам, а не по моим делам!»

Со смехом оставила она комнату, стащила Анну с лестницы и закричала, хихикая:

— Вот, ты получишь в мужья этого мальчика! Что за чудесный будет брак! Ха, ха, ха!

Рыдая от стыда и ужаса, следовала за ней Анна. Ликующая Сидония поспешила рассказать это Гертруде, детям Веделя и прислуге:

— Толстый Леопольд сосет еще грудь, как маленький ребенок!

Безумная любовь госпожи к своему младшему сыну сделалась предметом смеха и дурных разговоров! Торжествующая Сидония закричала Нине:

— Теперь укладывай мои вещи, я еду прочь отсюда! Довольно я пожила в Кремцове и теперь есть что рассказать в Штеттине!

По отношению к Гертруде и детям Иоанны открытие Сидонии вполне достигло своей цели, но по отношению к прислуге — вовсе нет! Кухарка Ринка, догадываясь, что может произойти, бросилась к Юмницу:

— Идите скорее к госпоже, ее опозорили! И захватите с собой плеть!

Потом она побежала к пастору.

Что происходило в душе Иоанны, представьте себя в ее положении, и вы поймете! Но тем постыднее и ужаснее был для Иоанны этот инцидент, что она поняла, как сильно ошибалась в своей племяннице. Непередаваемый ужас напал на нее, когда она осознала, что это создание послано на несчастных ее детей. Несмотря на чрезмерную материнскую любовь и свое смущение, она сохранила все достоинство и решилась очистить свой дом от оскорбления! Она привела в порядок свое платье и громко позвала служанок. Потом воротилась к Леопольду и дала ему сильную пощечину, так что щеки его разгорелись.

— Вот тебе перед всеми, если ты и впредь меня будешь мучить!

Явились Лавренция и Матгозия.

— Дурное создание застало меня врасплох и опозорило меня и Леопольда. Вы знаете, девушки, почему я прежде исполняла желание мальчика. Ты, Гозия, останься с Леопольдом и уговори его, чтобы он не был больше болваном! Я прогоню его, если он не будет умнее! Ты Лавренция, позовешь своего отца и прислугу!

Она, бледная, сошла вниз.

Герой Леопольд остался тут с пылающими щеками он не понимал, что происходило с ним. Мудрые наставления Матгозии вовсе не долетали до его ушей, он мечтал о потерянном рае.

Несчастная мать, что ты делала? Ты была слишком долго слаба и считала дитятей мальчика, а он уже давно не был им! Слишком долго наслаждался Леопольд сладкой грудью, чтобы теперь вдруг позабыть ее! Неужели он, припадая к ее груди, опьянялся своим детским счастьем только для того, чтобы снова отказаться от этого блаженства?

Когда ты умрешь, Иоанна, весь свет будет матерью Леопольда, только на больших дорогах он будет находить кружку для утоления своей жажды, но он вспомнит и тогда о кремцовской комнате, где слабая, гневная, в то же время улыбающаяся мать баловала его. Этот час был комическим прологом всей долгой скитальческой жизни сына. Он должен был иметь дурные последствия во всем, и что ни делала Иоанна, чтобы изменить случившееся, она не могла бороться против дьявольской силы чудовища, у которого только тело было изящно и привлекательно, а душа была черна, как у самого злого негодяя.

Когда Ведель показалась в зале, прислуга уже собралась вся, по приказанию Лавренции, как будто она хотела отомстить за оскорбление, нанесенное Иоанне.

Дети встретили ее с мучительным и смешанным чувством. Сидония и Нина выказывали полнейшее равнодушие.

Когда Иоанна подошла к своему стулу за столом, то она увидала перед собой плеть; у стола стоял Юмниц.

— Вот я исполнил приказание вашей милости.

— Мое? Впрочем, хорошо! Кто велел тебе это, тот хорошо сделал! Где Буссо?

Она огляделась кругом.

— Я хочу знать, где сын мой, Буссо! Кто знает, должен сказать, если не хочет, чтобы я прогнала его из дому и со двора!

— Сидония, — прошептала тихо Анна, — послала его на Ину нарезать тростника для венков.

— Пусть Ловиц и слуга сыщут и приведут сюда!

Охотник и слуга вышли из комнаты.

— Приведите сюда это проклятое создание! — Иоанна взяла плеть. — Я ее накажу по-ведельски, так что навсегда сброшу с нее маску.

— Не прикасайтесь ко мне! — воскликнула Сидония дико и ее глаза засверкали, как раскаленные уголья. — Вы, Иоанна, будете раскаиваться всю жизнь, если сделаете ко мне хоть один шаг. Когда служанка прибьет свою госпожу, то за это ее лишают правой руки! Что вам надо? Я дочь герцога Барнима и его светлость снимет с вас кожу, если вы только дотронетесь до моей. Когда я вошла в этот гадкий дом вы меня приняли с насмешкой и унизили — теперь я вам возвращаю этот позор и стыд. Дайте мне мою лошадь!

Иоанна отбросила плеть.

— Ты порождение дьявола всякий удар был бы позором для меня! Кто сам признает себя незаконнорожденным, позорит доброе имя своих родителей, тот лишен защиты у всех честных людей! Пастор Матфей с Юмницем, вытолкайте девку! Сейчас пусть убирается к своей матери в Штеттин. Напишем Маргарите, кого она воспитала! Пусть глаза мои никогда более не видят этого чудовища! Если ты предстанешь когда-нибудь за твои дьявольские козни на суд этого или того света, то вспомни что твое счастье и душевное спокойствие навсегда кончились с этого дня.

— Apage! — Пастор взял за руку Сидонию и вытолкал ее за дверь. За ней вышли Юмниц и Попрак. Нина также незаметно проскользнула в дверь ей сделалось страшно в кремцовском доме.

— Можете теперь уйти, люди, сегодня вечером я хочу рассказать при вас моим глупым детям, почему я была так слаба к ним! Моим детям… — и слезы полились у нее из глаз. — Это безбожное чудовище лишило их веры в мать! Гассо, пойдем со мной наверх! София, ты умная девушка, приведи ко мне Гертруду, когда сойдет твой брат. Буссо пусть ждет внизу.

Прислуга разошлась, а Иоанна с сыном поднялись в верхний этаж башни. Они вошли в комнату, бывшую фамильной библиотекой и рабочей комнатой Курта Веделя. После смерти его только одна Иоанна входила сюда. Здесь стояла конторка супруга, на стене висели его панцирь, шлем, плащ и меч. Все в этой комнате напоминало вдове о ее возлюбленном.

— Гассо, если бы тот, который носил этот панцирь, еще был жив сегодня, когда его супруга за свою великую материнскую любовь осмеяна собственными детьми, то он от ярости разбил бы свой старый ведельский щит! Ты презираешь меня, Гассо?

Молодой человек взял руку своей матери, поцеловал ее и сказал, сверкая глазами:

— Нет! Вовсе нет! Ты была для всех нас доброй матерью, и я должен любить тебя всем сердцем!

— Бог вознаградит тебя за эти слова, мое дитя, они исцеляют мою больную душу! Но почему ты так печален теперь? Я заметила, что ты сильно переменился после приезда этого адского существа! Почему?

— Вся моя радость кончилась тогда. С этого дня мы все изменились, мы не узнаем друг друга.

— Это я заметила, но, к сожалению, очень поздно. Что ты хочешь еще сказать?

— Потом случилось очень позорное дело! Буссо!..

— Ну?

— Я твой сын, матушка, но я все же мужчина, а ты — женщина, и я не могу сказать тебе этого!

Иоанна вспыхнула и тут же ужасно побледнела. Она прошлась взад-вперед по комнате и остановилась у стола супруга.

— Здесь перо твоего отца, которым он написал свое завещание. Сядь и напиши все, как мужчина и мой старший сын. Ты моя единственная защита во всем! Я же как женщина прочту это и поступлю как мать.

Медленно сел Гассо и написал все. Мать ходила по комнате с опущенной головой. Через полчаса молодой человек встал.

— Должен ли я теперь уйти?

— Нет, мы еще не все кончили. Пока смотри в окно, чтобы не видеть смущения твоей несчастной матери. Я уже знаю, что ты написал.

Гассо исполнил приказание. Дрожащей рукой взяла Иоанна написанное, села перед конторкой своего мужа, прочитала и тихо вздохнула. Потом положила она руки на стол и опустила на них голову. Это были для нее ужасные минуты. Когда она подняла лицо, оно было бледно и выражало сильное смущение.

— Гассо! — позвала она глухо сына.

Молодой человек обернулся, запер окно и сказал с грустью:

— Борк уехала! И унесла счастье моего Буссо с собой! Будь она проклята за это!

— Сын! Если ты истинный брат Буссо, то поступи с ним как отец. Я даю тебе власть, сама я не могу его видеть. Когда мы кончим все дела, отведи его в комнату и скажи, что я знаю обо всем случившемся.

В это время отыскали Буссо и, по приказанию матери, заперли его в отдельную комнату. Гассо смущенно, но энергично сообщил брату о разговоре с матерью.

— Скажи мне только одно, брат, уехала ли Сидония? — спросил Буссо.

— Ты больше не увидишь ее, ослепленный мальчик.

— В таком случае, я хочу быть рыцарем и умереть в сражении!

— Это лучше, чем вести позорную жизнь. Успокойся, мальчик, и Бог тебя простит.

По-прежнему вечер собрал всех за столом, но ужин прошел гораздо тише обыкновенного. Всякий думал об отсутствующих и об этом тяжелом дне. Над всеми витал мрачный дух.

— Перед сном, — начала смущенно Иоанна, — я вам дам наставление, подумайте о нем после молитвы. В нашей древней фамилии есть много удивительных преданий о традициях и обычаях, которые несведущими людьми считаются позорными. Но они высоки и чисты, как небо, а теплы, как солнце, дающее жизнь всем. Сидония предала позору и насмешкам мое обращение с Леопольдом, но тем не менее в основе своей оно вполне разумно и похвально. Кто из вас польского происхождения и знает древние обычаи своих матерей? — обратилась вдова к прислуге. — Пусть скажет об этом моим детям. Галька или Ринка, говорите! Долго ли вы кормились грудью ваших матерей?

— Я до тринадцати лет, — отвечала кухарка, — и в этом нет ничего постыдного, а, напротив, много приятного.

— Все славяне среди нас всегда сосут очень долго, — заметила Галька. — Это делается для того, чтобы ребенок, соединяясь телом и душой со своей матерью, никогда не забывал давших ему жизнь и, кроме того, был велик и силен. Всякий мужчина в Польше, не бывший настоящим молочным ребенком, не может хорошо и твердо владеть мечом, а женщина не может стать хорошей матерью.

— Таковы древние традиции во всей Польше, — перебила ее Иоанна. — Моя мать была полька из дома Туйтц. Все Туйницкие-Ведели долго лежали у сердца своих матерей. Также и я, и мой брат-капитан, а про него никто не скажет, что он не честный и не храбрый мужчина. Но ваш отец, не знавший этого обычая, не позволял мне таким образом проявлять всю мою материнскую любовь к Буссо. Но моя печаль, мои слезы, наконец тронули его. Вы еще молоды и не поймете, что любящей женщине лишиться супруга, забыть те объятия, в которых вкушала и наслаждения и страдания, — самое тяжелое несчастье, самая великая скорбь на земле. Не должна ли я поэтому в десять раз более любить детей, которые носят его фамилию, в которых течет наша общая кровь? Несчастная я, уже вдовой, родила бедную Эстер и вскоре лишилась ее. Кто же будет безжалостно осуждать меня за мою слабость к Леопольду? Поверите ли вы, при старых польских обычаях люди были сильнее и красивее и жили гораздо дольше. Как сладко чувствовать около своего другое бьющееся сердце. Неужели я ошибалась, неужели моя любовь к вам заслуживает осуждения? Вы будете поступать умнее, с презрением отбросите старые обычаи, но это уже касается вашей жизни и вашего рассудка. Я тоже не считаю себя безумной.

Она поднялась.

Чем более вы будете любить вашего ребенка, тем тяжелее для вас потерять его! Уже в печали вы узнаете, что мы, бедные люди, никогда не можем любить вполне друг друга и исцелимся только в руках Божьих от ран, нанесенных нам на земле! Любите всегда, и Бог даст вам счастливую жизнь!

В глубокой печали, с опущенной головой пошла Иоанна Ведель в свою комнату. Когда она скрылась на темной башенной лестнице, то всем показалось, что она уже рассталась с жизнью.

— О ты, добрая мать, — воскликнула взволнованная Софья, — ты носишь всех нас в своем сердце и так сильно любишь нас!

— Будем и мы всегда любить друг друга, — воскликнула Бенигна, бросаясь на шею Софье. — Кто знает, как долго будет с нами наша добрая мать.

— Гертруда, не возвратишь ли ты мне свою любовь? — шептал Гассо. — Помнишь, как прежде, когда мы еще были невинными детьми!

— Ведь я всегда любила тебя! — прошептала едва слышно Гертруда.

— Моя невеста! — воскликнул торжествующий юноша, обнимая ее. — Сестры, у меня невеста, мы вдохнули любовь матери! Идёмте к ней все и скажем, пока она не заснула. — Гассо взял на руки смеющуюся Гертруду и торжественно понес. За ним шла шумная толпа. Они остановились у дверей комнаты матери и закричали:

— Сюда, матушка, иди сюда!

— Любовь в доме!

Как ангел, встала Иоанна в своем ночном белом одеянии и, улыбаясь, благословила любящих, положив руки на их головы!

Все следы бури, разразившейся над домом Веделя, были уничтожены последним событием. С началом любви Гассо и Гертруды снова засияло солнце над Иоанной, оно осветило и согрело ее и придало твердости для борьбы со злом. Брачная пара в доме сделалась причиной постоянной радости. Как королевскую чету, носили все на руках Гассо и Гертруду. Иоанна более уже не приказывала, а только говорила: «Господин скажет вам это» или «моя невестка распорядится этим». Гертруда училась хозяйству в зале, кухне и всех кладовых, весело учились вместе с ней и остальные сестры. Везде были все вместе, повсюду царили работа и смех, приказания и шутки. На другой день после отъезда Сидонии приехал капитан Борк. Иоанна послала к нему в тот же день письмо, в котором немедленно просила приехать к ней. Он ужасно изменился. Лицо его было мрачно и печально, а глаза смотрели куда-то вдаль. Ни на кого не взглянул капитан и, не кланяясь, прошел с сестрой прямо в ее комнату, куда им принесли обед. Он, впрочем, ни к чему не прикоснулся и уселся на рабочий стул покойного Курта.

— Ты уже все знаешь? — начала смущенно Иоанна.

— Кроме всего этого проклятое сатанинское дитя сказало правду: оно незаконное произведение моей жены и старого плута Барнима! Они опозорили мой щит и мое имя! Убедилась ли ты, наконец, в моем несчастии?

Иоанна молчала и с тяжелым вздохом прошла по комнате.

— Ты всегда для меня — любимый брат. Чем несчастнее, тем дороже ты для меня!

— Но я теперь бесчестный человек я не могу быть более опекуном твоих детей!

— Неужели ты думаешь, что я тебя освобожу от обязанности, которую ты принял для успокоения мужа и меня? Ты исполнял ее, как честный человек. — Она обвила своими руками его шею. — Теперь ты еще нужнее мне и неужели я должна теперь лишиться твоей помощи! Ты не можешь и не должен оставлять меня и детей, если хочешь сохранить чистую совесть! Буссо там заперт внизу, он должен быть рыцарем. Не дядей, а строгим начальником ты будешь ему!

— Буссо — рыцарь? Пятнадцатилетний? Ты безумна сестра!

— Да, я была безумной. Сидония повлияла на многих моих детей, она сделала Буссо своим рабом и вовлекла в безнравственную связь. Пусть он служит слугой, пока ты не найдешь его снова достойным чести и имени Веделя!

— И это она сделала? Каким образом?

Иоанна нагнулась к уху брата и рассказала все.

— Да, да, я верю! Девка посвящена во все хитрости и наслаждения, как и мать ее! Что же ты не прислала ее ко мне? Я вышиб бы душу из этого мерзкого тела!

Он не докончил, — сжатый кулак и мрачный взгляд досказали остальное.

— Этого-то я и боялась, — возразила сестра. — Пришлось бы мне тогда оплакивать моего брата! Нет, Ганс, не единственный сын моего отца, а Бог будет судьей в этом деле.

— Верно, верно, — я погиб бы из-за нее.

— Неужели ты потерял всякую надежду, что она еще может исправиться?

— Исправиться? Она скорее может испортиться, если сам император предлагает ей помощь и хочет окружить ее роскошью! Она видит примеры безнравственности в Штеттине, да кроме того, в самой сущности ее лежит разврат. Заговори с ней о нравственности, об истинной любви и верности — она так же мало поймет, как и в греческом языке. Но когда-нибудь позор покроет ее, а вместе с ней и мое имя! О Боже, зачем я взял такую жену!! Однако к делу! — Он вытер слезы. — Я возьму Буссо, и ты снова получишь его честным человеком и храбрым солдатом.

Иоанна пожала руку брата.

— Когда ты думаешь ехать?

— Сейчас, только немного перекушу.

— Гассо и Гертруда теперь согласились на брак по своему желанию. Не хочешь ли ты посмотреть на детей?

— После свадьбы. Что мне теперь за радость видеть их? Собери все для мальчика и дай ему верного слугу с собой. Я ведь не всегда могу следить за ним, надо слугу, который удержал бы, если он вздумает удрать.

— Пусть едет сын Юмница.

— Ну, приготовь же все.

Прощание с Буссо было печально. Никто из сестер не мог видеться с ним, и только из верхних окон могли они проститься с братом. После такого разрешения, девушки побежали в сад, нарвали цветов и веток и приготовили венки и букеты для прощания. Все они собрались у окон. Прислуге тоже запрещено было прощаться. Перед главной дверью стояли четыре лошади, около них были слуга Борка и сын Юмница. В зале, кроме матери и капитана, был только один Гассо.

— Желаю тебе счастья, племянник, — сказал Борк. — Ты начнешь спокойную, радостную и благородную жизнь. Мне же, бедному, не удалась она. Прими совет от своего дяди, никогда не напивайся, обращайся с людьми хорошо, береги свою жену, как ангела, заботься о своей чести, о детях! Так! — он обнял Гассо. — Я приеду в день твоей свадьбы. Теперь к Буссо.

Несчастный вышел через несколько минут с братом, бледный, печальный и сильно похудевший.

Иоанна обратилась строго к брату:

— Здесь я передаю герцогскому капитану господину фон Борку этого испорченного мальчика, который когда-то был моим сыном и звался Буссо фон Ведель. Он должен служить последним, он увидит меня в отеческом доме только тогда, когда смоет позор, перестанет делать глупости и сделается храбрым рыцарем.

Она хотела уйти.

— Неужели у тебя, матушка, нет более ни одного слова для меня? — остановил ее Буссо.

— Могу ли я почтить твой отъезд, когда первый твой шаг в жизни был позорным! А как бы я хотела!

— Милая, милая матушка!!

— Да, твоя милая, но еще и гневная мать! Смой свой грех, мальчик, и тогда я снова обниму тебя! Бог поможет тебе.

Ее голос прервался, и она скрылась на лестнице.

— Буссо фон Ведель, ты все еще слуга. Если ты не откажешься от похоти и от моей дочери, — Борк показал пистолет, — то тебя убьет твой начальник! Будь я подлец, если не выполню своего слова! На лошадей!

Они сели на лошадей, и цветы посыпались на отъезжающих. Венок, брошенный Буссо самой матерью, упал на голову, а потом на плечо и тут повис.

— Сохрани вас всех, Боже! — воскликнул грустно мальчик, обращаясь к окнам.

— Подними голову, племянник! Твоя мать бросила тебе венок чести, заслужи его!

— Клянусь телом, носившим меня, и смертью отца.

Они поехали. Мрачные ворота затворились за ними. Мать и сестры сошли с башни и видели, как четверо проезжали по дороге около леса, в последний раз замахали они платками Биато, сторож, вывесил старое ведельское знамя, и его рожок прогремел в долине: Бог — наша твердая крепость!

Начались веселые дни, еще раз Иоанна видела себя счастливой матерью. Поздней осенью приехал канцлер с супругой, и Гассо с Гертрудой были обвенчаны. Число гостей было огромное, по завещанию, всякое известное дворянское померанское семейство должно было присутствовать на свадьбе Веделя. Приехал также Иоганн Борк с Буссо. Мягкий характер молодого человека одержал победу. Он был усерден на службе и по своему желанию снова начал посещать латинскую школу в Штатгарте. Здоровье и силы мальчика возвратились, но он был невероятно тих и серьезен. В Кремцове начались пиршества, целый день танцевали пели и играли. После венчания в Кремцове, совершенного достойным отцом Матфеем, был устроен выезд новобрачных в наследственное имение Фюрстензее и Блюмберг. Впереди детей выехала Иоанна в почетные ворота новобрачных. Она была в золотом платье, обшитом красным и черным бархатом, это же платье когда-то украшало ее в день собственной свадьбы. Всего приятнее для новобрачных было, когда кончилось торжество и гости с матерью и сестрами уехали обратно, оставив их наслаждаться счастьем.

Вскоре после свадьбы Гассо некоторые события привлекли внимание Иоанны.

Приехавший канцлер совершенно убедил ее в дурных намерениях обер-гофмейстерши фон Борк. Та вовсе и не думала посылать свою дочь в Кремцов исправиться, но честолюбивая мать надеялась, что Сидония, ее достойная ученица, сильно привяжет к себе Буссо, и потому Иоанна вынуждена будет женить своего старшего сына на Сидонии и сделать ее владетельницей Кремцова.

Кроме того, Сидония должна была посеять взаимную и непримиримую вражду между детьми Эйкштедта и таким образом расстроить брак Гассо с Гертрудой и Леопольда с Анной Главной причиной этого коварного желания было наследство Маргарита думала, что если Леопольд и Гассо не женятся то тогда все поместья Курта перейдут к Буссо и Сидонии. Как мать она тоже думала запустить свои когти в эти богатые владения. Если бы Сидония действовала точно по приказанию матери, то со своим дьявольским искусством она могла бы осуществить эти планы. Но в том-то и дело, что дочка вовсе не хотела плясать под дудку матери. Кроме того, Сидония была еще не столь целеустремленна чтобы неутомимо преследовать свои цели. Прием, оказанный в Кремцове возбудил в ней невыразимую ненависть ко всему дому. Иоанна со своими детьми показалась ей глупой и невежественной и она хотела только одного, показать свое превосходство над этим семейством и посеять вечную вражду между его членами. В Штеттине она еще не могла пустить в ход свои хитрости, — здесь же, среди наивных людей ее коварству открывалось свободное поле действий. Поступки ее были следствием всего испорченного воспитания. Здесь, в деревне она задумала воплотить в жизнь и свои таланты и наставления матушки. Дьявольски хладнокровный характер такой несвойственный молодым людям, помогал ее делу. Впрочем за столь удачный исход она должна была благодарить свою вторую наставницу Нину. Но искусство, с которым велось все дело, показывало, что Сидония со временем превзойдет обеих воспитательниц.

Неожиданное возвращение в Штеттин ужасно взбесило Маргариту, она пригрозила дочери тем, что расскажет герцогу обо всех ее поступках. Девка увидала, что наказание очень строго, что ее могут запереть на всю жизнь в монастырь и решилась на время подчиниться матери. Обер-гофмейстерша собственноручно наказала непослушную и излила на нее всю досаду весь свой гнев. Но в конце концов Борк придумала более хитрый план для своей красавицы дочки и нашла нужным посвятить Сидонию в свои тайны. С радостью выслушала Сидония эти намерения, они вполне устраивали ее. Обер-гофмейстерша представила свою повзрослевшую и красивую дочь ко двору и сделала ее дамой герцога. С этой минуты Сидония решила убрать свою мать со двора.

Свадьба Гассо положила начало новым радостям. Осенью 1560 года в Кремцове праздновали еще две свадьбы. Софья фон Ведель вышла за Лоренца фон Клейста, владетеля Деммина, а Схоластика — за Антония фон Бланкензее, наследника богатого поместья Шевердера. Гертруда же подарила своему любимому мужу сына Георга. Так все дети Курта от первого брака счастливо пристроились, и теперь Иоанне нужно было позаботиться о своих собственных. С ними же, как нарочно, ничто не удавалось.

На свадьбе Софьи и Схоластики Буссо по-прежнему был очень спокоен и мрачен, не пил, не танцевал и почти все время сидел возле матери. На все расспросы он отвечал пожатием плеч и грустной улыбкой. В конце вечера Иоанна обратилась к нему:

— Ну, Буссо, теперь твоя очередь!

— Моя? Что ты имеешь в виду?

— Ты сдержал свое слово, из глупого мальчика сделался рассудительным и послушным юношей. Теперь только нужно, чтобы ты, будущий наследник Кремцова, заменил Гассо и помогал мне управлять имением. Потом ты выберешь себе благородную девушку и введешь ее в свой дом! Хотя ты еще молод, и дело не к спеху, но жизнь так коротка, что нужно успеть узнать истинную любовь! Тогда в старости ты можешь сказать, что довольно пожил в любви.

— Потому-то, матушка, что я и начал слишком рано любить, теперь же все наслаждения для меня ничего не значат.

— И ты так говоришь! Если бы твое сердце было согласно с твоими словами, то ты не оглядывался бы по сторонам на всех девушек!

Буссо пристально взглянул на Иоанну.

— Матушка, я однажды любил и отказался ради тебя от этой несчастной любви. Пусть так и останется, если ты не хочешь видеть моего несчастья! Я ни на ком не могу жениться, кроме Сидонии. Больше ни одной женщины я не люблю на всей земле!!

— Сын! И ты еще ее любишь?!

Иоанна встала. Все тело ее задрожало при этих словах.

— Сидония?! Никогда!!!

— Ха, ха, я так и думал! Придется жить одному! Даже, если бы ты и хотела этого, то, как разумная мать, не должна соглашаться, мы оба с тобой знаем, что Сидония хуже злейшего врага. Не бойся, я сам этого не сделаю даже после твоей смерти. Когда в последний раз я держал ее в своих объятиях на Ине под ивами, она поклялась всем адом, что не любит меня и не будет ничьей женой! Эта колдунья до того обворожила меня, что и днем и ночью я думаю только о ней одной. Она хочет так всякого доводить до бешенства, и я не первый и не последний! Поэтому позволь мне, матушка, не брать себе другой Женщины! Мне очень нравится быть рыцарем, рыцарем я и умру, сражаясь с врагами! Одна смерть меня излечит!!

— Разве ты не хочешь быть хозяином Кремцова? Неужели ты, кровь от моей крови, не будешь никогда жить около меня?!

— Я не буду огорчать тебя, матушка, я не могу сказать заранее, сделаю я это или нет. Время течет слишком широким потоком, матушка, и никто о себе не знает, каких он будет убеждений, когда достигнет другого берега. Может быть, с годами, лет в сорок или позже я и успокоюсь, возьму серьезную жену, которая будет ходить в церковь и заниматься пряжей. У нее будет голубиное сердце, голубиная кровь и голубиный мозг. Но счастливым я не буду никогда! — бешено воскликнул он. — Вечно буду думать о красной голове и черных, сверкающих глазах. Я проклинаю Сидонию, но все-таки люблю ее, красная ведьма сильно очаровала меня, ее острые когти глубоко засели в моем сердце и я не могу освободиться от них! Я должен следовать за ней, хотя бы на край земли!

Острым мечом пронзил Буссо сердце своей матери; несчастная вдова никогда не могла забыть этих слов. Когда на другой день Буссо уехал с капитаном, то ей показалось, будто он уезжает куда-то в бесконечность и более не возвратится.

С тех пор прошло два года. Не будь этого несчастья с Буссо, Иоанна могла бы считаться самой счастливой матерью. Потомство ее ежегодно увеличивалось. У Гассо с Гертрудой было уже два сына и одна дочь. Софья и Схоластика были не менее счастливы: первая родила трех сыновей и трех дочерей, а у второй было три мальчика и две девочки. Когда все дети и внуки съезжались в Кремцов, то старый дом в это время походил на коробку, наполненную майскими жуками. В такие минуты Иоанна забывала многое.

Леопольду уже минуло восемнадцать лет. В последние три года герой наш совершил немало подвигов. В противоположность серьезному, мрачному и скрытному Буссо, белокурый Леопольд представлял самого веселого юношу во всей Померании. Как у Буссо, так и у него текла горячая кровь, но первый был холерик, а Леопольд — истый сангвиник.

Мы уже говорили выше, что он учился всему понемногу у пастора, братьев и матери, и его голова представляла ветошную лавку, полную историй, песен, сказаний и т. п. Впрочем, он кое-что знал и основательно. Все благородные искусства: охота, хозяйство, поэзия и письмо — давались ему отлично. Относительно же рассказов или историй он был просто неистощим. И действительно, было большое удовольствие послушать его! Живо менял Леопольд тон своих рассказов и менялся сам при этом. То он начинал с шуток и переходил к таким страшным сказаниям, что слушатели его долго не могли уснуть от возбуждения, то он рассказывал такие грустные истории, что все окружающие его не могли удержаться от слез, но вдруг он переходил опять к смешным сказкам, и целый день после этого раздавался смех в зале и кухне.

— Ты не Тилль ли Эйленшпигель, похороненный в Молне? — раз шутя спросила его мать.

И с тех пор Леопольда стали звать «Эйленшпигель из Кремцова». Но это сравнение вовсе неверно. Тилль был дураком и своими выходками пользовался для своих целей. У Леопольда же это выходило естественно. Все любили его, и женская половина кремцовского населения шепталась между собой, что молодой барин будет самым красивым из всех Веделей, когда-либо побеждавших женские сердца. Сильная любознательность была развита в Леопольде, и это качество сделало его впоследствии настолько сведущим, что многие его считали ученым, кем он, однако, никогда не был.

Одно существо в Кремцове не разделяло общего мнения о Леопольде и не находило его красивым — это шестнадцатилетняя дочь канцлера, Анна фон Эйкштедт.

Глубоко засели в ее детскую душу отвратильные впечатления от кремцовской сцены, и теперь еще она краснела от стыда, вспоминая ее.

Анне было только восемь лет, когда Сидония явилась в Кремцов, девочка могла понять всю гадость разыгравшейся драмы, но она не была еще настолько умна, чтобы видеть все хитрые намерения злой Борк. Теперь же младшая дочь Эйкштедта была в таком возрасте, когда девушки особенно склонны к насмешливости, и Леопольду сильно доставалось от нее. Он был для нее противнее полыни, и она старалась избегать его. Слова Сидонии, что она должна выйти за Леопольда, заставляли ее постоянно содрогаться от отвращения. Кроме всего этого, ее родители принуждали ее каждое лето проводить в Кремцове, где теперь из всех девушек осталась одна Бенигна. С ужасом увидела она, что ненавистный старается во всем угождать ей, мурашки бегали у нее по телу, когда Леопольд брал за руку и прямо в глаза смотрел ей. Песни его надоедали ей, а во время своих рассказов он казался ей дураком.

Между тем дочь Эйкштедта была самая очаровательная красавица из всех девушек, живших когда-либо под северным солнцем. При малейшем возбуждении видно было, что горячая кровь течет по ее жилам. Рост был безукоризнен, а восхитительные формы ее тела были совершенны. Нравственные качества Анны гармонировали с ее красотой, она была очень умна и рассудительна.

Эйкштедт, несмотря на свое высокое положение в Штеттине, не хотел вовсе представлять перед двором свою дочь, он хорошо понимал дурное влияние двора. Дом канцлера был сборным пунктом померанской знати и иностранных дипломатов, здесь же собирались товарищи по службе его старшего сына. Тогда в этих официальных кружках утонченная вежливость царствовала еще более чем теперь, Двор Карла V был примером для других дворов. Анна в последние два года часто бывала в домах знатных фамилий, и здесь она познакомилась с этим светским обращением. С удовольствием молодая девушка приняла эти манеры, тем более что по природе она ненавидела все грубое и невежливое. Хотя из искреннего расположения к Иоанне, дочь канцлера и подавляла свои светские привычки, но трудна для нее была эта простая деревенская жизнь, которую пытались ей привить в течение шести лет.

Однако молодые люди были предназначены друг другу. Леопольд ничего не знал об этой помолвке, что еще более бесило Анну. Действительно, Сидония отомстила сполна, разъединив двух людей, для счастья которых недоставало взаимной любви. Наконец должно было все решиться. Эйкштедты сильно желали брака Анны, так как канцлер хотел устроить судьбу своих детей раньше, чем он уйдет со двора.

Иоанна не менее канцлера заботилась о браке Леопольда, ей хотелось привязать своего любимца к дому, и, кроме того, выдать скорее Бенигну, уже помолвленную с Берндтом фон Бонина — богатым наследником Геллина и Нюзебанда.

Наедине сообщила мать Леопольду о давнишнем сговоре. Страстный юноша с радостью бросился на шею матери и едва не задушил ее своими поцелуями. Он хотел уже броситься к невесте и объясниться ей в любви, но Иоанна остановила его, сказав, что дело нужно вести осторожнее и спокойнее. Она скажет ему, что, когда Анна будет одна в саду или в комнате, он должен переговорить с ней нежно, так как любовь, подобно религии, тем важнее и глубже, чем она спокойнее и нежнее.

Несколько дней спустя после этого разговора из сада вошла в зал Иоанна в то время, как Леопольд собирался на охоту.

— Положи назад оружие, я нашла для тебя более благородного зверя! Иди в виноградник, там найдешь его одного!

Вся кровь бросилась Леопольду в лицо. Он поклонился, отбросил оружие и медленно вышел в сад. Когда он подошел к винограднику и увидел среди листьев платье своей избранной, у него задрожали руки и ноги, а горло судорожно сжалось. «Я не думал, — прошептал он про себя, — что так трудно высказать это девушке!»

Однако он был не трус и тут же овладел собой. Его самолюбие и сила воли победили.

Леопольд вошел в виноградник. Анна работала и тихо пела. Она вышивала искусные цветы из белого шелка на прозрачном газе, который тогда употребляли для воротничков и рукавов. Она испугалась, увидев Леопольда. Смущение отразилось на ее лице, инстинкт подсказал ей причину прихода юноши.

— Ты испугалась, милая Анна? — начал возбужденный Леопольд. — Неужели ты боишься меня?

— Тебя? Нет! Почему я буду бояться тебя? — совершенно равнодушно звучал голос молодой девушки.

— Я хочу говорить о важном с тобой, Анна, — он сел около нее на скамейке.

— Я думаю, лучше переговорить об этом в присутствии матери. — Она незаметно отодвинулась и устремила свои прекрасные глаза на него. — Что же такое? — При этом яркая краска заиграла на лице молодой девушки.

— Анна, я бесконечно тебя люблю!

— Благодарю тебя. Это так и должно быть, мы были с тобой товарищами с самого детства.

— Нет, я не об этом говорю! — воскликнул он страстно. — Перед лицом Бога умоляю я тебя! Да пошлет мне Небесный Отец тебя, Анна, моей возлюбленной, моей женой на земле!

Он схватил ее руки и хотел покрыть поцелуями, но она с силой выдернула их у него.

— Однако я, действительно, вижу, что злая Сидония справедлива! Ты еще не исправился с тех пор?

— Но, девушка, ведь несправедливо так отвечать мужчине, когда он говорит, что любит тебя, что любит одну тебя, что без тебя для него нет счастья на земле! — он хотел снова привлечь ее к себе.

Анна, выражая тем самым свой протест, сказала:

— Что я ответила бы мужчине, я этого не знаю. Прошу тебя, не касайся меня! Ты еще слишком молод для брака, Леопольд, и, кроме того, совершенно не знаком с правилами хорошего тона. Ты еще совсем дитя, а уже говоришь о любви! Я скорее утоплюсь здесь, чем буду твоей женой! Вероятно, тебя мать научила, а ты, как послушный сын, и сделал это по ее совету.

Пораженный этими словами, Леопольд до крови закусил губу.

— Ты отказываешь мне?

— Да!

— Я не зажег в тебе ни искры любви?..

— Нет!! Это — мое последнее слово.

Безумно засмеялся Леопольд. Он быстро вскочил со скамейки и бросился в дом. Глубокое уныние выражали его глаза, и по лицу бежали слезы. В зале он схватил шапку и лютню и бросился стремглав из дому. Напрасно звала его мать, он спасался, как будто от смерти. Иоанна поняла все. Мрачная, вошла она в сад, где ходила Анна. Положение ее также очень мучительно.

— У вас было что-нибудь с Леопольдом, не обидел ли он тебя?

— Нет, дорогая госпожа. Но он говорил со мной о том, что…

— Что тебе не понравилось?

— Да, он поразил меня. Я, конечно, не хочу вас оскорблять, милостивая госпожа, но… я… я не могу согласиться на это!

— На что?

— Я не могу быть женой Леопольда! — сказала решительно девушка.

— А можно спросить, почему ты отказываешь моему сыну? Я имею право знать это!

— Мне очень горько говорить вам это. У меня такое сильное отвращение к Леопольду, что… Прошу вас, милостивая госпожа, отпустите меня! Вы понимаете, что я здесь более не могу оставаться!

— Этого вовсе и не надо, фрейлен фон Эйкштедт. Соберите ваши вещи и завтра можете уезжать. Впрочем, я не думала, что в вас остались еще те глупости, которым вас научила Сидония. Еще никогда ни один из Веделей не принуждал девушку к замужеству, и вы можете быть спокойны, что и с вами этого не будет! — с видом оскорбленной гордости оставила Иоанна побледневшую Анну.

Наступил вечер, но Леопольд не возвращался. Смущение было на всех лицах. Хозяйка коротко объявила, что сегодня будет ужинать одна с семейством, а остальные пусть едят в другой комнате. Когда Анна сошла сверху к ужину, то ее встретили холодные взгляды. Иоанна сообщила Бенигне и ее жениху о случившемся. Сели за стол. Неспокойно смотрела Иоанна на главный вход. Наконец вошел Леопольд с лютней в руках. Он положил лютню на окно, подошел спокойно к столу и занял свое обычное место. После молитвы приступили к ужину, и мать обратилась к сыну:

— Где ты был так долго, Леопольд?

— В лесу. Я сильно устал и очень хочу есть. — Он принялся очень жадно есть, но съел очень мало.

После нескольких тяжелых минут молчания Бонин заметил, что в лесу с оружием следует ходить, но никак не с лютней.

— Я хожу с ней довольно часто, и для меня это вполне естественно, Бонин. Никогда я не стану рыскать больше по лесу и убивать бедных животных. Разве в лесу нет мира и любви? Там шумят листья, журчит ручей, благоухают прекрасные цветы, а на верху высоких деревьев птицы вьют свои гнезда и распевают веселые песни. Человек не должен приносить смерть в этот невинный мир, он может здесь петь и наслаждаться. Небо и лес созданы для пения, только в них согласие, здесь неизвестны противоречия! Только люди ненавидят и терзают себе подобных. Если я снова подниму когда-нибудь руку на кого-либо, то моей мишенью будет не зверь, а жалкий человек!

С печальным видом поднялся Леопольд и сел у окна, где лежала лютня. Он начал тихонько наигрывать.

— Есть история, случившаяся в Померании во времена язычества, но в наши христианские дни такого не может произойти, — сказал он, тихо играя. — Жили два благородных, знатных семейства. В одном был сын, а в другом — дочь. И в хорошее или дурное время были согласны и дружны оба дома. Сильно желали родители брака Гемебранда и Ванды — так звали детей, — но впрочем, они их ни к чему не принуждали, а предоставили решать их судьбам, Богу и их собственным сердцам. Но в дом втерлась красная ведьма, которая сама хотела выйти за Гемебранда и сделать его охотником у сатаны на северной степи… — Вздохи и стоны извлекал он из струн, а слова его, подобно морскому ветру, звучали невыразимой скорбью. Гемебранд не обращал никакого внимания на любовь красной женщины, ибо он был сильно влюблен в Ванду. Тогда красноволосая ведьма, с черными кошачьими глазами поклялась отомстить ему, и однажды показала Ванде Гемебранда, лежащего, подобно ребенку, у груди матери. Ведьма передала свою ненависть к Гемебранду молодой девушке, с тех пор та перестала отвечать на любовь юноши и растоптала его сердце и любовь!

Дико и страстно продолжали звучать струны, а голос Леопольда становился все страшнее.

— Тогда юноша Гемебранд со стыдом убежал в лес, и разрыдался в глубине его от безысходного горя. «О, избавь меня, Боже, или ты, дьявол, от этой ужасной жизни. Я хочу летать повсюду, долететь до звезд и до конца света».

Вдруг волшебная сила сжала его после этих слов. Тело покрылось перьями, руки превратились в крылья, а когти заменили ногти. Острый клюв украсил его голову, и он мог теперь терзать зверей и людей. Быстрым взмахом крыльев поднялся он и полетел с севера на юг. Сатана сделал коршуном веселого и молодого господина Гемебранда. Так летел он по воздуху, и на море, и в степи, издавая свои пронзительные крики. Для него не было утешения на земле — такие страдания причинила ему милая Ванда…

В зале было тихо, и легкий ветерок из сада доносился в открытые окна. Все смущенно смотрели, безумная песня звучала у них в ушах, как крик коршуна.

— Мой бедный сын, — прошептала Иоанна и закрыла глаза.

Тихо поднялась Анна фон Эйкштедт:

— Извините, милостивая госпожа, что я ухожу в свою комнату, завтра мне надо встать рано утром. Мне очень грустно было слышать о страданиях Гемебранда, но мне кажется, вовсе не следовало околдовывать Ванду, она могла просто не любить Гемебранда. Может быть, она никого не любила и не заслуживала ничьей любви. Чтобы ради нее сделаться хищником — это действительно сказка и притом очень плохо придуманная! — Она поклонилась и ушла в башню.

— Ты нехорошо сделал, Леопольд, твоя песня еще более отвратила ее от тебя!

— Не все ли равно, матушка, больше или меньше. Она не любит меня, и этим все сказано! Если ты не хочешь, чтобы я сделался коршуном, то отпусти меня к брату в Штатгарт. Я хочу быть также рыцарем!

— Ну, об этом мы еще подумаем, Леопольд!

— В Штатгарт или куда-нибудь — везде на свете найдешь войну.

— Неужели?! Ну, подожди еще немного, ради любви к твоей матери, которая скоро останется одна без детей. После моей смерти ты можешь рыскать по свету, сделаться хищным зверем среди людей! — Она поспешно встала и ушла.

Грустно начался следующий день. Бонин увел Леопольда в лес под предлогом, что ему надо разыскать лисью нору, и здесь он убедил младшего Веделя не огорчать мать своим желанием.

Между тем Анна приготовлялась к отъезду в Фюрстензее, чтобы повидаться с сестрой Гертрудой и Гассо фон Веделем.

— Мое дитя, — сказала ей вдова, прежде чем они вышли из комнаты, — ты видишь, что небо послало мне душевное спокойствие. Подумай сама после, кто больше оскорблен — ты или мы все? Тебе причинила страдание любовь, раздирающая ужасными пытками сердце моего Леопольда. Ты это испытаешь, так как ты — женщина! Как своего ангела, свое сокровище носил бы он тебя на руках, и меня бы сделали вы счастливейшей матерью! Теперь же он хочет уйти на войну, и сделается действительно коршуном в человеческом образе. Помни, что если ты видела мальчика у моего сердца и за это возненавидела его, то этим самым ты отнимаешь его от материнского сердца. Сидония отняла у меня сына — ты отнимаешь второго! Можешь ли ты гордиться этим?

Конечно, Анна была не бесчувственна. Она хорошо понимала, что ряд взаимных ошибок и злоба Сидонии гонят ее с этого места, где она так часто бывала счастлива и беззаботна. Если бы она могла обратить свое отвращение в любовь к Леопольду, то ее сердце охотно осталось бы у этих верных и честных людей.

Дрожащая девушка поцеловала руку Иоанны.

— Да простит мне небо, моя дорогая госпожа! Если вы будете так милостивы ко мне, то попросите Леопольда, чтобы он не делался воином. Кроме того, пусть он мне напишет эту грустную и страстную песню. Я буду молиться, чтобы Бог наставил меня, и я, несчастная, может быть, полюблю вашего сына от всего сердца. Тогда я сделаю его счастливым и буду сама счастлива!

— Мне очень приятно, что ты не окончательно отказываешь. Вы еще оба молоды и можете подождать несколько лет. К вам придет, может быть, поздняя любовь! Если же я уже умру, то вспомните, что ваше счастье было для меня смыслом последних дней моей жизни! Песню ты получишь.

— А он должен из любви ко мне не быть рыцарем. Обещаете ли вы мне это?

— Обещаю. Если ты соскучишься по нас, то мой дом и мое сердце всегда открыты для тебя!

После этого дня началась продолжительная борьба между Леопольдом и матерью. Ему сильно хотелось в Штатгарт, но Иоанна рассказала ему о своем последнем разговоре с Анной о том, что она вовсе не желает видеть его рыцарем. На память о себе он написал песню о Гемебранде и послал ее Анне; между листками письма положил он фиалку и незабудку. Через несколько недель новая скорбь и ужасное беспокойство овладело им. Он попросил мать отпустить его на иностранную службу к графу или князю, где он может познакомиться со странами и людьми и позабыть об Анне. Его просьбу поддержали братья и сестры, тем более что Леопольд все худел, ничего почти не ел, и совершенно перестал пить.

Наконец представился случай. В августе в Лейпциге при дворе курфюрста Августа Саксонского должна была праздноваться торжественная свадьба. Дочь его брата и предшественника Морица, павшего при Зиферсгаузене, выходила за Вильгельма, принца Оранского и графа Наосауского. Герцог Ганс Кюстринский был приглашен также и выбрал для своей свиты знатнейших из своих вассалов. К их числу принадлежал также Лука фон Бланкензее, старший брат Антония, мужа Схоластики. Лука, владелец Шлагентина и Неймарка, кюстринский вассал, предложил Иоанне взять с собой Леопольда и отдать там его в пажи к одному из высоких господ. Вся родня полагала, что два года, проведенные в большом свете, успокоят страсти Леопольда, смягчат его суровые привычки и сделают его более рассудительным. Здесь же при подобных обстоятельствах из него никогда не выйдет ничего хорошего. Наконец, вдова решилась и с великой скорбью рассталась со своим любимцем. Между тем из-за любви к нему она сделала новую глупость.

Пока собирали в дорогу Леопольда, Иоанна объявила, что перед отъездом юноши из Кремцова она хочет ему показать золотую женщину в Колбетце. Это она делала для того, чтобы он знал, что его род знаменит и что он должен помнить всегда об этом и не ронять его чести в чужих странах среди веселья и опасностей. Несмотря на предостережения, вдова взяла только хорошо вооруженных: Николаса, сына Юмница, Лоренца, охотника Ловица и слугу Иобета. Так отправились они к Мадуанскому озеру и к закату солнца прибыли в монастырь и деревню Колбетц, где фогт приготовил им ночлег. Иоанна позвала приора и сообщила ему свое желание посетить церковь. После ужина мать и сын крепко заснули.

Приветствие Иоанны вовсе не походило на приветствие госпожи. Монах дал понять, что ему нет никакого дела до ее приезда. И в самом деле, монахи ненавидели одинаково ее и Курта Веделя. Ненависть их к Иоанне усилилась после того, как она отказала в их просьбе снова возобновить языческие праздники. Может быть, жена Веделя, к слабостям которой принадлежала и золотая женщина, согласилась бы на желание монахов, если бы ее опекуны, капитан и канцлер, решительно не объявили вдове, что она имеет полное право выгнать монахов и Колбетц присоединить к своим владениям. Но при этом она все-таки не имеет права нарушить приказ своего мужа, запретившего показывать кому-либо этого идола. Одним словом, она может распоряжаться всем, но должна считаться с последней волей мужа.

Поэтому опекуны строгим приказом снова напомнили монахам о воле умершего Курта. Еще более возбудил в них ярость фогт Захарий Бангус, назначенный наблюдать за ними. Бангус был бедный дворянин, его предки имели владения около озера Бангуса и были ленниками Веделей. Но вследствие старого спора эти владения невозможно было отнять. Захарий был другом покойного Курта и повсюду сопровождал его, исполняя при этом должности конюшего, оруженосца и знаменосца. У некоторых людей ненависть и неприязнь со временем уходят, и шестнадцать лет довольно большой отрезок времени, чтобы, наконец, примирить людей давно решенных вопросах. Фанатичные же монахи никогда не забывали своей ненависти, особенно когда дело шло о деньгах и власти.

Бангус считал своим долгом позаботиться о вдове и детях Курта.

— Я вас не могу пустить к этим негодяям, не предупредив об их хитростях. Если я не мог спасти моего господина, то я хочу и могу предотвратить опасность, грозящую его вдове и сыну!

Слезы показались на глазах Бангуса, и печаль выразилось на всем его лице. Иоанна протянула ему руку.

— Благодарю вас, господин Бангус. Да, я виновата сама, потому что пренебрегла вами, старым другом моего мужа, поэтому всякий мог унижать вас и не слушаться ваших приказаний. Кроме того, Захарий, я и брат мой вовсе не знали, но я догадывалась, почему Маргарита вмешивается в мои дела. Смерть моего мужа была посланием Божьим, и я в глубокой скорби несправедливо думала, что вы могли все же как-то предотвратить это несчастье. Вы будете моим другом, как вы были верным спутником моего мужа. Если вы сегодня поможете мне кончить дело, завещанное покойным, то никто, кроме родных, не будет ближе ко мне, чем вы!

— Разве вы хотите вконец разорить старое воронье гнездо?

— До последнего волоска! Как много здесь молодых монахов?

— По крайней мере, десяток. Это сильные молодые люди, которые добровольно не согласятся уйти из этого теплого гнезда!

— Есть ли сейчас мужчины в деревне?

— Они отдыхают теперь. Третьего дня и вчера была большая рыбная ловля в пользу монастыря, а сегодня святая пятница!

— Соберите всех рыбаков и лодочников и велите им взять оружие, какое у них найдется под рукой. Окружите монастырь и скажите им от моего имени, что если они верны своей лютеранской вере и исполнят мое приказание, то на вечные времена каждую пятницу вся деревня может свободно ловить рыбу для себя и торговать ею в свою пользу. Это будет в честь того, что папская ересь будет сегодня совершенно уничтожена в Померании!

Как старый петух, бросился Захарий к рыбакам. Действительно, монахи делали, что хотели, потому что опекуны и Иоанна не обращали внимания на Колбетц, а Захария Бангуса бенедиктинцы вовсе не слушались. При таких-то обстоятельствах вдова Веделя хотела посетить монастырь, и если бы ее не предупредил Захарий, то Иоанна могла бы иметь много неприятностей.

— Милостивая госпожа, — начал Захарий — вы сердитесь на меня из-за смерти вашего супруга. Если бы я мог своей головой спасти его жизнь, то, клянусь Богом, он и теперь был бы жив! Но пока я жив и служу вам, я буду стараться уберечь вас от несчастья! Не ходите к идолу, отправляйтесь домой! Волей самого покойника никто не должен его видеть, если же вы сами нарушите этот запрет, тогда попы опять возобновят старые языческие праздники. Кроме того, они призвали тайно еще новых братьев с юга и привлекают женщин тайными обрядами, исповедью, священными образами, восковыми сердечками и тому подобной папской дрянью, так что…

— В самом деле, господин фогт? — прервала поспешно Иоанна. — Это неприятная история! Разве я вас поставила здесь затем, чтобы вы позволяли монахам призывать других негодяев с юга и отклонять моих людей от лютеранства?

— Что же я мог сделать, особенно когда вы были так немилостивы ко мне. Новые монахи пришли тайно, совершали свои мессы, исповеди и другие службы ночью. Женщины же, приходящие к ним, делают это так тайно, что их собственные мужья ничего не замечают. Кроме того, монахи имеют поддержку в Штеттине!

— В Штеттине?! Против меня?

— У герцога. Когда я все узнал, то призвал к себе на объяснение приора. Он посмеялся над моими словами и показал мне охранное письмо герцога Барнима. Обер-гофмейстерша прислала его монахам, так как она довольно могущественна при дворе, и они послали ей в благодарность за этот драгоценный подарок. Если герцог и обер-гофмейстерша обещают монахам покровительство, то я вовсе не могу думать, что вы и ваш брат не знаете об этом. Теперь же вы являетесь сами и хотите им указать, как они должны себя держать. — Иоанна снова сделалась повелительницей и даже забыла о причине, приведшей ее сюда. Скоро около форта собралась большая толпа рыбаков и лодочников, среди них сверкали копья, топоры, косы и старые мечи. Когда Иоанна с Леопольдом и слугами вышла к толпе, то раздались восторженные крики. Это были настоящие исполины, совершенно готовые слушаться и подчиняться любым приказаниям госпожи.

Иоанна поклонилась.

— Тут не надо никакого насилия! Не надо осквернения святых мест, где христиане так долго служили своему Богу! Я хочу только воспользоваться моим правом госпожи для непрошенных гостей, которые уже слишком долго ели ведельский хлеб! Не поднимать руку без моего приказа! Идемте!

Она шла с Леопольдом впереди, у него сбоку висел меч, а в правой руке был пистолет. Они остановились у церкви. Захарий постучал и крикнул:

— Отоприте?

Со скрипом растворились старые ворота.

— Вы разве не ждали нас? Вы, кажется, знаете, что приехала госпожа?

— Мы заняты другим делом, — отвечал приор. — Вы являетесь к нам без приглашения и так грубо, что мы, как слуги Бога, вовсе не желаем гнуть перед вами спину. Для чего эти люди с оружием?

— Мы хотим посмотреть золотую женщину, цела ли она? Идемте все!

Она вошла в церковь. Вся толпа шла за ней.

— Вон там стоит ведельский идол! — с презрением указал аббат на отдаленный угол за мрачными колоннами.

— После того, как вы сами нарушите запрет вашего мужа, идол должен открыться для всех!

— Да это и будет, господин монах. Каждое воскресение здесь будет читаться проповедь.

— Как? Что вы говорите?! — воскликнул испуганный приор.

— Я уже сказала все! Но не по-римски, а по-лютерански здесь будут учить и петь. Вы против приказания мужа призвали новых монахов, совращаете моих людей папской ересью! Довольно я уже терпела!

— Ваше обвинение в том, что мы колбетских жителей обращаем в католическую веру, безосновательно. Что же касается собратьев, пришедших сюда, то у меня есть дозволение вашего ленного господина, которому все должны повиноваться! — Он подал ей пергамент.

Она взяла его и передала Захарию.

— Спрячьте это. Это письмо не для вас! Герцог Барним не может в моих владениях ничего приказывать! Он может только просить, даже требовать, — позволение же и запрещение в стране Веделей составляет мое право. Вон отсюда! Бегите в Штеттин и передайте мои слова его светлости. Ни один из вас не останется в Померании!

Как гром, поразили эти слова монахов.

— Мы будем жаловаться герцогу, — воскликнул яростно приор, — и посмотрим, чья власть выше!

— Отправляйтесь и кланяйтесь от меня госпоже фон Борк! Люди, выведите их в северные ворота деревни. Дайте каждому по куску хлеба и кружке пива. Кстати, для вас будет очень полезно путешествие в Штеттин после долгого бездействия!

Среди монахов раздались проклятия и поднялись дрожащие кулаки.

— Убирайтесь! — крикнула Иоанна. — Кто будет сопротивляться, тот ответит за это своей жизнью!

С криками радости схватили рыбаки монахов, и через несколько минут церковь освободилась от прежних обитателей. С опущенными головами шли монахи по деревне среди копий и мечей. Несколько рыбаков еще оставались в церкви.

— Идите отсюда, — обратилась к ним Иоанна, — и оставьте меня одну с сыном. Я хочу показать сыну старый памятник его рода, чтобы он никогда не позабыл великого духа своих предков! В первое же воскресение церковь будет открыта для каждого, и истинная религия будет проповедоваться здесь!

С одобрительными словами люди оставили церковь.

Иоанна с Леопольдом остались одни. Несмотря на яркое сияние полуденного солнца, старое здание имело удивительно мрачный вид. Узкие лучи солнца, падающие с высоких окон, представляли контраст с тенью, постоянно покрывавшей колонны и ниши.

— Идем, сын!

Иоанна зашла за колонны. Здесь в стене сверкал идол, облитый солнечным блеском! Он являл страшный и поразительный вид. Вделанный сзади в стену, идол стоял на большом гранитном камне. Это было изображение голой женщины, не очень искусно сделанной и покрытой золотом. Лицо ее было окружено широкими золотыми лучами, а на ее груди зияли три глубокие дыры, представляющие вершины треугольника. В суеверном созерцании стоял Леопольд около матери. Освещение, окружающие предметы, сам идол — все это вместе воспламеняло воображение юноши.

— Эта золотая женщина, Леопольд, неразрывно связана со всем, что касается Веделей. Она — прообраз старой матери-солнца, величественно восходящего с востока и скрывающегося на западе, чтобы потом снова явиться на небесном пути. А так как солнце есть и днем и ночью, то на щите Веделей одна половина его красная, а другая черная. Некогда живительная сила его обожествлялась везде, от Тюрингии до берегов моря, и этот идол назывался у славян «Sobatja Baba», матерью жизни или золотой женщиной, а саксы называли его «Wel» или вечно горящим пламенем. Прежде он находился в Залцведеле. Когда Альбрехт фон Берк разрушал языческие храмы, то рыцари собрались со всех концов также для разрушения Залцведельского храма. Ими предводительствовал Леопольд, твой предок! Упорно было сражение, люди валились, как колосья под серпом, но христианское знамя с нашими рыцарями проникло в самую глубину храма, и все язычники были перебиты. В знак победы наш предок взял золотой щит с изображением солнца, бывший на груди золотой женщины, и прибил его на свой щит. Он разрушил языческий храм и выстроил на этом месте церковь и монастырь. После Альбрехт фон Берк и император приказали, чтобы всякий дворянин, участвовавший в этой войне, назывался Веделем и носил изображение солнца на щите и шпаге, — вот почему так много Веделей. Но наш предок — глава всех Веделей, и золотая женщина должна быть его внукам примером того, что день наступит там, где была ночь, истина заменит ложь, жизнь и любовь победят смерть и ненависть! Католическая церковь была хороша, пока она сама не сделалась языческой ересью, но тогда засиял новый свет — и Бог просветил сердца людей! Так постоянно будет на земле, и все, развеивающие мрак, составят вместе одно семейство Веделей, ибо каждый из них будет дитя солнца!! Преклони колени вместе со мной, будь верным сыном солнца! Пусть твой дух всегда будет светлым, а жизнь твоя — чистой и непорочной!

Сильно возбужденная упала Иоанна на колени, мгновенно сказалась в ней славянская натура! Отдавшись совершенно своим чувствам, Иоанна не видела и не понимала, что совершается вокруг нее. Леопольд был поражен этой сценой.

— Оскорбление святыни! Дьявольские существа! — вдруг загремели голоса в церкви. — Схватите язычницу и ее проклятое отродье! Задушите их перед идолом!

Семь монахов, вероятно иностранцы, еще скрывавшиеся до сих пор, бросились к Иоанне и Леопольду, и один уже схватил госпожу.

— Прочь! — щелкнул пистолет Леопольда, и монах покатился на пол. Юноша стал перед матерью. — Кто сделает один шаг, тому я разобью голову! Я вам задам, ночные бродяги!

Дальнейшее сопротивление было невозможно. Выстрел созвал в церковь людей Иоанны и рыбаков. Некоторые из монахов хотели бежать, а один бросился к ногам вдовы.

— Милосердие! Я не поднимал руку против вас! — воскликнул он на ломаном немецком языке.

— Не проливать более крови! — воскликнула Иоанна. — Ее и так много пролито, к тому же от руки моего сына! Свяжите несчастных и уведите их! Мы разберем это дело в Кремцове. Этот человек, — она положила руку на голову упавшего на колено — мой! Он не сделал ничего дурного! Посмотрите за ранеными, господин Бангус!

С серьезными лицами все оставили церковь. Долго после этого всякий вспоминал золотую женщину Колбетца. Одинокая, сияющая и недоступная для людей, осталась она в церкви.

Когда злые и хитрые монахи были связаны, тогда все заботы были обращены на раненого. К невыразимой радости Леопольда и его матери рана, несмотря на сильное кровотечение не только не была смертельна, но даже не могла иметь дурных последствий. Благодаря заботливости Иоанны и медицинским знаниям помилованного монаха удалось остановить кровь. Страждущего после этого перенесли на телегу, на которой он должен был ехать в Кремцов.

Сын Юмница Николас остался у Захария, чтобы устроить дела в Колбетце и составить опись монастыря и всего имущества. Рыбакам окончательно было сказано, что они скоро получат дарственное письмо на свободную рыбную ловлю.

После обеда вдова Веделя призвала к себе господина Бангуса и сказала ему, что она хочет видеть постоянно около себя любимого друга покойного Курта, поэтому управление Колбетцем и передает более молодому человеку, так как для нового хозяйства в Колбетце вполне достаточно дворецкого. Потом отправились назад в Кремцов Иоанна с Леопольдом впереди, за ними больной и остальные монахи и, наконец, позади всех ехал конвой. Когда они отъехали довольно далеко и жители деревни успокоились в хижинах после изгнания монахов, один монах, избежавший плена среди суматохи вышел из монастыря в крестьянском костюме и с тяжелым мешком за спиной Он обошел это местечко и вышел на северную дорогу к Алдальпу. Здесь он расспросил о своих сотоварищах и нашел их вскоре в одной деревушке. Утомленные неприятным путешествием, они остановились переночевать, чтобы на другой день попасть в Штеттин.

— Брат Гиларий! — воскликнул приор, встречая входящего. — Так ты убежал? Один? Что это ты несешь?

— Золотую и серебряную утварь, сосуды, чаши, кресты и кадило. Кроме того, дорогую икону с драгоценными камнями когда-то подаренную Веделями.

— Благодарение Богородице, хоть что-то да спасено! А другие схвачены ли?

— Схвачены! Когда вы ушли, Иоанна упала на колени перед идолом, молилась перед ним и рассказывала о нем своему сыну. Возбужденные монахи безумно бросились на нее. Молодой Ведель убил одного, и рыбаки сбежались на этот выстрел. Теперь их везут в Кремцов и за сопротивление власти засадят в башню.

Взбешенные монахи испустили крики гнева.

— Тише, братья! Это очень хорошее известие! Это важное открытие, что вдова Веделя — тайная язычница оно поможет нам в Штеттине особенно в глазах народа. Ешьте, пейте и ободритесь! Ты, Гиларий, изложишь письменно о всех виданных тобой ужасах. В Штеттине мы обратимся к кому следует.

Между тем Иоанна с сыном и свитой уже переезжали Мадуанское озеро. Первую половину дороги, из-за сильного волнения, мать с сыном почти не говорили, только Иоанна обращалась с вопросами к монаху, наблюдавшему за раненым. Ум и воображение Леопольда были заняты колбетскими приключениями. Он впервые в жизни увидел столько крови. Такое сильное впечатление никогда не забывается. В ушах его и теперь еще слышались громкие слова матери перед золотой женщиной. Он знал теперь не только то, что значит Ведель, но также и то что следовало ему делать как потомку Веделя, Сильная природная фантазия и запомнившиеся семейные предания вполне укрепили планы его беспокойной и далеко не счастливой жизни. Ко всему этому присоединилась еще его несчастная любовь.

— Разве наш род, матушка — прервал, наконец, молчание Леопольд, — всегда носил на щите красное и черное солнце? Для чего на нем фигура?

— Она означает золотую женщину солнце Колбетца. Глупые же заменили ее после мужчиной и сделали вместо лучей широкую шапку.

— А что носили наши на шлеме?

— То же самое. Пучок солнечных лучей был знаком, по которому и друг и враг узнавал Веделей. Ты также должен носить этот знак, если будешь сам повелителем и будешь защищать свой род и свой дом. Через несколько дней ты уйдешь от меня, увидишь великолепие света придворные развлечения и много нового. Не забывай при этом о старом Кремцове и твоей одинокой матери! Учись всему хорошему, особенно благородным обычаям, уважению к Богу и простой жизни!

— Я никогда не забуду ни тебя, ни отечества, ни одного из твоих слов! Теперь мне особенно грустно расставаться с тобой! Не считаешь ли ты возможным, что монахи с Маргаритой теперь на все решатся против тебя? Я хотел, чтобы ты призвала назад к себе Буссо и сообщила все дяде Гансу.

— Это ты, действительно, заметил очень хорошо. Я уже думала о возвращении Буссо и обо всем, что только возможно для разрушения планов проклятой жены моего брата. Я сегодня пошлю Юмница к капитану. Он сам хотел приехать на днях с Буссо, проститься с тобой и проводить тебя в Фюрстензее, где ожидает тебя Лука.

— Что ты думаешь делать с раненым монахом и иноземцем?

— Так как мой сын ранил его, то я буду заботиться о нем. Потом, если он захочет, может остаться жить в Кремцове. Иноземец же свободен: он может идти или остаться. Пленных же я допрошу и отправлю к герцогу, чтобы он поступил с ними по закону.

Солнце уже закатилось, когда они прибыли в Кремцов. Юмниц с Ловицем отправились в тот же вечер в Штатгарт, чтобы донести о случившемся в Колбетце и позвать капитана и Буссо. На другой день приехали ожидаемые. Начался допрос монахов. Раненый и иностранный монах добровольно рассказали все о монастырской жизни. Других же пришлось попугать, и перед их глазами явились застеночный хомут и испанские сапоги. Когда они увидали, что ничего не остается, как рассказать все, то они начали сваливать всю вину на приора и на старых монахов. Они рассказали, как их собратья старались совратить колбетцких женщин и многое другое. Вследствие этих сведений понадобились показания некоторых людей из Колбетца. Они были вызваны, и список преступлений монахов еще более увеличился. Это было очень приятно для Иоанны, но главным образом для капитана. Пленные после допроса с протоколом обвинений были отправлены в Штатгарт, а оттуда на герцогский суд в Штеттин. Кроме того, доктор Матфей Више донес протестантскому правлению о всех преступлениях монахов и о том, что обер-гофмейстерша Борк достала им герцогское позволение призывать новых собратьев. Это позволение было приложено к донесению.

После допросов и различных приготовлений наступил самый день отъезда. Вид Леопольда совершенно переменился. Вместо узких кожаных панталон и простых сапог на нем были широкие рыцарские шаровары и высокие сапоги, верхние края которых были обшиты кружевами. Стан его был покрыт длинным до колен бархатным сюртуком, который называли «немецким» сюртуком и носили при всех немецких дворах. Сбоку, на золотой перевязи висела шпага, которую носил покойный Курт, а на голове была бархатная шляпа с развевающимся султаном из золотисто-красных перьев. На плечах был наброшен серый плащ. Леопольд вид имел благородный и мог поддержать честь своего имени. Среди его вещей особенно замечательны были Библия Лютера и лютня. Для сопровождения Леопольду был дан слуга с навьюченной лошадью.

Леопольд перед отъездом был весьма спокойным, так как Буссо согласился заменить его в Кремцове, а дело Колбетца по всем данным должно было окончиться в пользу Иоанны. Сверх ожидания, прощание было очень сдержанным, рассудок Иоанны победил на это время ее чувства. Она хорошо рассудила, что оба несчастно любящие юноши вместе производили бы очень дурное впечатление на всех. Кроме того, мать сознавала, что ее любимый сын отправляется для учения в чужую страну.

Леопольд нашел уже Луку фон Бланкензее совершенно готовым, и на следующий день оба они прибыли в Кюстрин, крепость и резиденцию герцога Иоганна. Несмотря на безнадежную любовь, молодость со своим легкомыслием, любовью к жизни, желанием узнать свет очень легко переносит те страдания, которые пагубно действуют на нас в зрелом возрасте. Двор герцога Иоганна был собранием молодежи. Здесь не было ничего похожего на штеттинский двор, звенящие шпоры, развевающиеся султаны, гремящие кольчуги заменяли здесь штеттинские интриги и роскошь. Собственно говоря, Лука фон Бланкензее был не самый главный среди собравшихся гостей, а Леопольд совершенно затерялся среди массы людей. Впрочем, с одной стороны это было хорошо: никто не мог заметить его неповоротливости, и он имел возможность присмотреться к тем, которые были опытнее его и часто общались с высокими господами. В Фюрстензее они пробыли еще несколько дней, пока не собрались все приглашенные, потом в сопровождении ста рыцарей и огромного обоза отправились на брачное торжество. Герцог Иоганн, герольды с белым знаменем с бранденбургским красным орлом следовали впереди. Восемнадцатилетний юноша совершенно предался чувствам свободы и новой жизни, следуя с таким собранием северного дворянства на юг по волнующимся нивам и зеленым лугам. Он сильно желал вместо брачного торжества ехать на войну, где идет речь не о венцах, а о сокрушении стен и копий. После, когда он испытал на войне страшные страдания, объехал множество стран разных монархов, ему постоянно казалось, что нет ничего лучше старого Кремцова. Если бы кто-нибудь сказал это Леопольду теперь, то он счел бы его безумным. Природный ум юноши совершенно соответствовал всему окружавшему его и он не мог представить себе, что может быть лучше, чем объезжать свет, совершать рыцарские подвиги и изучать людей и их обычаи.

Путь их лежал по старой дороге через Берлин, Торгау и Лохайскую долину. Потом они вынуждены были переезжать широкую Эльбу, чтобы достичь старого города. Глазам их представился великолепный вид! На башне развевалось большое курфюрстское знамя с золотым щитом и мечом на пурпурном фоне Валы и ворота церкви и башни были украшены знаменами и флагами. Пушки палили в честь прибывших. Курфюрст Август сам с саксонским рыцарством выехал навстречу, чтобы торжественно ввести герцога Иоганна в Лейпциг Леопольд был совершенно ослеплен всем этим. Ему казалось, что во всем свете нельзя найти подобного блеска. Но он был не глупый мальчик, чтобы смотреть только на одну внешнюю сторону и не замечать ничего более важного. Его усердный пастор Матфей пересказал многое из жизни Мартина Лютера и Леопольд сильно желал видеть Иоганна Фридриха Филиппа Гессенского и самого могущественного Морица, но больше всех Лютера и Меланхтона. Особенно присутствие Эриста и Фолирада фон Мансфельда, друзей Лютера, произвело на Леопольда впечатление. Ему хотелось сблизиться с последним, рыцарское и умное лицо которого показывало, что он, действительно отличный предводитель для протестантов. Леопольд высказал все это Луке, но тот ничего не ответил.

Самый роскошный был прием жениха. Ведель, однако, не мог рассмотреть его, так как принца окружала большая толпа высоких монархов. Но вечером за большим столом он мог хорошо видеть всех. Сто благородных юношей из всех стран были избраны для прислуживания за столом, и Леопольд также получил назначение разливать монархам золотистое вино из серебряных кружек.

Знаменитый круг борцов за реформацию соединился вокруг брачной пары. Тут были графы: Гогштратен, Куйлебург и Горн, великий адмирал Нидерландов, ученый Губерт Ланге, друг Меланхтона и Оранского. Ряд блестящих имен Тюрингии, Саксонии, Лаузитца и Марки присоединился к первым. Некоторые из них сражались в Шмалкальденскую войну, другие приобрели славу в войнах с Францией и Италией, и даже в походе в Африку против барбаров. Но внимание Леопольда главным образом было сосредоточено на брачной паре, тем более, что прислуживание ей было возложено на него. Вильгельму Оранскому было около двадцати восьми лет, но бледное лицо его, высокий лоб, серьезность и спокойствие делали его гораздо старше. Черный бархатный сюртук и золотая цепь с сияющими камнями на его груди вполне соответствовали его величию. Этот человек был доверенным лицом и воспитанником Карла V и сопровождал его с детства во всех походах. Этот принц был бельмом на глазу Филиппа II, но в тоже время надеждой Нидерландов. Его будущая супруга, принцесса Анна, девятнадцати лет, казалась красивее всех дам, окружавших ее. На ней была темно-красная юбка, обшитая серебром, корсет из белого бархата был обшит драгоценными камнями, а белокурую голову покрывала графская корона. Они мало говорили между собой, Анна больше слушала. Принц же Вильгельм, кажется, на этот раз оставил свою обыкновенную молчаливость, он вел очень оживленный разговор с курфюрстом, своим тестем, своей матерью, урожденной графиней из дома Штолберг, и другими саксонскими и нидерландскими вельможами. Внимание Леопольда было приковано к политическим вопросам, главной теме оживленного разговора. Кроме того, юноша имел возможность познакомиться с планами принца, с которым ему пришлось встретиться позже при совершенно неожиданных обстоятельствах. Так как он стоял позади стула, то мог узнать также тайные мысли новобрачных, все свободное время они жали друг другу руки под столом. Сначала были провозглашены тосты за родителей невесты и матери жениха, потом был предложен тост и за молодую чету, причем граф Горн приветствовал ее краткой, но пламенной речью политического направления. После его речи встал чрезвычайный посланник Англии, лорд Филипп Сидней:

— С великой радостью по ту сторону канала воспринят был этот союз двух княжеских сердец, послуживших залогом дружбы Саксонии и Нидерландов, двух великих протестантских государств на континенте. Эти чувства, светлейшая чета, высказываю я от имени Елизаветы, Королевы Англии и Британии. В знак своего сестринского расположения к вам она посылает вам символ согласия народов, который побеждает даже естественную стихию, разделяющую нас!

Он кивнул головой к главному входу. Двери растворились. Вошло четверо слуг, одетых по старым английским обычаям. На плечах у них была доска, где стояли две модели корабля, сделанные из серебра и золота и сияющие драгоценными камнями. Корабли, как на полном ходу, были оснащены и шли с распущенными парусами. Первый представлял торговый корабль, на нем развевался голландский флаг львов с Оранским знаменем. Сбоку модели находился золотой поясной портрет королевы, а под ним название корабля «Елизавета». Другой был военный корабль с восемнадцатью пушками, английским знаменем и носил название «Оранский». Слуги подошли к новобрачным, встали на колени и поднесли подарок.

— Как этот торговый корабль с изображением и именем Елизаветы плавает под знаменем Зеландских львов, так пусть прилежание и торговля Нидерландов и Англии соединятся, чтобы сообща нести во все страны и континенты богатства, мир и цивилизацию! Как военный корабль соединяет вместе знамя Англии и имя Оранского для общих побед, так же народы Англии и Германии должны соединиться при посредстве Нидерландов против общего старого римского врага. Мы его ненавидим, как губителя счастья народов, притеснителя свободы совести и князя тьмы на земле! Никто лучше вас, светлейший принц, не поймет, что означает в такое опасное время свадебный подарок моей повелительницы. Она любит вас как сестра и доверяет как брату! Да здравствует светлейшая чета, да здравствует Саксония и Нидерланды!

Так закончил свою речь лорд Сидней. Зазвучали трубы, над собранием пронеслись возгласы радости. Поднимали постоянно тосты за Анну и Оранского, Саксонию и Нидерланды. После тостов Сидней подошел к принцу, открыл у кораблей ящики, вынул оттуда два документа и, подавая их Вильгельму, сказал:

— Прочтите их! Они содержат в себе будущий торговый и оборонительный союз, который будет иметь силу, когда настанет минута решения! Если вы не в силах будете перенести всего, тогда вы можете рассчитывать на помощь.

Оранский поставил дорогие подарки на стол, крепко пожал руку лорда и ответил;

— Что королева Англии предлагает мне свою дружбу в этот день, выражая это в брачном подарке, — такое событие наполняет мое сердце надеждой и доверием, что мы найдем истину! Во Франции, Фландрии, Англии и Италии начинается борьба между светом веры и засильем суеверия! Пусть этот корабль будет спасительным ковчегом, на котором нам хотелось бы пристать к дружескому берегу. Если моей крови суждено пролиться, то она прольется за дело свободы и веры, если они будут стеснены в Англии, Германии и Нидерландах! Эти три страны в час опасности должны быть также верны друг другу, как и во время мира. Скоро придет опасность, уже раздаются первые удары во Фландрии! Пусть крики притесненных братьев за веру долетят до их друзей. Дружба, которую мы заключаем в дни радости и любви, должна освятиться мечом во дни нужды и опасности! Но из всех моих союзников я предпочитаю тебя, мать своего народа! Да здравствует Елизавета!

Эти слова подействовали, как крик чаек перед бурей, как призывные крики на поле битвы! Все вскочили! Обнажили мечи свои и, потрясая ими, закричали: «За Германию, Англию, Нидерланды! За свободу веры! За Елизавету и Оранского!»

Хотя Леопольд мало разбирался в тогдашних политических вопросах, однако эта сцена произвела неизгладимое впечатление на его пылкий ум. Он чувствовал, что наступает время борьбы, он понял, что должен вступиться за дело, которое для всех этих важных людей дороже их положения, их жизни. Он считал прекрасным присоединить и свои слабые силы для цели, воспламенившей много храбрых и гордых сердец!

Обед кончился. Курфюрст и его гости удалились. Лука фон Бланкензее отозвал Леопольда в сторону.

— Возьми свою лютню, мальчик, и ожидай меня у выхода. Я представлю тебя господину, который хочет познакомиться с тобой. Когда тебя заставят играть, выбери хорошую песню и пой свободно. При прощании в Фюрстензее ты пел очень хорошо. Может быть, от этого зависит, быть ли тебе когда-нибудь рыцарем.

Леопольд поспешил в гостиницу, бывшую недалеко от дворца, и с лютней возвратился к указанным дверям. Княжеское общество разделилось, дамы ушли в свои комнаты, а неизвестные дворяне оставались еще тут. Здесь его встретил Лука фон Бланкензее, стоящий с графом Мансфельдом.

— Вот он! — сказал первый. — Леопольд, следуй за господином графом, он был другом покойного Лютера. Я не принадлежу более к доверенному кругу, постарайся доставить честь себе и мне.

— Постараюсь по мере моих сил, брат.

Лука снял шапку и поклонился.

— Следуй за мной, мальчик, — сказал Мансфельд и заметил: — Кто имеет верное сердце, неустрашимый дух и может свои чувства излагать в песнях, тот должен петь все, что придет ему на ум, и ему будет все удаваться. Так делал Лютер, и его пение было радостью для всех.

Они пошли по длинному коридору, который вел к главному входу и где толпилось еще много господ. Граф вошел в комнату с высокими сводами, где за столом сидели князья и тихо разговаривали о делах. На столе среди кружек вина и печенья стояли оба драгоценных корабля. Общество было гораздо меньше прежнего и, кроме князей, включало в себя еще неизвестных людей, имена которых были неразрывно связаны с протестантским учением.

— А, граф, — обратился курфюрст к Мансфельду, — мы вас ждали. Я уж боялся, что вы отправились спать.

— Нет, я ждал этого мальчика, ходившего за своим инструментом.

— Что? Это странствующий менестрель — воскликнул Эгмонт. — Они очень редки теперь!

— Нет, это не менестрель, это скромный юноша который хочет учиться служить господам и благородным обычаям. Его песня не искусна он поет подобно жаворонку на ветке.

— Хорошо, мальчик, — Оранский поклонился Леопольду. — Пой, что у тебя на уме и никого не стесняйся.

Леопольд встал перед курфюрстом и его зятем. В его душе накопилось много волнующих впечатлений. Он и теперь еще слышал клятвы и звон мечей.

«Что значат эти военные крики, этот далекий гул? Вперед, вперед, мое отечество, с твоими лучшими сыновьями! Стесняют свободу веры, наступают кровавые времена! Оранский призывает! Пусть все идут сражаться вместе с ним!

Хотят уничтожить немецкую свободу цепями и мечами! Снова приближаются мрачные солдаты чтобы отнять у нас свет! Пусть гибнут — только бы существовало бы светлое учение Лютера Оранский призывает! В смерти благородно возвысится немецкая честь!

Если мой жребий — идти на войну то я с радостью согласен на это, меня уже давно тянет на поле благо родных дел! Не должно оставаться на свете папской тирании и итальянской ереси! Оранский призывает! Мое сердце стремится к нему, оно должно быть с ним!»

— Прекрасный юноша! — сильно взволнованный Оранский встал и поцеловал Леопольда в лоб. Со всех сторон послышалось одобрение.

— Клянусь честью это благородная кровь господин граф!

— Старая померанская кровь исполина, всемилостивейший господин! Он бьет так же хорошо, как и поет. Изгнанные монахи уже пострадали от Леопольда фон Веделя.

— Ведель, — Оранский положил руку на плечо юноши — откуда твой род имеет дворянство и щит?

— Мой предок разрушил языческий храм золотой женщины-солнца в Зальцведеле. Поэтому император и Альбрехт Бранденбургский позволили ему носить на щите и шлеме солнце. С тех пор все Ведели сделались детьми солнца, и я, как дитя света, хочу исполнить мой долг.

— Проси себе милости!

— Я хотел бы ехать с вами слугой.

— С этим я не согласен, милостивый принц! — вмешался Фолирад. — Он слишком горяч и неопытен для наступающих важных дней. Надо просветить его ум и укрепить учением. Его родные поэтому передали мне мальчика в услужение. В походах к друзьям его песня будет служить хорошим вербовщиком для меня!

— И я так же думаю, граф! Доверься ему и учись, Леопольд! Наступающие времена нуждаются в храбрых людях, и нет ни одного правителя, которого я пожелал бы в учителя, кроме благородного графа! Повинуясь ему, ты будешь в то же время служить мне и делу Лютера. Обещаешь ли ты это мне?

— Душой и сердцем, светлейший принц! Однако я прошу, когда я постучусь в вашу дверь, чтобы она была отперта для Веделя!

— Как и мое сердце. Чтобы ты постоянно имел меня при себе, я за твою пламенную песню дарю тебе мой портрет на цепи. Носи его, пока не умрешь, он будет согревать твое сердце!

Все, даже курфюрст подали руки молодому человеку и сказали ему приятные слова на прощанье. Потом ему прошептал Мансфельд.

— Ты сегодня много видел и слышал, поди домой к господину Луке. Завтра ты наденешь мою одежду, и я буду тебя считать за сына.

Леопольд положил отличное начало своей жизни в чужой стране. К сожалению, не человек создает обстоятельства, а обстоятельства подчиняют себе его. Так Леопольду пришлось испытать и жить совершенно иначе, чем он думал, ему предстояла впереди не роскошная придворная жизнь и высокие рыцарские дела, а суровая жизнь среди суровых людей того времени. Долго и незаметно бродил он по земле, пока лет его сделался очень высоким, и лучшие люди его времени смотрели на него и вспоминали белокурого мальчика, певшего в Лейпциге песню об Оранском.

Когда Леопольд на другой день явился в платье Мансфельда, с золотым портретом Оранского на серебряной цепочке, то во всяком возбуждал смех. Его привели в княжескую женскую комнату, и он должен был повторить свою песню перед невестой, ее матерью и матерью принца. Жена курфюрста велела напечатать ее, и городские музыканты исполняли ее гораздо лучше. Не прошло и одной недели, как студенты начали петь ее на своих пирушках, одним словом, «Оранский призывает» можно было слышать во всем Лейпциге. Подобно всему хорошему, кончились и лейпцигские пиршества скорее, чем желал этого Леопольд. Наш друг сделался тщеславен и несколько высокомерен. Впрочем, он вел себя безукоризненно и избегал дурного общества, так что господин его, граф, остался им очень доволен.

Наступило время отъезда. Сначала уехал из Лейпцига принц Оранский с матерью и молодой супругой. Пушки с валов провозгласили его отъезд и конец праздников, знамена, флаги и украшения были сняты с домов. Лука Бланкензее также уехал с герцогом Гансом. После всех выехал уже граф Мансфельд с Леопольдом.

— Ты узнал, — начал Мансфельд, когда они были уже за городом, — жизнь правителей и высоких господ со светлой, веселой стороны, и сумел заслужить их большую благосклонность. Теперь же впереди у нас, мальчик, дорога труда и работы. Если ты теперь увидишь других людей с другими лицами, то знай, что серьезная сторона жизни пред тобой. В твоем молодом возрасте было бы странно, если бы ты не сделался тщеславным. Ты, наверное, вообразил, что это продолжится долго и все везде будет благоприятствовать тебе! Скоро ты убедишься, друг, как люди неверны, когда дело коснется серьезного. Со смерти Лютера и битвы при Мюлберге и Зиферсгаузене шмалькальденский союз распался, и господа, сражавшиеся тогда за общее дело веры, теперь сидят на печи. Всякий думает: «Делай ты, а я не могу». Если бы мы были согласны, мы были бы сильны, а теперь всякий представляет добычу для императора и папы, у которых очень острые зубы. Ты в Лейпциге хорошо слышал, что терпят наши протестантские братья во Франции и Нидерландах, скоро и до нас дойдет очередь! Поэтому я и поеду с тобой по Саксонии, Франконии и Швабии, чтобы собрать шмалькальденских братьев. Я должен убедить их вооружиться собрать войско и ждать условного знака когда придется двинуться за Рейн и на итальянцев.

— Но если все уйдут за Рейн господин отечество останется беззащитным и император может ударить в тыл?

— Турки в Венгрии острыми когтями впились в его шею и он не может перейти через горы. Если же мы разобьем на голову Филиппа Испанского Гизов и Медичи во Франции то император сделается ручным и будет очень ласков с нами. Потом наступит время — и мы выметем весь папизм из Австрии, Баварии, Германии. Вот наш план, мальчик! Молчи о нем и увидишь, что будет впереди!

Трудов храброго Мансфельда было не совсем достаточно для высказанного плана, он неутомимо почти три года ездил ко всем шмакальденцам. Леопольд начал было петь при маленьких дворах свою песню «Оранский призывает», но ничто не помогало. Все правители помогали протестантскому делу только прекрасными речами. Ни один не хотел собрать войско и присоединить свое имя к делу Мансфельда. Некоторые были откровенно против всякого вооружения, другие хотели еще подождать. Большинство было согласно все сделать, но не было денег! К этому же еще присоединялось старое немецкое соперничество и самолюбие больших и малых правителей. Саксонские эрнестинцы не хотели пристать к делу, которое защищали альбертинцы. Филипп Гессенский более желал завоеваний, чем борьбы за веру. Богатые же и свободные города севера объявили прямо: «Если рыцари не хотят сражаться то что за дураки граждане, которые возьмутся за мечи!»

Леопольд узнал много несчастных людей с великими именами видел много нового драгоценного, но больше подлого, одним словом, он вынес самое дурное представление о Германии и ее маленьких государствах.

Наступила весна 1565 г. После свадьбы Оранского многое изменилось на свете, чтобы оправдать опасения, многократно высказанные на брачных торжествах. В сражении при Дрейксе гугеноты были разбиты партией Гизов, на престол Франции вступил Карл IX, сын Екатерины Медичи, а с ним вместе римское коварство опутало страну. В Германии Фердинанду I наследовал император Максимиллиан II, его все считали кротким и умным. В это время Филиппом II Медичи и Гизами во Франции и Ватиканом в Риме был составлен план об искоренении протестантской ереси во всей Европе, для чего уже начались приготовления в означенных странах. Было невероятно, чтобы новый глава Германии отказался от этой битвы и мог удержать государство в мире, когда повсюду пылали религиозные страсти и пламя их переходило уже за границы империи.

Граф Мансфельд с Леопольдом прибыли в Берлин, где граф сделал последнюю безуспешную попытку убедить Иоахима II возобновить протестантский союз и стать во главе его. Когда здесь также не посчастливилось, то он решил ехать домой, спокойно управлять своим маленьким имением и предоставить времени и судьбе произвести соединение немецких протестантов.

Не одному ему не удалось предприятие горе постигло и Губерта Ланге который отправился из Нидерландов с ученым Петром Рамусом. Цель их была призвать шмаль кальденских князей снова к прежней братской любви в Лейпциге и просить помощи немецкого войска против Филиппа II. Попытка эта также кончилась ничем Мансфельд написал друзьям, что прежде чем ехать домой, он посетит старый город Лютера чтобы посоветоваться с ним.

Леопольд писал очень редко и мало о своей жизни родным. Тогда сношение с севером было очень неудобно. Из Берлина, однако, ему удалось написать Иоанне о своих походах, при этом он умолчал о почестях оказанных ему при разных дворах, юноша сам думал рассказать матери о своих успехах. С другой стороны он дал ей понять, что, когда кончится срок службы и ученья, он желает посетить другие страны.

Роскошная зелень мая вовсе не гармонировала с осенним настроением графа и юноши. Мансфельд был сильно огорчен и озабочен он находился в положении человека, очень много трудившегося и все-таки не достигшего своей цели. Не менее основательные причины делали печальным и Леопольда. Его религиозные убеждения после знакомства с графом, очевидно, изменились и укрепились на всю жизнь, но зато рушились его прежние высокие представления о достоинстве и силе немецких князей. У Леопольда теперь снова появилось сильное желание посетить Кремцов. Он не мог освободиться от воспоминания об Анне Эйкштедт. С каждым годом его воображение рисовало ему эту милую девушку все в более ослепительных красках. Но если он возвратится в Кремцов, то мать опять возобновит попытку соединить его с Анной, и тем самым может произойти окончательный разрыв между семействами Веделя и Эйкштедта. Отвращение Анны к юноше после всего случившегося, наверное, еще больше возросло, кроме того, Леопольда огорчало еще то, что этими назойливыми предложениями он позорит честь своего дома.

Ненависть обер-гофмейстерши Борк и Сидонии к Иоанне и ее роду была очень опасна для жителей Кремцова, поскольку обе они имели силу при дворе. Главным оружием служила насмешка, и семейство Эйкштедтов, почти ежедневно сталкивающееся со двором, чувствовало на себе действие этих насмешек. Можно себе представить, как мать с дочерью рассказывали о слабости Иоанны в Штеттине, выставив ее и Леопольда в самом смешном виде. Когда Анна фон Эйкштедт считалась невестой Веделя, во многих кружках дразнили ее Леопольдом, коварно напоминая при этом о шестнадцати тысячах марок, данных Иоанной Эйкштедту. Все это ущемляло канцлера в его самых священных интересах. Если бы обер-гофмейстерша и Сидония удовлетворились бы этой местью, они достаточно быстро достигли бы разделения семейств Веделя и Эйкштедта. Новое, более тонкое оружие, направленное этими дамами против Кремцова, разрушило окончательно их первоначальный план, и кроме того, сильно повредило самой Маргарите.

Изгнанные монахи в Штеттине снова обратились к «всемогущей» госпоже Борк и подали ей жалобу Гилария. В ней Иоанна фон Ведель называлась язычницей, богохульницей и убийцей беззащитных подданных. С радостью принялась Маргарита за дело, и на тайной аудиенции передала жалобу самому герцогу. Барним был ужасно рассержен тем, что Иоанна не обратила внимания на его позволение, и яростно воскликнул, что повелительница Кремцова скоро почувствует его отеческую руку. Он призвал канцлера и строго объяснил ему все. Герцог Барним требовал, чтобы Иоанна судилась перед особенным судом, составленным из высшего духовенства страны. Кроме того, он приказал арестовать ее и пытками заставить сознаться в дурных поступках. Это известие возбудило при дворе и в городе огромный интерес. Прежние дурные речи о вдове были ничто перед ужасом этих обвинений. К сожалению, Эйкштедт не мог ничего сделать против ярости герцога и подлости Маргариты. Он действительно созвал духовенство страны и послал приказ об аресте вдовы Веделя. Это приказание пришлось исполнять ее брату, капитану Иоганну, старшему чиновнику герцога в Штатгарте. Естественно, Эйкштедт тайно известил обо всем Иоанну и капитана.

Известие об этом тяжком обвинении пришло в Кремцов во время допроса колбетцких монахов. Меж тем, пастор Матфей уже отправил донесение обо всем к высшему духовенству. Это письмо отличалось особенным лютеранским усердием и заключало в себе протест против герцогского позволения. Вот суждение об этом позволении: «Оно уничтожено и мы смотрели на него, как на попытку ввести в Померании снова папство. Это позволение колбетцкие монахи достали ложью через обер-гофмейстершу Борк у всемилостивейшего герцога. Маргарита за это получила от монахов драгоценный золотой подарок. Все преступления и дознания монахов помещены в протокол, который вскоре представит вам в Штеттин герцогский капитан Иоганн фон Борк против монахов, схваченных в Колбетце».

Эта справедливая жалоба, полная дерзости, свойственной протестантам, попала прежде всего к канцлеру фон Эйкштедту и возбудила в нем дьявольскую радость. Теперь он мог приняться за обер-гофмейстершу.

Он тотчас же сообщил свои намерения Иоганну фон Борку и приказал ему как можно скорее прислать в Штеттин протокол Допроса пленных и свидетелей. Приказание герцога относительно ареста вдовы Веделя было уже исполнено ее братом. Дело приняло вид смертельной битвы между двумя противниками, и, глядя на ведение его Эйкштедтом, нельзя было сомневаться в успешном исходе для Иоанны.

Канцлер, очевидно, сошел с прямого и законного пути, когда стал действовать против герцога Барнима. Он теперь мстил за позор, нанесенный Маргаритой и ее дочерью Сидонией ему и дочери Анне. Так как все дело клонилось к низложению обер-гофмейстерши, то он сразу решил поразить ее тем же оружием. Как только весь город узнал подробно о деле, старый герцог очутился в пикантном положении в своей стране. Маргарита считала совершенно невозможным, чтобы это дело вышло когда-нибудь на свет Божий.

Между тем Эйкштедт препроводил к самому герцогу протест, писанный к церковному собранию, признания монахов и другие важные бумаги, полученные из Кремцова. Дело приняло такой оборот, что его никак нельзя было притормозить. Потом канцлер передал протест и другие бумаги племянникам и наследникам Барнима, принцам Иоганну Фридриху и Эрнсту Людвигу. Весь двор включился в борьбу!

К сожалению, все окружение герцога уже давно делилось на две партии. Меньшая из них была могущественна и тайно ненавидима. Она состояла из самого властелина, обер-гофмейстерши фон Борк, Сидонии, их близкого окружения и тех высших чиновников, которые считали необходимым повиноваться, пока живет еще их старый господин. К ним невольно принадлежал канцлер. Другая партия состояла из остальной части двора и самой супруги Барнима, несчастной герцогини Фредерики, долго и беззащитно терпевшей от влияния Маргариты и от отношения к ней своего супруга. Племянники герцога, наследные принцы Иоганн Фридрих и Эрнст Людвиг со своими молодыми супругами примкнули к ней, оба принца были совершеннолетние и имели право на наследство, но только на отцовскую часть — Верхнюю Померанию. Но так как они должны были получить владения от Барнима, а старик был еще совершенно здоров, то принцы послушно и терпеливо ожидали, когда ему заблагорассудится умереть. Это обстоятельство, да к тому же еще влияние обер-гофмейстерши, огорчало принцев, они готовы были воспользоваться всяким случаем, чтобы поскорее прийти к цели.

Этот случай им предоставил Эйкштедт, и они с радостью ухватились за него. С бумагами и протестом в руке принцы явились к старой герцогине, угрожая Барниму. Старик сильно перепугался и, не будь он в зависимости от Маргариты Борк, он еще мог бы легко поправить свои дела. Теперь же Барним упорствовал, не считая Маргариту способной продать себя для папских целей, и в тоже время сознавая, что часть позора падет и на его седую голову. Он утверждал, что монахи солгали относительно подарка, и если они не докажут этого — Маргарита не будет удалена от двора! Барним приказал вести процесс против вдовы Веделя, но уже признал за ней право изгнания монахов. Однако это тяжелое обвинение и все оскорбления Иоанны фон Ведель после были предъявлены обер-гофмейстерше и самому герцогскому дому! Его упрямство ускорило катастрофу. За восемь дней до начала суда явился в Штеттин Иоганн фон Борк с пленными монахами и свидетелями. Передавая протокол герцогу, капитан объявил, что он скорее откажется от должности, чем арестует свою сестру.

Дело оборачивалось дурной стороной.

Принцы со своими советниками, хорошо изучившие кремцовский протокол, открыто объявили Барниму, что он может утратить свое влияние, если дело не выиграет на суде. Показания самих монахов доказывали нечестность Маргариты, а свидетели подтверждали злоупотребления монахов. Недоставало только одного — corpus delicti — самого подарка, полученного обер-гофмейстершей. Коварная Маргарита находилась в крайне тяжелом положении, она должна была пустить вход все свое красноречие и очарование, чтобы выйти сухой из воды. Через своих союзников она узнала, что с ней ничего не случится, если не найдут самого подарка, тогда она передала эту драгоценность Сидонии, а последняя запрятала ее так хорошо в замке, что никто не мог ее разыскать. Маргарита нарочно передала вещь своей дочери, для того чтобы тесно связать интересы Сидонии со своими.

Нравственными качествами обер-гофмейстерша, конечно, не блистала, но она, как любая мать, гордилась красотой дочери и другими ее достоинствами. Матери очень не нравилось, что она родила самого злого противника для себя. Но, в свою очередь, Сидония была настолько испорчена и бесчувственна, что смотрела на свою мать как на средство для достижения собственных целей. Когда она увидела, что дурным поступком может заявить о себе, она немедленно же предала мать. Сидония была хорошо знакома с придворными делами, и хотя герцогиня и принцы смотрели на нее с пренебрежением, но она льстивой преданностью добилась-таки своего. Ее презирали, но терпели!

За два дня до суда Сидония передала подарок супруге принца Иоганна Фридриха и обманула Магдалину, уверив ее, что мать ее заставила спрятать эту вещь.

— Я не могла — сказала Сидония, — более скрывать такой лжи, меня мучила совесть, и я решилась вымолить верностью прощение за то, что сделалась соучастницей в преступном деле, которое, кроме того, касается религии.

Она закончила эту хитрую шутку со слезами и бросилась на колени перед принцессой. Таким образом, фрейлина Барнима приобрела защиту в лице принцев и их жен. Принцы ничего лучшего и не желали. Партия враждебная обер-гофмейстерше, поспешно собралась у герцогини для обсуждения. Показания Сидонии против матери были занесены в протокол.

С драгоценностью в руках старая герцогиня и ее племянники выпросили тайную аудиенцию у Барнима, и здесь был положен скорый конец этому позорному делу. Старый герцог остолбенел от ужаса, увидав золото и услышав показания Сидонии. Принцы уличили его в несправедливости и предложили ему на выбор два решения: одно — обер-гофмейстершу государственным приказом заключить на всю жизнь в монастырь и через пять лет передать им в управление всю Померанию, за что уважение к нему и справедливость будут восстановлены перед подданными, а другое — предоставить суду разобрать перед всем светом это дело, где золото послужит доказательством обвинения, а Сидония должна будет показывать против своей матери!

С тяжелым сердцем герцог решился лучше потерять управление и возлюбленную, чем быть опозоренным на всю жизнь. Был призван Эйкштедт, он составил формальное отречение герцога от правления и таким образом наконец кончилась долгая вражда между правителями. В тот же день Маргарита Борк под конвоем была отправлена в Маринский монастырь, убежище протестантских благородных дам. При этом настоятельнице было отдано строгое приказание, чтобы Маргарита никогда более не переступила через порог монастыря. Блестящая жизнь Маргариты была окончена, а вместе с ней и интрига. Тотчас же известили капитана Борка об участи его супруги и о невиновности его сестры Иоанны. Монахи же без всякого суда были выгнаны за границу, в Ольденбург, откуда они отправились в Нидерланды.

Когда суд собрался, Эйкштедт объявил ему, что преступления монахов были доказаны. Они злоупотребляли добротой и терпением герцога и милосердием своей патронши. Поэтому Барним, во избежание дальнейшего скандала, навсегда выгнал их и поручил собранию укрепить протестантскую веру в Колбетце. Если господа теологи и были лишены удовольствия судить монахов, зато они получили власть для введения протестантского вероисповедания в Померании. Они взялись за дело вполне основательно. В Колбетц были назначены, к вдове Веделя, три строгих проповедника, которые, по приказанию собрания, заколотили золотую женщину крепкими решетками, так что никто не мог видеть этого долгого искушения колбетцких жителей.

Позорное дело кончилось. Оба монаха, давшие показания, сложили орденскую одежду и поклялись никого не обращать в католичество. Им было позволено возвратиться к вдове Веделя, которая хотела о них заботиться.

К величайшему тайному удовольствию старого Барнима Сидония была сделана первой почетной дамой супруги Иоганна Фридриха. Подобный поступок коварной девушки стал причиной ее дальнейших преступлений и ускорил ее ужасный конец.

Капитан фон Борк, навсегда простившись с Маргаритой в 1555 году, составил завещание, где он после такого позора отказывался от Сидонии как незаконнорожденной. После измены дочери Маргарита была удалена от придворного блеска в уединенный благочестивый монастырь, ее сильному желанию жить в роскоши был положен конец. За это всю ненависть она обратила на дитя своего позора, отняла у него всякую надежду на богатое наследство, которое она оставила по завещанию сыну Георгу. Это завещание из монастыря послала она капитану, своему супругу, и в глубоком раскаянии просила у него прощения. Самым нежным и покорным образом просила она мужа выхлопотать ей свободу, чтобы она могла спокойно пожить с ним и своим сыном.

Эти завещания родителей оставили Сидонию совершенно бедной, она потеряла самостоятельное положение в жизни и окончательно была лишена благосклонности двора и правителей.

Между тем ярость седого герцога обрушилась на невинных: Эйкштедт с сыновьями были уволены с герцогской службы. Канцлер уже давно хотел оставить службу, но его еще удержало колбетцкое дело. Теперь же герцог был зол на него и лишил места вместо благодарности за его искусное ведение дела. Это обстоятельство очень огорчило детей Эйкштедта, и вследствие этих неприятностей Анна принуждена была думать еще с большим отвращением о Леопольде.

Наш герой также был огорчен всем этим, ибо видел, что его мать чувствовала на себе следы коварства обер-гофмейстерши. Герцог так далеко зашел в обвинениях вдовы Веделя, что должен был дать ей публичное удовлетворение. Но этого не было, в Штеттине все подобные дела скоро оканчивались, и никому не разрешалось о них судачить. Но Иоанна не обратила на это никакого внимания, ей было очень грустно видеть позор Эйкштедта, потерпевшего за ее дело. Присутствие Леопольда не могло изменить этого дела, могло даже ухудшить.

Несмотря на сильную любовь к матери, Леопольд вовсе не хотел возвратиться в Кремцов. Одной из причин его нежелания был старший брат Буссо. Из различных писем матери, пастора и Юмница Леопольд знал, как отвратительно поступила Сидония со своей матерью и что Буссо все-таки продолжает любить эту проклятую девку. Леопольду казалось, что когда он будет в Кремцове, то ему не удастся избежать неприятных разговоров с Буссо о его слепой любви, а с канцлером — о его несчастьи. Многое невысказанным оставалось между матерью и Буссо, а с приездом Леопольда это привело бы к неприятностям. Кроме того, наш герой страстно желал увидеть свет и его чудеса. Ему не хотелось возвращаться к прежним ссорам, бесцельным желаниям и пустой надежде. Но ему теперь казалось, что нет на свете лучше людей, чем его мать.

Был полдень, когда граф с юношей въезжали в Эльстерские ворота Виттенберга. Мансфельд уже вперед отправил своего конюшего предупредить о приезде своих друзей. Графом овладели неприятные чувства, когда он снова увидел это старое и мрачное здание, где он часто сиживал с Лютером, его женой Катериной, Лукой Кранахом и Меланхтоном. Часто оживленно беседовали они тут о немецкой свободе совести, о выступлении немецкого народа против римского притеснения. С не меньшим уважением смотрел Леопольд и на места, где жил и учил великий реформатор, рассеявший мрак католичества. Их видели сверху из окон, и когда они сошли с коней и через каменные ворота вступили в мрачные со сводами сени, к ним вышел господин в темном бархатном плаще с воротником из куницы. Белая голова его торжественно покоилась на воротнике, а цепь на его груди, черные чулки и бархатные башмаки указывали на то, что он занимает важное положение в магистрате известного университетского города.

— Да благословит вас Бог, господин граф! — воскликнул встретивший, протягивая графу руку. — Я желал бы, чтобы ваши известия были радостны в этом счастливом месте. Мы получили от вас очень мало хороших известий, а здесь также мало хорошего. Господин Ланге уезжает в Нидерланды. Вчера прибыл из Вены императорский посол, и никто не знает его полномочий.

— Наверное, в них нет ничего хорошего, господин Коппе. Может быть, император думает, как бы посеять раздор среди нас, протестантов!

Они поднимались наверх, и советник обратился к графу, указывая на Леопольда:

— А этот молодец тоже с нами?

— Я думаю. Этот юноша — фон Ведель, мой паж. Он был со мною при всех дворах и видел все наши дела, на него можно положиться. Леопольд, это господин бургомистр Леонард Коппе из Торгау, друг Лютера, разрушивший францисканский монастырь. Он был первый боец и освободитель госпожи Катерины, супруги Лютера и десяти других монахинь из тяжелой неволи.

Леопольд поклонился и последовал за ними. Они вошли в довольно высокую комнату, с двумя глубокими окнами. Потолок комнаты составляли резные балки. Деревянные стены были покрыты серой краской с разбросанными пестрыми цветками. В некоторых местах стены были украшены черными арабесками. Это была комната покойного Лютера, свидетельница духовной работы великого человека. При входе перед конторкой часто сиживал Лютер со своей супругой.

Мансфельд воспользовался случаем и шепнул Леопольду, где он находится, и указал на окно, где на месте Лютера сидел человек, в котором Ведель узнал Ланге, друга Оранского и Меланхтона. Кроме упомянутых, были еще доктор Вольфганг Калига, доктор Давид Китреус, священник замка доктор Мантель, два виттенбергских советника и господин фон Коттериц, торгауский дворянин. Когда графу представили всех господ и произнесли имя последнего, он отскочил назад.

— Фон Коттериц? — воскликнул он. — Неужели вам еще неизвестно, что он выстрелом в спину убил курфюрста Морица при Зиферсгаузене? Какое дело подобный человек может иметь здесь?!

— Дело, — отвечал спокойно, с холодной улыбкой, Коттериц, — которое Мориц опозорил двойной изменой, дело свободной веры!

— Гораздо лучше, если бы господин Мориц жил вместо вас. Это был единственный князь, который нам мог помочь в теперешнее трудное время!

— В этом доме не должно быть споров, — прервал их Коппе. — Если мы даже принадлежим к разным евангелическим обществам и исповедуем различные учения, то у нас все-таки один общий враг — римская тирания. С милостивого дозволения курфюрста мы собрались в Виттенберге для примирения и единства, если наше дело удастся, то будет созван общий протестантский собор для полного установления братства. Вы, граф, много потрудились для этого дела, и я не могу подумать, чтобы вы рассорились с человеком, который хотя и поступил преступно, но это было вызвано жестокой казнью отца и гибелью всего семейства.

— Хорошо, пусть совесть каждого отвечает за его поступки. Я приветствую вас так же, как и остальных, господин Коттериц. — Мансфельд молча наклонил голову и протянул руку Ланге. — Мы с вами не виделись с самой свадьбы Оранского.

— И я боюсь, что мы видимся в последний раз. Я теперь очень нужен в Нидерландах. Это, кажется, наш певец Леопольд фон Ведель? Здравствуйте, молодой господин. Я и теперь с удовольствием вспоминаю ваши прекрасные слова: «Оранский зовет! Мое сердце рвется к нему! Оно навсегда должно принадлежать ему!».

Бог знает, что будет, граф, но я, во всяком случае, хочу помочь принцу восстановить свободу в моем несчастном отечестве или пасть от ярости Филиппа Испанского.

Он смущенно пожал руку Мансфельда, кивнул головой Леопольду и указал ему на место около себя. Остальные господа все уселись вокруг дубового стола. С участием рассматривал юноша последних мужей из той фаланги, которую собрал около себя Лютер своим словом о свободном вероисповедании. Несмотря на все неудачи при княжеских дворах, Леопольд с жаром, свойственным его возрасту, верил, что бескорыстию этих великих мужей удастся сделать то, чему постоянно мешали равнодушие и политическое тщеславие.

— Позвольте мне, господа, сказать слово, — начал Леонард Коппе, вынимая из складок своего сюртука старинную Библию. — Я начну первый, потому что я более всех вас знал покойного доктора Лютера, его дух и поступки всегда были известны мне.

— Вы справедливы, — согласился граф.

— Но я хочу первый согласиться на все, что поведет к спасительному единству.

— Всякое спорное учение должно быть оставлено, теперь мы идем все к одной цели. Не здесь решать, кто справедлив: лютеране, филипписты или кальвинисты, мы все протестанты против римского насилия и папских притеснений! Поэтому я раскрываю Библию Лютера на первой главе Иоанна: «В начале было Слово!». На эту Библию, носящую собственноручные пометки нашего покойного друга, Мартина, Библию, бывшую первым немецким изданием Божеского Слова, на нее возложим мы руки, как братья, и поклянемся оставить всякое различие и все споры до того времени, когда будет побежден общий итальянский враг. Тогда будет время решать, что лучше удержать и что лучше отбросить в католицизме.

Все встали. Все положили руку на писание. «Да будет так!» — единодушно прозвучали их голоса.

— Хорошо, друзья! — воскликнул Мансфельд. — Мы покажем, что если князья были ленивы и равнодушны к Божеским делам, то народ восстанет за истину!

— Мы теперь должны разобраться, — продолжал Коппе, — какие нам остались пути для осуществления единства, завещанного нам Лютером. Нам нужно выбрать также средство для ниспровержения папского могущества!

— Этого мы никогда не выполним, если будем надеяться на чужую помощь. Мы должны рассчитывать только на свои собственные головы и собственные кулаки! — пламенно воскликнул Ланге. — Нам много неутешительного писал граф Мансфельд о том, что творится при немецких дворах. Германия много выиграет для своей свободы, когда новое умение победит в Нидерландах и во Франции и Филипп Испанский получит достойную награду за свои дела. Этим странам должны вы подать руку помощи! Уже развевается красный лев, как знамя нидерландской республики, пусть восстанет Германия и мы, в свою очередь, поспешим на помощь к вам!

— Впрочем, есть еще другой, более короткий путь, — прервал его Коттериц, — кроме того, он менее насильственный. Кто теперь захочет возобновить ужасные дни Томаса Мюнстера и Карлитанда, кто возьмет ответственность за все на свою совесть? Я и друг мой Вольфганг сообщим вам новость, в высшей степени удивительную, но, тем не менее, вполне верную. Небо рассудило послать помощь совершенно с другой стороны, откуда мы и не могли ждать, от императора!

— От императора?! От молодого Максимиллиана?! Из Гофбурга?! — воскликнуло все удивленное собрание.

— Выслушайте сами. Молодой император по своей воле прислал вчера сюда одного из своих доверенных советников, пригласил меня и господина Вольфганга, своих старых учителей в Вену. Он уже дозволил в Австрии свободное религиозное исповедание, издал эдикт, изгоняющий иезуитов из империи и нас приглашает для распространения протестантства в Австрии. Если глава Германии добровольно делает это, то неужели весь народ не примет с восторгом эти постановления? Неужели, наконец, князья не последуют его примеру? Иначе они потеряют все свое могущество и всякое уважение!

Ланге покачал головой и засмеялся.

— Я что-то сомневаюсь, чтобы воля императора Максимиллиана была постоянна и верна. Новые любят быть кроткими и послушными, а позже они опять одумываются!

— Я же вовсе не спрашиваю, — воскликнул Коттериц, вскакивая с места, — постоянна ли воля Максимиллиана, а спрашиваю вас, хорошо ли вы обдумали это дело? Неужели вы не знаете, что происходит в Венгрии?! Неужели вам не известно, что полумесяц все более и более занимает владения империи и император без государства ничего не может сделать с ним? Германия неохотно раскрывает свои кошельки, а князья вовсе не имеют желания идти на помощь императору. Тут скрывается очень тонкая хитрость, монарх не надолго поможет делу Лютера в Германии, и таким образом нас затащит к себе в войско!

— Если же император серьезно обдумал начатое дело, о котором вы сейчас сообщили, господин Китреус, — сказал Ланге уже гораздо более спокойнее, — пусть он сначала прекратит злодеяния Филиппа Испанского в Нидерландах, и тогда мы совершенно поверим ему!

— Ланге, — начал доктор Вольфганг Калига, — я слишком уже стар, чтобы дожить до такого отдаленного спасения Германии Нидерландами, — но мои года еще позволят мне увидеть восстановление Евангелия в Австрии. Если император выступит против дона Филиппа, мусульмане успеют занять Богемию! С такими политиками, как вы, ничего не поделаешь. Как старый воспитатель его императорского величества, я объявляю, что дело, задуманное Максимиллианом, непременно будет исполнено. Вы говорите, что он нуждается в помощи государства в борьбе с турками, но мне кажется, что в Германии еще много христиан, многие князья и народы охотно встанут под имперское знамя, и для этого глава Германии вовсе не должен становиться лицемером и обманщиком своих католических и протестантских подданных! Помощь требуется, но от всех, кто верит в Христа, Бога. Дать свободу учению Лютера в Австрии, — это еще далеко не значит победить. Вот императорские пригласительные письма мне и Китреусу, завтра мы едем! Вскоре вы услышите, что, несмотря на известные препятствия, наше дело удается: император без помощи государства распространит свободное слово. С краской на лице вы тогда сознаетесь, что в то время, когда немецкие князья были глухи и слепы, Максимиллиан II распространял мысль Лютера среди нас. Вы увидите, что человек, без которого Писсауский договор был невозможен, сделавшись императором, зажег по всей Германии свет новых, свободных идей, в то время, как старые идеи снова начали овладевать нашими сердцами!!!

Быстро и восторженно сказал это Вольфганг Калига. Остальные молча просматривали письма императора.

— Эти письма, господин Вольфганг, говорят сами за себя, — начал Ланге. — Было бы несправедливо сомневаться в них, мы совершили бы преступление, если бы отвергли добро, исходящее из могущественных рук, хотя в помощи их мы и не убеждены вполне! — Знаете ли вы, кого мы теперь представляем? Мы, подобно двенадцати апостолам, должны отвергнуть Иуду и обращать всех язычников на путь истины. Пусть всякий из нас помнит это и поступает сообразно своему предназначению. Мы обещали друг другу согласие, теперь же каждый может действовать по своей воле и делать добро по своим силам!

— Я думаю так же, — сказал Мансфельд.

— Это — самое верное, сбить общего врага на всех пунктах! Вас, Губерт, зовет Оранский. Идите и принесите ему новое известие. Вы оба, Вольфганг и Давид, идите в Австрию и проложите там широкий путь к свободе. Но не забудьте сказать императору, что если под его пурпуром действительно скрывается свободное слово, то это слово не должно залиться кровью его единоверцев в Нидерландах и во Франции. Я останусь в Германии, буду повсюду разглашать об императорском посольстве и примером Максимиллиана пристыжу шмакальденских господ! Воистину, им лучше было бы всем лечь в Лохайской долине, чем сидеть спокойно теперь, когда даже Максимиллиан гораздо великодушнее их!

— Да будет так! Да здравствует император! Да здравствует навсегда Оранский! Лютер и Кальвин, Цвинглий и Меланхтон! Единство и свет! Свобода и мир!

Все бросились друг другу в объятия.

Они разделились на несколько групп и оживленно толковали еще о многом.

Леопольд сбежал вниз, несколько минут он хотел побыть один, чтобы привести в порядок свои мысли и чувства. Внизу в сенях стояли слуги графа и разговаривали. Боковая дверь, которую он не заметил при входе, была отворена и вела в сад, великолепно освещенный вечерней зарей.

— У вас с собой моя лютня, любезный Маркварт?

— Конечно, господин. Я взял ее, когда мы вошли сюда. — Графский слуга подал инструмент Леопольду. Он вынул лютню из чехла и поспешил в сад.

Сад был весь залит светом! Красным отливом заходящих лучей были окрашены зеленые листья. Жаворонки весело распевали. Еще при входе Ведель заметил группу высоких деревьев с тонкими и острыми листьями, как иголки. Таких деревьев он еще не видел. Эти деревья образовали круглую площадку, на ней были наложены камни, а на них находились высокий стул, кафедра и скамейки. Это был храм под открытым небом! Яркие лучи едва проникали в темную чащу листьев, а вечерний ветер тихо колебал верхушки этих исполинов, как будто вся природа шептала благодарственную молитву. Леопольд воодушевился и сел на стул. Снова явилась у него в воображении колбетцкая солнечная женщина и он вспомнил, что он Ведель! Он запел.

Господа простились в комнате Лютера и разошлись в разные стороны. Граф Мансфельд сошел вниз, чтобы позвать Леопольда и сесть на лошадей. Слуги указали на сад, где раздавалось пение Леопольда. Они оба поспешно вошли туда и остановились.

— Это мой юноша, — прошептал Мансфельд.

— Он сидит на стуле Меланхтона под ольхами! — смущенно ответил ему Ланге. Леопольд воодушевился еще больше и запел снова.

— Бог и верность! — сказал Мансфельд.

Песня закончилось. Ведель смотрел прямо на отдаленные леса. Облака на горизонте собирались в серые эскадроны с развевающимися знаменами. Там раздавались раскаты грома, как отдаленная стрельба.

— Император идет во главе Германии против мрака! Новые дни настанут на земле! — воскликнул воодушевленный Леопольд, поднимая кулак. В это время на его голову и плечо положили руки. Он испугался и вздрогнул. Рядом с ним стоял Ланге, а перед ним Мансфельд.

— Ты сидел на стуле Меланхтона! Его неукротимый дух перешел на тебя, будь языком Божьим, мальчик! Будь твоя песня всегда в жизни там, где человечество среди мучений сражается за свет, и служи примером нашей борющейся молодежи!

Леопольд с нидерландским философом сошел с платформы и пошел за господами. Они сели на лошадей.

— Присылайте в мое поместье Мансфельд вести о себе и принце, — сказал граф, пожимая руку Ланге. — Я вам буду также сообщать обо всем, что здесь случится. Пример императора даст большой толчок нашему делу.

— Я так же думаю. Но смотрите хорошенько, чтобы это вскоре не рушилось. Во всяком случае, верно, что турки очень беспокоят Венгрию. Теперь много протестантов соберется на помощь Максимиллиану, тогда можно не только требовать, но даже доказать императору как политику, насколько остры лютеранские мечи. Прощай и ты, молодой друг! Скажу принцу Оранскому, что ты остался таким же искренним юношей, каким был в Лейпциге. Если ты когда-нибудь будешь в Нидерландах, то доставь удовольствие старому Губерту посмотреть в твое открытое лицо.

— Непременно!

Они еще раз дружески раскланялись. Ланге поехал направо, по средней улице к церкви, а граф отправился налево к гостинице. Перед ней стояла толпа людей, среди них хозяин в переднике и белых рукавах ожидал своих гостей. Леопольд взглянул на толпу и вдруг вздрогнул: перед ним стоял старый фогт Юмниц.

— Юмниц! Вы здесь? — воскликнул он. — Разве там случилось несчастье?

— Благодаря Богу, нет! Но предстоит что-то важное, я вас должен привести домой!

— Забрав его со службы, господин? — спросил граф, слезая с лошади. — Срок Леопольда еще не кончился. Вас послала его мать?

— Да, милостивая госпожа и господин Буссо, его старший брат. В стране сильное волнение, какого никогда не бывало!

С этими словами Юмниц подал письмо, которое Леопольд стал читать.

Граф поспешно обернулся.

— Ну что, ты должен ехать, мой юноша?

— Да, я боюсь, что должен. Будьте так милостивы, прочитайте письмо и не сердитесь, что я расстаюсь с вами.

— Нет, этого не будет, Леопольд. Расставаться и снова встречаться — участь человечества. Со мной рассталось так много хороших людей, что я привык уже к этому.

Он прочитал письмо и медленно сложил его.

— Ты должен ехать, как это ни неприятно мне! Когда ты выедешь?

— На заре!

— Хорошо! Рано на заре, это — главное! Что за человек — твой седобородый?

— Лоренц Юмниц, старый фогт. Он отлично управлял имением моего отца.

— Значит, ты очень нужен матери, если она решила послать за тобой такого человека! Следует принять его с честью. Всегда, Леопольд, поступай по правилу: не приближай к себе того, кому ты не можешь довериться, но всегда почитай его, как единоверца, хотя бы он был беднее Иова. — Граф ударил в ладоши и приказал вошедшему слуге подавать кушанья и пригласил к столу его конюшего и фогта Юмница.

Через несколько минут оба явились, слуга позади них нес вино и кушанья. При входе приглашенных лицо Мансфельда приняло необыкновенно серьезное выражение.

Когда слуги удалились, он сказал:

— Подойди ко мне, Леопольд.

Ведель весь вспыхнул и подошел к графу.

— Леопольд фон Ведель, ты как паж нес благородную службу у меня, и во всех случаях поступал очень благоразумно. Хотя срок твоей службы еще не кончился и ты не проявил себя ни в одном великом деле, но если ты не изменишь своим песням, будешь всегда помнить Оранского и события в Виттенберге — я всегда с честью и удовольствием приму тебя. Ты теперь более не юноша, а господин, который должен управлять и заботиться о других! Наверное, господин Леопольд, вы будете честно исполнять вашу благородную обязанность. На память о Мансфельде и Виттенберге и в награду за вашу честную службу, я вам дарю эту золотую цепь! Вы можете носить зеленый крестик вместе с изображением Оранского. Это — символ надежды, любезный Леопольд, на наше благополучие и скорое свидание. Не встретимся здесь, то, наверное, увидимся там, наверху! — он надел на него цепь. — Помните всегда старого Мансфельда, я же вас не забуду никогда! — Граф поднял его и поцеловал, по щекам Леопольда текли слезы. — Теперь будем пировать и весело простимся!

Маленькое общество уселось и оживленно разговаривало о разных вещах.

Граф много расспрашивал Юмница об императорском приказании, о семействе Леопольда, о штеттинских делах и вообще обо всем, что случилось в отсутствие юноши. Юмниц, хотя и был простой померанский фогт, сидевший первый раз за столом графа и сподвижника Лютера, но, тем не менее, он был старый петух, много повидавший после смерти своего господина, Курта Веделя. Он хорошо держал себя и не давал волю языку. Леопольда при вопросах графа бросало и в жар, и в холод, но он обрадовался и успокоился, когда увидел, что Юмниц очень осторожно обходит щекотливые вопросы. Подобно всем старикам, фогт много болтал о семействе Веделей, их родне, штеттинском дворе и других подобных вещах. Эти описания очень заняли графа, так как он совершенно ничего не знал о Гарце.

Было уже поздно, когда расстались собеседники. Мансфельд еще раз дружески взглянул на Леопольда, крепко сжал его руку, пригладил его роскошные белокурые волосы и отрывисто сказал:

— Прощайте, Леопольд, до свидания!

Затем граф быстро повернулся и ушел в свою спальню.

Еще едва светало, когда Леопольд и Юмниц, с двумя слугами, выезжали из Эльстерских ворот. При этом они миновали старую коллегию и тот дуб, где Лютер сжег золотую буллу. Обо всех этих достопримечательностях Леопольд сообщил фогту.

Прежде чем они повернули на север, Ведель еще раз обернулся и взглянул на Виттенберг. Налево возвышалась старая коллегия, а около нее качались верхушки ольх Мелахтона. «Прощай, город света в немецкой земле! Прощай и ты, Мансфельд, мой любимый господин!»

— Юмниц, я уеду с братом к императору, в Венгрию!

— Великий Боже, что вы говорите, господин?!

— Не говори никому об этом! Я не хочу сразу огорчить мать!

Поездка в Берлин была очень утомительна, и Леопольду очень хотелось поскорее попасть в Кремцов. Во всей Германии, особенно на севере, видно было действие императорского приказа, повсюду раздавались звуки призывных труб и собирались большие отряды. Посредством особой хитрости удалось нашим путешественникам избежать последствий и соблазнов императорских комиссаров и вербовщиков. В Берлине они вынуждены скрываться. Слуга Юмница, посланный вперед с известием о Леопольде, получил строгое приказание ничего не говорить в пути о молодом господине.

В конце мая Веделю удалось благополучно добраться до родины. Из Липпе он проехал через Фюрстензее в Блюмберг, но здесь его встретила только веселая толпа детей; Гассо и Гертруды не было дома. Фогт Гассо сообщил ему, что его господа уехали вчера в Кремцов, и Гассо выедет ему навстречу. Юноша отправился дальше и вскоре увидал родной дом.

Развевающееся желтое знамя на башне говорило о том, что его уже заметили. Брат Буссо быстрым галопом отправился к нему навстречу. Братья встретились около дуба, разбитого ударом молнии. Буссо, всегда казавшийся старше своих лет вследствие особенной серьезности, носил теперь длинные усы и бороду. Цвет его лица был желтый, с него, кажется, исчезли все следы молодости, хотя ему был только двадцать один год. Крепко обнял он и поцеловал Леопольда.

— Юмниц, отправляйтесь вперед со слугами, мы придем после. Ты, конечно, согласен с этим.

Леопольд кивнул.

— Вы, старики, помните, о чем будете говорить дома. Много-то не болтайте. — С этими словами младший Ведель сошел с лошади и взял ее под уздцы. Слуги поехали вперед.

— Останься на минутку здесь Леопольд, — сказал Буссо.

Они оба молчали, пока еще доносился топот удаляющихся лошадей.

— Именно под этим разбитым дубом я хочу рассказать тебе все, — начал мрачно Буссо. — Пять лет назад этот дуб еще зеленел и был самым прекрасным деревом в окрестностях. Сколько раз я лежал под ним, держа в своих объятиях Сидонию. Я был тогда, как в раю. Молния разбила дерево, сделала из него щепки. То же самое случилось и со мной! Взгляни вниз на Ину, там, видишь, волнуются ивы и тростник, это они шепчутся о моем позоре. Я очень рано начал наслаждаться любовью, но зато рано и закончил! Если бы мать не пустила меня на войну, Леопольд, то я бросился бы в это спокойное глубокое озеро!

— Неужели ты еще любишь проклятое создание?

— Тише, не говори об этом больше ни слова. Это болезнь моей души. Я отправляюсь на войну с надеждой, что погибну. Меня не пощадит даже милостивая Божья рука, дьявол, наверное, возьмет меня к себе!

— Это богохульство или чистое безумие, брат. Обыкновенно ищут смерти те, кого она сама избегает, но не сдобровать тому, кто беззаботно полагается на свою силу. Нужно не иметь ни рассудка, ни благочестия, чтобы таким молодым как ты, искать смерти!

— Кто же говорил тебе, что я когда-нибудь был благочестив или умен? Я потерял и то и другое, когда я сделался рабом Сидонии. Единственное спасение моей бедной души — отправиться поскорее на вечный покой. Не честолюбие, не любовь к военному ремеслу гонят меня с родины. Я мог бы получить все это, но ничего более не желаю, кроме почетной и верной смерти. Я слишком провинился, и Господь, наверное, не спасет меня! Не говори об этом. Теперь пойдем домой, чтобы не возбудить подозрения матери. Я еще кое-что скажу тебе, но ты должен строго молчать и исполнить мою просьбу. В последний раз, ради любви ко мне, исполни мое желание!

— Да, я непременно исполню его, — сказал Леопольд, сжимая протянутую руку брата.

— Ты очень заботишься обо мне, милый брат, но мое решение вовсе не так глупо, как ты думаешь. Здоровым я никогда не вернусь с войны, старый дом не увидит меня больше. Избегну смерти в этой войне — отправлюсь воином в другие страны. Разве дьявол не бушует также в Нидерландах и Франции? Всегда найдется проклятая пуля или железо, чтобы разом покончить со мной. Если же я вернусь, к моему несчастью, без руки или ноги, то ты обещай дать мне Реплин. В Кремцове я не буду жить и тогда, чтобы не беспокоить мать своими мучениями.

— Я хотел бы половину вечности мучиться с ней.

— Послезавтра я думаю ехать. Со мной едет Георг фон Борк.

— Брат Сидонии?!

— Чему же ты удивляешься? Это так естественно, мальчик. Георг приехал к отцу в Штатгарт и сделался рыцарем. Хотя юноша и изменился немного, но все-таки в нем остались следы прошлой порочной жизни. Когда я сообщил дяде о своем желании ехать в Венгрию, Георг также выпросил позволение ехать со мной. Дядя счел это путешествие очень полезным для нас обоих. Георг честолюбив и задался высокой целью, хочет прославиться в качестве воина. Авось, исполнятся наши желания?

— Неужели Сидония имеет столь большое влияние при дворе!

— Она водит там за нос герцога, принцев, их жен одним словом, весь двор.

— Эйкштедты уже в немилости при дворе?

— Из Штеттина позорно изгнали старика и его сыновей Бото и Вольдемара. Они теперь сидят в своем Клемненове.

— Они не были ни разу у матери?

— Нет. Между нами и ними все кончено. Но я полагаю, что Эйкштедты снова возвысятся. Наследный принц, после отставки, призвал к себе канцлера, дав слово опять возвысить его, когда получит управление в свои руки.

Вскоре после этого разговора они были уже перед воротами отцовского дома. Иоанна, бодрая как и прежде, немного поседела, среди остальных детей ожидала она любимого гостя. У ворот собралась также и остальная свита: тут были Захарий фон Бангус, доктор Матфей, оба бывших католических монаха, Бертольд и Фра-Гвизеппе. Раздались восторженные крики и сын бросился на грудь матери.

— Каким красивым выглядишь ты, мой милый Леопольд! Ты очень мало писал мне, а Юмниц не хочет рассказывать. Впрочем, он не утерпел и сообщил, что тебя очень любит граф Мансфельд.

Юноша обнял сестер, сказал покрасневшей Гертруде, что ее дети походят на красные яблоки, и подал руку Бертольду.

— А, благочестивый отец, я вижу, вы совершенно здоровы. Вы хорошо отъелись, и я благодарю Бога, что вы остались живы.

— Я живу отлично, господин. Но самое лучшее, что я больше не монах, а простой веселый грешник, как и остальные! Милостивая госпожа исцелила мою душу и тело, Бог воздаст ей за это. Я теперь состою в Кремцове главным стольничим и кравчим. Всякое кушанье и вино прежде всех пробую я! Надеюсь, что вы будете моим милостивым господином, как ваша матушка. Со времени ранения прошло много времени и все прошлое уже забыто!

— Непременно вы будете моим главным кравчим, Бертольд.

— Поклонись также господину Гвизеппе. Это — итальянский отец, помнишь его?

— Медик?

— Конечно. Он также очень нужен в доме.

— Все любят Бертольда за его веселый нрав, и во всей стране ни одни роды не обойдутся без господина Зеппе.

— Всякое уважение вам, доктор, — засмеялся Леопольд. — Вам наверное приходилось много возиться с ребятами моих сестер?

— Бертольд женится на нашей скотнице Лизе.

— Лизе? Ну, не велико счастье!

— Однако с тех пор Николас, сын Юмница, не имеет больше покоя в Колбетце, он сильно любил Лизу Он хочет ехать с Буссо, но я не могу его отпустить из Колбетца.

— Гм! А может быть! — задумчиво прошептал Юмниц, обращая просительные взоры на Леопольда.

Последний, едва скрывая свое сильное смущение, обратился к пастору Матфею, обнял своего старого учителя и дружески поцеловал.

— Теперь за стол дети! — засмеялась Иоанна.

— Подавайте! Бертольд уже давно звонит ножами и кружками; Леопольд, наверное, очень голоден после дальней дороги. Ты не хочешь ли переодеться в своей комнате?

— Я, матушка, отвык от удобства. Лучше так! — он снял плащ и бросил на скамью.

— Ах! — раздалось среди окружающих.

— Мой мальчик, — воскликнула Иоанна, — как ты достал эту золотую цепь и крест?! Такая большая медаль! Воистину, кроме герцога, никто в Померании не носит таких драгоценных вещей!

— Но самое лучшее, милая матушка, то, что они заслужены.

— Каким образом? Разве ты сражался?

— Сохрани Бог. Я получил это за мое хорошее поведение и искусство пения. Но так как и то, и другое я заимствовал от тебя, милая матушка, то ты и должна носить эти драгоценности во время праздников и в церкви. Своим напутствием в Колбетце ты указала мне дорогу. — Он снял цепь со своей груди и отдал ее матери.

Слезы радости явились на глазах доброй Иоанны.

— Я желала бы, чтобы ожил твой отец! Песни, принесшие тебе такие награды. Ты должен спеть нам, и я запомню их для своего утешения. Да, дети, песня, как хороший стакан вина, согревает сердце и сильно возбуждает умы!

— В силу моей должности, — провозгласил басом толстый Бертольд, — приглашаю вас к тарелкам. Рассказы и песни надо вознаградить бокалом хорошего вина, как licentia bacchea!

— Aut Sulenls! — засмеялся Матфей.

С веселыми шутками заняли свои места.

Спустя некоторое время Иоанна снова сидела со всеми детьми под старой крышей. Она с гордостью носила почетные сверкающие цепи, как будто сама получила их за свои добродетели. Обед был не особенно торжественный, но лучше обыкновенного. Сегодня вся прислуга, кроме фогта, была удалена из зала и обедала в смежной комнате. Цель, соединившая всех членов ведельской фамилии — раздел наследства — была очень важна, в это время могли присутствовать только участники в разделе и те друзья дома, опытность и советы которых могли быть полезны. После обеда тотчас же приступили к делу.

— Тебе известно, Леопольд, что задумал твой старший брат? Отговорить его нельзя. На отчаявшегося не действуют убеждения, и я вынуждена предоставить судьбу Буссо на волю Божию. Что же будет с твоим отеческим имением, домом твоих родителей?

Сухо ответил на это Буссо, не принимавший никакого участия в веселье остальных:

— Я уже сказал раз и навсегда, что, как глава семейства, я передаю имения Кремцов и Колбетц Леопольду а он уступит мне Реплин на время, если я только возвращусь. Вы все довольны этим?

— Я говорю да! За себя и моих сестер, — ответил Гассо.

Между тем Иоанна вышла из комнаты, держа в руках документ канцлера.

— Ты делаешь очень дорогой подарок, сын! Так ты возьмешь себе наследство Буссо, когда я разорву письмо?

— Непременно.

Среди наступившей тишины был слышен шелест разрываемой бумаги.

— Отец Матфей, запишите раздел наследства, как это решили сыновья, после я со всеми детьми подпишу его. Теперь выпьем за ведельскую честь и дружбу!

Налитые бокалы были осушены, и пастор начал писать.

Вошел Юмниц с лютней.

— Это отлично! — воскликнула весело Иоанна. — Теперь ты споешь нам, Леопольд, а в это время бумага будет готова.

Вечер прошел среди дружеских шуток и веселого смеха. Странным образом Иоанна меньше заботилась и печалилась об отъезде Леопольда, чем Буссо, хотя и любила более первого. Вдову сильно впечатлили почетные цепи и пламенные песни, кроме того, обыкновенная у Веделей интуиция подсказывала ей, что Леопольда ждет слава и счастливое будущее. Вот причины того, что она все меньше стала беспокоиться о любимце.

На следующий день начались приготовления, сестры и зятья дарили Леопольду и Буссо на память разные полезные вещи. Желая дать Леопольду верного слугу, Иоанна исполнила просьбу фогта Юмница и отпустила его сына Николаса, с Буссо же отправился Попрак. Для юношей были снаряжены отличные лошади, и, кроме того, каждый слуга вел за собой лошадь с припасами. Буссо захотел служить непременно в Нижней Венгрии, а Леопольд, напротив, желал быть около императора и поэтому решился отправиться в Верхнюю Венгрию.

День отъезда настал. Накануне еще вечером капитан Иоганн фон Борк привез своего сына Георга. Хотя добрый капитан удивился быстрому решению Леопольда, но после сказал: «Каждый храбрый мужчина должен раз в жизни побывать в битвах, а потом уже отдыхать остальную жизнь».

При прощании Иоанна старалась сдерживаться. Леопольду она сказала только:

— Пусть твои поступки будут так же красивы, как твои песни, а остальное все предоставь на волю Божию!

Буссо же просил мать простить ему все огорчения, которые он ей причинял.

— Венок, брошенный тобой на мою голову, когда уезжал из-за Сидонии в Штатгарт, завял так же, как и мое сердце. Я теперь с честью получу от Бога другой, — сказал Буссо, совершенно бледный.

Иоанна поцеловала его, села на окно и закрыла лицо ладонями. Она мрачно поднялась, когда послышался топот и сыновья уже выезжали из ворот.

— Что хотите, говорите, но мне кажется, что я не увижу больше Буссо. Мне и теперь кажется, что он уже мертвый лежит в степи!

В начале лета, на широкой нижневенгерской равнине, расположился главный императорский лагерь, армия состояла из ста тридцати тысяч человек.

Подошва северной цепи холмов, напротив лагеря, была покрыта кустарниками и деревьями. Отсюда растительность поднималась вверх и расползалась по ущельям. Вершины этих холмов, особенно разбросанные на них кустарники, на ночь занимались наблюдательными отрядами, из которых одни были вооружены мечами, а другие ружьями.

Лес, покрывавший подошвы холмов и служивший с этой стороны прикрытием армии, был постоянно занят сторожевыми отрядами, которые сменяли друг друга. За лесом находился прекрасный старый вяз, и около него были двое господ, очевидно, начальники отрядов. Более знатный из них, Флорин, сидевший на старой и некрасивой лошади, носил короткий плащ — отличие дворянина в императорской армии. Его лицо было очень смугло, а волосы очень черны и кудрявы. Хитрые глаза сверкали под длинными ресницами, а когда он смеялся, то видны были его прекрасные белые зубы. Его нос походил на клюв совы, сам он был худощав и небольшого роста, — все тело его было мускулисто и жилисто. Большой воротник и высокие рыцарские сапоги делали его еще худее, чем он был на самом деле.

Зато другой, дон Ефра, выглядел исполином. Опираясь на длинное копье, он качался из стороны в сторону, причем его исполинская шпага чертила землю. Крепость и сила его тела соответствовали его росту, его каштановые волосы, почти рыжая борода, закрывавшая нижнюю часть красного лица и спадавшая двумя концами на его грудь, высокая острая шапка с длинными перьями увеличивали внушительность этой фигуры. Толстая красная куртка, застегнутая только у шеи, позволяла видеть грубую рубашку, у кожаного пояса висела его шпага и торчал кинжал. Рукава куртки были с синими испанскими буфами, а того же цвета шаровары были завязаны красными бантиками. Крепкие, обшитые железом, кожаные башмаки дополняли его яркий костюм. На ремне около шеи висел сигнальный рог.

— Черт возьми! Она все еще не идет! — воскликнул дон Ефра.

— Теперь ведь время смены, дон!

— Уже она не…

— Она теперь не может проехать, иначе попадется в руки солдат, что будет ей очень неприятно.

— По крайней мере, прошло уже два часа.

— Если ты у нее сегодня все отнимешь, через неделю она непременно воротит все и прибавит к этому еще твое имущество!

— Черт возьми, каким это образом, дон?

— Я служил с ней четыре или пять раз в разных полках Испании, Италии, Нидерландах, и хорошо знаю ее. Она не только обирает трупы на поле у неприятелей — она будет ждать, когда ты умрешь, и сдерет с тебя даже последнюю рубашку. Она всегда наверняка знает, когда ты умрешь.

— Иисус, Мария и Иосиф!

Невольно оба вздрогнули и замолчали от ужаса собственного рассказа.

Между тем на вершинах было очень оживленно, поспешно и осторожно сменялись там форпосты, скрывавшиеся в ущельях. Вдруг на склоне холма показался странный всадник, вскоре он исчез за оврагом.

— Это она, — сказал Флорин. Дон Ефра опять вздрогнул.

Личность, бывшая предметом их разговора и страха, почти незаметно очутилась перед ними. Затрещали ветви, и из зелени оврага показалась женщина, подобной которой едва ли видели глаза человеческие. Ее лошадь была мала и невероятно дика. Белая, с темно-коричневыми пятнами, она походила на леопарда. Грива и хвост животного почти касались земли, лошадь была взнуздана, но повода не было, и наездница управляла этим зверем словами и пинками. Она сидела, как мужчина, на восточном седле с короткими стременами. Седло было покрыто старым ковром, и под ним находилась огромная поклажа, так что лошадка издали походила на верблюда. Несмотря на такую тяжесть, животное чувствовало себя очень легко. Оно кусало и било всякого подходящего к ней, кроме своей госпожи, так что солдаты питали уважение к этому зверю, который обладал страшными и непонятными качествами своей госпожи. Вся фигура женщины была необычна и непривлекательна.

Воин, встретивший ее в степи, непременно принял бы ее за фанатическую амазонку, сражающуюся во славу Аллаха. Коренастая, маленькая, она выглядела очень старо. Седые волосы почти скрывались под платком вроде чалмы, этот платок, сделанный из старой шали, оканчивался сзади покрывалом, украшенным пучком перьев ворона. Она была одета в грубую и грязную рубашку, на которую было наброшено серое сукно, наподобие мексиканского «пончо». Мясистые руки ее были совершенно голы, а ноги закрывались красными шароварами, заправленными в венгерские полусапожки. Вместо верхнего платья на ней был надет сюртук, концы которого были заткнуты за кожаный пояс. Таким образом, движения Десдихады были совершенно свободны. Полы сюртука служили огромным мешком, где она скрывала плоды своего позорного, но выгодного ремесла. Кривая турецкая сабля, нож за поясом и легкое метательное копье служили ей защитой. Кожа ее лица была так смугла, что ее можно было принять за негритянку, но нос, форма маленького рта и узкие глаза раскрывали в ней женщину азиатского происхождения. Несмотря на то, что она не была привлекательна, многие женихи прежде добивались ее любви. Чуждая всякой женственности, она походила на бесчеловечных индианок, которые сопровождают своих мужей на войну и напиваются до опьянения.

Десдихада, которую солдаты называли просто Хада, ехала так скоро, что вынуждена была объехать кругом Флорина и капитана, чтобы остановить лошадь. Она тотчас же начала говорить с доном на иностранном языке. Хада, должно быть, видела что-то по ту сторону холма, так как жестами постоянно указывала туда. Капитан отвечал ей восклицаниями, глаза его сверкали. Но постепенно ее рассказ так напугал дона, что голова его упала на грудь, и он стал в чем-то клясться наезднице, чтобы не распалять ее гнев. После разговора Хада поехала назад к лагерю, где через несколько минут и скрылась за палатками.

— Уж не заклинала ли она дьявола? — начал длинный Флорин. — Вы, как мертвец, сидите на лошади!

— Действительно, поразительно, мой друг. Однако у меня нет времени для болтовни. Хада отправилась смотреть поле, где вчера сарацины убили шесть человек, ехавших к нам.

— Не думает ли она найти что-нибудь на них?

— Может быть. Когда она ехала сюда, то заметила толстого и богатого господина в бархатном платье с одним слугой Он едет сюда как будто на самое легкое дело.

— Только двое? Неощипанные? Добыча для нас!!

— Они через четверть часа будут в ущелье.

— Мы отберем у них то, что оставили турки. Потом бросим их к шести убитым, и вся вина падет на язычников!

— Так же думал и я! Но Хада угрожала, что я паду при первом же сражении, если мы ограбим их.

— Ну, вот еще! Я не боюсь черного сатанинского тела! Ну, пополам, или я один!

— Я вышибу тогда твои мозги из головы!

— Тише!

— Ну, это будет трудновато сделать, дон!

— Едва ли. — Капитан сжал кулак и сделал угрожающий жест. — Слышишь? Ха, ха, это они едут! Итак, на равные части!

— Понятно. Скорее займите ущелье, чтобы не пронюхал кто-нибудь из наших.

— Довольно! — Флорин с копьем на плече бросился в кустарник, тихо протрубил в рог и скрылся в овраге. Около него собрались его люди.

Через несколько минут на вершине холма показались Леопольд фон Ведель и Николас Юмниц. Громко и весело приветствовал юноша императорский лагерь, как будто совершил самую веселую поездку и достиг желанной цели.

— Богатый, глупый дьявол с севера ха, ха! — Дон вонзил шпоры в бока своей кобылы и из ущелья стал подниматься наверх.

Только со своей необыкновенной наивностью Леопольд мог рискнуть ехать в такое время в лагерь. Наш герой играл хорошо на лютне, под начальством Мансфельда узнал немного свет и людей, отлично управлял копьем и мечом, Николас же был отличным скотоводом и земледельцем. Но оба они не имели ни малейшего понятия ни о военном искусстве, ни о неприятелях, ни о стране, по которой они теперь проезжали. До венгерской границы им ехать было очень хорошо в сопровождении Буссо, Георга Борка и их слуг. Немало удивился и обрадовался Леопольд, что Буссо чем дальше отъезжал от Кремцова, становился все веселее и разговорчивее. Он не говорил больше о Сидонии и смерти, а казался пылким воином, желающим приобрести славу в войне с неверными.

В Вааге Леопольд расстался с ним. Впрочем, брат познакомил его с двумя шлезвигскими рыцарями, ехавшими также на службу в Верхнюю Венгрию. Через несколько дней они встретили летучий отряд рыцарей, начальник которых оказался знакомым шлезвигцам. Они остались в его отряде и уговаривали также Веделя, но он желал служить непременно в императорском лагере и отправился дальше один с Юмницем. Последние спутники советовали Леопольду примкнуть к какому-нибудь большому отряду рыцарей, но Леопольд свято верил в свою звезду и, несмотря на свои двадцать с лишним лет, он был беззаботен, как ребенок.

Старые негодяи стали смеяться над ним, считая его дурачком. Выходки мошенников и желание ограбить его очень беспокоили Леопольда. Вступить с ними в бой было бы безумством, и он ехал с ними до ночлега.

Ночью Ведель тихонько уехал от грубых товарищей. К сожалению, он оставил их не вовремя, они ему вскоре были бы полезны. Когда он переезжал через дунайский мост у Ганьо, ему сказали, что при хорошей езде он уже через двадцать четыре часа будет в императорском лагере. Леопольд сильно обрадовался, счел себя уже в самом лагере, ему казалось, что опасностей больше нет. К счастью, он последовал совету офицера сторожевого отряда — не останавливаться в деревушке и в лесу, а лучше переночевать в открытой степи. При этом один должен был бодрствовать, пока спит другой. В спешке Ведель не спросил об основании подобного предупреждения и совета, но, тем не менее, счел это необходимой предосторожностью. Действительно, только счастье выручило Леопольда, проезжай он днем раньше, он непременно вместе с шестью рыцарями попался бы в руки турецкого летучего отряда. Наконец, перед померанскими всадниками открылся целый город палаток и повозок, оба они, и Ведель и Николас, спутник Леопольда, с радостью рассматривали это необыкновенное зрелище, предчувствие не подсказало им о предстоящей опасности. Но на этот раз юноши были гораздо серьезнее и благоразумнее. Расскажем причину этого.

— Всадник поднимается к нам, господин — шепнул Николас. — По всей вероятности, начальник или капитан.

— Наверное! — ответил Леопольд, рассматривая уже подъехавшего дона. Он остановил лошадь.

Дон Ефра с видом знатока осмотрел коней и рыцаря.

— Ну, — шепнул он, — лакомый кусочек для меня, если действительно их карманы полны. Я обшарю их несмотря на предостережение того дьявола. Проклятая женщина! Впрочем, что я забочусь о ней, юноша сам хочет расплатиться за свое учение.

Переменивши выражение лица, он подъехал к Леопольду и важно снял шляпу.

— В самом деле, господин, я не знаю, порицать вас или удивляться, что вы решились приехать один.

Леопольд ответил на поклон вопросом.

— Чему же удивляться, если люди идут на помощь императору? На расстоянии нескольких часов отсюда идут еще несколько сотен.

— В самом деле? Я желал бы для вашего счастья, чтобы вы шли с ними. Однако, сомнительно, не придется ли им даром пройти этот путь.

— Даром?!

— Наши полки переполнены. Мы не знаем, куда поместить весь народ.

— Для меня сделают исключение отвечал прибывший — Я — Леопольд фон Ведель хозяин Кремцова, Реплина и Колбетца в Померании. Содержать себя я буду сам.

— Без сомнения, господин Ведель, везде примут с почетом такого знаменитого, благородного рыцаря и верного вассала. Я очень рад приветствовать вас первым! Позвольте мне представиться вам, вы видите перед собою дона Ефра де Оедо, капитана Guarda del canalluda его императорского величества, другими словами, мне вверено управление пешей императорской стражей для наблюдения за врагом.

— Как жаль, дон! Вы видите, что я не пеший страж.

— Естественно! Но это не страшно! Я с удовольствием дам вам место лейтенанта у себя. По крайней мере, сегодня вы доставите мне честь быть моим гостем?

— С удовольствием, господин дон или капитан — Леопольд подал ему руку — Кажется, уже поздно являться сегодня к фельдмаршалу для занесения меня в служебный список?

— Не раньше десяти часов утра! Вечером здесь не занимается никто делом, а только веселятся и пируют в ожидании великой битвы.

— Разве уже скоро будет бой?

— Да поговаривают. Вот почему те сотни и идут напрасно, они, наверное, погибнут. Я очень удивился, когда вы явились живым.

— Объясните мне это.

— Вы — дитя счастья, считать себя вашим другом — значит, быть счастливым. Вчера по эту сторону Дуная летучий отряд турок убил шесть храбрых рыцарей, едущих к нам, и головы их взяли с собой. Вы проезжали мимо тех кустарников, где лежат их тела. Радуйтесь, что не лежите вместе с ними!

Этот рассказ заставил Леопольда вздрогнуть.

— Разве уже дерутся по эту сторону Дуная?

— Да отчасти. Здесь мы находимся между неприятельскими укреплениями. На северо-западе отсюда лежит Рааб на востоке Домис, а дальше Буда-Пешт и Вейссенбург — очень сильные крепости где развевается знамя полумесяца только Коморн принадлежит императору Турки все еще не нападают на нас войско императора, силы христианской веры и ее храбрых исповедников держат в страхе неверных — дон произнес последние слова с особенным чувством наклонился и совершил крестное знамение. Леопольд с уважением обнажил голову.

— Позвольте, — сказал потом дон, — позвать кого-нибудь, чтобы распорядиться об обеде. — Он тихонько свистнул, и из кустов вышел вооруженный человек. — Спеши скорее на мою квартиру, Царник. Скажи, что я веду знатного гостя слугу и двух лошадей. Пусть Катя пригласит нашего начальника и смотри чтобы черный дракон не беспокоил нас.

Солдат махнул копьем и скрылся в овраге.

— Вы не немец, господин капитан, а этот человек без сомнения поляк. Разве много иностранцев служит в войске?

— Вы здесь увидите все народы и услышите все языки Европы. Ненависть к туркам и верность императору соединила всех, Я — испанец господин и сражался уже под знаменем императора в Италии, Франции и Нидерландах. — Дон углубился в рассказы о своих военных похождениях. Леопольд слушал его с удовольствием, как и следует новичку в военном деле, который может извлечь пользу из рассказов опытного товарища. Беседуя, они доехали до близлежащей части лагеря, той части, которую называли военным обозом. Солнце уже клонилось к закату, и красные лучи его составляли громадный контраст с дымящимися лагерными огнями. Около палаток ложилась тень. Дон ехал очень скоро, и Леопольду не удалось полюбоваться великолепным солнечным закатом и удовлетворить свое любопытство относительно расположения лагеря. Наконец они остановились перед большой палаткой под двумя старыми дубами. Передняя часть полотна была отброшена, и в палатке виднелся уже исправный Царник, и другие солдаты ожидали приехавших.

Они сошли с лошадей.

— Позаботьтесь о лошадях знатного иностранца, — приказал Ефра, — и не позволяйте ничего делать его слуге.

Николас Юмниц с двумя лошадьми последовал за поляком, который впереди вел лошадь капитана. Леопольд же с испанцем и другими офицерами вошел в палатку. Внутри полотняный дом освещался несколькими факелами, укрепленными на деревянных столах. За накрытым столом сидел довольно полный господин в высокой белой шапке, на нем была испанская куртка, шаровары и плащ темно-красного цвета. Цепь чиновника на шее и маленькая командорская палка, обитая серебром, показывали в нем начальника или высшего чиновника. По его лицу можно было заключить, что он сильный поклонник бога Бахуса, красное лицо представляло контраст с поседевшей бородой и белыми густыми бровями.

— Отлично, Оедо, — воскликнул он. — Кто это с вами?

— Дворянин с севера, мой начальник. Господин Леопольд фон Ведель, наследник трех больших родовых имений в Померании! Он думает вступить в рыцари! А вам, — обратился он к Веделю, — рекомендую главнокомандующего нашим лагерем, высокоблагородного генерала Фейта фон Мюмингена!

— Ну, без церемоний! — красный довольно милостиво потряс руку Веделя. — Мы на войне с товарищами обращаемся без всяких церемоний. Вы устали и голодны, дон, прикажите подавать кушанья, и мы поздравим господина Веделя со вступлением на императорскую службу. — Генерал указал Леопольду место около себя, и все общество заняло места и приветствовало нового рыцаря звоном стаканов. В это время вошел Флорин, сделал тихо донесение капитану и уселся также за стол. Дон сел недалеко от Леопольда и оставил между собой и им место, как будто ожидая кого-то. Действительно, через несколько минут явилась женщина и села между ними.

— Это — Катерина, господин Ведель, — сказал Оедо, — незаменимый товарищ в наших опасных делах, прекрасная собеседница в свободное время и наша любимая хозяйка. Вам понравится ее веселое общество.

Леопольд поклонился Скоро все занялись тарелками и бокалами Леопольд не был особенно удивлен встретив здесь женщину, как будто он хорошо знал военные обычаи того времени, когда каждый офицер возил при себе женщину.

Кате было около двадцати лет, она была отлично сложена, гибкий стан и черты лица были красивые, но что-то напоминало Сидонию фон Борк: взгляд ее черных глаз постоянно менялся и был, то слишком вызывающий, то необыкновенно хитрый.

Одежда этой дамы была поразительна и не свойственна женскому полу. Темно-зеленое платье было так коротко, что виднелись не только венгерские полусапожки, но даже полные икры в белых чулках, сверху платья она носила мужской сюртук с желтыми испанскими рукавами, обшитый красным шелком и серебряными галунами. Шарф из такой же материи охватывал талию и с правой стороны имел кожаный карман, как обыкновенно носили хозяйки того времени. Распущенные роскошные черные волосы покрывались шапочкой из темного волнистого меха. Широкая красная лента опоясывала шапку, у которой впереди были пришиты три или четыре длинных пестрых пера. Катя была не только эффектна, но обращение ее было несравненно свободнее того, которое Ведель привык встречать у женщин. На самом же деле поведение Кати не имело ничего предосудительного в себе, тем более, что его соседка умела хорошо маскировать свои женские капризы. Тон собрания был шутливый и дружеский. Рассказы дона и сознание того, что он спасся от смерти и находится теперь в лагере, сильно подействовали на Леопольда, он был очень доволен и доверчивее обыкновенного стал относиться к людям. Катя весело поздравила его и осушила бокал за будущую военную славу. Все присутствующие, а особенно Леопольд ели с большим аппетитом, а потому во время обеда разговор не вязался. Когда удовлетворили голод, быстро наливались и опустошались бокалы шипучего венгерского.

Испанец не мог забыть о Хаде и спросил, не знает ли кто, где теперь безумная старуха?

— Далеко на востоке, у Датиса, — отвечала Катя. — Она сказала Царнику, что не воротится раньше трех часов.

— Больше вина сюда, Эльрих! — закричал красный. — Уберите стол, а то поплясать негде!

— Поляк еще у лошадей? Позаботьтесь накормить слугу иноземного господина!

Катя шутя чокнулась с Леопольдом, и он спросил ее:

— Долго ли вы находитесь в военном лагере?

— Шесть или восемь лет, господин, постоянно с нашим веселым полком и любезным доном. В странах многих монархов перебывала я и видела частые перемены военного счастья. Ба, да это, кажется, игра! — Она опустила руку в карман и вытащила полдюжины костей. — Бросим мы равное число — побеждаем, бросим мало — приходится в крови лежать на поле, и неприятель топчет нас своими лошадьми!

— Да, да, — вздохнул, улыбаясь, фон Мюминген. — Она говорит справедливо! Что есть у нас? Кроме нескольких веселых часов среди приятелей, вечная нужда в жизни и кровавая работа. Наше сословие было бы самое жалкое, если бы солдаты не получали добычи и славы. Завоевание добычи и славы — чистая игра в кости, а все-таки, господин, постоянно с новым особенным удовольствием предаешься риску, возбуждению, надеждам на выигрыш и проигрыш. Мы походим на любовников, для которых наслаждения всегда новы и приятны! Вы, наверное, ничего не знаете об этом, молодой человек?

— О войне — нет, генерал, а об игре в кости — да!

— Каково, вы разве любите играть в кости? — засмеялась Катя.

— Этого не могу сказать. Я только видел эту игру. Костями очень усердно занимаются при дворе герцога Иоганна Кюстринского и при других царствующих домах.

— А если никогда не пробовали, друг, — воскликнул испанец, — поистине мало же вы знаете о ней! Не хочешь ли, Катя, сыграть со мной на четыре каролина?

— И я поддержу! — воскликнул Мюминген.

Катя собрала кости и положила в карман.

— У меня нет денег! Я поиграю, когда добыча первого сражения будет разделена.

— Я вам дам четыре каролина, — вмешался Леопольд, — рискните на мое счастье?

— С условием, что половина выигрыша будет ваша, и вы мне не дадите больше, когда я потеряю эти четыре желтые птицы. Товарищи должны поступать по-дружески?

— Хорошо, Катя, — засмеялся Ведель, — согласен на ваше условие. — С этими словами он вынул довольно толстый мешок денег и положил на руку Кате четыре золотые монеты.

— Эй, кто еще держит? Четыре против четырех?

— Я, — отвечал длинный Флорин.

— Я! Я! — послышалось со всех сторон. Всякий вынул свои кости, ставил четыре каролина или равное количество серебра. Перед игрой выпили еще по стакану венгерского.

Леопольд не особенно любил такое провождение времени, но сейчас он не был против него.

При померанских дворах не было в обычаях этой игры, но при немецких — играли в кости очень часто. Даже серьезный Мансфельд не отказывался и, из вежливости к хозяину, иногда играл в кости. Леопольд не видел ничего предосудительного в деле, которым занимались высокие господа.

— Давайте восемь, господин, — воскликнула весело Катя, приготовившись бросать. — Я у них очищу карманы-то!

— Ну, это мы еще посмотрим, моя милая! — возразил Флорин! — Ты еще никогда не выигрывала!

— Ба! Я играю на деньги господина фон Веделя: они счастливы. Ну, на счастье! — Она бросила.

— Шесть раз шесть! Черт возьми, она выиграла! — воскликнул Оедо. — Отлично!

Катя собрала выигрыш.

— Ха, ха, восемьдесят золотых монет! Половина ваша, господин!

Ловко и скоро разделила она деньги и поставила снова четыре монеты. Другие последовали ее примеру.

— Теперь я бросаю! — заметил Оедо. — Не всегда тебе будет улыбаться счастье!

Игра началась снова. Леопольд, хотя не играл сам, следил с большим вниманием. Оедо бросил двадцать четыре, остальные меньше, больше всех, именно двадцать шесть, оказалось у Мюмингена.

— Бросайте теперь, господин! — обратилась Катя к Леопольду.

— Нет, нет! Я не умею, бросайте вы!

— Ну, хорошо! Тридцать! Я беру опять.

— Все святые, — воскликнул красный. — Уж не желает ли она остричь нас догола!

— Ведь ты, Катя, можешь платье обшить золотом!

— Не надо, господин! — возразила она. — С меня довольно и этого, полноте шутить-то! Мне турки скоро доставят платье. Ставлю сорок каролинов против четырех.

— Черт возьми, да она делается благородной! — удивился дон Ефра. — Господин Ведель, она приняла от вас не только деньги, но и ваше дворянство.

— Ну, и я для шутки поставлю четыре монеты, — засмеялся младший сын Иоанны.

Кругом зазвенели кости: четыре, десять, двенадцать и т. д. Больше тридцати двух никто не бросил. Дошла очередь до Леопольда.

— Возьмите мои кости, у вас нет своих, — сказала Катя.

Он бросил тридцать шесть.

— Он выиграл! — воскликнули все.

— Господин, вы выигрываете не только в опасности, но также и в игре! — воскликнул живо Флорин.

— Недостает еще одного, чтобы вы были счастливы в любви и славе, тогда никто не сравнится с вами!

Это замечание было неприятно Леопольду, оно напоминало ему о несчастной любви. Ведель, как человек богатый, не хотел отнимать денег у людей, по-видимому, живших только на одно жалование. Он сказал:

— Я играю не для выигрыша, лейтенант, но как вежливый гость дона Оедо. Вот весь мой выигрыш восемьдесят каролинов прежних и сто двадцать теперешних! Я покажу вам, как отвернется от меня счастье! Двести против четырех.

— Все святые, — сказал Оедо. — Это графская игра. Если бы не обидел этим вас, то я прекратил бы ее. Вам начинать, лейтенант.

Игра становилась интересной, азарт появился на лицах всех. Катя ушла за стул Флорина. Он бросил пятнадцать. Кругом раздался радостный смех. Некоторые бросили немного больше, а другие меньше. Двадцать пять было самое большое число.

— Генерал, — обратилась Катя к Мюмингену, — если вы бросите немного, счастье останется верным господину Веделю.

Генерал бросил — тридцать шесть.

— Самое большое число! — Оедо запрыгал.

— Вы можете теперь бросить только ровное число, и вам обоим придется переигрывать.

Сильно бросил Леопольд — двадцать.

— Проиграно, — засмеялся Мюминген. — Теперь мое.

Весь выигрыш Леопольда он загреб себе. Ведель не говорил, лицо его раскраснелось, и он залпом осушил стакан вина.

— Начнем опять ставить четыре против четырех, — сказал Оедо. — Игра слишком напряженна и дорога. Мы так скоро очистим карманы.

— Вы можете играть, господа, как хотите, — возразил Мюминген. — Ставьте по четыре, а я должен нашему гостю и новому товарищу тройную ставку, как говорят итальянцы. Не желаете ли поставить двести каролинов против моих двухсот?

— Ого, генерал! — Оедо подпрыгнул. — Как рыцарь я ставлю ту же сумму. Согласны, господин Ведель?

— Конечно! — воскликнул возбужденный Леопольд. — Я никогда не отступаю.

— Вот это накал! — закричал Флорин. — Стоит шестьсот восемьдесят каролинов! Кто возьмет этот жирный кусок?

Леопольд поспешно вынул мешок с деньгами и отсчитал двести золотых. Влияние выпитого вина, новая, доселе неизвестная ему прелесть игры, презрение к деньгам, гордое желание показать свое положение, — все это вместе заставило его броситься в игру, последствия которой трудно было предугадать.

На этот раз Леопольд проиграл Оедо, но не остановился на этом. Он поставил еще и снова проиграл, желание воротить проигрыш возросло у него до мучения! Достойный сожаления в эту минуту, он продолжал играть, пока через полчаса не лишился всех денег и обеих лошадей.

— У меня нет ничего больше! — Леопольд встал, покачиваясь, и схватил себя за голову, кругом все завертелось.

— Perdida! — засмеялся Оедо, не в состоянии больше удержаться, — померанский дурак обобран!

Взрыв смеха и восклицаний последовал за словами испанца. Леопольд выпрямился и побледнел, — эта насмешка сразу отрезвила его.

— Что вы осмеливаетесь говорить? Вы обобрали дурака из Померании? Вы, значит, ложью и мошенничеством отняли мое имущество. После этого вы не солдаты, а подлецы! Я сейчас вырву у тебя мои деньги, несчастный! — Он вытащил шпагу.

Последовал общий взрыв ярости. Кругом обнажили шпаги, и Ведель сделался бы непременно жертвой своего безрассудства, но его спасла женщина, пробравшаяся среди сражающихся и прикрывшая его своим телом. То была Десдихада, черная наездница.

— Что здесь случилось? — воскликнула она решительно. — Вы отобрали у него все в игре, я это вижу! Но вы, Оедо, расставили ему западню!

— Безумная, старая ведьма! — прошептал Мюминген. — Он сам согласился играть. Кто же его просил мешаться в наше дело?

— О да, вы постоянно так заманиваете. Оедо, я требую, чтобы вы возвратили господину все его деньги. Все деньги. Вам ведь известно, что я могу не только быть хорошей, но также и беспощадной. Деньги сюда, я говорю!

— Ни одного талера, пока я жив! — отвечал Оедо. — Слушай, он сам проиграл все свое имущество.

— Ну, хорошо! Мне жаль вас, господин, — обратилась Хада к Леопольду. — Идите отсюда. Благородный человек не должен оставаться среди мошенников и всякого сброда, от которого бежит даже слуга.

— Попридержи свой язык, проклятое сатанинское мясо! — загремел Мюминген и ударил палкой по столу.

— Как ты смеешь говорить это, несчастное творение, — прошипел Оедо. — Смеешь ли ты позорить мою благородную кровь за долголетнее доверие к тебе!

— Ха, ха, твоя благородная кровь, Ефраим! Не хочешь ли, я назову твое испанское родовое дерево?

Оедо взбесился.

— Однако довольно о пустяках. Успокойтесь, добрый господин Ведель. Что же это, Хада, ты так человечно относишься к нему? Ха, ха, мы ограбили высокомерного дурака, и он теперь не может быть рыцарем и даже пешим воином. Она справедлива, добрый померанец, вы попали в среду мошенников, деньги же ваши проиграли, хо, хо, профосу и палачу. — При этом он указал на красного. Сами же вы останетесь также у нас, мы обыкновенно так вербуем новых мошенников, мой милейший осел. Тебе же, старуха, очень благодарен за рекрута.

— Лучше бы я погиб! — воскликнул Леопольд от ужаса, прижимая руки к лицу.

Раздался дикий взрыв смеха.

— Стоит мне захотеть, и я сегодня же отомщу вам, Оедо, и даже вам, профос. Я знаю всю твою позорную жизнь, Ефраим. Ты скоро узнаешь, почему я прежде была привязана к тебе.

— Ну, молчи, старая ворона!

— Хорошо! — Она вынула из полы старого сюртука кожаный кошель и угрожающе бросила его на стол. — Вот твои сокровища, которые хранились у меня, а здесь, — она вынула мешок, — тысяча крон. Хочешь их взять за этого господина?

— За Леопольда? — захохотал дон. — Бери его тотчас же, ведьма. Осел не стоит тысячи крон, поэтому я прибавляю тебе и его слугу. Но лошадей я не отдам, он их проиграл!

— Я их и не требую. Не вешайте головы, молодой человек. Я приведу вас к людям, достойным вас. — Она взяла руку Веделя. — Тебе же, Ефраим, — она сделала угрожающий жест против Оедо, — говорю на прощание: конец как Манассии и его жены в Сарагоссе!

— Бог Авраама! Иисус Мария! — воскликнул апокрифический дон и стал отмахиваться руками от ужасного воспоминания, которое в виде призрака показалось перед его глазами.

Леопольд оставил этот вертеп в состоянии, среднем между отупением и удивлением. Таинственная женщина увлекла его.

Женщина, спасшая нашего героя в таком беспомощном положении, поспешно тащила его из этой части лагеря. Леопольд совершенно ничего не видел среди темноты и дыма лагерных костров, пораженный неожиданным событием, невольно шагал он за спутницей к тому месту, где стояли бывшие его лошади. Около них находился поляк, а недалеко от него на сене сидел печальный Николас Юмниц. Снова проснулся в Леопольде стыд за легкомысленный поступок при виде своего прекрасного коня.

— Бедное животное, — простонал он, — каким жалким образом мы расстаемся с тобой! — юноша потрепал лошадь и поцеловал ее в морду. — Безумный, я проиграл своего любимого коня!

— Раскаяние ваше пришло слишком поздно, молодой господин, — заметила ему старуха. — Позовите слугу и перейдем скорее через подъемный мост, пока его не сняли.

— Идем, Николас. А ранец также проигран?

— Единственное, что я спас от мошенников. — С этими словами Юмниц вытащил ранец из-под сена.

— Благодарение Богу!

— Идите же! — воскликнула нетерпеливо старуха. — Aya, Carrannon! — Она схватила и потащила Леопольда вперед. За ними следовал с ранцем на плечах Юмниц, а навьюченный клеппер бежал, как собачонка, около Хады.

Не успели они сделать несколько шагов, как их догнал Царник.

— Вы больше не придете к нам, Хада?

— К тебе — да, Царник, но больше ни к кому! Каждый вечер за полчаса до поднятия моста будь у моста и делай так, как ты клялся!

С несвойственной быстротой бросилась она бежать среди темных палаток к высокому валу, защищенному испанскими рыцарями; та насыпь отделяла главный лагерь от военного обоза. На нее вел маленький подъемный мост, у которого стоял фельдфебель с восемью солдатами.

— К счастью, — прошептала Десдихада, — мы еще не пропали!

Не теряя минуты, выбежала она на мост.

— Откуда так поздно? — закричал фельдфебель. — Пропуск давно бы кончился, если бы лейтенант Голкер не отправился в обход.

Десдихада подошла к говорящему.

— Это я, Югаль, добрый вечер!

Солдат почтительно приложил руку к козырьку.

— Вы, матушка, постоянно бодры, а другие давно уже спят. Скоро ли начнется дело?

— Скорее, чем вы думаете. Слушайте, друг, — с этими словами она положила ему денег в руку. — Каждый вечер до поднятия моста будет сюда заходить поляк из военного обоза, имя его Царник. Мне нужно с ним встретиться касательно тайной императорской службы!

— Конечно, вы можете говорить с Царником, матушка. Они пошли дальше. Хада выпустила руку Леопольда и сказала;

— Забудьте то, чего уже нельзя изменить. Неопытность, соблазн и страсть завлекли вас в положение, послужившее погибелью для многих хороших людей. Вы еще здесь неопытны и не можете жить сами по себе — не хотите ли довериться мне?

— Наверное, ваша опытность не приведет меня вновь в такое положение, в какое я попал по своей глупости! — со вздохом доверился он своей покровительнице.

Хада, естественно, заслужила его доверие, спасши беднягу от смертельного позора. Юноша пытался лучше рассмотреть эту женщину, но из-за темноты не мог. Он знал только, что это старая, черная женщина в ободранном платье. Его усталость, после всего случившегося, мешала ему продолжать разговор с ней, и молча дошли они до угла лагеря, границы внешнего вала. Перед ними стояли высокие деревянные бараки, окружавшие какой-то двор, вокруг бараков ходили часовые с развевающимися султанами. Старуха подошла к низкой двери, пошепталась со сторожем и постучала.

Через минуту дверь отворилась. Она передала вышедшему слуге приказание на иностранном языке, позвала свою лошадь и пригласила Веделя:

— Входите с вашим слугой. Спокойной ночи!

Сама Хада с лошадью пошла вперед и скрылась в глубине двора. Они прошли узкий коридор, потом слуга отворил дверь и указал им освещенную комнату. Комната освещалась металлическими лампами, висевшими на стенах. Прекрасные ковры покрывали стены, а стулья и постель были обиты шелковой материей, на полу также лежали чистые циновки. К ним скоро вышел старик с седой бородой, лысая голова которого была покрыта желтой гладкой шапкой. Длинный черный шелковый сюртук с широкими рукавами и широкая темно-синяя шаль, покрывавшая плечи, составляли его несложный костюм. С первого же взгляда Леопольд понял, что он у евреев.

— Будьте благословенны во имя Божье, пусть Он явит свое милосердие к вашей беззащитной молодости! Это ваша комната, господин, а рядом — для вашего слуги. Вы будете совершенно безопасны, пока находитесь под нашей защитой, кроме того, теперь вы можете также возвыситься, так как перед вами стоит Мозес Эбенезер, придворный еврей и поставщик его императорского величества. Если вы доверяетесь мне, то я могу вас определить на обыкновенную службу в самый почетный полк. Завтра к полудню вы скажите свое звание и покажите для доказательства свои бумаги.

— Мое имя — Леопольд фон Ведель, наследник Кремцова в Померании, я второй и младший сын Курта Веделя. Не сомневайтесь поэтому, в том, что моя мать щедро наградит вас за всю доброту, какую вы окажете мне. Открой ранец, Николас, и вынь бумаги, написанные матерью и господином фон Борком, герцогским начальником Штатгарта.

Юмниц достал документы.

Еврей взял запечатанный пергамент.

— Хорошо, устраивайтесь поудобнее, благородный господин. Симон принесет вам ужин. Засните с мыслью о вашем Боге и отечестве, и завтра встанете человеком, желающем храбрыми делами загладить сделанную глупость, — Он поднял настенный ковер и исчез за ним.

Леопольд сел на стул перед низким столом, положил голову на руки и предался глубоким и невеселым размышлениям.

Но они вскоре были прерваны Юмницем.

— Да, господин, — начал он удивленно, — несмотря на все потери, вы все-таки дитя счастья и чудес, а иначе, после сегодняшнего дня, моя бедная голова навсегда бы отправилась к черту!

— Дитя счастья? Я? — Леопольд горько засмеялся.

— Смейтесь сколько хотите. Я думаю, здесь гораздо лучше, чем убитому валяться в степи.

— Это ложь, которую мне наплел подлец Оедо, чтобы потешиться над моей глупостью!

— Нет, вовсе не ложь, господин. Эта черная женщина, спасшая нас, ездила сегодня вечером через холм к телам убитых и в это время заметила нас. Она сказала Оедо и…

— И привела нас в западню? Будь проклята за это!

— Вовсе она ничего такого и не думала. Без ее ведома собачий сын дон со своими товарищами обчистил нас так же, как вчера турки тех шестерых убитых. Если она не могла спасти ваши деньги, потому что вы сами неразумно проиграли их, то спасла большее — вашу жизнь!

— Верно, и я неблагодарный дурак! Кроме того, она за тысячу гульденов выкупила меня у мошенников. От кого узнал ты об этой женщине?

— От поляка, который караулил лошадей. Он говорил, что дон и старуха — испанцы. Царник видел их еще в Нидерландах. Старуха очень богата, кроме того, она страшная колдунья, никто не решается перейти ее дорогу, так что она сильнее целой шайки. Хада имеет вес у больших господ и может погубить, кого захочет. Если бы ваша голова не была занята горем, то вы увидели бы, с каким уважением к ней относятся все солдаты, и сами осознали бы, что нужно очень уважать старуху, чтобы спасти нас от гибели.

Леопольд старался слушать рассказ, но усталость брала свое, и он вовсе не был способен поддерживать разговор. Наконец явился еврейский слуга с большим серебряным подносом, на котором находились хлеб, холодная дичь, вода и вино. Нужда уравнивает людей, господин и слуга сели за один стол и принялись с жадностью уничтожать съестное.

После ужина усталость одолела их возбуждение, и они уснули крепким сном.

— Мы, должно быть, напились макового соку, господин! Слышите ли, стучат в дверь? — с этими словами на другой день вскочил Юмниц с постели и отпер дверь, в которую стучали все сильнее и сильнее.

С трудом поднялся Леопольд, когда Николас впустил того же слугу. Он принес завтрак и принадлежности для утреннего туалета, необходимые даже для военных.

— Вы получили место в императорском войске, — сказал слуга Симон, — в десять часов я вас отведу к вашему начальнику. Раньше этого с вами хочет говорить женщина.

— Пустите старуху, когда я оденусь. Она имеет право, на мое доверие, и, прежде чем решиться на что-нибудь, я должен посоветоваться с ней.

Господин и слуга уничтожили завтрак и приняли надлежащий вид, чтобы в назначенное время явиться к начальнику. Потом Леопольд велел пустить старуху.

Велико было его удивление, когда вместо вчерашней страшной и оборванной старухи, вошла другая женщина, вовсе не похожая не его спасительницу. Она также была невысокого роста, темный цвет кожи, сверкающие глаза и черты прекрасного молодого лица выдавали в ней дочь Юга. Она представляла громадный контраст со старухой. Ее лицо, черные, как смоль, волосы, бюст, полные руки — все это дышало молодостью. Ей нельзя было дать более двадцати четырех лет. Одета эта женщина была великолепно, во вкусе мавританки. Белая шелковая юбка закрывала богато обшитые туфли из красного сафьяна, из розового атласа жилет охватывал талию и нижнюю часть груди, выше его желтая рубашка была усеяна маленькими цветочками и оканчивалась галстуком, на котором сверкали драгоценные камни. Род кафтана с широкими рукавами, персидская шаль на плечах и бархатная шапочка с жемчугом и драгоценными камнями дополняли ее костюм. Леопольд еще ни разу не видал таких красивых и драгоценных одежд.

— Извините, — начала она ласково, — что я являюсь к вам вместо старухи, она возложила на нас заботу о вас. Я — Сара, дочь Эбенезера!

При первых словах гостьи удивленный юноша чуть не соскочил с места, он готов был поклясться, что это тот же голос, который он слышал вчера у старухи.

Мгновенная, не свойственная уроженцам Юга краска покрыла лицо говорящей, что еще более укрепило подозрение Леопольда. Он хотел что-то спросить ее, но она его остановила:

— Не прерывайте меня, господин. Теперь не время вам заниматься другими делами. Я знаю, вы хотите сказать о бедной старухе, которую милосердный Бог послал вам в защитницы. После вчерашнего несчастья эта старуха не хочет разлучаться с вами, если вы не отказываетесь от благодарности, которую всякий дворянин и христианин обязан воздавать даже самому ничтожному человеку за его услуги…

— Она, конечно, получит благодарность, девушка, и…

— Не девушка, господин, — засмеялась Сара, — а жена Арока, компаньона в торговле моего отца, у которого вы теперь находитесь. Известно, что через несколько дней императорское войско вступит в битву. Завтра император и эрцгерцог будут производить смотр, и вы узнаете наверное, примут вас или нет. Теперь все полки полны, а в рыцари вы не можете попасть, для этого нужны лошадь и деньги для покупки дорогого вооружения и на свое собственное содержание. Кроме того, несмотря на вашу силу, вы еще очень молоды и едва ли будете в состоянии носить тяжелое вооружение. Вам остается только одно — поступить солдатом в полк рыцаря фон Вальдердорма, у него еще недостает двухсот человек!

— Ведель — солдат?! — воскликнул пораженный Леопольд. — Наследник Кремцова — простой воин?

— Все же лучше, чем быть соучастником в той шайке, которой вы вчера проиграли средства, нужные для поддержания ваших благородных требований.

— Будь я проклят, если еще коснусь когда-нибудь игральных костей!!

— Умное решение. Итак, вы вступаете в полк Вальдердорма?

— У меня нет другого выхода.

— Это полк самый древний и знаменитый во всем войске, его особенно любит нынешний император. После нашего разговора Симон отведет вас к начальнику, у него вы получите необходимое вооружение. Мой отец заплатит за вас триста каролинов начальнику, если вы подпишете эту бумагу. — С этими словами Сара положила на стол кошелек с деньгами и подала Леопольду бумагу.

— Это что же я должен подписать?

— Вексель, господин, или ходячее заемное письмо, которое у купцов принимается за чистые деньги. Через год вы сами или ваши родные заплатят по нему в штеттинской синагоге. — Она вытянула серебряную чернильницу и подала ему перо.

Леопольд подписал.

— Какой же благодарности требует от меня старуха? — Он передал Саре вексель. — Я всем обязан ей и должен большую сумму, которую она отдала негодяям, чтобы вырвать меня из их рук.

— Она просит вашего великодушия к ней, а деньги ей вовсе не надобны. Прежде Десдихада никому не сочувствовала и вовсе не помогала людям в их несчастиях, вас же она спасла от смерти и позора, и, кроме того, дает возможность вам возвратиться на родину честным и знаменитым рыцарем. Она при этом подвергла себя опасности, ночью она не должна была оставаться около Оедо, чтобы тот не смог ей отомстить.

— Что же заставило чудесную старуху спасать меня и вырвать из рук того самого человека, который был, как мне говорили, долгое время ее товарищем в сомнительном и преступном промысле?

Сара вдруг резко повернулась к двери. Трудно было понять, почему она это сделала. Хотела ли она скрыть смущенное лицо или посмотреть, не подслушивает ли кто?

— Вы сами спросите ее об этом, — отвечала девушка. — Здесь в доме никто не знает ничего о ее делах, — Сара снова повернула лицо свое к Леопольду. — Но вы будьте уверены, что она всегда останется вашей верной подругой и будет помогать вам в вашей неопытности. Ваша благородная матушка, наверное, будет благодарна бедному созданию за ее помощь вам!

Напоминание о матери и родине сильно подействовали на Леопольда.

— Чем же я могу отблагодарить ее?

— Вы должны ее терпеть возле себя на протяжении всей войны. Ради вас она рассталась с обозом, у нас же остаться не может, потому что мы скоро уезжаем. Хада должна идти с каким-нибудь полком и только в том случае, если какой-нибудь солдат возьмет ее с собой. Ей хочется быть в полку Вальдердорма, но это зависит от вашего великодушия. Не беспокойтесь, она не помешает вам, вы ей дадите только возможность следовать за полком.

— Я, солдат, должен связать себя с женщиной?

— К тому же старой, безобразной и ненавистной каждому, хотите вы добавить! — воскликнула Сара.

— Я вовсе не знаю, стара она, безобразна или ненавистна, — возразил Ведель. — Когда я выбирался из когтей этих негодяев, мной овладели ярость и скорбь, и мне вовсе некогда было заниматься ее лицом. Но, во всяком случае, ясно, если она будет около меня, то я сделаюсь предметом насмешек и бесчестия.

— А разве, господин, было бы меньше позора и насмешек, если бы вы вчера были убиты или остались участником в шайке Оедо? Будьте спокойны, вы никак не пострадаете из-за вашей спутницы. Десдихаду слишком боятся в императорском войске, чтобы позволить себе смеяться над вами из-за нее. Вы можете рассказать, как она вас спасла от мошенников и что в благодарность за это вы позволили ей быть около себя, эта причина очень уважительная для всех честных людей. Что же, возьмете вы ее с собой или нет?

— Как дворянин, я не хочу себя оставлять в долгу у нее. Если меня примут в полк, моя спасительница может ехать со мной. Ударами железа я скоро прекращу всякие насмешки над собой.

— Вам этого и не придется делать! Да благословит вас Бог! — Сара захлопала в ладоши. Вошел Симон, и с легким поклоном еврейка оставила комнату.

Леопольд и Николас с ранцем последовали за Симоном в палатку начальника.

Наш герой снова поверил в свою счастливую судьбу и окончательно успокоился, теперь его только смущало влияние Десдихады. Как подобная женщина могла спасти его и найти для него, кроме того, хорошее место?

Встреча с начальником еще более смутила юношу. Рыцарь Вильгельм фон Вальдердорм был высокого роста, большая шляпа с развевающимися перьями была на его седой голове. Тело его, также руки и ноги, были закрыты железными доспехами. В кругу офицеров Вальдердорм принял Леопольда как достойного юношу или, скорее, как равного себе. Он объявил, что с удовольствием примет к себе на службу Леопольда, если при смотре император найдет его годным для службы. Внешне казалось, что Ведель еще не созрел для тяжелой службы. Старик уже знал об отношениях Десдихады и Леопольда, и не только не нашел их бесчестными, но даже счел все это счастливым и очень приятным известием для себя самого и всего полка. Потом начальник представил Леопольда и Николаса своему главному лейтенанту Генриху фон Зиппе и другим офицерам.

После знакомства первый прапорщик Харстенс увел к себе в палатку Леопольда и Николаса, чтобы дать им вооружение и приготовить к завтрашнему смотру. Леопольд очень обрадовался и совершенно забыл о своем несчастье.

Когда он вышел из палатки, Харстенс схватил его за руки:

— Здравствуйте, господин! Я отлично знаю старый род Веделей, самое богатое и знаменитое семейство в Померании. Перед вами стоит прапорщик Харстенс фон Гехтгузен, урожденный Бернефанца, ваш ленник. Идите с вашим слугой в мою палатку, я вас отлично вооружу. Вы понравитесь императору, при вашем мужественном виде он не обратит внимания на юное лицо. Впрочем, скоро венгерское солнце сделает вас смуглым, лицо ваше обрастет волосами, и вы будете похожи на нас. Теперь, конечно, ха, ха, вы выглядите среди нас переодетой девочкой.

Они вошли в палатку.

— Вина сюда, — закричал прапорщик своему слуге. — Я прежде всего поздравлю вас. Однако удивительно, как это вы могли затащить к нам Хаду! Черт возьми, не обладаете ли вы такими же качествами, как она. Вы приобрели расположение существа, которое ничуть не милосерднее пули и железа, разрывающих наше тело. За ваше благополучие, Ведель, мое золотое дитя!

Леопольд был очень обрадован принятием на службу, дружбой и обращением своего нового товарища, доверие и спокойствие снова возвратились в его сердце. С другой стороны, он очень удивился уважению, которое все солдаты проявляли к Хаде, только одно опечалило его, что эта ужасная для всех старуха должна находиться постоянно при нем. Впрочем, он предоставил решить обстоятельствам и самой Хаде, почему она так энергично заботится о нем и чем она заслужила такое уважение у солдат. После тоста Харстенс принес необходимое вооружение — панцирь, латы, шишак с развевающимися перьями и копья. Шпага же у Леопольда осталась своя. Юмниц по просьбе своего господина сделался также солдатом и товарищем Леопольда, он получил подобное вооружение. Потом прапорщик повел их осматривать императорский лагерь. С удовольствием расхаживал наш герой по лагерю в своем новом костюме, вооружение полка Вальдердорма придавало ему уверенность.

Он познакомился со многими товарищами и заметил, что они все считали особенным преимуществом присутствие Десдихады в их полку, и отношение Леопольда к ней доставляло ему особенное доверие и уважение со стороны товарищей.

Все это более и более воспламеняло его любопытство и желание скорее увидеть чудесную женщину. Не меньше его заинтересованный, Юмниц шепнул ему:

— Я готов поклясться, господин, что голос молодой красивой еврейки и голос старухи один и тот же. Вот увидите, что у вас. Сидят на шее Сара и Хада: вид-то разный, да женщина одна!

— Подождем. Впрочем, я не особенно забочусь об этом.

Солнце зашло, Леопольд и Николас воротились с Харстеном в свою палатку, чтобы снять утомляющие их доспехи и поболтать остальной вечер. К ним пришли еще Феннер фон Фенненштейн, знаменитый австрийский дворянин и помощник Харстенса, и еще другие офицеры того же полка. Харстенс объявил Леопольду, что в случае счастливого исхода смотра, он сделает его своим вторым помощником и товарищем Фенненштейна. Обязанность их должна заключаться в охранении священной реликвии полка — знамени. Все офицеры доказывали Веделю так убедительно выгоды этого места, что он не мог не согласиться. Действительно, преимущества этого места в то время были чрезвычайно велики, но опасности и ответственность знаменосцев соответствовали их выгодам.

Во время их разговора раздался топот лошади. Это была Десдихада!

Леопольд первый раз видел старуху при свете солнца, его поразило безобразие и особенный костюм этой женщины. Все радостно вскочили с мест и поспешили к двери навстречу ей.

— Здравствуйте, матушка! — Харстенс подал ей руку. — Не знаете ли вы, когда, наконец, наш орел полетит против полумесяца?

Хада сошла с лошади.

— Мне шептали на ухо, Харстенс, что не придется вам отдыхать больше двух суток. А где мое сокровище?

— Вот он стоит! — засмеялся Харстенс, указывая на Леопольда, стоявшего у двери.

— Вы ждали меня, мое дитя? — сказала она, протягивая Веделю руку.

— Да, я думал, что вы придете, — отвечал смущенно Леопольд, слегка кланяясь.

— Мне нужно вам сказать многое, Ведель, пойдемте со мной!

— Черт возьми, куда вы идете с ним? Я думаю, сначала нужно выпить.

— Не сегодня, Харстенс, у меня очень много дел. Эй, Гарапон! — Она взяла Леопольда за руку, жалкий клепер ее бежал за ними.

Остальные офицеры смотрели вслед паре, удалявшейся к палаткам. Некоторое время они шли молча. Леопольд не мог начать, он не знал, удивляться ему или огорчаться. С одной стороны, у него было сильное отвращение к этой женщине, а с другой — теплое участие к ней, которое он не понимал, и которое очень беспокоило его.

— Я противна вам, — начала Хада, опустив голову, — но когда вы меня узнаете лучше, тогда, к моему сожалению, презрение ваше еще больше увеличится.

— Нет, бедная женщина! Как я могу презирать вас, сделавшую так много для меня? Говорят, что вы вовсе не склонны к милосердию, почему же вы помогаете мне?

— Единственное основание моих услуг вам — это любовь! Вы единственный из всех людей, которого я так люблю, и вы последний мужчина, который возбудил мои чувства!

Леопольд сильно смутился.

— Не беспокойтесь! — продолжала поспешно и огорченно Хада. — Для вас нет ничего оскорбительного в словах такого чудовища, такой старой, безобразной женщины, как я! Я люблю вас, как несчастная любит благородный и высокий дух, как Служанка любит своих дорогих господ, как моя дикая лошадь Гарапон любит меня! Если бы я даже обладала всеми прелестями, которыми Бог наделяет женщин, то и тогда я была бы для вас не более чем добрая подруга, советница и бдительная мать в опасностях и других несчастиях. В конце войны удалитесь отсюда с сознанием, что даже в презренном существе нашли искру добра и милосердия.

При последних словах Леопольду сделалось очень грустно, хотя видимой причины для грусти и не было. Он остановился и положил руку на плечо Десдихады.

— Я верю тебе! Ты останешься со мной!

— Неужели? Как благодарна я вам! — с радостью схватила она его руку и поцеловала. Потом, успокоившись, она продолжала: — Вы увидите, господин, как много коварства среди ваших новых товарищей. Будь я молода, мое тело сделалось бы добычей этих людей! Если бы они не боялись меня, как вечного вестника смерти, то давно бы вытолкали со смехом палками из своих палаток. Вы — другой человек и никогда не вытолкаете меня, я знала это, и потому спасла вас и всегда буду помогать. Знаете ли вы, что придает вам особенное значение в глазах этих людей?

— Ты находишься возле меня, Хада!

— Но ведь я также находилась и подле Оедо! Я приношу счастье тому полку, где нахожусь, и погибель врагам, сражающимся с моими солдатами! Прежде я жила с Оедо, но в начале сражения избирала себе какой-нибудь полк, и никогда, ни один из них не был разбит! Поэтому меня считают волшебницей, приписывают мне власть над событиями. Теперь же я навсегда рассталась с Оедо, вы вступаете в полк Вальдердорма и я буду также находиться при нем, поэтому дураки и думают, что вы приносите им победу. Пусть остаются при своем убеждении! Как честный рыцарь, вы, Ведель, исполняйте свои обязанности и слушайтесь моих советов! Я еще буду вам нужна, если вы только доверяете мне!

— Безусловно верю тебе, Хада! Один только вопрос я уже говорил с тобой сегодня утром? Сознайся, ты иногда бываешь не старой и безобразной, а молодой и красивой! Голос и…

— Господин фон Ведель! — остановила она его, взяла за руку и мрачно взглянула ему в глаза. — Вы говорите о Саре, еврейке, а не обо мне. Я не могу, конечно, заставить вас верить моим словам, но извините меня, только тщеславие и глупая фантазия могли в вас возбудить подобную нелепую догадку. Считайте меня какой угодно, но ради спасения вашей души верьте, что я самая несчастная женщина в мире, преданная с самой молодости разврату и несчастиям. Не думайте больше об этом! Вы сейчас увидите те мрачные пути, по которым я обыкновенно странствую. Но, умоляю вас, если вы заметите во мне что-нибудь позорное, то будьте милосердны хоть ради того, что я помогла вам.

Они подошли к подъемному мосту по которому бежали вчера вечером. У моста стоял поляк Царник, уже ожидавший старуху.

Хада сказала что-то страже и подошла к поляку.

— Каковы дела, Царник?

— Очень плохи! Он бесится как безумный волк!

— Отчего?

— Ничтожная толпа негодяев увидела у него вчера деньги, которые вы отдали ему. Они напоили его до бесчувствия и обыграли так же, как он молодого человека!

— Я знала это! — сказала Хада с ненавистью в голосе. — Он неисправим в разврате и глупостях.

— После вашего ухода он как будто помешался, у него что-то ужасное засело в уме и он не может никак освободиться от этого! Если вы снова придете, Хада…

— Это он сам сказал?

— Да, он говорил это раз десять.

— Скажи ему, что ты меня видел, и передай, что мне жалко его. Но он скоро пожнет плоды своих трудов! Впрочем, пусть успокоится: войско выступает в поход, и он получит свою добычу богаче прежней, богаче чем в Испании! Пусть только воспользуется ею хорошенько и сделается порядочным человеком! Если мы двинемся вперед, Царник, то ожидай меня перед штурмом на этом же месте. Тогда я сообщу много хорошего для Оедо!

— А потом?

— А потом Оедо убедится, что я по-прежнему его подруга.

Хада простилась с Царником и вернулась к Леопольду. Несколько минут поляк смотрел ей вслед и исчез между палатками.

— Дон опять проиграл все!

— И старые и новые наворованные деньги?

— Вы отомщены, скоро буду отомщена и я!

— Вы отомстите дону?

— Я и те, которые были лучше его, а теперь… они мертвы!! — простонала Хада. Грудь ее сильно волновалась.

Сильные чувства скрывались в словах этой женщины, тяжелая душевная скорбь отпечаталась на ее лице. Леопольд сочувствовал своей защитнице.

— Я не знаю, — сказал он задумчиво, — почему я сочувствую вам, хотя месть и противна христианству. Мне кажется, что основанием вашей ненависти и печали должно быть святое чувство! Три года тому назад я знал женщину, не низкого происхождения, а очень знатную, она с удовольствием и улыбкой отравляла и душу, и тело, счастье и мир людей. Ее красота служила погибели всех людей. Ты же — ангел!!

— Не вас ли прельстила эта женщина своим развратным телом и коварной душой? — воскликнула горячо черная женщина.

— Нет, но одного близкого мне, Хада. Мое сердце и сердце моей матери страдают от коварства этого существа, она дьявол для нашего старого дома!

— Я непременно узнаю женщину, по сравнению с которой я — ангел!

— Она раздавила бы тебя как червя, человеческие муки для нее ничто!

Читатели мои догадаются, что Леопольд говорил о Сидонии и разбитом сердце своего брата. Он вспомнил также о позоре, нанесенном Сидонией его матери, и о своей несчастной любви к Анне. При таком странном разговоре Ведель невольно сравнил Десдихаду со своей красноволосой сестрой, и воспоминания об Анне и отечестве сильно опечалили его.

Недалеко от палатки Харстенса Хада остановилась и протянула Леопольду руку.

— Спокойной ночи, господин!

Он вздрогнул.

— Я думал, вы останетесь у нас?

— У вас ночевать? Нет. Там, в степи, под открытым небом! Когда ударят в барабан, я возвращусь к вам. — Она вскочила на Гарапона и поспешно скрылась за палатками.

Задумчиво вошел Леопольд в палатку и уснул очень поздно.

На другой день император производил смотр. Под знаменем Вальдердорма собралось много солдат и офицеров, среди которых были новые товарищи Леопольда. Вскоре было отдано приказание, и полк собрался перед императорской палаткой. Харстенс особенно заботился о вооружении и осанке Леопольда. Император с другими генералами отметили его мужественную осанку и совершенно новое оружие, что не могло скрыть безбородое лицо. С радостью вел Харстенс новобранцев к палатке Вальдердорма. Начальник очень был доволен принятием Веделя, и действительно, сделал его помощником прапорщика и, шутя, заметил:

— Однако, сильно же вас любит Десдихада.

— Да, очень, мой начальник. Она скорее пожертвует собой, чем мной. Когда ударит барабан, Хада опять явится перед фронтом!

— Значит, она скоро приедет. Будьте каждый час готовы к походу, солдаты!

— Ура, да здравствует император!

Очевидное значение, которое сам Вальдердорм придавал присутствию черной старухи в своем отряде, еще более усилило любопытство Веделя относительно загадочной женщины. Он с нетерпением ожидал минуты, когда она хотела прийти к нему и более уже не удаляться.

Кроме того, приказание Вальдердорма быть наготове возбудило и обрадовало Леопольда не менее Харстенса, Феннера и всего первого отряда, возбуждение перешло ко всему полку.

Готовились к скорому походу. Багаж был уже готов. Восемьсот стрелков, бывших у Вальдердорма, получили на два дня военных снарядов. Во всем остальном лагере видно было также сильное волнение, только и говорили о предстоящем походе. К вечеру были убраны палатки придворного еврея, где находился базар, на нем продавали все необходимое как для офицеров, так и для солдат. Военный обоз также оживился, и часть его приготовилась к выступлению. Среди приготовлений и оживленных разговоров о войне прошел день. С наступлением сумерек движение усилилось. Офицеры, конные и пешие, солдаты с приказаниями все время осаждали палатку Вальдердорма! В лагере рыцарей уже гремели барабаны. Наконец явились под начальством фельдфебеля трубачи и барабанщики. У главного лагеря ударили генеральный поход.

— Вставайте, дети! В поход! — кричал Харстенс, выпил полный бокал вина и разбил его о землю. — Теперь я буду пить вино только из золотого бокала Бассы!

Он подошел к знамени, снял его со стены и прикрепил к своей перевязи. Через несколько минут знаменосец уже стоял впереди с Леопольдом и Феннером. Солдаты выбегали из палаток, и каждый становился у своего знамени. Барабаны били тревогу уже в другом отряде. Наконец полк собрался весь и представлял сплошной лес копий, впереди его разъезжал рыцарь фон Вальдердорм и Генрих фон Зиппен. Сзади войска палатки были все убраны. Около него собрался огромный обоз, тут были фуры с провиантом и военными припасами, различного рода экипажи со слугами и любовницами солдат. Это была настоящая картина военной жизни, совершенно новая для Леопольда. Оглянувшись назад, Ведель заметил во фронте первого отряда Николаса Юмница и весело кивнул ему.

— Сомкнитесь, товарищи, сомкнитесь, идет старик! — Вальдердорм обнажил шпагу и подъехал к первому знамени.

— Смирно! — закричал Зиппен. — Копья на плечи! Поворот направо! Марш!

Загремели барабаны, и полк выступил из лагеря.

— Старуха! — воскликнул Харстенс.

Действительно, она подъезжала к ним.

На этот раз Гарапон был совершенно без поклажи, как это было прежде.

Десдихада подъехала к Вальдердорму и опустила оружие.

— Ты приносишь нам счастье, старый дракон сражений! Здравствуй! — засмеялся Вальдердорм.

— Я приношу погибель нашим врагам, господин начальник!

— Десдихада! Ура! Погибель! — раздалось во всех отрядах.

Начальник, его лейтенант и музыканты прошли вперед. Десдихада подъехала к Леопольду. Полк уже шел полем по направлению к востоку.

Трудно описать, что происходило в душе нашего героя, он и сам не сознавал хорошенько этого чувства. К радостному возбуждению и самоуверенности примешивались чувства самолюбия и тщеславия.

Хотя необыкновенное безобразие старухи и смущало его, но в тоже время внутренний голос подсказывал ему, что Десдихада и Сара — одно лицо и что это удивительное создание питает к нему более глубокое чувство, чем простую дружбу. Леопольд находился при знамени и, кроме того, в качестве почетного юнкера, так как должен был защищать знамя с правой стороны Харстенса. Юноша испытывал то же чувство, которое посылает отважного человека на войну и рисует ему картину, как он сделается героем. Солдаты видели только горизонт, усыпанный звездами, и бесконечную темную степь. Вальдердорм и Зиппен, ехавшие впереди, походили на двух черных исчезающих призраков, а так как полку было приказано идти тихо и не топать, то все движение войска было призрачное, таинственное. Через полчаса Леопольд заметил, что далеко направо и налево от них двигаются какие-то большие, черные массы, которые стараются перегнать полк.

— Что это, Харстенс? — обратился Ведель к знаменосцу.

— Рыцари, они составят наши фланги.

— Это значит неожиданное нападение?

— Позади полка идет еще более народу.

— Слышите ли вы топот?

— Однако у вас солдатские уши! Сзади нас идут орудия и обоз, мой юноша!

— Стало быть, мы идем на осаду города.

— Должно быть, Дотиса, — вмешался в разговор Феннер.

— Верно, господин, — ответила тихо Десдихада, — теперь вам можно сказать это. Дотис и Аль-Мулюк принадлежат страшному Бассе, зятю султана. Вальдердорм идет к Дотису с четырьмя тысячами благородных панцирщиков, шестьюдесятью пушками, десятью таранами и всеми снарядами, нужными для осады. Да, прекрасная победа будет для того, кто переживет ее!

— А как ты думаешь, воротимся мы оттуда, матушка? — спросил серьезно Харстенс.

— Ты? Я? Или кто из нас? Это написано на небесах, Харстенс! Но Вальдердорм предводительствует, он одержит победу!

— Довольно и этого! Кто падет из нас, тот, значит исполнил свой долг! — сказал храбрый знаменосец.

— Ну, не так скоро, Харстенс. Другим людям предстоит горячая похлебка, мошенникам!

— Разве они впереди?! — воскликнул удивленно Леопольд.

— Да, на этот раз впереди, и вы увидите, почему. В полдень я отдала им приказание, и они, подобно куропаткам, рассыпались по полям. Аль-Мулюк, первый вельможа после султана, невообразимо богат. Это подогревает лагерную сволочь!

— Оедо сделался, наверное, еще голоднее после своего проигрыша? — спросил Ведель.

— Я его сделала голодным и приманила добычей! Скоро вы увидите дело искусных рук его, Катьки и остальной сволочи.

— Катька?

— Да, господин, та прелестнейшая Катя, которая вас вовлекла в игру. Она и Оедо умеют не только играть в фальшивые кости, но также хорошо подпускают красного петушка.

Однако начальник остановился. Десдихада поспешила к Вальдердорму.

— Стой! — сказал тихо Харстенс и поставил знамя на землю.

Приказ обошел всех солдат, и полк остановился, как вкопанный. Наступила глубокая тишина. Старуха поговорила с начальником и помчалась с приказанием, как ветер.

— Мы теперь не далее мили от Дотиса, — прошептал Харстенс.

— Кто эта Катька?

— Возлюбленная Оедо. Все войско знает о ней. За хорошие деньги вы всего добьетесь от нее. Она продает каждому свою любовь и так низко упала в кругу этих негодяев, несмотря на молодость, что ее в насмешку называют железной кобылой. Она — известнейшая убийца, и горе той стране, где она гостит. В войнах, чтобы вызвать страх у неприятеля, она поджигает деревни, которые ей попадаются под руку. Я знаю Катю с похода в Италию. Она говорит почти на всех языках, ходит по деревням в виде торговки, цыганки или нищей и сжигает все позади себя. Развратнее этого создания я не видывал, а между тем пользуются ею для таких дел, за которые не возьмется честный солдат.

— Значит, она страшнее Десдихады?

— Вы должны знать Хаду лучше меня!

— Я ее видел всего только в тот несчастный вечер. Поэтому вы можете судить, как велики мои познания о ней.

— Тем удивительнее, друг, что она ради вас оставила своего старого друга Оедо. Катя ничтожна, развратна, но вовсе не страшнее Десдихады! Катя опасна для нашего врага, а Десдихада для нас самих!

— Для нас самих? — воскликнул пораженный Леопольд.

— Да, Десдихада — вестник и лазутчик в войске, одним словом, делает все, чтобы доставить победу, и действительно, где работает она, мы всегда выигрываем! Но она ждет победы, чтобы грабить мертвых, и на кого она зла, тому непременно придется попасть в ее когти.

— Так она отвратительнее Кати! — сказал с презрением юноша.

— Вы — дурак! — засмеялся Харстенс. — Кто же из нас не думает о добыче? Что нам за дело, от кого эта добыча, от мертвых или живых, вдов или сирот? Жалованья нам едва хватает на хлеб, отчего же нам, бедным дьяволам, и не поживиться от врагов? Полководцу — слава, солдату — добыча, — это право войны!

— Ваша мораль, прапорщик, не нравится мне, я служу более благородной цели!

— Да, это можно говорить наследнику трех родовых имений! Ваша добродетель чертовски глупа. Кто на шесть месяцев в году продает свои кости, тому зимой придется голодать с женой и детьми так как не всякий родился на свет Веделем! Вы сами говорили, что старуха вас вырвала из когтей негодяев, и вы остались гол, как сокол? Что же, разве она дурно сделала? Желал бы я знать, где бы вы были теперь без ее помощи? Для истинного христианина, каким вы хотите быть, конечно, следует с храбростью идти навстречу почетной смерти и считать своим первым долгом защиту знамени.

Леопольд понял справедливость последних замечаний и твердо решил биться за императора с храбростью, достойной Веделя! Целый час стояли они на поле в тихую летнюю ночь. Уже слегка окрашивался восток, и мерцающий свет позволил лучше рассмотреть местность. Рыцари исчезли из виду, а направо и налево от полка отделилось восемь отрядов и, образовав круг, шли поспешно вперед. Позади на горизонте виднелась длинная темная полоса, это двигались орудия и военный обоз. Между тем как передняя часть полка продолжала стоять, отделившиеся отряды зашли за холм и совершенно скрылись из виду.

К Харстенсу подъехал главный лейтенант фон Зиппен.

— Видите вы крышу, которая выдается подобно облаку или холму на горизонте, прапорщик?

— Да.

— Это цитадель Дотиса! Идите к ней немедленно, а я с начальником поведу вперед остальные отряды. Только не выпускайте из глаз этой точки, она составляет нашу цель.

— Ни за что! Черт возьми, она скоро будет в наших руках! Смирно! Тихо, не топать!

Зиппен уехал от них. Первые четыре отряда в количестве тысячи шестисот человек пошли впереди под знаменем Вальдердорма, кроме того, на правом и на левом фланге у них находилось также по четыре отряда.

— Распоряжение о битве! — прошептал Харстенс. — Приготовьтесь, солдаты!

Леопольдом овладело чувство, которое овладевает не только новичком, но даже опытным, бывалым в сражениях солдатом. Это чувство боязни смерти, ярости против врага, желания с честью пасть или победить. Жгучее ожидание увеличивает этот жар, который по справедливости называется «военной лихорадкой». Солдаты взошли на холм, и упомянутый пункт вырос из земли, перед их глазами открылась неприятельская крепость, у которой извивалась блестящей полосой река. Кругом царствовало ночное спокойствие, то спокойствие, среди которого так глубоко спят люди, а смерть с таким наслаждением собирает свой урожай. Только едва слышный ход колонн нарушал тишину перед рассветом. Первые проблески света разгоняли легкий утренний туман. По ту сторону города разом в четырех местах показались большие красные факелы.

— Видите, уже поджигают! — сказал Харстенс. — На восток от города лежат деревни. Там действуют Оедо и Катя со своей шайкой! Скоро еще лучше увидите от них!

Вдруг подскакал Вальдердорм и остановился около Харстенса.

— Перед вами мост, прапорщик, он будет занят рыцарями. Главное знамя впереди, другие следуют за ним. Фланговые отряды сделают обход и снова соединятся вместе в колонны, по четыре человека в ряд. Снова увидимся под крепостью, дети! Копья на плечи! Знамя вперед! Марш!

Быстро, но тихо побежали солдаты через равнину. Фланговые отряды отделились, а главная масса войска следовала за знаменем. Почти не дыша добежал Леопольд с Харстенсом до моста, на середине которого стояла неподвижная мраморная статуя — Десдихада. Небо уже начало разгораться красным заревом, а по ту сторону моста пылали деревни. Оттуда доносились крики, рев скота и вопли людей.

— Стой! Постройтесь в ряды! Быстрым шагом вперед! — звучали приказания Харстенса, повторенные лейтенантом каждого отряда.

Быстро вбежали они на мост.

Эта женщина на лошади, живая фигура смерти, была теперь противна Леопольду. Десдихада, кажется, не чувствовала, что происходило в его сердце. Указывая копьем на пылающую деревню, она заметила холодно:

— Мы возьмем ее — и тогда крепость перед нами!

— Стой! Приготовиться! — командовал Харстенс. — Вперед на мост взойдут первые отряды, копейщики во второй и третий ряд, а стрелки в четвертый! Плечо к плечу, вперед!

Молча достигли они другого берега. Рыцари, охранявшие мост, быстрой рысью разъехались вдоль по берегу.

Еще прежде перехода Десдихада подъехала к Леопольду. Харстенс увидал, что фронт уже готов.

— Опустите копья! Вперед! Да здравствует император!

— Ура! — раздалось из тысячи глоток, а сзади забили барабаны. Ужасная ярость овладела Леопольдом.

Большой отряд турок в пестрых, развевающихся одеждах, подобно молнии, вылетел из пылающей деревни.

— Аллах, Аллах!

Леопольду некогда было уже рассматривать, кругом него дрались. Летали пули, стрелы, копья. Повсюду раздавались стоны, вопли, дикий вой!

— На них, во имя Божье! — гремел Харстенс.

— Вальдердорм, Вальдердорм!

Услыхав призыв к сражению, полк с поднятыми знаменами бросился вперед. Увлеченный толпой, Леопольд очутился среди пылающих домов, перепрыгивал через убитых, разил всех попадавших ему и, наконец, очутился в открытом поле. Перед ним стоял Дотис освещенный утренними лучами.

— Стой! — закричал Харстенс, обливаясь потом, и поставил знамя на землю. — Деревня наша, соратники! Копейщики будут прикрывать нас сзади, а стрелки займут деревню! Ну, брат Ведель, ты уже начал! Посмотри, как улепетывают языческие собаки в свою нору. Скоро мы перебросим мост и на крепость!

Леопольду показалось, что он вышел из пылающей печи. Сон это или действительность, что он еще жив и стоит у знамени. Теперь его пульс успокоился, и юноша удивлялся, как ему легко и хорошо. Он как будто проснулся от глубокого сна и осматривался кругом. Фенера, другого помощника Харстенса, не было, Хада же стояла равнодушно возле него, как будто такие переделки случаются каждый день. Перед ним открывалось ужасное зрелище! Сарацины пешие и на лошадях теснились на мосту, ведущему через ров в Дотис. Позади них, на равнине, царствовала смерть, и только изредка слышались стоны умирающих.

Когда сарацины переехали в город, мост был разрушен, и медленно по реке плыли балки и своды.

— Как ужасно! — вырвалось невольно у Леопольда.

— Да, господин, но война не самое страшное! — сказала Хада. — В жизни вы увидите еще больше зла и преступлений.

— Вы, конечно, привыкли к этому! — возразил он.

— Да, с шестнадцати лет я вижу эти безобразные картины. Здесь, по крайней мере, открытое сражение и всякий стоит за свое дело. Но если вы увидите бесчеловечные поступки, которые приходилось видеть мне, то вам война покажется шуткой. Что же особенного тут, если умирают люди, ведь должны же они умереть, особенно, когда жизнь полна мучений. Люди подобны траве. А где много травы, там есть и сено. Мы скосим его или нас скосят. Однако я теперь возьмусь за свое дело. Не проклинайте меня за это, помните, что я давно уже проклята!

— Покараульте знамя, Ведель, — сказал Харстенс. — Я посмотрю, где лежит Фенненштейн.

Прапорщик ушел, а Леопольд взял знамя.

Десдихада слезла с лошади, воткнула копье в землю и отправилась на равнину к раненым и мертвым. Гарапон бежал за ней. Первых она тихонько кликала, так как многие поднимали руки. Мертвых же она поворачивала головой к восходящему солнцу, брала у них различные вещи, которые затем исчезали в складках ее платья, похожих на мешок. Была отвратительная минута, но между тем в занятиях старухи не было ничего дурного. С каким-то почтением и торжественностью занималась она варварским ремеслом никакой жестокости или жадности не было видно на ее лице.

Голос Харстенса вывел Леопольда из таких размышлений.

— Эй, старик, — засмеялся он — однако мы далеко ушли. Черт возьми, будь нападение с той стороны деревни, нас разбили бы вдребезги. Сельджукские воины были самые лучшие воины высланные против нас старым свирепым мужиком. Вот идет наш начальник. Смирно! Копья на плечо! — Харстенс поднял знамя. — Да здравствует Вальдердорм!

Среди торжествующих криков подъехал он к полку.

— Клянусь святым Стефаном, вы славно дрались, дети. Важный пункт — деревня сзади, хотя это стоило, наверное, очень дорого. Что поделывают наши новобранцы?

— Они дрались, как старые солдаты, и Леопольд своим мечом отлично расчищал дорогу для знамени.

— А где юнкер фон Фенненштейн?

— Убит, проклятый сарацин пронзил ему копьем правый глаз. За это Ведель далеко отбросил от знамени турецкую собаку. Всего мертвых и раненых сто тридцать человек.

— Отлично, юнкер фон Ведель, вы держите себя, как настоящий мужчина. Обещаю вам, Харстенс когда мы также счастливо возьмем эту крепость, как сегодня деревню, то император вас сделает рыцарем и щедро наградит из сокровищ Бассы! Скоро придут окопщики и артиллеристы строить батареи, язычники тогда запоют другую песню. Отведите назад в деревню ваших храбрецов, чтобы было место для пушек. Еще раз благодарю вас, дети!

Вальдердорм уехал. Харстенс собрал вместе победоносные отряды и увел их в деревню.

Ведель бросил презрительный взгляд на Десдихаду, которая продолжала заниматься своей работой. Он теперь думал о том, что случилось с Юмницем. О своих переживаниях Ведель сообщил Харстенсу.

— Вы — очень честный юноша, я вижу, вы любите своего слугу. Мы разыщем его, прежде чем отправимся на квартиры, — Они дошли до главной улицы опустошенной деревни, где прапорщик сформировал войско в колонны и позвал Николаса. Бодрый и здоровый вышел он из рядов.

— Слава Богу! — Леопольд бросился к нему в объятия. — Ты также сражался? Если нас Господь вернет невредимыми домой, я обещаю тебе здесь, при свидетелях, твоих товарищах, что ты будешь фогтом после твоего отца и получишь дом и землю, как свободный человек!

— Мой милостивый господин!

— Здесь нет милостивых господ, а есть одни товарищи, — Леопольд пожал руку обрадованного Юмница.

— Черт возьми, это мне нравится, Ведель. Юмниц, не желаете ли вы быть около Веделя и заменить второго помощника при знамени убитого Фенненштейна?

— Да, я клянусь жить и умереть около господина и знамени.

— Я скажу старику. Теперь на квартиры, пусть женщины несут нам есть и пить. На сегодня мы поработали довольно. — Усталые и голодные вошли Леопольд, Николас и Харстенс в обгорелый дом и стали устраивать себе постели. В это время крепость окружали батареями и устанавливали пушки на укрепленные места. День прошел. Все солдаты уже улеглись. Ведель тоже хотел лечь, когда явилась Хада и вызвала его. Он вышел к ней на двор.

— Что нужно? — спросил юноша гордо и мрачно.

— Вы видели, чем я занималась, и, кажется, презираете меня. Господин, презирайте тех, из-за кого я сделалась такой. Вы позволите мне быть при вас, и я буду стараться выручать вас из опасностей и…

— Разве вы теперь считаете это нужным? Зачем?

— Вспомните, как я угрожала Оедо, когда вырвала вас из его рук. Я сказала ему, что он погибнет так же, как Манассия и его жена в Сарагоссе. То же повторила я в вашем присутствии поляку Царнику у подъемного моста. И утешила его добычей в Дотисе. Через несколько дней будет штурм, и я сообщу поляку, как Оедо может завладеть сокровищами Бассы. Прошу вас, проводите меня.

— Ну, этого не будет. Я хорошо узнал ваше ремесло и вовсе не желаю быть с вами, что я, к сожалению, должен. Какое дело вам до меня?

— Да, гордый господин, — ответила она мрачно, — какое мне дело до вас! Прощайте, до штурма. Тогда, может быть, я вам и понадоблюсь!!

Она бешено бросилась на лошадь и скоро исчезла.

«Может ли совмещаться в сердце этой женщины такая грубость и глубокое чувство, разврат и самоотверженность? Может ли Сара быть Десдихадой?» — Так думал наш герой, входя в квартиру. Хотя он и сказал ей с презрением: «какое ей дело до него», но тем не менее он не переставал думать о ней. Какое-то предчувствие подсказывало Веделю, что эта женщина будет иметь громадное значение в его жизни. Ему казалось, что какое-то проклятие тяготеет над ней и заставляет ее вести такую позорную жизнь, хотя ее сердце и полно глубоких чувств.

В следующие два дня Дотис был крепко обложен императорскими войсками. Штурмовать сильную крепость, защищенную множеством храбрых людей, и теперь даже очень нелегкое дело, а тогда и вовсе почти невозможное при несовершенных средствах для нападения. Искусство, с которым Вальдердорм произвел неожиданное нападение и занял самую слабую сторону крепости, очень облегчило штурм, но все-таки дело было очень опасно и кровопролитно.

Обстрел Дотиса продолжался беспрерывно два дня и две ночи, и очень странно, что на огонь императорских войск из крепости стали отвечать только на третий день. Вследствие роковой лени и беспечности, свойственной Востоку, паша не распорядился раньше установить и приготовить орудия, полученные незадолго до осады из крепости Пешта. Только уже после начала действий и опустошительной бомбардировки турки взялись за разум. Многочисленные пожары от бросаемых ядер сильно опустошили все части Дотиса. Турецкие орудия были расставлены очень поспешно и дурно, несмотря на близость неприятеля, их огонь производил незначительное действие. Наконец стали приготовляться к главному штурму в ночь на третий день.

Усердие осаждавших утроилось при известии, что император прибудет во время штурма и лично въедет в разрушенную и взятую крепость.

В последнюю ночь были отвезены назад батареи и защищавшие их габионы и фашины. Чтобы обезопасить эту работу, Оедо с его шайкой было приказано перебраться при наступлении ночи через вал и произвести ложный приступ.

Это приказал сам Вальдердорм, но, зная хищнические инстинкты шайки и громадные богатства паши, он запретил Оедо и его товарищам под страхом виселицы и колесования входить в город прежде взятия цитадели.

Настало утро. Барабаны ударили приступ. «Император здесь!» и «Аллах» — раздались военные крики. Императорские фланговые отряды ударили с двух сторон на город, а центр, прикрытый огнем батареи, оставался неподвижен. Ужасная свалка происходила у брешей, дрались один на один. После неимоверных усилий императорские войска были отброшены. К одиннадцати часам потребовались резервы, и спешенные рыцари пошли на турок. Полуденное солнце жгло невыносимо. В это время торжествующие крики христиан возвестили полную победу в обеих частях города. Тогда бросились вперед Вальдердорм и Зиппен.

— Харстенс, — закричал первый, — мы снова увидимся в крепости! Наступайте и вы, когда мы перейдем брешь!

Оба отправились во главе своих отрядов. С барабанным боем и криками «ура!» перешли они ров и достигли бреши. Они не встретили сопротивления и исчезли за остатками стены. Главное ядро войска до штурма цитадели оставалось неподвижно, как стена. Харстенс стоял со знаменем, около него были Юмниц, Леопольд и Десдихада. Когда Вальдердорм и Зиппен уехали, старуха обратилась к Харстенсу.

— Господин Харстенс, — начала она очень серьезно, — не торопитесь, не бросайтесь к бреши, пока над цитаделью развевается синее знамя. Вам никогда не удастся поставить на его место императорский орел.

— Что означает развевающееся там синее знамя?

— Вы скоро увидите это сами!

— Хорошо, я посмотрю, но оставаться здесь более не могу.

Через минуту в обеих частях города раздался воинственный крик, еще громче и ужаснее прежнего.

— Я не могу не броситься на турок, мошенники уже там. Неужели сволочь будет иметь преимущество перед знаменем Вальдердорма?

— Копья на плечи! Сомкнись! Вперед!

С криками «Вальдердорм!» бросились они к бреши через ров. Начальник первого отряда Николас Плате первым пробрался к пролому по крутому обрыву.

Туча пуль и татарских стрел полетела с цитадели на нападающих. Простреленный в голову Плате скатился назад с обрыва.

— Стой, стой! — кричала Десдихада и указывала наверх. — Ждите! Там развевается синее знамя!

Действительно, на башне высоко развевалось синее знамя паши.

— Вперед, кто из вас не продажная собака! — гремел Харстенс. — Император, император!

— Ради Бога, не следуйте за ним! — старуха схватила Леопольда за копье, а Гарапон заслонил ему дорогу. Юмниц же с прапорщиком уже стояли за брешью.

Леопольд с яростью хотел вырваться. В это время последовала ужаснейшая картина. Небо и земля задрожали. Снопы огня поднялись к небу и разрушили все окружающее.

Паша Аль-Мулюк, после падения Дотиса, с гарнизоном и цитаделью взорвал себя.

Как от урагана упал Леопольд. Десдихада с Гарапоном и остальные солдаты также не удержались на ногах. Через несколько минут все утихло. Старуха встала первая и подошла к Леопольду.

— Вы ранены?

— Нет, нет! Оглушен!

— Вот теперь время, если вы хотите утвердить знамя на крепости, — прошептала она ему на ухо. — Следуйте за мной!

Копье было потеряно. Леопольд вынул шпагу и обернулся назад. «Вперед, кто цел из вас! Знамя, знамя Вальдердорма!» — он бросился с Десдихадой к бреши, около ста храбрецов следовало за ним. Весь разбитый, лежал храбрый Харстенс со знаменем в руках, в десяти шагах от него лежал Юмниц.

— Берите знамя! Вперед, я знаю дорогу!

Ведель со знаменем в руке прошел через брешь, а потом через разбитые ворота цитадели среди ужаса и опустошения, голова у него кружилась. Но старуха, как кошка, указывала ему дорогу. Вверх, от одной дымящейся кучи мусора до другой, по площадке стены, потом по изломанной и колеблющейся лестнице к самым зубцам башни, от которой осталось всего только две стены, отважно взбиралась она, ведя за собой Леопольда и еще нескольких храбрецов. Наконец, они стояли наверху, среди уничтожения и смерти. Палящее солнце, его мать, смотрело на него! Юноша понял всю торжественность и значение этой минуты и поднял знамя:

— Да здравствует император! Вальдердорм, сюда!

В это время взобрались и остальные солдаты и радостно приветствовали своего молодого начальника. Тогда все пробудилось от ужаса, над Дотисом развевалось императорское знамя, знамя полка, повсюду знаменитого победами — раздались крики победы, и все устремились в цитадель.

Вальдердорм с несколькими храбрецами бросился из Тавароса к взятой башне.

— Туда к нему, друзья! Сменим храбрецов при знамени! Мой знаменосец взял крепость, я хочу обнять его! Потом воздадим ему самую высокую почесть!

Но нужно было время, чтобы пробраться через развалины и сменить Леопольда. Между тем, юноша на значительной высоте, со знаменем в правой руке, а левой держась за стену, был близок к обмороку; Десдихада поддерживала его. Когда сменили его, он вынужден был взять с собой двух солдат, которые помогали ему спускаться по колеблющейся лестнице. В ушах Веделя все еще раздавались раскаты и шум взрыва, а голова его была полна воспоминаниями самых отвратительных картин. Без помощи солдат он непременно упал бы в бездну от сильного кружения головы. Когда они достигли вышеупомянутой площадки, Десдихада послала сопровождавших его солдат на двор донести начальнику, что юнкер Ведель водрузил знамя на башне, а Харстенс убит и лежит вместе с Юмницем у бреши.

Леопольд сел на камни среди дыма и пожара, мертвых и раненых. Он пришел в себя и осмотрелся кругом. С ним была только одна Десдихада.

С чувством безграничной благодарности протянул юноша руку, и когда она взяла ее, он привлек к себе свою подругу и поцеловал ее в лоб.

— Перед лицом Всемогущего благодарю тебя! Будь ты ничтожна, делай что хочешь, но я все прощаю тебе ради верной любви, которую ты сегодня доказала мне!

Старуха задрожала. Она поддалась радостному чувству, но вскоре опять овладела собой и тихо прошептала. В голосе ее слышалась бесконечная тоска:

— Нет, нет! Ваше сердце не должно быть занято таким ничтожным созданием, как я, только честь и слава должны волновать его! Идемте к начальнику!

— Ты останешься при мне, пока я ношу броню и латы, я не разлучусь с тобой!

Через минуту он стоял перед Вальдердормом, возле которого находился Генрих фон Зиппен и маршал Карл де Роббер, предводитель спешенных рыцарей.

— Я вас не могу достойно наградить сейчас, мой знаменосец, это сделает сам император. Идите, отдохните, вы бледны, как смерть. Через час полк соберется перед брешью и его, как победителя, будет приветствовать его императорское величество. — Кто здесь из моих людей, следуйте за вашим прапорщиком!

Леопольд, старуха и толпа ликующих солдат оставила цитадель и большую брешь. Когда они переходили через ров, Леопольд увидал жен и куртизанок, нагло и бесцеремонно разбирающих своих раненых и убитых мужей и любовников. Почти весь его полк образовал кружок у трупа Харстенса. Около Юмница усердно хлопотали солдаты. Он получил сильные удары осколками в голову и плечи; Леопольд приказал, чтобы ему сделали перевязку из знамени Харстенса. Мертвых отнесли в деревню, а Юмница к Леопольду на квартиру.

— Я пойду с ним, господин, — сказала Десдихада, — он нуждается во мне теперь больше вас!

— Да, дорогая душа! Тебя же, мой милый товарищ, — Леопольд протянул руку бледному слуге, — прошу сохранить себя для Кремцова и для меня!

В течение часа Ведель успел немного отдохнуть, поболтать с товарищами о победе. Маркитантка принесла им пищу и питье, Около шести часов пополудни полк Вальдердорма был сменен другими двумя, пришедшими из Коморна. Вместо вальдердормского знамени на крепости развевался большой императорский орел, а само знамя торжественно было передано Леопольду и стояло у бреши цитадели. Со всех сторон толпами стекались солдаты Вальдердорма к своему знаменосцу, приветствовали с восторгом свое победоносное знамя и становились в ряды.

Скоро радостные крики, доносившиеся с запада, музыка и литавры возвестили о приближении императора. Вальдердорм, Зиппен и Карл де Роббер появились перед выстроившимся полком и отправились навстречу императору.

Окруженный двумя братьями, Карлом и Фердинандом, высшими государственными сановниками и офицерами, проехал Максимиллиан II по деревне. По ту сторону рва он остановился, осмотрел брешь и опустошение и подъехал к самой бреши, где стоял Леопольд со знаменем. Раздалось громкое «ура!», и император снял шляпу.

— Завоевание Дотиса, — начал Максимиллиан, — геройское и славное дело, в поле достойное знаменитого прошлого вашего полка. За это мы особенно обязаны вам, и если не можем наградить каждого, то, по крайней мере, достойнейших. Начальник, рыцарь фон Вальдердорм, за вашу славную победу, мы жалуем вас в имперские графы! Вам же, господин фон Зиппен, наш светлейший брат Фердинанд вручит золотую цепь с нашим портретом! Прапорщик Леопольд фон Ведель, подойди сюда!

Страшно испуганный Леопольд сделал три шага к императору и наклонил знамя.

Максимиллиан вынул меч.

— Встань на колени!

Леопольд повиновался.

— В силу нашей императорской власти, посвящаем мы тебя, Леопольд фон Ведель из Померании, в рыцари римского государства и немецкого народа за то, что ты среди разрушающихся развалин и трупов поставил на стене Дотиса императорского орла!

Безмолвно встал Леопольд. Громкими восклицаниями приветствовали его:

— Да здравствует рыцарь фон Ведель!

После осмотра полка Генрих фон Зиппен отвел его на квартиру, а император в сопровождении Вальдердорма через брешь въехал в опустошенный и еще дымящийся город.

Наш герой не понимал, что он сделал великого, и за что император посвятил его в рыцари. Кровь и трупы, пожар, падающие осколки стен, колеблющаяся от взрыва земля — все это представлялось ему сном. Но, впрочем, он чувствовал, что если и свершил что-то, то благодаря исключительно Десдихаде. Она спасла его от смерти, постигшей Харстенса, и привела его к тому, за что ему была оказана такая почесть.

В самом деле, заслуга его была очень важна. Взрыв приостановил победу императорского войска в городе и послужил гибелью отрядов Зиппена и Вальдердорма. Уже воодушевился отчаявшийся неприятель и, пользуясь смятением, пробился вперед. В это время на башне показался императорский орел. Мусульмане струсили, и дело их было окончательно проиграно. Они сложили оружие, Дотис и Товарос были заняты полком Вальдердорма.

Бессознательно добрался Леопольд до своей квартиры, его трясла лихорадка. Здесь он нашел старуху около Юмница, пожал ее руку и спросил о здоровье своего товарища.

— Очень хорошо, дорогой господин. Через восемь дней будет совершенна здоров. Но вы выглядите очень плохо, у вас лихорадка. Позвольте вашей матери и вашей подруге раздеть вас. Ложитесь! Напейтесь холодного и засните. Сон — самое лучшее лекарство!

Леопольд чувствовал справедливость ее слов.

Жар все усиливался, и Леопольд уже думал, что ему придется отправиться вслед за Харстенсом. Охотно исполнил он все, повалился на солому и после принятия лекарства погрузился в состояние бесконечной слабости и бреда. Он бредил вечер и всю ночь. Десдихада попеременно дежурила то у него, то у Николаса. То видел он Сидонию фон Борк, бегающую по степи в виде ведьмы, на руках у нее был труп его брата Буссо. То Десдихада собирала трупы, потом в виде Сары, становилась около него высоко на башне и говорила со слезами:

— Какое мне дело до вас!

Потом он увидал свою любимую мать и Анну фон Эйкштейн в ее девичьей красоте, но она осмеяла его любовь и сказала, что он может жениться только на еврейке Саре. Сейчас же явилась Сара с лицом Сидонии. Со всеми этими призраками разговаривал возбужденный ум Веделя. Невольно посвятил он Десдихаду во все тайны своей молодой и бурной жизни.

На другой день он проснулся очень поздно и, несмотря на сильную слабость, чувствовал себя очень легко. Прежде всего Леопольд спросил о здоровье Николаса. Старуха сказала, что ему гораздо лучше. Потом юноша задал несколько вопросов своему доктору с его разрешения.

— Не правда ли, мошенники были там впереди нас?

— Дон, Катя, Флорин, поляк — все убиты. Их нашли растерзанными недалеко от Бассы и его сокровищ. Оедо погиб так же, как Манассия и его жена в Сарагоссе.

— Почему? Что это значит?

— Теперь не спрашивайте меня об этом, господин. Это несчастная история моей бедной жизни. Вы один из всех живущих, да, вы один должны узнать ее. Если сегодня вечером Николас уснет, я вам расскажу ее! Вы узнаете, кто я на самом деле!

В течение дня Леопольд поправился совершенно. Нервное возбуждение прекратилось, и его молодость быстро стряхнула с себя все следы лихорадки. Этому особенно способствовал уход Десдихады и также то, что она велела приставить к его двери караульного, не допускавшего к нему товарищей, которые в своей буйной радости и гордясь тем, что имели «рыцаря»-прапорщика, хотели выразить ему свое уважение. Леопольд ждал вечера, объяснения насчет его спутницы, которая чем дальше, тем более казалась ему загадочной. Он сел у открытого окна, выходившего в сад, и стал глядеть на золотистую зелень и на чистое безоблачное небо. Им овладели мысли о родине; Юмниц, после успокоительного питья, заснул и едва чувствовал пожатие руки хозяина, который нагнулся к нему и посмотрел на его бледное лицо, прежде чем предаться вновь своим мечтаниям у открытого окна. Вдруг шорох заставил его встрепенуться. Еврейка Сара, скрестив руки, стояла перед ним. Он поднялся с места с возгласом удивления. Она указала на спящего Юмница, потом села у окна, как раз против него, так что красные лучи вечернего солнца падали прямо на нее.

Она не была богато одета, как в доме Эбенецера, на ней было худое платье Десдихады. Только плащ, пончо и тюрбан были отброшены. Шелковая рубашка желтого цвета с затканным воротом и вытканным турецким бордюром охватывала ее стан, а черные, как смоль, волосы, заплетенные в косы, были обмотаны вокруг головы.

— Я это чувствовал, — прошептал он и схватил ее руку в непонятном волнении.

— Да, господин. Я вместе Сара и Десдихада! Извините эту двуликость. Не тщеславие ее вызвало, но вам надо было видеть меня такой, какой я всегда бываю, чтобы правильно понять то, что я хочу рассказать вам.

— Так вы на самом деле дочь Эбенецера?

— Между ним и мною нет ничего общего, кроме веры и старинной привычки нашего народа — приобретения, Будьте так добры выслушать меня спокойно и воспринимать, что я скажу, без неудовольствия, как подобает христианину. Потом жалейте меня или, если хотите, презирайте меня, но позвольте мне только одно: под защитою безобразия, старости и вашей чести разделять с вами вашу судьбу во время войны.

Леопольд с жаром схватил ее руку.

— Неужели вы еще сомневаетесь?

Краснея, высвободила она свою руку, потом, взглянув на него своими большими, пылающими глазами, она произнесла:

— Вам не следовало бы прикасаться к той, которая грабит покойников!

Леопольд вздрогнул и опустил голову.

— Ну, так говорите!

— Меня зовут Сарой или, правильнее, Сарой Иоханаан из Сарагоссы. Отца моего звали Манассия, мать так же, как и меня. Мы принадлежали не только к древнейшим и самым богатым еврейским фамилиям Испании, но считались самыми гордыми, важными и строгими последователями нашего закона, потому что отец мой вел свое происхождение от великого раввина Иоханаана из Тивериады, в земле наших отцов, который написал там, в давнишние времена, Гемару, священнейшую часть нашей книги закона, так называемый иерусалимский Талмуд. Народ наш, господин, поносим и обижаем, но всякий грабеж и насилие, все оскорбления и преследования, какие начинают против нас ваши единоверцы, ничто в сравнении с жаждой возмездия, которое живет в наших сердцах! В моем семействе особенно сильно было это чувство, мне его с детских лет привили, уважение же, которым пользовался мой отец, и могущество его золота позволяли ему отвечать на все нападения, даже людей сильных, презрением или хитростью. Но ему суждено было найти гибель как раз там, где он менее всего ожидал. — Сара тяжело вздохнула. — У родителей моих, — продолжала она затем глухо, — был сын. Он был двенадцатью годами старше меня, то был Ефраим.

— Как? Кто?

— Обуздайте себя! Ефраимом звали его, но из него не вышел ни честный купец, ни ревностный иудей, менее всего добрый человек! Правда, гордость и ум моих родителей наследовал он, но не наследовал ни верности их, ни веры. Он имел все пороки нашего замученного народа, но ни одной из его добродетелей.

Грубо и необузданно держался он на стороне христиан, забывал свои обязанности, отрекался от своего происхождения и своей веры. Занимался такими делами, потворствовал таким склонностям, которые обесчестили бы самого последнего человека в каждом народе! Что сказать вам о горе моих родителей и о домашних сценах, пока наконец гордость моего отца не пересилила его сердце! В присутствии старейшин нашего общества лишил он Ефраима наследства и проклял его. С этого дня брат мой никогда больше не переступал наш порог. Мне было шестнадцать лет, когда случилось это грустное событие и был изгнан сын, рождение которого мои родные приветствовали с воздетыми руками! Он сделался теперь злейшим врагом своих родителей! Лишение наследства взбесило его, потому что ни один иудей не был так жаден к деньгам, как он, и это только для того, чтобы промотать их постыднейшим образом хуже всякого христианского расточителя. Он принял крещение и вместе с ним новое имя! Затем сам обвинил перед инквизицией бедных родителей в тех преступлениях, которые суеверия христиан и их страсть к преследованию прилепили к нашим пасхальным обрядам! Шесть лет тому назад костер положил конец жизни Манассии и его жены! — всхлипывания и стоны заставили Сару остановиться. — Моя же несчастная жизнь, — продолжала она, — была спасена только потому, что я гостила у сестры моей матери в то время, когда напали на несчастных, чтобы взять их под суд. Когда дошло до нас известие об их осуждении на смерть, я тайно оставила свое убежище и день и ночь с опухшими, окровавленными ногами бежала в Сарагоссу. Я пришла слишком поздно и уже не застала их в живых! Я видела только их обугленные тела, привязанные к столбу!!

— Несчастная девушка! Что же затем сталось с тобой?

— Со мной? Я сделалась фурией сражений, мстительницей за мой народ, грабительницей трупов! С того лишь дня поняла я, что такое жажда мести! Нет человеческой груди, в которой ненависть ко всему, что носит имя христианина, была бы сильнее моей ненависти ко всем христианам, исключая вас, господин, вас одного! «Око за око, зуб за зуб», — эти слова сделались правилом моей дальнейшей жизни! Я была уже не Сара, застенчивое еврейское дитя, но Десдихада, что значит — гибель! Где ни ступала моя нога, она везде оставляла лишь кровь да слезы! Дух проклятия, дух умерщвленных покойников внушил мне, чтобы не быть узнанной, изменить свою наружность, сделать себя старою, страшною и таким образом следить за преступными путями брата! Ха-ха-ха! Кровавые деньги за жизнь моих родителей не пошли ему впрок! Прежние, бесчестные товарищи стал избегать его, как только у него ничего не осталось и он вынужден был поступить простым наемником в войско Филиппа II. Я в обозе следовала за ним во всех его походах в Италию, в отдаленные западные земли (за океаном), в Африку и Германию. Он стал вскоре известен как безжалостный грабитель и обманщик, а я, между тем, обирала на дымящемся поле битвы трупы христиан и, отнимая у них вещи и деньги, разбогатела! Сколько полков ни менял дон Оедо, в скольких странах ни служил он — везде, где он был, видели и Десдихаду. Я была его подруга и поверенная и все-таки — он меня не узнал!

— Оедо — брат ваш!!

— Он был моим братом! Вчера я исполнила свою клятву! Не осуждайте меня за это слишком строго! Как истинно и свято храню я в сердце своем веру в отцов так же истинно и то, что нрав мой был некогда мягок. Нужны были те ужасные преступления, чтобы превратить меня в такое чудовище! Не жадность добычи заставила меня пересилить естественное отвращение, которое чувствовала я, прикасаясь к телам тех, которым Господь судил кровавую смерть — надо же было найти средство устрашить диких солдат! Надо было бросаться первою в опасность, чтобы принудить их терпеть меня в своей среде, непротягивая ко мне рук! Я должна была представляться отвратительною и страшною, чтобы избежать позора и не быть узнанною братом! Но из всех сокровищ, которые я отнимала у покойников прежде чем другие их не ограбили, я себе ничего не оставила. Все эти громадные суммы перешли в руки моего замученного народа и усладили положение несчастных, притесняемых и преследуемых, так что, если я проклята христианами — зато, куда я не приду, в какую бы то ни было землю — везде иудеи, мои страждущие собратья, уважают Сару Иоханаан из Сарагоссы и молятся за нее! Так пришла я сюда вместе с Оедо. Брат мой пал уже так низко, что не мог быть принят ни в какой полк, состоявший из честных людей, его место было лишь между изгоями войска! Как меня, бедную девушку, месть и презрение к жизни заставили ничего не страшиться, так и его побудили к тому же корысть и неспокойная совесть, поэтому и поставили его над Федерганзенами. Я видела, какими исполинскими шагами он шел к концу и делался жертвой Кешеня. Час его наступал! Мною часто овладевало сожаление о нем, раз десять, находясь около него, мне было бы достаточно одного взмаха кинжалом — и казненные в Сарагоссе были бы отомщены! Но я, его родная сестра, не захотела его умертвить. Проклятие его сатанинских желаний, собственная его злая воля, Божия десница должны были погубить его — вот чего я хотела!

— Разве он умер без вашего соучастия?

— Как вам сказать? Да — и все-таки нет! Я столь же виновна в его кончине, как ядовитое растение, дающее преступнику возможность совершить убийство, так же виновна, как блестящий кубок, на дне которого поджидает смерть, как приманка, скрывающая яд, или западня, устроенная для хищного зверя! Но он, в своей жадности, протянул руку к ядовитому растению, он же глотнул из благовонного кубка и, гоняясь за добычей, попал в западню! Однако, несмотря на все, он, может быть, жил бы еще, может быть, то же сестрино сердце, несмотря на ненависть, щадившее его тысячу раз, пощадило бы его и теперь, но тут Бог привел одного человека, который сделался орудием его смерти, то были вы!!

— Я?.. Я?! Женщина, что ты говоришь?!

— Вы были причиной. Несмотря на мои бедствия и на привычку, сделавшую меня равнодушной к человеческому горю, сердце мое не затвердело и я не лишена до конца человеческой жалости. Да, господин, только сильная, пламенная любовь могла возбудить во мне такую сверхчеловеческую ненависть! Я молода и часто испытывала сильные чувства, ощущала святое пламя, которое Господь зажег в нас, чтобы мы могли осчастливить других и себя! По ночам плакала я, невольно вынужденная нести на себе тяжесть проклятия, которое, со времени рокового сарагосского дня, держало меня в своей сатанинской власти; я превратилась в бродячую волчицу, которую запах крови манил постоянно. Тут вы явились. Я видела вас скачущего по степи, подобно веселому, беззаботному ребенку, увидела вас, господин, и — полюбила!

Она остановилась как бы в изнеможении, сделав, однако, Леопольду знак, чтобы он молчал.

— Не судите обо мне ложно, я хотела только сказать вам правду — больше ничего. Еврейка может вас любить так горячо, как только возможно женщине, но быть вашею, женою рыцаря фон Веделя — никогда! Как меня отделяют от вас позор моего народа, мое бесчестие и презрение, которое я чувствую к самой себе — так точно разлучают вас со мной — ваша религия, старинная дворянская кровь, блестящая будущность и пылкое сердце, все еще привязанное к дочери канцлера, Анне фон Эйкштедт.

— Тебе известно, что я ее любил?

— Да, но я не гаданием узнала это, — сказала Сара, тихо улыбнувшись. — Сильная лихорадка развязала вам язык в прошедшую ночь, так что я узнала все, что случилось с вами до сих пор. Но дайте мне закончить. При виде вас в сердце мое, подобно молнии, запало какое-то непреодолимое, томящее желание, смешанное со сладкой, щемящей радостью. Увидев вас в степи — вы промчались только в десяти шагах от кустарника, за которым я стояла возле шести трупов солдат, — я поклялась, что вы будете непременно спасены и никто не посмеет вас обидеть. Именем Неисповедимого поклялась я, что если брат мой введет вас в беду, то его постигнет смерть, давно уже ему назначенная! Как все случилось, вам известно, и это я вас спасла. Никогда до того вечера, не понимала я так ясно, что такое любовь! Гнев и негодование, которые я почувствовала при мысли, что вы — этот благородный простодушный человек, мною любимый, должны терпеть обиды и поношения от этого изверга, заставили меня произнести необдуманно проклятие: пусть Оедо кончит свою жизнь, как наши родители!

— Так ты открылась!!

— По этим словам он должен был или узнать меня — и тогда верная гибель меня ожидала! — или же он мог принять меня за женщину, занимавшуюся колдовством и знавшую все тайны. Как колдунью, он мог выдать меня на сожжение. Но поляк Царник угадал, что я не старая и не черная, на самом деле не та, за которую себя выдаю. Он застал меня врасплох, когда я думала быть одною, и видел, как я себя обезображивала. Поэтому я была вынуждена бежать с вами и оставаться у вас, только таким образом была я в безопасности и могла быть полезной вам, беспомощному. К счастью, Царник молчал и оставался мне верен, потому что, застав меня врасплох, он нашел, что я довольно хороша. Но меня привело в ярость его жалкое сладострастие! Я говорю по-арабски так же свободно, как и по-испански и по-немецки, я выучилась этому языку у морисков, на своей родине. По, наружности я весьма походила на язычницу и принесла мусульманам, расположенным в Дотисе, много известий об императорской армии, чтобы завоевать их доверие. Богатство Аль-Мулюка было мне известно так же, как и его фанатизм. Он поклялся скорее вывесить голубого цвета смертный флаг Аллаха и взорвать себя со всем гарнизоном, чем сдать Дотис этим собакам, т. е. христианам. Я, через Царника, обнадежила брата, что возвращусь к нему и возбудила в нем жадность овладеть сокровищами паши, он первый взошел на брешь, в сопровождении известных вам негодяев: Кати, Флорина и Царника. Они погибли. Убийца своих родителей умер такою же смертью, как они! Вчера я достигла страшной цели. Не знаю, куда я пойду, коль скоро война закончится. Я вечно останусь Десдихадой! — она закрыла лицо и замолчала.

Леопольд был глубоко потрясен. Он не думал о том, что перед ним создание, красивое, открывшее ему свою горячую любовь, он забыл ее происхождение и веру, равно как и страшное ее занятие на поле сражения. Он видел в ней лишь беззащитную, глубоко несчастную женщину, которой был многим обязан. Он нежно поднял ее голову и прижал к своей груди.

— Разве ты не хотела бы найти местечко на земле, — сказал он, — где бы ты могла жить мирно, никем не обижаемая?

— Ах, если бы был такой уголок, где бы я могла спрятаться!

— У меня, Сара, на родине много поместий и я пользуюсь там большим уважением. Так же верно, как Бог надо мною и солнце, символ жизни и света, изображено на моем гербе, говорю тебе, приходи, когда хочешь, и постучись в мою дверь. Я устрою для тебя собственный очаг, где ты сможешь жить по закону твоего народа и умереть с честью.

— Это достойно Веделя, господин! — раздался голос Николаса.

Юмниц, который проснулся и слышал последнюю часть их разговора, а может быть и больше, сказал:

— Я приложу все свое старание, чтобы никто не обижал бедную, но всякий почитал бы в ней спасительницу моего господина!

— Бог будет свидетелем в верности моих слов! — сказал Леопольд. Он поцеловал еврейку в лоб, потом они вместе подошли к постели больного, который вскоре опять заснул. Затем и они легли.

О дальнейшем ходе Турецкой войны можно сказать мало утешительного, взятие Дотиса было единственным славным подвигом императорского войска. Вальдердормский полк вместе с прочими войсками вступил в Комор, где они два месяца оставались в совершенном бездействии.

Дружеские отношения Леопольда и Сары нисколько не изменились, она была для него как старый добрый друг, которому охотно все сообщаешь. Еврейка во время его горячки узнала многое из его жизни, он не имел никакой надобности скрывать от нее что бы то ни было из своего прошлого. Таким образом прожили они время войны. Австрия всегда была без денег. Турецкое войско держалось в крепостях, снабженных провиантом и утомляло неприятеля внезапными набегами, но после дела при До-тисе уже не решалось действовать в открытом поле. Измена маршала де Роббер спасла турок от поражения при Вейсенбурге. Маршала уволили со службы, но случай уже был упущен безвозвратно.

По окончании похода армию распустили, не позаботясь заплатить офицерам и солдатам заслуженное ими жалование. Ведель очутился в затруднении, у него не было средств вернуться на родину.

Он предчувствовал, что его приятельница воспользуется первым случаем, чтобы предложить ему свою помощь, хотя она и не объявляла этого.

При коротком знакомстве с нею Леопольд знал, что еврейка располагала большими средствами. Стесненное положение рыцаря дошло до того, что он с трудом мог достать под расписку две клячи с седлами и немного денег взаймы.

Последнюю ночь злополучные товарищи Юмниц и Леопольд провели в бедной деревушке, переполненной шумною толпою военных. Юмниц, давно уже выздоровевший, спал с новыми клячами и Гарапоном, лошадью Сары, в конюшне, чтобы их не украли. Сара и Леопольд остались такими образом одни, чего до сих пор не случалось.

Прежде чем оба легли отдохнуть, Сара, взяв робко руку Леопольда, произнесла:

— Господин рыцарь!

— Не называй меня рыцарем, девушка, — возразил он с досадой. — Это рыцарство я охотно продал бы тебе сейчас же за нищенское жалование, которое начальник остался мне должен!

— Я понимаю, господин фон Ведель, вашу горечь. Но разве вы не можете занять у меня столько денег, сколько…

— Нет, Сара, нет! Благодарю тебя, но сделать этого я не могу. Ты была бы несправедлива, если бы думала, что я не ценю это новое доказательство твоей дружбы. Я не хочу тебя обидеть, но не могу…

— Вы не желаете принять деньги покойников — я понимаю!

— От этих-то денег я отказываюсь! Суеверие ли это или другое чувство, не дозволяющее мне прикоснуться к этому металлу, я не знаю. Знаю только, что не могу и не смею этого сделать. Деньги эти, если пойдут впрок кому-нибудь, то только тебе и твоим единоверцам. К тому же я теперь и не очень нуждаюсь, у меня есть лошади и довольно денег на дорогу.

Сара опустила голову, чтобы скрыть свое волнение.

— Я говорю тебе откровенно и серьёзно, девушка, поверь мне, твое участие мне очень дорого. Всякую другую услугу принял бы я от тебя с удовольствием, но деньги от покойников я принять не могу. Ты мне не веришь?

Она грустно покачала головой. Леопольд вынул из кармана бумагу.

— Я обещал тебе убежище, коль скоро ты захочешь приехать ко мне. Вот охранительное письмо, которое будет тебе пропуском в Померании. Приедешь ли ты днем, или ночью, теперь или через несколько лет, это письмо всегда обеспечит тебе хороший прием в моей земле.

Говоря это, он подал ей бумагу.

— Так вы не забыли об этом? — воскликнула она, обрадованная, потом развернула грамоту и прочла: «Я, Леопольд фон Ведель, владетель Кремцова, Колбетца и Реплина, выдаю эту охранную грамоту испанке Саре Иоханаан из Сарагоссы в том, чтобы везде в моих владениях принимали ее как дорогую гостью и оказывали ей всяческие почести, а в случае, если она захочет, позволили ей поселиться в любом из этих поместий.

Всех родственников, друзей и дворян Померании, моих соотечественников, прошу оказывать означенной Саре доброту и терпимость, ибо она это вполне заслужила, выказав себя истинным другом в нужде и спасши меня от смерти, подвергая опасности собственную жизнь.

Написал собственноручно в Венгрии двадцатого ноября 1565 г. Леопольд фон Ведель из Кремцова, имперский рыцарь».

Она хотела поцеловать его руку, но он не позволил и, заключив ее в свои объятия, поцеловал нежно в уста.

— Расстанемся же перед Богом, который так чудесно свел нас. Где ни будешь ты, пусть утешит тебя мысль, что ты имеешь во мне признательного друга и что есть на земле место, где ты, когда захочешь, можешь поселиться, стараясь забыть тяжелые испытания судьбы. Прощай, Сара.

— Прощайте, — прошептала она, бледнея, и тихо отошла к своему ложу. Она очень хорошо поняла его. Сегодняшнее прощание должно было показать ей, что с завтрашнего дня он не желает иметь возле себя ее и хочет возвратиться на родину один. С его стороны это было понятно. Сара не хотела своим присутствием поставить его в неловкое положение, но ей было больно, что он сам дал ей это понять. Через несколько минут Леопольд уже спал крепким сном. Около полуночи поднялась Сара с постели. Она не сомкнула глаз ни на минуту. Тихо собралась она в путь, придав себе теми же средствами свой обычный вид отвратительной старухи. Затем, скрыв на себе свои пожитки, Сара опустилась на колени перед постелью Леопольда и помолилась о счастии единственного человека, которого она любила и который принял участие в ее жалкой судьбе. Кончив молитву, она поднялась как тень и тихонько поцеловала его. Леопольд улыбнулся во сне.

— Ему снится родина! Любимая девушка! — прошептала Сара, и слеза скатилась с ее глаз. Неслышными шагами вышла она из комнаты и пробралась в конюшню, где спал Юмниц. Пошептавшись с Гарапоном, она отвязала его и вышла. Лошадь последовала за ней. Пройдя несколько дворов, она села на нее, свистнула вполголоса, и лошадь унесла ее вдаль.

Леопольд и Юмниц очень удивились, не увидев утром еврейки.

Первый, однако, почувствовал облегчение, что она избрала этот путь, освобождавший обоих от вторичного, тягостного прощания.

Мысли Леопольда стремились к родине, он старался забыть известный эпизод, который мог причинить беспокойство владельцу Кремцова, поэтому он взял с Юмница слово, что он дома никогда не будет рассказывать о Федерганзенах и Десдихаде до тех пор, пока не приедет Сара или он сам не расскажет о своей жизни в Венгрии то, что найдет нужным. Леопольд взял с Юмница подобное обещание, будучи уверен, что еврейка вследствие своего беспокойного характера и привычки вести бродячую жизнь не скоро воспользуется его охранной грамотой и приедет к нему разве под старость или в случае, коли совсем обеднеет.

Возвращение на родину нашего героя и его слуги сопровождалось такими трудностями, что Леопольд не раз был близок к раскаянию, что отказался от помощи, которую Сара предлагала ему. Клячи были прескверные, и они подвигались очень тихо, так что когда достигли Нижней Силезии, все деньги их были истрачены.

Во Франкфурте-на-Одере, не имея чем оплатить трактирный счет, они вынуждены были оставить в залог латы, а из кюстринской гостиницы они убежали ночью без платежа. Таким образом, когда Леопольд двадцать четвертого декабря увидел, наконец, фронтон кремцовского замка, он с удивлением обнаружил некоторое сходство его с Федерганзенами.

После обеда, в день Рождества Христова 1565 г., когда начало уже смеркаться, Леопольд фон Ведель и слуга его остановились на знакомой Ветерейхской высоте и взглянули оттуда на Кремцов. Здесь Буссо часто сиживал тайно с Сидонией, там, дальше, в еловой засеке, выказывали они друг другу свою грешную любовь. Тут же передал он Леопольду свои последние распоряжения и свое проклятие. Во время войны, само собою разумеется, Леопольд не мог получать известий ни с родины, ни от своего брата, находившегося в Венгрии, равно как и сам не посылал о себе вестей. Что-то ожидало его теперь дома?

— Вот мы и добрались, Николас! — воскликнул он весело. — Через полчаса мы могли бы уже сидеть в нашем милом старом зале. Но в таком виде нам нельзя туда явиться. Я слишком оборван, чтобы показаться теперь на глаза матери, и не хотел бы также прямо вломиться к ней в дом, не узнав наперед, что делается в Кремцове. Тебе, Юмниц, надо отправиться на разведку. Итак, слезай с лошади, проберись, как знаешь, в дом и скажи смотрителю, отцу твоему, чтобы он устроил так, чтоб нам можно было, когда стемнеет, войти; тогда я у него переоденусь. Но пусть он до того молчит. Остальное увидим после. Спроси также, возвратился ли Буссо, приехали ли гости на праздник, как здоровье моей матери и вообще, что случилось у нас за последнее время? Помни также твое обещание удерживать свой язык!

— Я слишком хорошо знаю, скольким я вам обязан, господин рыцарь, чтобы сделать что-либо, что могло бы причинить вам беспокойство.

С этим словами Николас слез с лошади и помог слезть своему барину, который от сильного холода и продолжительной езды совсем окоченел, потом он привязал обеих лошадей к старому дубу и удалился по направлению к Кремцову.

Настроение, в котором герой наш совершил в суровую зимнюю пору путешествие от Дуная до смиренной Ины в Померании, вследствие трудности пути было далеко не веселое теперь же, когда он взглянул с высоты на жилище своих предков, сердце его радостно забилось.

Относительно своей отвергнутой любви он теперь уже думал несколько иначе и не согласился бы так легко, даже при лучших условиях, взять на себя иго, которое принудило бы его вести однообразную жизнь сельского дворянина.

Идти снова на войну за императора ему и в голову не приходило, но он хотел, если Буссо возвратился или когда он возвратится, отправиться путешествовать, познакомиться со светом и окунуться в гущу событий с головой. О Буссо он теперь судил тоже иначе и, по всей вероятности, не так, как его остальные родственники. Хотя сам он до сих пор не сделался вассалом амура, все-таки он смотрел теперь по-другому на любовь Буссо к Сидонии.

О Саре он почти не думал, если же порой и вспоминал о ней, то как о несчастной девушке, заслужившей его сожаление и благодарность, даже дружеское участие с его стороны. Но видеть ее он вовсе не желал, хотя, если бы она явилась, он отлично бы принял ее и тотчас исполнил бы свое обещание.

— Обдумал ли Леопольд все это еще в дороге, или нет, все равно, но таковы были его чувства.

Теперь, конечно, видя у своих ног Кремцов, он был, главным образом, занят мыслями о свидании и о том, какое радостное волнение вызовет его возвращение в кругу родных. Ночь была дивная. Снег покрывал белой пеленой землю и кровли домов Кремцова. Темное небо было усеяно звездами, а выплывшая из-за деревьев луна довершала таинственную прелесть зимнего ландшафта. Когда же, среди ночной тишины, раздался праздничный благовест, благородные трепетные чувства наполнили сердце Леопольда. «Счастлив я, — подумал он, — что могу возвратиться к своему очагу, между тем как сотни моих товарищей, вместе с добрым Харстенсом, спят в Венгрии непробудным сном, а бедная Сара вынуждена одиноко скитаться по белу свету».

Леопольд стал пристальнее смотреть на дорогу и вскоре увидел, к своему величайшему удовольствию, Николаса, идущего к нему скорыми шагами. Еще несколько минут — и он очутился возле рыцаря.

— Что, мать моя здорова?

— Слава Богу, но они находятся в сильном беспокойствии по поводу вашей милости; брат ваш тоже еще не возвратился. Отец говорил мне, что матушка ваша изволит очень печалиться.

— Так пойдем же скорее. Ведь меня никто не заметит Николас?

— Будьте покойны, все устроено. Никто не будет знать о вашем приезде до той самой минуты, когда вы станете возле елки с вашей матушкой. Зебалд, обозный начальник будет ждать вас у реплинских ворот, потому что отец занят в господском доме. Около двенадцати часов приехал господин Гассо со своим семейством.

— Со всем семейством? С невесткой и родителями жены?

— Что вы, господин, помилуйте. С ним только супруга и его дети. Много времени пройдет прежде, чем кто-нибудь из семейства канцлера окажется в Кремцове.

— Вот как! Отчего же это? Впрочем, сядем прежде на лошадей, ты еще успеешь рассказать о них. Торопиться нечего.

Они отвязали лошадей, сели и начали спокойно спускаться с высоты.

— Что, нет ничего нового в Кремцове, кроме этого?

— Итальянский монах, тот доктор, который женился на Лизе, умер. Она теперь со своей маленькой дочерью опять живет у родителей.

— Ну, теперь ты можешь к ней посвататься, Николас.

— Я? Как же думать мне об этом при моем жаловании…

— Гм! Это еще вопрос, любишь ли ты ее по-прежнему. Ха-ха! Что же ты хотел рассказать о семействе Эйкштедтов?

— Несчастье лишь увеличило их гордость. Барон Валентин и сыновья его очень учены, но в хозяйстве понятия не имеют. С имением их, Ротен-Клемпеновом, совсем плохо. А все-таки он не согласился на предложение вашей матушки отпустить ему его долг в шестнадцать тысяч гульденов, и в ответ на ее письмо велел ей передать через отца, что не в ее власти освободить его от долга, который он сам принял на себя. Но еще прежде, чем отец мой получил этот дерзкий ответ, он слышал, как барышня в сердцах сказала своему батюшке — отец-то стоял в сенях, а дверь в ее комнаты была только притворена, — но вы рассердитесь, я лучше не буду рассказывать!

— Я рассержусь от того, что она говорит! Ты не в своем уме, Николас.

— В сильном гневе она воскликнула, что не покажется вам на глаза прежде, нежели не будут заплачены деньги, за которые она была продана вам десять лет тому назад!

— Вот как! Тщеславная дура! Если это от меня зависит, много воды утечет прежде, чем удастся ей увидеть меня. Однако прибавим шагу, чтобы нам поскорее доехать до дома!

Не прошло и четверти часа, как они уже остановились у ворот и Зебалд, обозный начальник, повел их тайно в квартиру смотрителя, где рыцарь немного приоделся. Нельзя сказать, чтобы герой наш горевал, узнав о бестактном поступке своей прежней любимой, но удар, нанесенный его самолюбию, был довольно силен, чтобы разорвать последние нити привязанности к Анне. Теперь он мог быть спокоен, что ни мать его, ни Гассо, ни Гертруда не возвратятся к своему прежнему плану относительно его брака, и с улыбкой пожал плечами, вспомнив напрасное опасение дочери канцлера. Леопольд закончил свой туалет в комнате смотрителя.

Старинный зал был убран по-прежнему. Люстра и канделябры были зажжены, посредине стоял громадный стол, уже накрытый. Вокруг обеденного стола, оставляя пространство для свободного прохода, стояли столы, накрытые скатертями; на них были расставлены восковые свечи и разложены подарки. Главные ворота были еще заперты, у садовой калитки стояла елка с ангелом, возле нее были поставлены ясли с младенцем, матерью и Иосифом Толстый весельчак Бартель вырезал их и ярко раскрасил чтобы доставить удовольствие детям Он же производил теперь, вместе с хозяйкою Кремцова, обход всего замка, прежде чем был дан знак ко входу.

— Так хорошо. Бартель! Пусть зазвонят, и тогда впустите всех! Ах, нет, не всех! Двоих все-таки недостает!

В то время как она остановилась, опустив голову, Бартель поднялся по лестнице. В эту минуту дверь за елкой тихо отворилась, смотритель сошел в сад, держа в руке кожаный сверток, и остановился за елкой, развесистые и толстые сучья которой опускались так низко, что совершенно закрывали и его, и Леопольда, который, съежившись, стоял за ним. Госпожа Иоанна очень переменилась за этот год. Ее высокая фигура несколько сгорбилась, в ее темные волосы закралась седина, забота, грусть и горечь оставили свой отпечаток на ее лице.

Раздался колокол, возвещавший начало праздника. Бартель между тем отворил внутренние двери зала; вошли Гассо с Гертрудой и детьми, Бангус, священник и прислуга замка. Между тем, через главную дверь, которая уже была отворена, теснились в зал деревенские жители, тоже пришедшие полюбоваться разложенными подарками. Прислуга же сделала им знак не входить, и все они почтительно остановились в дверях.

— Подойдите, детки, — сказала нежно Иоанна. — Сперва самые маленькие, и ведите себя тихо. Прежде чем думать о полученных подарках, выслушаем батюшку, который прочтет из Священного Писания, как родился наш Спаситель.

Между тем как его преподобие, отец Матфей, читал евангельское повествование о Рождестве Христовом, толстяк Бартель примкнул к детям Гассо и указывал им на ясли, на звезду и прочее, что он смастерил, по мере того, как священник в своем чтении упоминал об этих предметах. По окончании чтения каждого подвели к назначенным для него подаркам, начиная от внуков Иоанны и кончая самим Бартелем.

— Где старик Юмниц? — сказала Иоанна и посмотрела вокруг.

Названный выступил из-за елки, держа в правой руке шапку и пряча левую за спиной.

— Я к вашим услугам, сударыня. Но прежде чем оказать мне свою обычную милость и доброту, позвольте мне сообщить вам радостную весть.

— Радостную весть?

— Из Венгрии!

— От моих сыновей? — вскричала она. — От которого, Юмниц? Живы ли они?

— Один-то жив, я знаю наверно! Юнкер Леопольд находится по дороге сюда и послал этот пакет вперед, чтобы любезная матушка имела также какую-нибудь радость на праздник. — С этими словами передал он Иоанне красный кожаный сверток.

— Разве не мог он принести его сам? Я бы тогда раньше увидела, а его присутствие для меня дороже всяких подарков.

— Он не может быть далеко и послал Николаса вперед только для того, чтобы подарок его был здесь ко времени и общей радости.

— Дети, Леопольд мой едет! Господи, я прославляю Тебя за великое Твое милосердие! — воскликнула она, растроганная. — Ты не хотел оставить меня совсем в горе! Посмотрим скорее, что-то он мне посылает, чтобы можно было мне при свидании поблагодарить его.

— Это, осмелюсь я заметить, футляр для пергамента, — сказал Бартель, — он заключает, верно, какой-нибудь важный документ.

— Документ? Разве мог он привезти документ из Венгрии?

— Он ведь служил императору, любезная матушка, — вмешался тут Гассо, — Очень может быть, что он заслужил себе какую-нибудь милость.

— Это очень на него похоже, — заметил отец Матфей, — вспомните-ка цепь Оранского.

— Дайте нам вскрыть футляр! — с этими словами Бартель взял в руки тяжелый сверток.

Оба священника расположились у обеденного стола и принялись распарывать кожаный покров. Все присутствующие теснились вокруг них. Когда кожаный чехол был снят, то глазам всех представился жестяной позолоченный ящик с большими кистями, перевязанный золотым шнурком.

— Я сказал, что это грамота! — вскричал Бартель. — Грамота от императора! Помогите, отец Матфей, чтобы мне ее бережно вынуть. Поистине, никогда еще ослиная шкура не имела лучшего употребления!

В ящике лежал пергамент. Положив бережно на стол шнурок, Бартель развернул документ, исписанный красивым крупным шрифтом, с разными вычурными украшениями. Бывший монах торжественно выпрямился и звучным басом прочитал о том, что Леопольд и его потомство произведены в рыцари империи.

— Леопольд — рыцарь! — произнесла в оцепенении Иоанна, подняв руки к небу. — Боже великий, сын мой возвеличил свой род, счастливое дитя!

— Твое дитя, дорогая матушка.

Леопольд стоял за нею. Она обернулась, еще не веря своим глазам. Переполненная чувствами, замерла она в его объятиях, и слезы счастья выступили у нее на глазах.

— Слава рыцарю Леопольду, слава Веделям Померании! Радостные восклицания разнеслись по всему громадному залу.

— Богу принадлежит слава, не мне, — шепнул Леопольд счастливой матери.

— Да, — воскликнула она, — он прав — Богу принадлежит слава! Завтра вечером все бедные в Кремцове будут накормлены и получат по две марки на человека, кроме того, я жертвую две тысячи марок в кружку для бедных воинов, в честь счастливого события, которое семейство наше празднует в нынешнее Рождество.

Леопольд был потрясен, и пылкое сердце его заговорило:

— Ты дала из богатого сокровища твоего сердца, позволь и мне, матушка, очистить свою совесть перед Богом и благослови мое намерение. Я не стоял бы теперь перед тобою, наслаждаясь созерцанием твоего любимого лица, и, вместо того, чтобы быть императорским рыцарем, лежал бы убитый, подобно тысячам других, которые в тот час переселились в вечность — если бы не помогла мне рука слабой женщины, посланной Богом для моей защиты.

— Рука женщины? — воскликнул Гассо.

— Да, бедной, несчастной женщины, следовавшей за полком. Она остановила меня в ту минуту, когда взлетела на воздух крепость и вместе с нею не один храбрый воин! Она указала мне, среди общего смятения и ужаса, дорогу на высоту, что дало мне возможность укрепить знамя, воодушевившее имперских солдат совершить новое, последнее нападение. В благодарность за это выдал я этой женщине, преследуемой испанке, которую зовут Сарой Иоханаан из Сарагоссы, охранную грамоту, в которой повелеваю, в случае, если она посетит владения моих предков, чтобы ее везде гостеприимно принимали из любви ко мне и обходились бы с ней хорошо. И я думаю, что никакой Ведель или близкий нашему дому человек не захочет бесчестить меня, поступая наперекор данному мною слову! Ты же, верный человек, не покидавший меня в тот трудный час, пока наконец обрушившиеся обломки стены не повалили тебя — сын Николаса Юмница, товарищ мой, подойди сюда!

Николас подошел к нему с пылающим лицом.

— С сегодняшнего дня ты владетель поместья Инагофь и всех земель, которые к нему причисляются, потому что тот, кто защищал императорское знамя, не может долее оставаться рабом! Приищи себе жену по сердцу и пользуйся в мире твоим имением.

— Все это непременно будет исполнено! — Сказала растроганная Иоанна. — Завтра же Николас получит отпускную и дарственную запись, испанка же может прийти когда хочет, она всегда найдет у нас надежное убежище.

Старик-смотритель стоял, как окаменелый, между тем как Николас целовал руку рыцаря и своей госпожи, в бессвязных словах выражая свою благодарность. Потом он взял под руку отца, отвел его немного в сторону и, сказав ему несколько слов, побежал прочь. Он спешил навестить печальную Лизу и предложить ей свою руку и сердце. Оставшиеся же в зале поспешили кончить раздачу подарков, ибо были слишком взволнованы, чтобы долго останавливаться на этом занятии. Когда же Иоанна села за стол с детьми, внуками и прислугой, посадив Леопольда около себя по правую сторону, радостные крики возобновились, после чего гости разошлись, предоставив семью их собственному веселому настроению.

Леопольд был очень весел и занял всех своими рассказами, особенно же он полюбился Бартелю за то, что знал множество солдатских песен. Но если Леопольд представлялся матери чем-то вроде героя, мужественная красота которого должна была непременно покорить все сердца, и если в душе своей она невольно соединяла с этим другие надежды, Гассо из тех же самых наблюдений, вывел иное, весьма подозрительное заключение. Его поразило то, что рыцарь, говоря о Саре с необыкновенным жаром, в то же время был немногословен в своих рассказах о ней. Еще больше удивился Гассо, заметив, с каким оскорбительным равнодушием Леопольд относился к семейству канцлера Эйкштедт, всякий раз как упоминалось о нем в разговоре. В нем зашевелилось неопределенное подозрение, побудившее его убедиться, верно ли оно или нет.

— Ты, Леопольд, вероятно, скоро поедешь в Штеттин, чтобы представиться тамошним господам в твоем новом достоинстве, показать им свою грамоту и приказать внести себя как свободного рыцаря в дворянские списки.

— Ехать мне к Барниму? Из-за чего? Я о том и не думаю. Я рыцарь по воле императора и не нуждаюсь в подтверждении старого грешника.

— Я такого же мнения, Гассо, — сказала Иоанна.

— Пусть так будет, хотя это и непорядок. Но старик скоро оставит правление, и тогда тебе, как и нам, надо будет присягнуть в верности новому повелителю и представить ему грамоту о пожаловании тебя в рыцари.

— Когда придет время, я это сделаю, но до того еще долго, друг.

— Кто знает. Я думаю, это будет раньше, чем ты себе воображаешь. Некоторые работают усердно, чтобы достигнуть этой цели. Тогда тесть мой сделается опять канцлером и при всем равнодушии тебе нельзя будет обойти его и его семейство.

— Как ты странно говоришь! Если герцог пожелает оказать мне должный почет, ты думаешь, я стану обращать внимание на его канцлеров? Когда я буду присягать в верности его светлости, Эйкштедт, как чиновник, должен будет исполнять свои обязанности по отношению ко мне. Я же, встречаясь по необходимости с ним и его семейством, буду вежлив, и больше ничего. Впрочем еще сомнительно, буду ли я здесь ко времени присяги.

— Как, ты хочешь опять уехать! — воскликнула мать.

— Не пугайся только, — ответил Леопольд, улыбаясь. — В настоящее время я остаюсь еще у тебя и не уеду, пока не возвратится Буссо. Но, когда брат возвратится из Венгрии, не в порядке ли вещей ему как старшему, оставаться у тебя, заниматься хозяйство жениться и продолжать наш род, между тем как я начав уже не дурно, буду продолжать гнаться за удачей и приобретать уважение?

— Испанка, вероятно, скоро приедет? — спросил вдруг Гассо.

— Испанка?! Может быть, но я не думаю. Если же она и приедет, то ненадолго, странствование и война вошли уже слишком в ее привычки.

— Что, она дворянка, Леопольд?

— Дворянка ли она? Конечно — да. Да притом из старинного рода, ведущего свое начало от самого Моисея!

— Какие глупости! Ты смеешься надо мной. Я спрашиваю, из хорошей ли дворянской фамилии Испании?

— Ты хочешь сказать, может быть, что в императорской армии находятся особы ее пола не дворянского происхождения?

Леопольд пристально посмотрел на брата, желая знать, слышал ли Гассо о беспорядках, производимых женщинами во время тогдашних войн.

Но простодушный Гассо не так понял своего меньшего, светски образованного брата.

— Что, она молода?

Вопрос этот рассмешил Леопольда. Он ясно видел, куда Гассо метил.

— Молода ли она? Лет девятнадцати или двадцати и чрезвычайно красива. Испанки славятся своей красотой.

Лицо Гассо приняло горькое, рассерженное выражение.

— Тебе известно, где она теперь находится?

— Что же тебе до этого, если бы даже я и знал, где она?

— Ты ее любишь и она — тебя? — процедил Гассо сквозь зубы.

— Это ты увидишь, когда она приедет.

— Она сюда не приедет, потому что ждет тебя в другом месте!

— Если ты это так хорошо знаешь, то я не могу ничего другого сказать, как только — будет приятное свидание.

— Я думаю! Одним словом, она твоя или невеста, или любовница! Я хочу это знать именем нашей чести.

— Прошу тебя, любезный Гассо, не горячись только. Разве ты взял в аренду ведельскую честь? Но, поскольку любопытство не дает тебе покоя, скажу тебе, что для меня все-таки дороже та, которая из-за меня подвергалась величайшей опасности, чем другая, которая обошлась со мной, как с мальчишкой! Теперь же, дражайший, я еще не женюсь и ты можешь на этот счет быть совершенно спокоен. Выпьем-ка стакан вина. — С этими словами Леопольд встал.

Первым делом Гассо и Гертруда, по приезде в Ротен-Клемпенов, поспешили сообщить свежую новость о пожаловании Леопольда в рыцари, равно как и историю Сары.

Рассказ их возбудил весьма различные ощущения у членов эйкштедтской семьи. Канцлера и его сыновей он раздражал, в матери он возбудил горечь и тайное беспокойство, Анну же заставил призадуматься.

Надо сказать, что эти пять лет очень изменили ее. Совсем молоденькая девочка успела за это время вырасти и превратилась в красивую, серьезную девушку. Последнему особенно способствовал тихий образ жизни, лишенный общественных развлечений, который семейство Эйкштедтов вело после своего удаления из Штеттина.

Анна убеждала себя, что Леопольд из-за нее в течение четырех лет следовал за Мансфельдом и затем из-за нее же, отправился вместе с Буссо в Венгрию. Отвергнутый ею товарищ детства пребывал в это время при дворах разных князей и заслужил себе много почестей. Известие о Саре и близких (как говорили) отношениях Леопольда к благородной, прекрасной испанке, хотя и нанесло удар ее самолюбию, но нисколько не ослабило ее участия к товарищу детства. Она начала теперь думать о нем еще чаще и нисколько не злилась на испанку. Напротив, ей, как и всем женщинам того времени, нравилась таинственность и романтичность, окружавшая Сару и она считала совершенно в порядке вещей, если Леопольд отправится в чужие земли отыскивать испанку, из благодарности женится на ней. Сама она была чрезвычайно любопытна, ей ужасно хотелось видеть молодую девушку, и в этом она сходилась с Гертрудой. Обе решили следить с величайшим вниманием за Леопольдом и за появлением Сары. Отец же и ее братья так благородно не думали, но разделяли подозрения Гассо.

Зима прошла в Кремцове очень тихо, наступила весна, но «прекрасная испанка» не приезжала. Веселость Леопольда не изменила ему, нежность же его к матери росла по мере того как увеличивалась ее печаль из-за отсутствия Буссо. Леопольд все еще надеялся, что брат возвратится, а когда появилась новая зелень, в нем вновь зашевелилось желание путешествовать и прежняя любовь к приключениям, которую сдерживала только сыновья привязанность. Он часто выражал свои желания, строил планы, говорил с оживлением о житейской суете и возбуждал этим в матери опасение, что долго его нельзя будет удержать в Кремцове. Этому очень много способствовало то, что Леопольд находился опять в переписке с графом Мансфельдом Он сообщил ему о своих похождениях в Венгрии и о своем повышении, взамен получил от него известие о борьбе, происходившей во Франции и Нидерландах за лютеранское учение и народную свободу.

В середине мая распространилась между жителями Блумберга молва, что какой-то оборванный, загорелый всадник проезжал в послеобеденное время через означенную местность и, сказав несколько слов смотрителю замка, помчался далее. После чего барин (Гассо) сел на лошадь и также уехал, между тем как барыня ходила бледная и заплаканная. Тот же посланец приехал к вечеру в Кремцов и остановился у смотрителя. Послали второпях за «рыцарем», и теперь только возвратился он в замок. Бледный, взволнованный вошел Леопольд в зал, где Иоанна, как всегда, сидела у окна за работой. То была грустная картина! На дворе солнце, молодая свежая зелень, пение птиц и шумные игры ребятишек в деревне, а тут обширный мрачный зал, похожий на громадную клетку, в которой находились Иоанна и Леопольд.

Он остановил ее работавшую руку.

— Матушка, я должен тебе что-то сказать. Она подняла глаза и заметила его бледность.

— Помоги мне, Боже, верно, дурная весть из Венгрии?!

— Нечего делать, матушка, невозможно дольше скрывать: это от Буссо.

— Он умер! — закричала она и поднялась, окоченелая.

— Он пал прошедшей осенью в битве с неверными при Сарае. Попрак был взят в плен и теперь только освобожден и воротился назад.

— Умер! Буссо умер! О, мои предчувствия! Охотно дала бы я за него, за детей моих собственную жизнь и теперь все-таки должна остаться одна в старости! Ты, Леопольд, также меня оставишь, я это знаю. Тебя давно уже тянет уехать отсюда.

Леопольд удержал ее и нежно обнял.

— Отныне, матушка, я хочу вознаградить тебя за твою любовь и брошу все свои прежние желания и стремления, чтобы принадлежать тебе одной! — Он поднял руку для клятвы. — Бог и дух отца да будут мне свидетели, пока жива ты, я от тебя не уйду! Ты умрешь в моих объятиях, эти руки устроят для тебя последнюю постель, моя любовь постарается усладить твою жизнь! Молю Бога, чтобы Он сохранил тебя надолго.

— Да благословит тебя Бог за это! — Тут сделалась с нею истерика. Испуганный Леопольд хотел позвать людей на помощь.

В эту минуту вошел Гассо, запыленный и растрепанный от быстрой езды.

— Успокойся, дорогая матушка, — начал упрашивать Леопольд, — вот и Гассо пришел, у тебя ведь еще дети ты не одна! Мы все остались у тебя!

С трудом подняла бедная голову и посмотрела бессмысленно на Гассо.

Позвали людей, и Иоанну уложили в постель, затем послали нарочных за доктором в Штатгарт, к Борку и к дочерям Иоанны.

Лето и зима прошли очень печально. Гассо и Гертруда, дочери и зятья приезжали по очереди, чтобы ухаживать за Иоанной и рассеять ее мрачное настроение.

Эйкштедт написал Иоанне и Леопольду письмо, в котором просил: забыть прежние несогласия из-за старинной дружбы и родства. Далее он прибавлял, что жена его и дочь обнимут Иоанну с прежней любовью и хотят выразить ей это лично, как только им можно будет приехать в Блумберг. Это письмо возымело очень благотворное влияние, оно подняло упавший дух Иоанны, возбудив в ней новую надежду. Ответ ее был самый дружеский. Считая Сидонию виновницей смерти Буссо и ссоры с семейством Эйкштедтов, она надеялась теперь, что женитьба Леопольда на Анне уничтожит проклятие.

Бернд фон Бонин, муж Бенигны, отправляясь в Штеттин по своим делам, взялся передать фрейлине Сидонии письмо Леопольда, в котором последний сообщал ей о проклятии, брошенном ей Буссо перед своей кончиной. Но Ведели очень ошибались, думая, что известие это потрясет закостенелую совесть красноволосой красавицы.

Прочитав письмо Леопольда, она сказала смеясь:

— Ну, по крайней мере, один из бесполезных сельских дворянчиков умер из-за меня как смелый воин, вам же, оставшимся глупцам из дорогой родни, уже, наверное, так не посчастливится!

Прошел траурный год, и весна со своим зеленым знаменем опять вступила в страну. Казалось, будто Иоанне все-таки суждено было совершенно выздороветь и увидеть с радостью осуществление мечты всей ее жизни.

Госпожа Эйкштедт приехала с Анной в Блумберг. Послали тотчас же в Кремцов известие о намерении обеих дам приехать туда дня через два, вместе с Гассо и Гертрудою, вероятно было, что гости останутся довольно долго. Иоанна с надеждой стала ждать гостей.

Был великолепнейший день, когда кавалькада отправилась из Блумберга в Кремцов.

Госпожа Эмма и дочери ее были очень нарядны, и кто видел Анну пять лет тому назад, должен был сознаться, что она так похорошела, что должна была обворожить всякого, кто на нее взглянет. Когда они достигли высоты, на которой стоял веттерский дуб, старый Бятко приветствовал их с кремцовской башни игрою на рожке, а в замке начали готовиться к торжественной встрече. Хотя Иоанна все еще была в трауре, но лицо ее сияло, и радостная надежда покрыла румянцем ее бледные щеки. Леопольд же в первый раз нарядился в блестящий рыцарский костюм, который очень шел к его благородному, свежему и веселому лицу, окаймленному красивой бородкой, придававшей ему вид еще более мужественный — так, что немногие в Померании могли бы сравниться с ним.

Когда рог затрубил, отворили двери зала. Рыцарь сел на своего лучшего коня, голова, шея и грудь которого также были покрыты броней, между тем как на его спине красовался черный бархатный чепрак, на котором был вышит герб Веделей. И Леопольд поскакал навстречу гостям. Иоанна прошептала с сияющими глазами:

— Милосердный Боже, дай, чтобы это удалось наконец!

Потом она села у окна, между тем как прислуга, со смотрителем во главе, была расставлена в зале в праздничных нарядах.

Леопольд выехал из реплинских ворот и видел, как гости его спускались с высоты. Несмотря на расстояние, которое их разделяло, он тотчас узнал Анну и чувствовал, что кровь бросилась ему в лицо.

«Ну, ну успокойся, друг мой! — сказал он сам себе. — Неужели рыцарь также получит отказ, как некогда получил молодой мальчик?»

С Анной фон Эйкштедт, неизвестно почему, случилось то же самое, как только она его завидела. Яркая краска покрыла лицо ее, и она ощутила нечто вроде испуга. Неужели это был глупенький Леопольд прежних времен? Как он переменился! Какая благородная осанка и как он похорошел! Она не в состоянии была победить свое смущение, когда он к ней подъехал.

— Добро пожаловать в Кремцов! — воскликнул весело рыцарь. — От имени матушки приветствую вас, госпожа канцлерша. — С этими словами подъехал он к ней и поцеловал руку, которую она ему протянула. — Здравствуйте, Гассо, Гертруда, а вы, барышня, — прибавил он с улыбкою, — позвольте мне уверить вас в моем истинном почтении, — говоря это, он ловко повернул лошадь, так что очутился возле Анны.

«Черт возьми, — подумал он, — она прелестна! Берегись, дружище, глаза у нее бедовые».

В своем замешательстве Анна едва могла произнести несколько вежливых фраз в ответ на его любезное обращение, это смущение доказало Леопольду, что он произвел на нее впечатление и он поклялся, что если Амур судил ему испытать вновь мучения любви, он уже ни за что не хочет быть побежденным.

— Должен предупредить вас, любезные мои гости, что вы, хотя найдете в Кремцове прежнюю дружбу, но увидите также большие перемены.

— Моя дорогая Иоанна все еще не совсем здорова! — заметила жена канцлера.

— Я желал бы, чтобы она была совсем здорова. Однако постигшее ее в прошлом году горе было слишком тяжелое, к тому же так как матушка живет одна со мною и уже не окружена, как прежде, молодою веселою толпою, то она чувствует себя очень одиноко.

— Гассо рассказал нам, — прошептала Анна, — что вы из любви к ней отказались от военных радостей?

— Это было моей обязанностью и думаю, что я не совсем дурной сын. Однако сегодня, дорогие мои гости, матушка выглядит моложе десятью ходами и так весела, что должен желать, чтобы вы остались в Кремцове как можно дольше. Постараюсь из благодарности быть любезным, что мне не очень трудно будет с вами, барышня, если только вы будете так добры и не отвернетесь от любезного человека, намерения которого честны, хотя и у него есть свои недостатки.

Говоря это, он протянул Анне руку, будто предлагая ей примирение.

Она улыбнулась и робко положила свою маленькую ручку в его руку, покрытую железной перчаткой.

— Будьте уверены, господин рыцарь, что я приму от вас все так же искренне, как вы это мне предлагаете!

— Замечательно. И поскольку трудности первого приветствия остались за спиной, возвратимся сейчас же к нашему прежнему тону, который наш милый Кремцов уже так давно не слышал.

— Это мы непременно сделаем, — сказал Гассо, — и я благодарю тебя, Леопольд, что ты сумел сейчас же найти его.

— А, вы, кажется, знаете толк в тонах, — заметила, улыбаясь, канцлерша. — Вы, говорят, отличный певец.

— Неплохой, не стану скромничать. Когда я служил под начальством графа Фольрада, я певал иногда, также в Венгрии при звоне стаканов, когда главное дело не в искусстве, а в веселости. Со времени же моего приезда сюда, само собой разумеется, я бросил песни.

— Это понятно, — заметила Анна, становясь все доверчивее. — Но если, как вы говорите, мы своим присутствием принесли радость в ваш дом, то не будет ли это достаточною причиной, чтобы заставить вас спеть?

— Для этого довольно будет одного вашего желания, барышня, но я должен вам сказать, что не делаю ничего даром.

— Как мне понимать это? — спросила она с легким трепетом и запинаясь.

— Ну что же, вы должны будете из благодарности, сказать мне, нравится ли вам или нет моя песнь. Вам, конечно, приходилось слышать лучших певцов и лучшие стихи, чем те, которыми восхищаются на войне, и потому вы должны быть снисходительны. Главное дело ведь в содержании, если же оно вам не нравится, вы мне скажите, равно как и причину.

— Я также обращаю основное внимание на содержание. Но, господин рыцарь, не рассердитесь, если я буду слишком откровенна?

— Как можно сердиться на это! Но может случиться, что мы не сойдемся во мнениях и тогда мы дружески поспорим немножко, это будет еще веселее, не так ли?

Все громко засмеялись и поскакали вдоль деревни к порталу замка.

Леопольд первый соскочил с коня и помог слезть канцлерше, которая тотчас обняла Иоанну и долго держала в объятиях.

— Ты, Гассо, — сказал Леопольд, — прислуживай своей жене, я же воспользуюсь тем, что у меня нет жены, и буду кавалером этой дамы. Вы позволите?

Анна прошептала «да!», и глаза ее сияли радостью и счастьем.

Он взял ее за талию, в то время как она ухватилась за его шею, и, поставив на землю, поцеловал ей руку.

— Еще раз милости просим, — сказал он.

Они вошли в дом, и скоро воцарилось между ними такое радушие и такая веселость, как будто никогда ничто не нарушало их взаимного согласия. Последовали счастливейшие дни.

Каждый держался совершенно просто, без всякого предубеждения, и потому между ними не было никаких недоразумений. Прежний, так долго длившийся и, как они теперь осознавали, глупый разлад Иоанна и Эмма старались загладить удвоенной нежностью, и хотя обе имели свои намерения насчет Леопольда и Анны, но ни одна не высказывала их, боясь лишить непосредственности начинавшееся сближение.

Да, в самом деле, казалось, что Амур вбил себе в голову соединить неразрывными узами Леопольда и Анну, несмотря на все неприятности, происшедшие по их собственной вине, и на твердое намерение Леопольда охранять свое сердце. Непринужденность, которую молодые люди проявляли по отношению друг к другу, чтобы не омрачить возобновившуюся дружбу родителей, равно как и приятные качества, открытые ими друг в друге при свидании — все это составляло сеть, в которую оба незаметно, но тем вернее запутывались. Во время бесед они обо всем успели переговорить. Леопольд рассказывал Анне о жизни при разных дворах, где он провел некоторое время с графом Фольрадом, о венгерской войне. Сара также сделалась предметом разговора и даже по инициативе самого рыцаря. Конечно, умолчал он о том, что считал неудобным рассказывать, но о Саре говорил с глубоким уважением.

— Я не могу сообщить об этой странной женщине никаких подробностей, особенно же в таком веселом кругу. Но если я как христианин и рыцарь скажу вам, что нет на свете женского существа несчастнее этой Сары, которой Бог определил постоянно скитаться среди величайших опасностей, не находя нигде спокойствия, и если я прибавлю, что женщина эта заслужила благодарность нашего дома, спасши меня от смерти, надеюсь, что вы мне поверите. — Леопольд произнес это так спокойно и с таким чувством, что тронутая Анна протянула ему руку и сказала:

— Вы поступили как благородный человек! Уверяю вас, ваши друзья могут лишь одобрить молчание, которое, я это чувствую, лучшее доказательство признательности к вашей спасительнице.

— Это правда, дорогая барышня! — воскликнул Леопольд.

— Невелико дело отвести уголок, где ей можно будет спокойно доживать свой век, когда она состарится и не в силах будет более странствовать, но уважить ее горе, ее печальную судьбу — вот что важней всего! В противном случае нам пришлось бы судить о вещах, знать которые должен один только Бог.

Гуляли, ездили верхом, охотились, пели, болтали — и время проходило незаметно. Часто Леопольд и Анна оставались одни, даже в известной нам беседке, но никогда ни смущение, ни глупое воспоминание не становились между ними.

Таким образом, прошли три недели со дня приезда гостей, вокруг замка все было в полном цвету и манил чистый воздух.

Гассо и Гертруда поехали три дня тому назад в Блумберг посмотреть, что там делалось. Сегодня или завтра ждали их обратно в Кремцов. Эмма и Иоанна попеременно хозяйничали или сидели в комнате. Они были неутомимы в разговорах и пересматривании всякой всячины. Вещи, остававшиеся годами без всякого внимания, вытаскивались теперь и делались предметом разговора. Леопольд и Анна, предоставленные самим себе, нашли наконец, что воздух в зале слишком душен.

— Выйдемте-ка немного в сад.

— Хорошо, господин Леопольд. — Она опустила глаза и пошла вперед.

В груди Леопольда бушевали вновь проснувшиеся чувства, прежнее юношеское пламя возгорелось опять, но уже не безумно и дико, а ясно и сознательно.

Тяжело дыша, обошла Анна сад в сопровождении Леопольда.

Какое-то время смотрел он на нее, не говоря ни слова, она же в смущении и краснея, отвечала на его взгляды. Видно было, как грудь ее подымалась и опускалась от стесненного дыхания.

— Барышня, — начал он, — нет, я бы хотел смотреть на вас как на дорогую подругу и называть вас просто — Анной. Вы позволите мне?

Анна кивнула головой и они пожали друг другу руки. Он повёл ее в старую, знакомую беседку, и она этому не противилась.

— Я бы хотел спросить вас, милая Анна, как друг спрашивает друга. Если бы я только знал, с чего мне начать! Если я хочу быть правдивым, то должен сознаться, что во мне горит желание отправиться в дальние края. Какое счастье объезжать чужие земли, знакомиться с другими людьми и видеть, как в каждой земле живут по собственным законам, а между тем всем посылает успех и всеми управляет Бог!

— Я себе все это хорошо представляю, но если вы, Леопольд, уедете… — Она запнулась и потом продолжала: — Бедная ваша мать, которой вы поклялись, что останетесь.

— Не сомневайтесь, я сдержу свое обещание. Но если я остаюсь, то только из сыновней любви, а не по собственной свободной воле. Честолюбие, стремление к знаниям и беспокойная кровь — вот что подстрекает меня взвиться и улететь, подобно птице. Скажите, не грустно ли для молодого человека терять свои лучшие годы, сидя на печи, между тем как вокруг него все: друзья, покровители, великие люди, подобные Оранскому и Ланге, — живут полной и яркой жизнью, в борьбе с вековыми проблемами!

— Я чувствую, что вы правы, Леопольд, и сочувствую вам от всего сердца, но я же как ваш друг, считаю, что вам не следует уезжать отсюда!

— Даже тогда, когда не будет моей доброй матери?

— Даже тогда, Леопольд.

— Так мне придется сидеть одиноким, с одной только прислугой, в старом, мрачном зале — преждевременный старец — и все из-за чего? Из-за кого? Скажи мне, Анна, ради чего мне идти на это?

— Ради меня! О, Леопольд, вам нельзя никогда больше уезжать!

— Ради тебя?! — он ее нежно обнял.

Уже ее прелестный ротик приблизился к его губам, глаза уже сияли блаженством, как вдруг она с испугом отпрянула.

— Кто-то идет! — вскричала она.

Леопольд возвратился на землю из маленького эдема любви. Возле беседки стоял Николас Юмниц, весь запыленный.

— Что тебе надо? Что заставило тебя приехать из Инагофа? — спросил Леопольд, разозлившись.

Николас приложил палец к губам, указав глазами на беседку, потом он направился к маленькой двери, ведущей в зал замка. Леопольд последовал за ним.

— Что такое? — шепнул он ему.

— Она тут, Десдихада! — прошептал слуга. — Она приехала прошлой ночью.

— Черт ее побери! — вскричал Леопольд, побледнев. Секунду же спустя его бросило в жар. — Она должна уехать непременно! — пробормотал он. — Пусть будут готовы свежие лошади! Все от этого зависит! Я откроюсь матери!

Он возвратился в беседку, едва держась на ногах. В ней все еще сидела Анна и улыбалась сквозь слезы.

— Анна, милая Анна!

— Что с тобою? Боже мой, Леопольд, на кого ты похож?

— Я должен сейчас уйти. Меня отзывает дело, непредвиденное известие! О, Анна, не позволь сбить себя с толку! Иди к своей матери! Как только мне можно будет, я возвращусь и тогда ты все узнаешь!

— Что же должна я узнать, Леопольд, чего бы уж не знала?

— То, что прилично знать лишь моей матери и будущей жене!

Сказав это, он прижал к сердцу удивленную Анну и бросился вон из беседки. Леопольд отправился отыскивать мать и нашел ее вместе с канцлершею в кабинете отца.

— Многоуважаемая госпожа канцлерша, — сказал он, расстроенный, — мне крайне нужно поговорить с матерью. Будьте столь милостивы пойти к Анне, она, я думаю, также захочет открыть вам свое сердце.

— Если оно переполнено радостью, господин рыцарь, тогда я благословлю Бога.

Когда дверь за канцлершею затворилась, Иоанна воскликнула:

— Скажи мне, сын мой, что означает твое испуганное лицо?

— Оно означает, что несчастье готово на меня обрушиться, если ты мне не поможешь, Мы с Анной сидели в беседке, сердца наши встретились, уста ее уже открылись, чтобы произнести желанное «да». В это самое мгновение является Николас из Инагофа и объявляет — о мое злополучие! — что Сара приехала!

— Боже милосердный! Если ее кто видел, возобновятся прежние толки? Надо, чтобы она уехала!

— Сказать ей, чтобы она удалилась? Нет, я не могу, не смею это делать. То была бы плохая благодарность за ее услугу при Дотисе. Нет, надо скрывать ее, скрывать с величайшим старанием.

— Зачем? Лучше приведи ее сюда. Пусть женщина эта увидит твою невесту!

— Ни за что. Тогда потеряю все. О, матушка, Сара ведь молода и красива! Кто знает о ней, что я знаю, подумает, что она моя любовница!

— Молода? Красива? Леопольд! Ради покойного Буссо, умоляю тебя, скажи мне, твоя ли она любовница?

— Боже мой! Собственная мать думает это! Неудивительно, если посторонние подумают то же. Душою Буссо клянусь я, рука моя не прикасалась к этой женщине! Если я тебе вторично скажу, что ее преследует страшная судьба и тайну ее, кроме меня, ты одна только можешь знать, тогда поймешь ты, что она должна быть скрыта от всех взоров и должна превратиться в старую, черную женщину, каковою была она, когда я с ней познакомился. Когда я тебе скажу, кто она, тогда ты поймешь, что она возбуждает во мне лишь сожаление, поймешь также, что открыть тайну ее — значит предать смерти на костре ту, которая спасла мне жизнь! Помоги мне и ей, приди на помощь моей любви, которой грозит конец теперь, в то самое время, когда она должна увенчаться успехом! Я хочу, чтобы ты увиделась с Сарой и услышала от нее самой ее историю. Тогда ты будешь в состоянии судить о ней и скажешь мне, поступил ли я хорошо или нет.

Иоанна побледнела. Однако в эту решительную минуту она не потеряла своего хладнокровия и энергии.

— Я поверила бы тебе, Леопольд, будь она кем угодно. Ты был бы виновнее Буссо и совершенно негодным человеком, если б обманывал меня, потому что твое бесчестье меня бы убило. Я сделаю все возможное, не хочу, чтобы счастье твое погибло из-за клятвы, данной этой женщине!

— Да наградит тебя Бог за это! У тебя не будет случая обвинить меня перед Богом в чем бы то ни было! — Он выбежал во двор, вскочил на лошадь, приказал Николасу взять у смотрителя ключи Шниттерсгофа и помчался вперед через реплинские ворота. Через несколько минут молодой Юмниц догнал его. Он сообщил Леопольду, что вчера вечером еще до солнечного захода и до возвращения его людей с работы, Сара приехала в Инагоф на своем Гарапоне, в обычном костюме Десдихады, и что он поместил ее без шума в доме, распорядившись так, чтобы никто не мог ее видеть. Несколько успокоенный Леопольд поехал с ним дальше.

Но судьба решила, что поездка его не останется незамеченной. За Реплином кремцовская дорога разветвляется на две части: восточная ведет вдоль большой Ины в Инагоф, западная — в Блумберг. Проехали деревню; случай заставил их встретиться с Гассо и Гертрудой, которые в сопровождении двух слуг верхом возвращались из Блумберга в Кремцов.

— Куда это, Леопольд? — закричал ему старший брат. — Ты мчишься, как будто горит где-нибудь.

— Дела! Не задерживай меня! — ответил тот. — Я приеду домой, как только это будет возможно! — Он промчался мимо, и Николас за ним.

Гассо пристально посмотрел ему вослед, потом взглянул на Гертруду.

— Что за обращение! Какая дикость и какой ужас были написаны на его лице! Тут что-то случилось!

— В Кремцове, ты думаешь, он объяснился, наконец, с Анной и она ему опять отказала?

— Если бы это было так, тогда бы мы встретили Анну с твоей матерью, а не Леопольда. Он выглядел как олицетворенная нечистая совесть, гонимая нечистым духом.

— Как ты думаешь, что случилось?

— Я не скажу тебе, что думаю, не буду подливать масла в огонь. Если что-нибудь случилось в Инагофе, то я тайным образом постараюсь разведать об этом. Но пока я не узнал, в чем дело, мы должны делать вид, будто ничего дурного не подозреваем. Гартман! — Один из слуг приблизился, и хозяин Блумберга отъехал с ним немного в сторону.

— Гартман, ты парень сметливый и надежный. Поезжай вслед за рыцарем, только так, чтобы он тебя не заметил. В Инагофе, должно быть, случилось что-то особенное, высмотри хорошенько, что это такое и принеси мне известие. Я вполне на тебя полагаюсь!

— Вы узнаете, хозяин, все, как будто сами там были. — Гартман удалился поспешно, и так как он был именно тот человек, который способен исполнить ловко тайное поручение, шпионство его имело лучший успех, нежели то было желательно для душевного спокойствия обитателей Кремцова.

Инагоф была большая мыза с хлевами, амбарами и жилым домом, маленькое оборонительное место, защищавшее как неймаркскую и польскую границу, так и судоходную Ину. Здесь наблюдали также за платежом денег за провоз, устроенный на верхнем течении реки. Вследствие этого Инагоф был окружен стеной, находившейся, правда, в плачевном состоянии, и снабжен толстой, четырехугольной сторожевой башней, имевшей внутреннее сообщение с жилым домом, который к ней прислонялся.

В эту башню, в верхнем этаже которой находились две большие светлые комнаты, поместили Сару прошедшею ночью и снабдили ее всеми удобствами, которые могли только сыскать супруги Юмниц в такое короткое время.

Утром перед своим отправлением в Кремцов, чтобы возвестить хозяину прибытие испанки, Николас еще раз наказал своей Лизе отправить земледельцев на этот день подальше на работу, чтобы никто из них не увидел Сары и не мог что-либо насплетничать. Сару он также убедительно просил не выходить из башни до приезда рыцаря.

Все это было исполнено и разоблачение стало бы невозможным, если бы не простодушие Сары и искусное шпионство Гартмана.

После многолетних странствий, среди ужасов войны, иметь, наконец, возможность жить до конца своих дней, под кровлею ее покровителя и друга, которого она любила так, как только может любить женщина, в жилах которой текла пылкая, южная кровь — представлялось Саре таким великим, невыразимым счастьем, что она не в состоянии была совладать с радостными чувствами, наполнявшими ее сердце. Заботясь об интересах Леопольда и об исполнении его желаний, она весь день оставалась в своей комнате. Но в своем блаженстве она не могла удержаться, чтобы не сбросить с себя отвратительную маску, которую нужда и опасность принудили ее носить, и не нарядиться в честь любимого господина так же богато, как некогда в доме Эбенезера.

Завидев рыцаря, спускавшегося с высоты в сопровождении Юмница, она поспешно растворила окно и, заставив развеваться на воздухе кашемировую шаль, служившую ей вместо пояса, закричала в пылком восторге:

— Леопольд! Господин мой! Любимый господин и друг, радость моих очей, приветствую вас! — Увидев в окне Сару так чудесно измененную и освещенную солнцем, которое отражалось тысячами лучей в ее драгоценных ожерельях, Леопольд страшно испугался. Вид этот смутил его еще больше.

— Черт возьми! Что это за глупость такая! — шепнул он Николасу. — Поспешим к ней, она должна снять этот пестрый языческий наряд и в эту же ночь уехать, а то я потеряю с ней и честь и любовь свою.

— Кроме моей жены, никто не мог ее видеть, господин!

Они поспешно въехали в отворенные ворота, которые Лиза тотчас же за ними затворила.

Но Сару все-таки кое-кто видел — то был Гартман. Благодаря его умному расчету и хорошей лошади, ему удалось достигнуть высоты почти одновременно с Леопольдом и Юмницем. Тут он свернул с большой дороги и, зная отлично местность, пробился через лесную чащу до противоположного края высоты, там, где она спускалась к Инагофу и где молодой лес доходил почти до самых его стен. Хотя он мог и не разглядеть Сару хорошенько, однако он заметил, что она молода и красива, иностранный же костюм и блестящие каменья магически на него подействовали.

В эту минуту Леопольд и Юмниц въехали в ворота; красавица отошла от окна.

— Ага, — засмеялся Гартман, — теперь мы знаем, по крайней мере, какой у рыцаря вкус. — Он поспешил выбраться из леса и как только выехал на большую дорогу, помчался в Кремцов с быстротою гонца, имеющего в кармане важные известия.

Сара приняла Леопольда пылко, со всей горячностью своей натуры, поддавшись в первые минуты своим чувствам, что было вполне естественно, но, в то же время безумно, ибо чувства эти не были обоюдны. В своей беспредельной радости рассказала она Леопольду, что Турецкая война кончилась, падишах заключил с императором мир и она, как знающая язык и обычаи Востока, была употреблена для переговоров, которые так были удачны, что султан подарил ей двадцать тысяч пиастров, а Максимиллиан II выдал императорскую льготную грамоту. Итак, теперь она уважаемая женщина, с честно приобретенными деньгами, и не должна более краснеть за себя. В заключение Сара сказала, что приехала теперь, чтобы жить и умереть под покровительством своего единственного друга.

Леопольд выслушал эти излияния спокойно и с участием, уверил ее в своей неизменной дружбе и заботливости о ней, но в то же время не скрыл, что она приехала для него крайне не ко времени, рассказал ей также, как сильно пострадала из-за нее его репутация в эти два года и в конце прибавил, что его любви и чести грозит величайшая опасность, если узнают о ее приезде и увидят ее такой молодой и красивой, какова она в действительности.

Сара была вне себя. Вся в слезах, стала она просить у него прощения, уверяя, что охотно соглашается оставаться навсегда старой и некрасивой и уехать далеко отсюда, где появление ее неспособно омрачить счастье ее друга.

Но последнее Леопольд не хотел позволить и требовал, чтобы она оставалась в его владениях. Он говорил, что всегда помнит о своих обязательствах в отношении нее и потому он полон благодарности к своей спасительнице, о приезде которой уже и мать его знает. Он просил ее только об одном, чтобы она отныне навсегда превратилась в старую Десдихаду и с наступлением ночи последовала за ним в одно место, где невозможно будет открыть, если только она там останется.

Сара была на все согласна. Она тотчас же изменила свою наружность, между тем как Леопольд и Николас занялись необходимыми приготовлениями. Вечером, еще до возвращения с поля работников и работниц, они отвели своих лошадей и Гарапона Сары в ближайший лесок, дав Гартману повод к очередной сплетне, — когда же раздался вечерний звон, отправились туда же в лес Леопольд, Сара и Николас. Здесь оставались они до наступления ночи.

Когда совсем стемнело и они почувствовали себя в безопасности, они вышли из лесу и, минуя Реплин и Блумберг, взяли немного в сторону и поехали по дороге, ведущей на юг между поместьями. Так достигли они болотистой «гнилой» Ины. Следуя по течению этой реки, они обогнули Кремцов с южной стороны и свернули, наконец, на большую дорогу, ведущую на север в Штатгарт. Немного в стороне от этой дороги, на расстоянии пятнадцати минут от Кремцова, лежала одинокая деревня, Шниттерсгоф, принадлежавшая к усадьбе, единственный житель которой, слепой старик, недавно умер. Владение это состояло из фруктового сада, посередине которого стоял небольшой сельский домик, снабженный конюшней и окруженный толстой стеной, в которой была вделана крепкая дверь.

Сюда прибыла на рассвете Сара со своими спутниками. Когда они вошли в сад и накрепко заперли за собой дверь, Леопольд провел Сару (между тем как Юмниц возился с лошадьми) по всему дому, показывая ей все — от сеней до кухни, и, наконец, поднялся с ней наверх и ввел ее в маленькую, но чрезвычайно милую комнату, находившуюся под чердаком. Ее освещало слуховое окно.

Леопольд подошел к окну и, указав Саре в одном направлении, сказал:

— Там Кремцов, дом моих отцов, где меня ожидает теперь счастье или величайшее горе. Итак, живя здесь, вы всегда будете рядом со мной. Через каждые три дня Николас или его отец будут приносить вам все необходимое. Что, вам здесь нравится?

Она схватила его за руку.

— Мне здесь, — сказал она, — так же хорошо, как моим праотцам в земле Гозен.

— Так пусть же будет это местечко вашим Гозеном.

— Да сопровождает вас благословение Сары и да охраняет оно, подобно доброму духу, ваш союз. Молю Бога, чтоб истекший день и приезд мой не причинил вам неприятностей.

— Я не боюсь больше, чтобы мое отсутствие мне повредило или приезд ваш был открыт. Но если меня и ждут новые испытания судьбы, успокойся, девушка, ты в том не виновата! Прощай!

Леопольд и Юмниц оставили Шниттерсгоф, и Сара заперла за ними дверь. Рыцарь почувствовал себя несколько спокойнее и с облегченным сердцем приближался к Кремцову, откуда раздавался утренний звон. Был девятый час, как раз время, когда все собирались в зале для завтрака. Леопольд горел нетерпением возобновить свое сватовство, так неожиданно прерванное.

Между тем положение дел в Кремцове страшно изменилось. Внезапное исчезновение рыцаря и его заметное смущение должны были, разумеется, произвести неприятное впечатление на Анну и ее мать и возбудить в них беспокойство.

Иоанна старалась всеми силами рассеять их опасения, убеждая, что Леопольда отозвало, без сомнения, важное дело и что он, по возвращении, объяснит все ко всеобщему удовольствию. Но она не имела никакого успеха, канцлерша продолжала держать себя с холодной сдержанностью. Приезд Гассо и Гертруды нисколько не изменил всеобщую натянутость. Иоанной фон Ведель овладело заметное беспокойство, когда она узнала, что Гассо послал за Леопольдом слугу. Она предчувствовала неотвратимую беду. Таким образом прошел день.

Вечером другой слуга вызвал Гассо под вымышленным предлогом в конюшню. Тут ждал его возвратившийся Гартман и передал ему свои открытия с величайшим усердием, достойным похвалы.

Уважение к своему имени, к старушке матери и к чувствам Анны и госпожи фон Эйкштедт побудило Гассо сдерживать себя. Он приказал Гартману молчать и позаботиться о том, чтобы на рассвете лошади были готовы к отъезду. Потом возвратился в зал, как ни в чем не бывало и, только оставшись наедине с Гертрудой, он дал полную волю своему негодованию, рассказав ей о случившемся.

Гертруда была вне себя. Поступок Леопольда представлялся обоим супругам изысканным злодейством его столь же безнравственного, как и коварного сердца. Нечего было делать, надо было исполнять трудную обязанность: Гертруда отправилась к Анне и ее матери и рассказала несчастной девушке, что она обманута. Что почувствовали четверо собравшихся? Сказанные слова и пролитые слезы — ночь все покрыла своим темным покровом. В эти часы глубокой горести несчастных поддержали только негодование и чувство оскорбления, что и побудило их к решению, которое вполне оправдывалось их положением. На другой день в пятом часу Гассо, Гертруда, Анна и канцлерша уехали из Кремцова, оставив только два письма: одно Иоанне, другое — Леопольду.

Грустные предчувствия Иоанны оправдались, когда она, проснувшись утром, узнала, что ее гости уехали, не простившись даже с нею. В своем письме канцлерша объявляла ей сухо и гордо следующее: «При таком отношении господина рыцаря, вашего сына, предпочла я, без дальних околичностей, оставить ваш дом с зятем и дочерьми и отказаться от всякого знакомства с вами на будущее. Крайне сожалею, что вследствие заблуждения, согласилась недавно на возобновление этого знакомства. Эмма фон Эйкштедт».

Когда Леопольд с Николасом приближался к замку, около башни встретил его смотритель и сказал:

— Господа уехали рано утром, не простившись с барыней. Вот вам письмо от господина Гассо.

Леопольд побледнел как полотно. С опущенной головой и неподвижным взглядом вошел он в зал, к матери.

Взглянув на него, Иоанна сказала:

— Так ты уже все знаешь?

— О! Да! Я хочу только прочесть, что Гассо мне сообщает.

Он развернул бумагу.

«Леопольд! О своей свояченице Анне не скажу тебе ни слова. Ты недостоин, чтобы произносить ее непорочное имя! С тобой же я должен объясниться насчет чести имени, носимого, к несчастью, нами обоими и которое ты запятнал, с большим хладнокровием и низостью, чем некогда Буссо. Ожидаю тебя сегодня или завтра вечером, от шести до девяти часов у веттерского дуба. Если же ты не придешь, то это будет доказательством, что ты не только бесчестный человек, но еще и трус. Гассо».

Леопольд только засмеялся, потом вскочил с места, в порыве негодования.

— Клянусь спасением моей грешной души, это превосходит всякий разум и всякую справедливость! Вот, матушка, возьми, прочти эту милую записку! После того как они, не выслушав меня даже, убежали, как дураки на основании одного пустого подозрения и низкой клеветы, господин брат дерзает еще требовать от меня отчета, как от мальчишки!

— Он отправил вслед за тобой Гартмана. Сам он рассказал мне это, когда приехал.

— Надсмотрщика и шпиона послал мне вслед! Нечего сказать, это весьма прилично сыну моего отца разбить счастье младшего брата, очернить его честь, погрузить в горе тебя, и все — на основании свидетельства низкого раба! Мне бы стыдно было употребить для своего оправдания те же средства, которые он пустил в ход, чтобы обвинить меня. И потому я не сошлюсь на свидетельство Николаса Юмница. Но пусть он приведет к тебе испанку и она тебе все расскажет, как будто бы сам высший судия требовал у нее отчета.

Иоанна встала.

— Леопольд, я не отвечу тебе ни слова, пока не увижусь с Сарой, тогда же я уже буду знать, как поступить. Приведи ее вечером, Николас, я уж устрою, чтобы мы могли быть одни. Если же Анна в состоянии так легко от тебя отказаться, то лучше умри неженатым, чем приковать себя к такой равнодушной, бесчувственной особе! Ты пойдешь на свидание с Гассо?

— Непременно!

— Если так, то я требую от тебя только одного — не поднимай руки на брата, пусть гордость будет твоим единственным оружием!

— Насчет этого будь покойна. Я у веттерского дуба буду ждать, чтобы ты обняла меня, признав меня правым.

— Пусть будет так, дитя мое! День прошел мрачно.

В условленный час Леопольд выезжал из реплинских ворот.

Он поднялся на высоту, где Гассо стоял уже у веттерского дуба, который, освещенный последними лучами заходящего солнца, стоял как привидение и, казалось, был свидетелем предстоящего разговора.

Почти в одно и то же время вошел Николас Юмниц через штатгартские ворота, в сопровождении женщины, закутанной в старый платок. То была Сара.

— Я тут! — с этими словами Леопольд остановился перед Гассо. — Что хочешь ты от меня?

— Господин рыцарь, — отвечал тот с горькой иронией, — очень жалею, что вынужден беспокоить вас еще после вчерашнего геройского поступка, но так как мы дети одного отца и носим оба одно имя, то нам надо будет по этому поводу поговорить немного друг с другом.

— Таким тоном, Гассо, может говорить только тот, кто желает мечом покончить разговор. Я же этого не хочу! — Он вынул из ножен свой меч и вонзил его в веттерский дуб.

— Вот так, будь тут!! Если же ты пришел сюда не только с намерением лишиться брата, но и с желанием продать свою душу сатане, тогда ударь меня! Место здесь приспособлено к этому как нельзя лучше, к тому же ты можешь быть уверенным, что бедная моя мать тогда навсегда успокоится, а ты сделаешься владельцем Кремцова!

Гассо пробормотал проклятие, потом он также вонзил свое оружие в ствол.

— Поскольку ты так удивительно спокоен, то, без сомнения, ответишь с тем же душевным спокойствием и на мой вопрос.

— В этом можешь быть уверен!

— Можно ли полюбопытствовать, какое спешное дело требовало твоего присутствия в Инагофе?

— Ты счел вполне приличным, достойным и братским поступком решить этот вопрос при помощи твоего конюха, поэтому ответ мой оказывается лишним.

— Очень хорошо. Итак, чтобы быть кратким, она приехала! Прекрасная испанка с черным глазами и блестящими драгоценными камнями?

— Что же? Раз такой благородный свидетель, как господин Гартман, блумбергский конюх, ее уже видел, то мне нечего подтверждать это.

— И ты дерзнул, негодяй, прижимать к сердцу сестру моей жены, притворяться в любви к ней, чтобы потом броситься в объятия твоей любовницы!

— Если ты пришел сюда, чтобы оклеветать меня и оскорбить, тогда я не буду тебе отвечать. Об Анне фон Эйкштедт я не скажу ни слова, она сама должна знать, имела ли она право так поступить, если чувства ее ко мне были в самом деле искренни! Тебе же я должен заметить, что, если ты вчера не счел нужным искать разъяснения дела, о котором я более всех сожалею, то сегодня ты уже потерял право на мое доверие, выказав себя недостойным его! Если бы вы все остались моими гостями, если бы ты подождал меня, тогда было бы моим священным долгом не оставлять вас более в неведении. Теперь же, брат, наши отношения уже таковы, что я счел нужным доказать тебе, как несправедливо со мной поступили, разбив своим недоверием все счастье моей жизни.

— Очень нужно мне ваше счастье или несчастье! Тут дело идет о моем честном имени, которое вы запятнали! Вы подтвердили, что испанская девка приехала. Я этого не потерплю! Я требую, чтобы вы в три дня выпроводили эту женщину из нашей земли, а не то, я сам справлюсь с прекрасной испанкой и смою с нашего герба грязь, которую закидали его сыновья моего отца от второго брака!

— Господин Ведель фон Блумберг, с этой минуты вы чужой на моей земле! Но если вы позволите себе нарушить мои права и общий мир, то прошу вас приписать себе и все последствия этого. Женщина эта не пришла сюда тайно, а в силу данной ей грамоты. Я не скрыл своих отношений с ней, напротив, объявил, кажется, довольно громко в тот Рождественский сочельник, скольким я ей обязан и чем я намерен доказать ей свою благодарность! Впрочем, жар ваш, без сомнения, остынет, когда вы узнаете, что моей матери известно, что вас сюда привело, равно как и то, как я намерен поступить, правда, это не родная ваша мать, и потому вы считаете, что не обязаны оказывать ей сыновнее почтение, я же объявляю вам, что она единственный судья, которого я признаю здесь на земле! Будьте так добры, выждать ее решение, его как раз она сейчас выносит!

Несколько остывший Гассо посмотрел в сторону и увидел Николаса Юмница, взбиравшегося верхом на высоту.

— Матушка все знает, Леопольд? — спросил он.

— Все, с той самой минуты, как приехала Сара!

— Несчастный человек, неужели возможно, чтобы ты был все-таки невиновен и это была ошибка?

— Эту возможность следовало бы взвесить вчера, господин Гассо! Сегодня это для меня слишком поздно!

Он подъехал к дереву, вытащил меч из ствола и вложил его с шумом в ножны. Николас въехал на высоту.

— Передай откровенно поручение моей матери! Что решила она?

— Она велит вам поспешить в ее объятия, чтобы ей можно было благословить вас в вашем горе! Испанка ей во всем призналась, и матушка ваша намерена охранять ее и заботиться о ней всем наперекор!

— Испанка? Разве она у нее? — воскликнул Гассо.

— Прекрасная испанка! — поправил Леопольд. — Итак, если она моя любовница, то, по крайней мере, на глазах моей матери! Знайте, здесь пути наши навсегда расходятся!

Рыцарь вместе с Николасом спустились с высоты и поскакали по направлению к Кремцову. Гассо же на минуту остановился в оцепенении. Потом он также взял с дерева свое оружие и тихо начал спускаться с высоты.

— Неужели я погубил счастье брата своею торопливостью? — прошептал он и потер лоб.

Возвратившись в Кремцов вместе с Николасом, Леопольд увидел старика-смотрителя, поджидавшего его у входа в зал.

— Они все еще вместе, господин, — сказал он. — Потрудитесь войти сейчас же с Николасом. Я отведу лошадей.

Рыцарь нашел мать на ее любимом месте у окна. Сара же с покрытой головой сидела у ее ног, на волчьей шкуре — образец ее угнетенного, всеми ненавидимого народа. Откровенность, с которой Леопольд сам отдал себя на суд матери, требовала такой же откровенности и от Сары, но Иоанна узнала не только всю печальную судьбу девушки и страшное ремесло Десдихады, но также и то, что пламенная любовь заставила ненавистницу христиан сделаться спасительницей ее сына. Сара вовсе не была опасна для Леопольда, и Иоанна считала поэтому величайшей жестокостью отступиться от нее теперь и тем предать несчастную жалкой участи, постигавшей в то время по всей Европе ее соотечественников, если они не имели сильных покровителей.

Когда Леопольд и Николас вошли в зал, Иоанна встала с места и, сильно взволнованная, прижала сына к груди дрожащими руками.

— Ты говорил с Гассо? Чего он хотел от тебя?

— Он требовал, чтобы я выгнал Сару из моих владений самое позднее через три дня, чтобы я нарушил данное ей обещание — в противном же случае он сам ее выгонит! Я объявил ему на это, что сумею наказать того, кто нарушит мир на моей земле. Я не знаю, матушка, на что ты решилась, но считаю лишним напоминать тебе, что отдать Сару в руки Гассо значило бы то же, что предать смерти и позору спасительницу моей жизни! Предать ее, может быть, той смерти, которую невинно претерпели в Сарагоссе ее родители! Во время своих военных переходов она видела слишком много людей, чтобы здесь, в нашей земле, не нашлись свидетели ее прошедшей жизни, и нельзя было бы собрать на нее обвинений, следствием которых будет ее гибель! В Штеттине тоже умеют зажигать костер.

При этих словах Сара вскочила.

— Нет, благородная женщина, нет, любимый господин, я не потерплю, чтобы вы беспокоились о моей участи! Как камень на моей совести мучит меня сознание, что я ввела в беду того, за счастье которого охотно отдала бы жизнь! Я надеялась жить здесь в тиши, стряхнув с себя проклятие молодости, позор прежней моей жизни. Вместо того я появилась среди вас как Десдихада или олицетворенное несчастье! Едва только вступила на вашу землю моя проклятая нога, как мир и любовь, готовые уже поселиться на ней, бежали, уступив место несогласию и безнадежности! Во мне, господин, всегда жил дух гибели, я пропащая, место которой среди трупов! Оставьте меня, пусть я навсегда останусь Десдихадой и уйду далеко отсюда!

— У тебя весьма ошибочные понятия о нашем христианстве, если воображаешь, что я на это соглашусь! — сказала с твердостью Иоанна. — Впрочем, если бы даже мы были так малодушны и пустили тебя, дурная репутация все-таки осталась бы за нами. О нас сказали бы, что мы отослали тебя потому, что Леопольд чувствовал себя виновным. С сегодняшнего дня я сама — не Леопольд — буду твоей покровительницей из благодарности за спасение моего победоносного сына — как и обещала уже тебе через Юмница.

— Гассо также слышал это решение, переданное мне Николасом у веттерского дуба, и об него разбилась его ярость.

— Пусть он это слышал, я хочу, чтобы от нас отошла всякая клевета, потому и послала я Николаса с таким ответом! Ты, Сара, останешься с нами, мы будем укрывать тебя в Шниттерсгофе. Я требую только, чтобы ты не снимала покрова старости и безобразия до тех пор, пока я жива и сын мой пребывает в Кремцове. Повелеваю, чтобы ни ты, ни Николас не говорили никому, что ты еврейка! Почитай в тиши своего Бога, но не выводи на свет того, что может подвергнуть тебя величайшей опасности, не выходи также никогда из твоего убежища без нашего позволения или приказания! Довольна ли ты этим решением?

— Совершенно довольна! — Она поцеловала руку Иоанне.

— Да сопутствует тебе Бог! Николас, отведи ее куда сказано.

Сара сложила руки и устремила на Леопольда и Иоанну умоляющий взор:

— Можете ли вы на самом деле меня простить?

— Я, Сара, видел от тебя только доброе и должен сам просить прощения за тех, которые забыли, что доверие — пробный камень любви!

Сара вышла из залы.

Желая оправдать себя в собственных глазах, Гассо вскоре выместил свою злобу на том, кого сделал орудием собственной интриги, он набросился на Гартмана, называя его главным виновником, и, дав ему немного денег, прогнал от себя, и велел совсем уехать из Померании, пригрозив ему, что, если он вздумает возвратиться, ему плохо будет.

Таким образом был отстранен один свидетель, и клевета осталась без главной поддержки. Но подозрение против Леопольда и Сары осталось, его разделяли и сестры Гассо с их мужьями, и все сгорали от любопытства, все хотели приподнять таинственный покров с судьбы прекрасной испанки.

Между тем годы шли, и ничто не беспокоило жителей Кремцова. Сара продолжала жить тихо в своем Гозене и свято исполняла все требования своих покровителей, сознавая, что они были необходимы.

Но странно было то, что, несмотря, на рассказы, сюжетом которых была испанка, никто из посетителей Кремцова никогда не видел ее, не слышал чего-либо о ее существовании.

Посетители эти были сестры Гассо, София и Схоластика, и родная сестра Леопольда, Бенигна, со своими мужьями. Они, не будучи в ссоре с Иоанной, продолжали по-прежнему ее посещать; видя безосновательность подозрений Гассо, все начали упрекать его и Гертруду. Следствием этих упреков было постепенное охлаждение к ним, родственная связь становилась все слабее и слабее.

1560 год принес с собой большую перемену для Померании и некоторое разнообразие в жизни жителей Кремцова. Старый герцог Барним отказался, наконец, от правления в пользу своих двух племянников. Младший, Эрнст Людвиг, получил переднюю Померанию, а старший, Иоганн Фридрих, другую часть с городом Штеттином, он сделался, таким образом, государем Веделей. Приняв правление, первым его делом было назначение Эйкштедта вновь канцлером, а сыновей его — министерскими советниками под началом отца. Дела семейства Эйкштедт поправились теперь, потому что герцог велел выдать канцлеру жалованье за все время, со дня его увольнения с должности. Таким образом, последний был в состоянии устроить свое родовое имение, пришедшее в упадок, и мог заплатить Иоанне фон Ведель известные шестнадцать тысяч марок вместе с процентами. Канцлер сделал это с некоторой хвастливостью посредством чванливого писаря из собственной канцелярии, который исполнил необычное для него поручение с величайшей важностью. Иоанна же приняла деньги с большим равнодушием.

Вскоре после вступления нового герцога на трон дипломат и рачитель протестантского дела Губерт Лангуст приехал в Германию и по пути в Штеттин заехал в Кремцов к Леопольду, которого давно уже знал. Когда он прибыл в Кремцов, мать и сын приняли его с радостью и почтением, проявив уважение, которое они чувствовали к ученому другу Оранского и великим дням Лейпцига и Виттемберга.

Губерт Лангуст познакомил Леопольда с положением дел в Штеттине и не скрыл, как сам он намерен держать себя. На третий день они уехали.

Обстановка, окружавшая Леопольда, была великолепна. В блестящем рыцарском костюме с ведельским гербовым щитом на шее ехал он рядом с Лангустом за ним следовали старик Юмниц, Топрак, Ловиэк, трубач и писарь. Леопольд был очень весел. Причиной этого веселого настроения было не только присутствие его покровителя но и желание вырваться, наконец, из однообразного круга кремцовской жизни, его также приятно щекотала мысль своим появлением в Штеттине в среде родных опровергнуть возведенную на него клевету. Это было впервые, что он являлся ко двору своего государя, и блеск, с которым он отправлялся туда, подчеркивал, что это — дело необычное для Померании. Об этом говорило и то, что с ним был один из первых дипломатов того времени, друг Оранского и Меланхтона. Впрочем, Леопольду трудно было вы брать лучшее время, чтобы явиться в Штеттин, потому что отношения разных лиц, которых он должен был считать, а той или иной степени, своими противниками, были, как нельзя более, обострены.

Как ни блистательно было положение, достигнутое канцлером по милости герцога Иоганна Фридриха, он никогда не дошел бы до такого положения, если бы не использовал средства, которые хотя и не осуждала широкая общественность того времени, но которые, тем не менее, давали представление о честности и благородстве характера Эйкштедта.

Сидония фон Борк приобрела, после опалы матери сильное влияние при дворе, но что она выиграла тут, то потеряла вдвойне вследствие лишения наследства, которым отплатили ей за ее бесчестие как капитан Борк, так и ее изгнанная мать. Вскоре после этого бывший канцлер нарочно приехал из Ротен-Клемпенов, чтобы нанести Сидонии визит, в результате которого было составлено следующее соглашение: Сидония обязалась помочь ему достигнуть вновь канцлерства и в то же время выхлопотать для него такое денежное вознаграждение, которое дало бы ему возможность поправить свои расстроенные дела, взамен этой услуги. Эйкштедт должен был всеми силами поддерживать ее влияние при дворе и содействовать тому, чтобы завещание матери ее было объявлено недействительным и сама Сидония была признана своим настоящим отцом, старым Барнимом.

В Штеттине были приготовлены большие торжества, на которых была выставлена напоказ величайшая роскошь. Церемония присяги должна была происходить в тронном зале, после чего был назначен baise-mains, обед и бал. На другой день должны были открыться переговоры о мире, в продолжение которых были объявлены для отдыха разные увеселения.

Леопольд и Лангуст остановились в той же гостинице.

Все дворяне должны были присягать по старшинству их рода, кроме того, из каждого семейства считался первым тот, кто владел родовым имением и, следовательно, был главою фамилии. Так Леопольд был главою Веделей, он же имел первенство и потому, что был единственный имперский рыцарь всей Померании. Все это должно было вызвать к нему особое внимание двора.

Присяга началась. Впереди всех возвышалась, вся облаченная в сталь, фигура Леопольда фон Веделя, в руке его были щит и знамя, а на груди красовалась цепочка, подарок Оранского. Слава, приобретенная под Дотисом, возвышала его, и репутация его была сильнее всякой клеветы. Преклонив колено и подняв правую руку, произнес он громким голосом присягу, которую читал канцлер, за ним повторили ее все остальные дворяне. Видевшие Леопольда, должны были сознаться, что в Померании не много таких красивых, внушающих уважение мужчин. Предание о золотой женщине немало способствовало тому, что популярность его возросла. После присяги последовал baise-mains. При этом посланники и сановники герцога имели первенство. Леопольд очень хорошо заметил удивление Сидонии и бледность Анны при виде его. Он видел также Гассо и Гертруду, равно как и остальных своих родных, но ни с кем из них не говорил ни слова, исключая дядю его фон Борка и его сына Георга, который недавно только воротился из Венгрии капитаном и в том же чине поступил в число герцогских всадников. Оба они навестили Леопольда еще в гостинице, прося помочь им по старому родственному чувству в довольно странном деле. Изгнанная Маргарита написала своему мужу письмо, в котором умоляла его освободить ее и милостиво принять к себе в дом, под конец она даже прислала копию завещания, сделанного ею в пользу Георга. Одинокое сердце фон Борка наконец смягчилось когда же приехал Георг он начал неотступно просить отца о том же! Отец и сын подали молодому герцогу прошение об освобождении Маргариты, но Сидония воспротивилась и пустила в ход все свое влияние. Леопольд обещал дяде свою помощь. Случай к тому представился скорее, чем думали.

Вид Леопольда, его рыцарское звание и манеры сильно пленили герцога Иоганна Фридриха. Он желал привлечь к своему двору человека, которым должна была гордиться вся страна. Когда очередь дошла до Леопольда и он подошел к трону чтобы поцеловать руку Иоганна Фридриха и его супруги, первый сказал ему:

— Мы рады, господин рыцарь фон Ведель, видеть вас, наконец, в Штеттине и сожалеем только, что это раньше не случилось, ибо следовало бы, чтобы такие благородные, достойные и храбрые люди, как вы, были близки к нашей особе! Скажите, рыцарь, цепь эта пожалована вам также Его Императорским Величеством?

— Нет, Ваше Высочество, цепь эту подарил мне граф Фольрад фон Мансфельд, золотой же портрет, висящий на ней, дан мне Вильгельмом Оранским.

— Где и по какому случаю получили вы отличие? — спросил удивленный герцог.

— Объявить открыто за что, мешает мне скромность, скажу только, что я получил это отличие не за военные дела. Если же Ваше Высочество настоит на том, чтобы узнать подробности, — саксонский и нидерландский посланник Губерт фон Лангуст, как свидетель, сообщит вам, может быть, о них.

— Как, и этот благородный, знаменитый человек вам знаком?!

— Он мой покровитель и оказал мне милость гостить у меня в Кремцове, прежде чем я приехал сюда!

— Поистине это еще увеличивает ваши достоинства. Послушайте, рыцарь, как вы думаете, не лучше ли было бы если бы вы остались в Штеттине вместо того, чтобы сидеть в деревне. Мы уж найдем случай определить вас на хорошую должность или же окажем вам другую милость, чтобы показать перед страной наше к вам благоволение.

— Милостивый герцог, позвольте мне ответить вам откровенно, как честный человек. После того как родной брат мой, Буссо, погиб под Сарасом, в Венгрии, геройской смертью, я поклялся своей одинокой матери оставаться при ней до ее смерти. Позвольте исполнить эту клятву. Если бы даже мать моя согласилась последовать за мною сюда, чтобы мне можно было исполнить ее волю и вашу — я уверен, это пришлось бы не по вкусу многим, которые и теперь уже косо смотрят на знаки внимания ко мне Вашего Высочества. Мне же, милостивый герцог, довольно своего и незачем охотиться на чужой земле! Однако об одной милости все-таки спрошу у вас: начните свое правление делом любви! Возвратите Маргариту фон Борк моему дяде!

При этом неожиданном требовании поднялся шепот, герцог же заметно покраснел.

— А для себя вы разве ничего не хотите?

— Если вы сделаете мне честь, оказывая милость, то я попрошу у вас на сегодня следующую привилегию: чтобы всякая благородная дама или девица, которую я захочу почтить как дворянку, согласилась бы со мной танцевать!

— Вы настоящий рыцарь! Каждая дама или девица нашего двора, которую вы пригласите на танец, пусть считает, что мы ее почтили! Но чтобы ваше слово любви было совершенно, да будет освобождена сыном та женщина, которая согрешила! Бог с вами, друг мой!

Леопольд преклонил одно колено и поцеловал руку герцога.

— Милостивый и великодушный государь мой! — Он встал и присоединился к посланникам, которые уже кончили свой baise-main.

— Клянусь Богом, вы все тот же Леопольд, которым были, находясь под начальством Мансфельда! — сказал довольно громко восхищенный Лангуст и пожал ему обе руки.

Церемония продолжалась своим обычным порядком. Но сцена между Леопольдом и Иоганном Фридрихом произвела такое впечатление и возбудила столько разнообразных пересудов, что затем никто из остальных дворян не мог рассчитывать на особенное участие.

За целованием руки последовал обед. За обедом не случилось ничего особенного.

Наконец музыка заиграла. Высочайшие особы, в сопровождении посланников и всего двора, направились в танцевальный зал.

Танцы того времени были гораздо медленнее нынешних. Они позволяли кавалеру разговаривать со своей дамой, что в нынешнее время довольно трудно. Однако и тогда требовалось большого навыка и большой легкости в движениях, чтобы исполнить вовремя и не путаясь каждый тур, называвшийся в то время фигурой, и все-таки вести разговор, Герцогский бал открылся павлиньим танцем. Он был очень серьезен, важен, натянут и мог бы называться, по справедливости, несколько измененною quadrille а lа cour. При этом танец соблюдал этикет с величайшей строгостью. Первый танец составили светлейший со светлейшею, двор, высшие чиновники и посланники. Затем дворяне должны были его повторить, и теперь-то и настала для Леопольда минута воспользоваться привилегией, дарованной ему герцогом. Он подошел к герцогине Софье.

— Величайшее почтение чувствую я к своей государыне, могу ли я осмелиться?

Улыбаясь, подала она ему руку и открыла с ним танец. После первого тура он опустился на колено и поцеловал руку высокой особы. Остальные туры он добросовестно протанцевал с самыми знатными дамами двора и с фрейлинами. Когда очередь дошла до Сидонии фон Борк и она уже приготовила для него свою самую очаровательную улыбку, он вдруг прошел мимо и пригласил следующую даму.

«Рыцарь не танцует с Сидонией», — начали перешептываться дворяне. Вследствие этого никто не танцевал с нею. Нет слов, чтобы выразить ярость красноволосой красавицы, видевшей себя таким образом исключенной из числа танцующих. Она решилась или принудить Леопольда танцевать с ней или отомстить ему за обиду. Сидонии было тем обиднее, что всем было известно: она дочь старого Барнима. Ее, кроме того, очень беспокоило освобождение матери, выхлопотанное Леопольдом. Канцлер Эйкштедт был тоже в волнении, его огорчало внимание герцога к Леопольду и пугала мысль: что если рыцарь не пригласит на танец Анну — тогда для канцлера это будет величайшее оскорбление, если же он пригласит Анну, то это будет очень тягостно как для нее, так и для всего семейства. Начали становиться попарно, чтобы танцевать немецкий. С немецкого танца начались легкие танцы, церемониал откладывался в сторону — и каждый мог приглашать, кого хотел. Немецкий танец был круговой и требовал большой подвижности. Пожилые дамы не принимали в нем участия. Прежде, чем заиграла музыка, Леопольд в первый раз подошел к Эйкштедту.

— Господин канцлер, — сказал он с поклоном, — после ее Высочества герцогини никакая дама не заслуживает в такой степени моего глубочайшего почтения, как ваши супруга и дочь. Объявляю вам это откровенно, также и то, что этот танец принадлежит вашей дочери, следующий же — госпоже канцлерше. Будьте вполне уверены, что меня не побуждает к тому никакая другая причина, кроме уважения, которое всякий обязан им оказывать.

Лицо Эйкштедта покрылось яркой краской, он, дрожа, положил свою руку в правую руку Леопольда, которую тот ему протягивал.

— Я принимаю эту честь так же, как она предлагается. Леопольд поклонился и, подбежав к Анне, побледнел как полотно.

— Многоуважаемая фрейлина, поскольку его Высочество даровал мне сегодня привилегию, то вы не рассердитесь, если я воспользуюсь ею, чтобы пригласить девицу, которую я считаю здесь первой и самой благородной.

— Вот как! — сказала Сидония, которую все еще никто не пригласил, незаметно подойдя к ним сзади. — Я думала, господин рыцарь, что известная испанка, в ваших глазах, еще благороднее.

Леопольд взял руку Анны и, посмотрев через плечо на фрейлину, сказал:

— Я обращался к госпоже фон Эйкштедт, как к первой и самой благородной девице нашего отечества! Но о девичьем благородстве не может судить та, которая его не имеет! Что же касается испанки — она лучшего происхождения, чем некоторые из находящихся здесь!

Сказав это, он выступил с Анной на середину зала.

— Музыканты! Сыграйте немецкий!

Оркестр грянул, Леопольд схватил Анну за талию и сделал с ней три тура. За ним дворяне и придворные, наперебой, приглашали его даму, с Сидонией никто не танцевал. Она исчезла с бала.

Когда Леопольд окончил с Анной тур и оба, с трудом переводя дух, остановились за последним рядом танцующих, рыцарь обратился к ней, все еще не выпуская ее руки:

— Я пригласил вас, желая оказать вам уважение, которого вы заслуживаете, но не хотел быть вам в тягость моим разговором. Однако теперь позвольте спросить вас об одном. Позволяете ли вы, да или нет?

— Скажите, что вы желаете, господин рыцарь!

— Это касается тайны одного существа, о котором упомянула Сидония фон Борк. Так как я считаю вас первою девицей Померании, надеюсь, что вы сохраните в сердце своем то, что я хочу вам сказать.

— Какова бы ни была эта тайна, я сохраню ее.

Он пожал ее руку.

— Испанка Сара Иоханаан из Сарагоссы, — он нагнулся к ее уху, — которую я принял в свой дом и о которой теперь заботится моя мать, как о моей спасительнице — еврейка!!

— Еврейка?!

— Тише, умоляю вас! Помните свое честное слово. Если бы мы не оказали ей гостеприимства, очень вероятно, что костер в Штеттине сделал бы мою благодарность лишней! Наш тур.

Леопольд протанцевал с ней еще раз кругом залы, потом отвел ее на место и поцеловал ее руку.

— Прощайте!

Анна удержала его руку в страшном волнении.

— Леопольд! Подождите, только одну минуту!

— Я, барышня, исполнил свой долг и, надеюсь, вы сами признаетесь, что я исполнил его хорошо, несмотря на то, что душа моя болит.

Он поклонился и отошел от нее. В этом танце Леопольд не хотел больше участвовать и удалился в конец зала. Вдруг герцогиня встала, приподняла свое длинное платье и, обратившись к гофмаршалу, сказала:

— Мы приглашаем рыцаря на танец!

Сейчас же подбежал Леопольд к светлейшей и протанцевал с ней раз вокруг зала. Когда они остановились, чтобы дать довольно полной герцогине возможность перевести дух, она сказала Леопольду:

— Любезный рыцарь, вы, так сказать, Алкивиад Померании, все наши молодые люди подражают вам сегодня. Будьте любезны, при вашем богатырском могуществе, смотреть на многое сквозь пальцы! Говорят, фрейлина фон Борк из-за вас должна была оставить бал. Оказав открыто столько дружбы семейству вашего дяди, неужели вы хотите опозорить одного из его членов?

— Пусть Ваше Высочество не думает, что я хотел опозорить кого бы то ни было на глазах моего государя и государыни! Но так как фрейлина фон Борк позволила себе острить на мой счет, ответ мой таков: она явилась косвенной причиной смерти моего брата Буссо, я же отомстил ей за него сегодня. Вы видите теперь, герцогиня, что мое присутствие при штеттинском дворе было бы не совсем удобно. Впрочем, если госпоже Борк угодно прийти и вы мне прикажете танцевать с ней, я исполню это, как будто это моя государыня.

— Нет, Ведель! Я этого не требую. Ей уже довольно досталось от вас. Какой вы, право, странный человек!

Они сделали еще один тур, после чего Леопольд поцеловал руку герцогине и был милостиво отпущен. Светлейшая же имела свои идеи касательно Сидонии.

Бал кончился. На нем дворяне, по примеру Леопольда, исключая их собственных родственниц и придворных дам, оказали наибольшую честь дамам Эйкштедт и сестрам рыцаря. Исчезнувшая Сидония была, бесспорно, красивее, выше ростом и роскошнее в своих формах, что и старалась демонстрировать, насколько позволял это придворный этикет. Не один из дворян, особенно из тех, которые были еще недавно при дворе, охотно пригласил бы красивую красноволосую девушку с темными сверкающими глазами и кожею мягкой, как бархат. Но сигнал был дан: с кем рыцарь танцевать не хочет, с той никто не будет танцевать. Сидония сделалась предметом всеобщего разговора, но в выражениях не очень-то для нее лестных.

Пусть любезные читательницы сами представят себе, что должна была чувствовать Анна после своего разговора с Леопольдом. Теперь она узнала об испанке то, что было известно только рыцарю и его матери, и ясно видела, на чьей стороне была вина в их разладе. К тому же Анна заметила, что отец, мать, брат, равно как Гассо и Гертруда, смотрели теперь снисходительнее на Леопольда. К несчастью, она была связана обещанием и не могла передать им того, что узнала. Во время празднеств по случаю присяги, которые должны были продолжаться целые восемь дней, Анна, без сомнения, нашла бы случай примирить рыцаря с теми, которые находились с ним в ссоре, но Леопольд уехал из Штеттина на следующий день после присяги.

Все при дворе искренне сожалели об его отъезде, исключая Сидонию. Однако она этим не много выиграла, ибо на последующих придворных праздниках ее очень мало замечали, несмотря на очаровательные улыбки и огненные взоры.

Леопольд не менее Анны был достоин сожаления.

Не говоря уже о тяжелом ударе, уничтожившем все надежды его только что вновь пробудившегося сердца, сама жизнь его сложилась так, что принуждала его к бездействию, тогда как пылкая душа его так и рвалась исполнить какое-нибудь великое, необыкновенное дело. Клятва, данная матери, принуждала его сидеть дома как раз в самое горячее время, когда в Европе погибали среди ужасной борьбы за те святые вопросы, за которые вступиться было всегда его мечтой. В Австрии шли гонения на протестантов, в Нидерландах распоряжался Филипп II. Оранский неизвестно где скитался. Остатки Гезов спасались на кораблях и приняли название морских Гезов.

Варфоломеевская ночь и жестокие преследования гугенотов, начавшиеся после того во всех французских городах, должны были, казалось, навсегда уничтожить протестантизм во Франции. Леопольд потерял веру в прекрасное и возвышенное.

Со смертью Буссо, особенно же с тех пор, как надежда увидеть Леопольда и Анну соединенными рушилась, Иоанна с каждым днем таяла все больше и больше. Тихая, грызущая сердце печаль о судьбе обоих сыновей ускорила развитие в ней чахотки. Весной 1573 г. жизнь ее подошла к концу.

Наверху в своей комнате лежала Иоанна в постели. Она чувствовала сегодня ужасную тяжесть и утомление, причина эта ей была хорошо известна. Но она улыбалась Леопольду так радостно и счастливо. Во взоре ее была грусть и вместе с тем уверенность в грядущем блаженстве.

— Иди ко мне, Леопольд, — сказала Иоанна, — сядь на край моей постели. Теперь возьми меня к себе на руки.

Он исполнил это, и слезы выступили у него на глазах.

— Нет, нет, не плачь, — сказала она. — Я ведь рада, приближаюсь к освобождению, и ты также! — Она с улыбкой прижалась к нему, обвив его шею своей исхудалой рукой. — Ах, как сладко мне так, мое дитя! Ты, я знаю, сам уже будешь заботиться об испанке, но я хочу, чтобы ты это делал и по моей воле, это дело чести. — Она приподняла голову — лицо ее страшно побледнело. — Поцелуй меня еще раз! В тебе благословляю всех моих детей и родных! Теперь положи меня опять в постель, помолись со мной!

Тихо положил он ее на подушки и обвил ее сложенные руки своими руками.

— Отче наш, Иже еси на небеси… Да придет Царствие Твое! — Еще один болезненный и вместе радостный вздох! Для Иоанны фон Ведель настало Царствие Божие!

Леопольд вздрогнул и пристально посмотрел на нее.

— Господи, Господи! Умилосердись надо мною! Единственное сердце, которое меня любило, перестало биться! Все кончено. Молодость, надежду, любовь, прелести родины, — он поцеловал покойницу, — возьми с собой все, все! — Он, шатаясь, вышел из комнаты. — Мать умерла, — прошептал он, тупо глядя перед собой. — Мать умерла! — простонал он, войдя в зал.

Все бросились наверх и с громкими рыданиями обступили кровать дворянки. Смотрителя Леопольд удержал.

— Послушай, любезный друг мой, поручаю тебе и Николасу все хлопоты по захоронению. Вы уж позаботьтесь о том, чтобы ее похоронили достойно, как подобает для госпожи фон Ведель. Когда же Николас вернется, он уж знает, где меня найти. Я не хочу принимать никого! Предоставьте всем делать, что они хотят. Когда раздастся погребальный звон, вы увидите меня в зале у гроба моей матери — но не раньше!

Он взял свою шпагу, нахлобучил на глаза шапку и вышел из зала черным ходом, между тем как вся деревня собралась к замку, прошел мимо людских, через кухню и направился в конюшни. Тут он сам оседлал себе лошадь, потому что все люди были в комнате Иоанны, и выехал из Кремцова через реплинские ворота. Он поскакал на веттерскую высоту, поворачивая кругом свое бледное лицо, между тем как сцены прошедшего проходили перед ним как во сне.

Сидония и Буссо, семейство Эйкштедт, несчастные спекуляции, сплетни и вмешательства родных — вот что было причиной его несчастья! Он повернул лошадь и поехал на восток через безмолвный лес. Там, у веттерского дуба, Буссо отдал Сидонии свое сердце и из-за нее лишился навсегда земного счастья, тут же, в шумящем лесу, он, Леопольд, облегчил некогда криком свое, до смерти скорбящее сердце. Что же оставалось теперь в Кремцове? Бренные останки той, которая одна никогда не сомневалась в нем и в которой и он никогда не ошибся!

— Женщина, не похожая на мою мать умом и душою, никогда не будет мне по сердцу, — прошептал он…

Сказав это, он повернул на север, пустил свою лошадь в галоп и направился к одинокой деревне Десдихады. Из Кремцова раздавался похоронный звон, развевались траурные флаги, а в одиноко стоявшем деревенском доме, в комнате под чердаком, стояла вся в слезах, со скрещенными на груди руками, обесславленная испанка.

— Он к тебе идет! — С этими словами она бросилась поспешно вниз. Дверь заскрипела, Леопольд вошел, ведя под уздцы свою лошадь, которую затем пустил пастись в огород. Пока она запирала дверь, он стоял и неподвижно глядел прямо перед собой.

Тихо подошла она к нему.

— Господин, любезный мой господин, ты в горе!

— О, — вскричал он, — я горюю, как ты однажды горевала о тех, кого любила! Так смерть сближает христианина с иудеем! О, моя мать!!

Он бросился на шею Сары. Силы оставили его. Печаль одержала верх над волей!

Кончина Иоанны фон Ведель была страшным ударом для всего семейства. Гассо и Гертруду это несчастье потрясло сильнее нежели других. Госпожа Эйкштедт и а особенности Анна были безутешны. Едва только Гассо получил в ночь кончины страшное известие, как он вскочил на лошадь и помчался в Кремцов. Исключая прислугу, он застал подле покойницы лишь доктора фон Борка и единственную родную дочь Иоанны, Бенигну фон Бонин, с ее мужем. Леопольда с ними не было.

— Скажите, Бога ради, где Леопольд! — спросил Гассо смотрителя в страшном беспокойстве.

— Куда он пошел? Не знаю. Когда рыцарь, в отчаянии прибежал в зал и сообщил нам обо всем случившемся, он сказал, что теперь никого не хочет видеть, в день похорон же будет тут, а я должен заботиться о том, чтоб наша добрая барыня была похоронена сообразно с достоинством Ведельского имени.

— Так он никого из нас видеть не хочет?

— Перед погребением только, Ваша милость, но рыцарь сказал, чтоб принимали всех, кто только приедет. Он в страшном горе! Надо его оставить. Пусть он эти дни предается своей печали, он все это время довольно сдерживался из любви к матери. В уединении, наверное, станет спокойнее.

— В таком случае, лучше всего если вы, дядя Борк, останетесь с Бенигной здесь, чтобы помочь Юмницу. Гости же пусть приедут ко мне, тогда здесь будет все тихо. А в день похорон я сам приведу всю нашу родню в Кремцов.

— Это будет отлично, Гассо! — воскликнул капитан Борк. — Надо беречь святой покой моей бедной сестры и больную душу Леопольда.

Уходя, Гассо сделал знак доктору, чтобы тот за ним последовал.

— Итак, у нее была изнурительная лихорадка? — спросил он, когда они вышли. — И ваше искусство не имеет средств, чтобы вылечить подобного рода болезнь?

— Напротив, средств много, чтобы погасить внутренний жар, как вода тушит огонь. Но когда изнутри пламя все раздувается и растет ежеминутно, пока, наконец, не истребит собою все, тогда искусство врача не может помочь.

— Я этого не понимаю.

— Ну, сказать прямо, покойница была больна душой! Такое горе поддерживало лихорадку, как солома и масло поддерживают огонь. Бог знает, что ее так мучило!

— Сидония! Анна! Я! — раздалось в ужаснувшейся душе Гассо. В подавленном состоянии возвратился он в Блумберг. Сообразно с его приказанием просили всех гостей отправиться туда. В Кремцове же весь громадный зал был обшит черным сукном, большой дубовый стол был вынесен и на месте его посередине зала было устроено возвышение, на котором стоял металлический, богато разукрашенный гроб. Вокруг горели свечи в железных подсвечниках. В ногах был устроен алтарь, а в головах стояло, обитое черным кресло покойницы, на котором она так часто сидела за столом в качестве хозяйки дома. Ночь уже наступила. Бенигна, ее муж и капитан Борк спали, равно как и вся прислуга. Старик-смотритель один сидел в зале, на любимом месте покойницы и глядел на дорогу. Раздался топот лошадей, два всадника подъехали к воротам. Старик впустил их, то были Леопольд и Николас. Войдя в зал, рыцарь посмотрел вокруг.

— Так хорошо! Николас передал вам, как я хочу, чтоб было впредь?

— Как же, передал, и я, Ваша милость, употреблю все свои старания, чтоб вам угодить. Но неужели вы на самом деле хотите оставить отцовское владение?

— Т-с, старик! Я не хочу слышать возражений! Управляйте так, как будто бы Кремцов, Реплин и Колбетц вам принадлежали. Вы имеете полномочия и знаете, кому обязаны давать отчет во время моего отсутствия. Никто из моих родственников не имеет права вмешиваться во что бы то ни было. Я полагаюсь на вас и на Николаса и, смотря по тому, как вы все исполните, вас ждет мой гнев или благословение. Завтра же пусть ждет меня лошадь у ворот кладбища со всеми вещами, которые я упомянул в списке. Я не требую, чтоб кто-нибудь меня дожидался, если сам не захочет! Идите спать, я здесь останусь.

Тон Леопольда был так строг и решителен, что отец и сын вышли, не возразив ни слова.

Он закрыл за ними дверь, потом подошел к гробу, поцеловал покойницу, сжал ее холодную руку и сел затем у окна, на ее месте. Но что это?! Он начал прислушиваться. В тишине ночи раздавались нежные, тоскливые звуки, точно кто играл на флейте. Он тихонько отворил окно. Очаровательные звуки ворвались в комнату.

— Это желтый дрозд, — прошептал Леопольд, — он поет о любви! — Он взял с гвоздя лютню, которая со времени смерти Буссо оставалась безмолвной! Нежно провел он по струнам, потом сел возле гроба и взгляд его так и впился в лицо матери, сиявшее неземной радостью. Тихо, едва слышно, полились звуки под опытной рукой, и песнь полувздохами вырвалась из его груди.

Настал час погребения. В зале уже собрались в полном трауре: оба Юмница, Бартель, пастор и прислуга замка.

Перед затворенным еще порталом толпились с непритворной скорбью деревенские жители, покойница была для всех добрая госпожа и помощница в нужде. Бенигна Бонин и дядя были заняты возле гроба.

Старый Бятко трубит с башни глухо и протяжно. С веттерской высоты тихо спускаются гости, приехавшие из Блумберга, в числе их находится госпожа Эйкштедт и Анна. Они не могли удержаться, чтобы не отдать последний долг особе, некогда ими столь любимой, последние годы которой были омрачены тяжкими испытаниями. Когда раздался погребальный звон, Леопольд вышел из комнаты отца и направился в зал. Вместо траурной одежды на нем был походный костюм, шлем и панцирь, можно было думать, что он отправляется на войну или в далекое путешествие. Он молча подал руку дяде и его сыну, кивнул домашним и, отдав смотрителю со значительным взглядом ключ от комнаты отца, сел в головах гроба на кресло матери.

Отворили портал, гости подъехали, слезли с лошадей и были встречены у входа капитаном Борком.

— Не обращайте внимания на Леопольда, — шепнул он, — сегодня, я думаю, трудно будет с ним поладить.

Они вошли сильно взволнованные.

Пастор Матфей Визеке стоял уже перед алтарем, ожидая знака Леопольда. Братья и сестры с трудом отошли от гроба и образовали небольшую группу. Леопольд поднялся.

— Повремените еще немножко, господин пастор, — сказал он. — Прежде чем дорогая мать моя оставит навсегда этот дом, хочу, чтобы ее увидела и простилась с нею та, которая нашла в ней, из любви ко мне, милостивую покровительницу, правда, женщина эта не кто иная, как презренная еврейка! Но я требую, чтобы почтили здесь, как княгиню, ту, в чьих руках находилась жизнь моя под Дотисом! Николас, позови сюда Сару Иоханаан из Сарагоссы, испанку! Потом можно будет начать службу.

Молодой Юмниц вышел и возвратился, ведя за руку Десдихаду. Она была очень бедно одета, лицо ее было черно, а голова посыпана пеплом. С минуту она стояла как окаменелая, и каждый мог хорошо разглядеть ее.

Вдруг она с воплем, ломая руки, бросилась к гробу, пала на землю и, тихо всхлипывая, прислонила голову к ступеням катафалка.

— Люди подобны цветам, они цветут, и вянут, и приносят плоды и семена для жатвы в будущей жизни! — начал пастор.

Слова Леопольда сильно взволновали присутствующих. Вид же появившейся Сары заставил всех как бы окаменеть. Она была еврейка, старая, некрасивая негритянка! Анна фон Эйкштедт едва не упала в обморок, остальные же дети Иоанны были сильно потрясены. Когда пастор кончил свою речь и благословил умершую, первым движением Леопольда было подойти к матери и на прощание поцеловать ее в бледные уста. В это время Гассо и Гертруда подошли к нему.

— Скажи мне перед гробом матери: что, ты совсем отказываешься от меня? — Произнеся эти слова, Гассо дрожал, как в лихорадке.

— Я прощаю тебе и вам всем! — Он обнял его, потом также поцеловал и обнял Гертруду. — Но тут лежит единственная, которой принадлежало мое сердце. Она взяла его с собой! Закройте гроб!!

— Будьте сострадательны, Леопольд, — прошептала чуть слышно Анна фон Эйкштедт. — Не наказывайте меня, несчастную, своей ненавистью!

Леопольд взял ее руку.

— Успокойтесь. В моем сердце нет больше ненависти, потому что нет в нем и любви. Я покидаю этот дом — если будет угодно Богу — навсегда. Некогда, когда еще жива была дорогая моя мать, я сладко мечтал осчастливить последние годы ее жизни, теперь же все прошло. Я никогда больше не буду мечтать! — Он слегка поклонился и отошел к дяде.

Анна с минуту стояла униженная, потом она упала без чувств.

— Сделай что-нибудь, Сара… — сказал Леопольд. — Ты знаешь, как привести ее в чувство, и тебе известно также, кем она была для меня! Помоги ей!

Между тем как родные толпились вокруг Анны и отнесли ее наконец на любимое место Иоанны, у окна, Сара потребовала стакан воды. Потом она налила в воду несколько капель из склянки, которую всегда носила с собой, и влила эту жидкость в рот бесчувственной девушке. Канцлерша, Гертруда и еврейка остались при Анне. Гроб подняли, и Леопольд с прочими последовал за ним в кладбищенскую церковь. Под пение кремцовских поселян опустили гроб с останками Иоанны в семейный склеп Веделей. Теперь все было кончено.

— Прощайте, — сказал Леопольд, — дай Бог вам счастья.

— Несчастный, куда ты хочешь идти?

— Туда, где другие люди и где я не буду видеть кремцовскую башню! Что удерживает меня на родине?

Он прошел перед отступавшею толпою и направился к выходу с кладбища, где Николас и смотритель ждали его с лошадью.

— Храните мое добро до моего возвращения. Кланяйся Саре, Николас. Скажи ей, что с ней Бог любви и что она находится под моим покровительством!

Он вскочил на лошадь и отправился в путь. Очнувшись, Анна увидала себя на руках испанки, которая расстегнула ее корсет и смачивала ей виски водою.

Несколько минут спустя дом опустел, испанка же исчезла.

Печаль и горечь заставили Леопольда удалиться из Кремцова. Началась шестая гугенотская война. Леопольда опять потянуло сражаться против католической лиги, и только по окончании похода в 1577 г. он вернулся в Кремцов. Здесь рыцарь уже не застал в живых ни Бангуса, ни смотрителя. Необходимость заняться делами имения заставила нашего героя прожить в деревне целый год. В это время в нем родилась мысль посетить Восток.

В начале августа того же года мы находим нашего героя и его спутников на мусульманском купеческом корабле, отправлявшемся в Палестину. Все они из предосторожности поменяли свой обычный костюм на одежду пилигрима. Мусульмане смотрят с уважением на всякое проявление религиозного чувства, даже у иноверцев. Был вечер. Магометанские купцы или расхаживали взад-вперед по палубе, или же сидели на коврах, поджавши ноги, и важно курили трубки. Среди последних выделялся красивый мужчина, лет сорока, с черной, блестящей бородой, спускающейся до самого пояса. Он также курил трубку, между тем как стоявший возле него раб опахалом создавал ему прохладу. По одежде, дорогому оружию и, особенно, зеленой чалме, можно было заключить, что то был эмир или знатное военное или гражданское лицо. Действительно, это был Ахмет, бей Рамлы и Яффы, зять иерусалимского паши. Все на корабле знали его и относились к нему с величайшим уважением. Разительный контраст с обществом магометан, все движения которых были полны важности и достоинства, составляла группа европейских путешественников, державшихся несколько в стороне, на другом конце корабля. Они вели между собой веселый и оживленный разговор, прерываемый часто громким хохотом. Серьезным мусульманам такое поведение крайне не нравилось, они считали его неприличным для пилигримов. Купцы бросали на них сердитые взгляды и облегчали свое сердце, произнося вполголоса угрозы и проклятия. Если бы не Ахмет-бей, которого они боялись прогневить, магометане непременно предприняли бы попытку обуздать неуместную веселость гяуров.

Наконец, у одного из них терпение лопнуло. Повозмущавшись довольно громко в кругу своих единоверцев, он подошел к Ахмету и, скрестив руки на груди, низко ему поклонился.

— Раб твой спрашивает тебя, господин, долго ли еще намерен ты слушать крики и хохот этих необрезанных собак?

Ахмет посмотрел е величайшим равнодушием на разгорячившегося мусульманина, вынул изо рта трубку и, пустив клуб дыма, произнес:

— Ты кто такой?

— Гассан иль Асгер, иерусалимский купец.

— А я кто?

— Ты, Ахмет, знатный эмир! Великий бей, правитель Рамлы и Яффы, властвующий над морем и сушей!

— Ты верно сказал! Итак, ты, Гассан, будучи купцом, продавай, обманывай и наживайся! Я же, Ахмет-бей, исполняю, что повелел мне господин мой, Свет вселенной! Ты оставайся при своем занятии, я же останусь при своем. Если бы эти иноземцы заплатили тебе за позволение болтать и смеяться на их лад, ты бы не только позволил это в твоем доме, благодарил бы Аллаха за счастливый денек. Я же не возьму от них платы, потому что как смех, так и плач даются человеку в свое время. Прошу тебя, не мешай ни им, ни мне в моем размышлении!

— Алла керим! В таком случае, желаю, чтоб им скорее пришлось плакать и печалиться и чтоб душа их в день суда вошла в тело свиньи! — С этим добрым пожеланием Гассан воротился к своим товарищам и шепотом начал с ними советоваться касательно немецких пилигримов, причем обнаружились враждебные намерения фанатичного купца. Наши же друзья были слишком заняты своим разговором, чтобы обращать внимание на то, что делалось вокруг них.

До сих пор бей оставался совершенно спокоен и не обращал внимания на разговор франков, но, услышав слово Каиро, в особенности имя святого Саида, столь священное для каждого мусульманина, он подозвал к себе малорослого Шабати, нанятого иноземцами в Триполи, чтобы служить им переводчиком.

— Ты сопровождаешь франков? — спросил он.

— Ты так повелел, господин. Я взялся проводить их к святым местам, а потом — обратно в Яффу.

— Что говорили они про Каиро и про Саида-Магомета ель Бедови? — Произнося это священное имя, он поднял руку и наклонил голову с благоговением.

— Посетив все города Салиба (Спасителя) и пророков, они хотят отправиться из Яффы морем в Александрию, чтобы осмотреть чудеса Египта.

Тощий черненький человечек передал знатному эмиру все, что знал о немцах, равно как и то, над чем они так много смеялись. Он рассказал ему также, что высокий блондин со светлорусой бородой — эмир великого Мелака севера, который вел в Венгрии войну против поклонников Магомета. Что они все — бывшие воины и странствуют теперь по белу свету. Он, Шабати, сам видел, что высокий блондин, будучи в Триполи, носил с собой ченгирь, т. е. музыкальный инструмент, теперь же они говорили между собой о том, как он очаровывал своими песнями женщин острова Мило.

— На чьих устах имя бея и чей взгляд откровенен, тот, Шабати, — друг Ахмету. Но ты должен их предостеречь, чтоб они здесь никому не доверяли, исключая меня и тех, кого я представлю им как друзей. Пусть они будут серьезны, набожны и веселы, но все в свое время, чтобы не было соблазна. Итак, позаботься о том, чтобы они ждали меня, чтобы отправиться нам вместе.

Шабати ответил низким поклоном на эти слова.

Корабль повернул к земле, и перед взорами путешественников предстала знаменитая во времена крестоносцев Яффа, с ее полуразрушенными стенами и стройными белыми минаретами. Не без душевного волнения ждали Леопольд и его спутники той минуты, когда им дано будет вступить на святую землю Палестины. На берегу толпился народ. Около тридцати верблюдов стояли группами несколько в стороне, хозяева принуждали их лечь на землю, чтобы нагрузить поклажею с корабля. Несколько поодаль, возле прекрасной, богато убранной лошади, стояла группа турецких солдат, янычар и рабов.

Корабль пристал. Народ с криком начал предлагать свои услуги при переноске багажа, заметив же бея, они понизили голоса и угомонились. На палубе показался таможенный чиновник в сопровождении четырех солдат с обнаженными саблями. Перед ним же шел с десятью янычарами шейх, первый военный чиновник портового города. Оба они почтительно поклонились бею и стали ждать его приказания.

Ахмет важно кивнул головой, потом знаком подозвал к себе Шабати.

— Раб твой готов!

— Передай шейху все имущество франков, ты отвечаешь за него своей бородой! — сказал он переводчику, потом обратился к шейху со следующими словами: — Прикажи твоим слугам отнести их вещи вместе с моими в твой дом, прежде чем купцы сойдут на землю. Любопытство невежд порождает толки, от которых страдает мудрый!

— Следуйте за эмиром, — шепнул Шабати нашим друзьям, — и не заботьтесь о вещах, это могло бы возбудить подозрение, Я ручаюсь за ваше благополучие.

Путешественники подошли к Ахмету и поклонились ему, янычары тотчас же окружили их. Не зная, пленники они или нет, вступили они на достопамятную землю Палестины. Сам Ахмет сел на своего коня и направился к дому шейха, наши же друзья следовали за ним пешком по узким и кривым улицам Яффы. У входа в дом шейх приветствовал своего начальника каким-то арабским изречением, затем ввел его в комнату нижнего этажа, в которой диваны, стоявшие вдоль стен, составляли единственную меблировку. Сюда ввели и пилигримов. Последние несколько поуспокоились, увидев мимоходом Шабати, стоявшего на дворе возле их вещей. Эмир расположился на диване, и, когда вошел переводчик, он подозвал к себе его и Леопольда, и с помощью Шабати завязался следующий разговор.

— Вы, господа иноземцы, — сказал Ахмет, — поступили очень неосторожно, позволив себе смеяться перед моими соотечественниками, возбудив этим их негодование. Эти купцы весьма уважаемы в Иерусалиме. Поэтому чтобы отомстить вам, они подкараулят вас и постараются спровоцировать на какую-нибудь глупую выходку, чтобы паша вас осудил и наказал.

Леопольд и его товарищи очень испугались, так как знали, что иерусалимские турки больше других ненавидят христиан и всегда ищут случая навредить им.

— Ты правду сказал, господин, — согласился Ведель, — мы действительно поступили очень глупо, но надо приписать это нашему незнанию обычаев страны.

— Ответ твой мне нравится! Но чтобы вы ни в этом городе, ни во время вашего дальнейшего путешествия не попали в руки подобных людей, потому и обошелся я с вами как с пленными и велел вести сюда, так будьте впредь осторожнее. Теперь же отдайтесь добровольно в мое распоряжение. Согласны вы на это?

— Согласны, — ответил уныло Леопольд.

— Ну, так отдыхайте до полудня, — сказал эмир, улыбаясь. Он встал и вышел из комнаты.

Пилигримам не очень нравилось первое их вступление на святую землю.

Переводчика не видно было, он был занят чем-то на дворе и в доме. Но в двенадцать часов он с веселым видом принес им вкусный обед.

— Кушайте, господа, — сказал он им, — и подкрепите силы ваши для путешествия. Злые купцы уехали два часа тому назад, а шейх, по приказанию бея, велел объявить им, что он посадил вас в тюрьму и строго накажет за то, что вы рассердили их своим поведением. Дураки благодарили его, славили его правосудие и затем уехали со своими товарами. Теперь они не могут вам повредить, тем более, что нам придется оставаться в Ре-меле до тех пор, пока паша не пришлет бумагу, позволяющую вам въезд в Иерусалим. Мы отправимся в путь тотчас после обеда.

Это известие подняло дух немецких путешественников, и они начали думать лучше об Ахмете.

После обеда они выехали из Яффы. Ахмет ехал впереди на коне, а они — на ослах, следовали за ним, окруженные янычарами. Когда они начали взбираться на довольно крутой холм, бей подозвал к себе Леопольда и переводчика и, приказав им не отставать от него, поехал несколько вперед, очевидно, для того, чтобы прочие не могли слышать их разговора.

— Говорят, франк, что ты на родине рыцарь, эмир, как и я, можешь ли ты доказать это?

— Я рыцарь, в Рамле могу представить тебе доказательства…

— Великий Мелак северного царства сделал тебя эмиром за храбрые дела против почитателей Аллаха?

— Да, господин. Я сделал для моей веры и для моего государя то же, что ты, эмир, как храбрый человек, сделал бы для защиты твоей веры и чести султана!

— Я тебя не порицаю, напротив, я стал твоим другом, белокурый франк, именно потому что ты эмир и воин! Ты и товарищи твои будете жить в Рамле в моем доме и рабы мои будут обходиться с тобой так же почтительно, как обходились бы со мной твои рабы, если бы мне вздумалось отправиться в западные страны и посетить дом отца твоего. Но как нет на свете добра без зла, так нет и дружбы без денег. Ты должен мне заплатить за мою заботу!

— Я сделаю это, насколько мне позволит моя бедность. Сколько будет стоить нам твое гостеприимство, господин?

— Мы поговорим об этом, когда ты будешь гостеприимством пользоваться. Однако не пугайся, ты очень богат тем золотом, которое я ищу. — Тут турок в первый раз захохотал, и лицо его озарилось веселостью. Он протянул руку над холмистой равниной, на которой виднелись слева развалины высокой башни, а справа — опустелый городок.

— Видишь ли этот город? Это Сидон, где, по преданию вашего народа, был обезглавлен Георгий, один из ваших святых.

Так, беседуя, достигли они Рамлы. Тут они остановились перед полуразрушенным домом. Ахмет попросил Леопольда довольствоваться со своими спутниками этим помещением, впрочем, на одну только ночь, чтобы дать ему, бею, время приготовить свой дом для приема гостей. Указывая Леопольду на означенное помещение, бей сказал ему, что в этом доме родился Иосиф Аримафейский, друг великого Салиба, которого и похоронил, подвергая опасности собственную жизнь.

— Посвяти эту ночь воспоминаниям о нем, — прибавил Ахмет, — потому что нет ничего драгоценнее верности друга в минуту нужды! Алла керим, Бог велик!

С этими словами бей ускакал, Леопольд же вошел в дом вместе с Шабати.

— Вы в самом деле родились под счастливой звездой, — сказал переводчик, когда они вошли. — Мне Ахмет хорошо знаком, я знаю, что когда он едет в Триполи, то никогда не возвращается назад с пустыми руками, но как ни весел и ни умен он, когда хочет, ни с одним франком не обходился он еще так, как с вами! Да будут благословенны дни ваши!

На другой день Леопольд и его спутники перешли в дом Ахмета, где их приняли как дорогих гостей. Теперь наши друзья убедились, что знакомство с эмиром было для них настоящим счастьем. Бей объявил, что им придется прожить у него восемь дней, пока не возвратится из Иерусалима мамелюк, которого он послал к паше с просьбою выдать франкам позволение на свободный проезд через святые места. В продолжение этих восьми дней бей посвящал гостям все свои свободные часы, занимая их восточными сказками и преданиями о святой земле, в которых выражался взгляд мусульман на многие события священной истории. Франки, со своей стороны, должны были рассказывать Ахмету о своей родине, при этом Леопольд сообщил ему предание о золотой женщине и показал грамоту императора о пожаловании его в рыцари. Этим Леопольд еще более возвысился в глазах Ахмета. Вообще же последний в присутствии товарищей Леопольда держал себя скрытнее, чем когда был с ним наедине. Эта сдержанность стала еще заметнее с приездом Эристоффа Витцума из Померании, прибывшего на венецианском корабле в сопровождении пажа и переводчика. Узнав соотечественника Леопольда, гостеприимный эмир пригласил его также в свой дом, но с тех пор в его манерах стал более и более проглядывать чиновник султана.

Однажды вечером (возвращения мамелюка ждали через два дня) Ахмет гулял по саду с Леопольдом и переводчиком.

— Ты скоро уедешь, иноземец, и потому я должен напомнить о платеже и об искусстве царя Давида.

— Как так, господин, я тебя не понимаю?

— Воистину ты, друг, недогадлив! Ты должен заплатить мне песнею и веселой ночью, чтобы я сохранил о тебе приятное воспоминание. Передай тайно твой инструмент переводчику, он отнесет его ко мне. Когда же друзья твои лягут спать, прийди сюда в сад под каким-нибудь предлогом; раб будет тебя ждать и введет во внутренние покои, тогда ты увидишь, как Ахмет веселится, отдыхая от дневных трудов.

С этими словами он его оставил.

Леопольд исполнил желание эмира: переводчик отнес тихонько лютню к бею, вечером же герой наш, согласно условию, ждал в саду и очень хотел знать, что из этого выйдет. Была светлая лунная ночь. Вдруг из-за кустов вышла черная фигура и, став перед Леопольдом, произнесла несколько невнятных звуков.

— Это евнух, господин, — сказал Шабати, — мы должны за ним следовать.

Раб раздвинул кусты и прокрался в середину их. Леопольд и Шабати пошли за ним. Они очутились перед маленькой дверью, которую за зеленью невозможно было видеть. Евнух впустил их и тотчас же затворил ее. Темнота окружала их. Раб тихо свистнул! Явился с серебряной лампой другой евнух, поклонился им низко и сделал знак, чтоб они следовали за ним, первый же остался в коридоре. Они поднялись по лестнице и прошли через слабо освещенную комнату, у единственной двери которой два раба стояли с канджаром в руке. Проводник еще раз низко поклонился и обратился, к Леопольду, сказав:

— Войди, господин, вместе с переводчиком.

С этими словами он удалился.

Леопольд отворил дверь из сандалового дерева и первый вошел. Герой наш очутился в обширном, богато убранном помещении. Налево была дверь, завешанная ковром, напротив двери простиралась во всю комнату огромная шелковая занавесь красного цвета. Большие лампы ярко освещали комнату, воздух же был пропитан благовониями. Но Леопольд не успел всего разглядеть, потому что в эту минуту из-за большой занавеси показался Ахмет. Одежда его была совсем другая и благородное лицо сияло таким весельем, что трудно было узнать в нем важного, достойного бея. Вместо длинного кафтана с меховой опушкой на нем была поверх желтой шелковой рубашки коротенькая зеленая куртка, богато вышитая жемчугом, далее короткие белые шаровары, как носят их мамелюки. Ноги были обуты в красные туфли.

— Добро пожаловать, эмир севера. Позволь твоему другу показать тебе райскую сладость, которой он надеется наслаждаться в вечных садах Аллаха. Но заклинаю тебя собственною твоей жизнью не рассказывать никому про часы, которые ты проведешь здесь.

Он протянул ему руку.

— Даю тебе слово, что буду молчать, — отвечал Леопольд.

— Потому что, — продолжал эмир, — как ни любезен ты мне, месть моя все-таки будет беспощадна, если ты вздумаешь предательством заплатить мне за мою откровенность. Ты тогда не увидишь более твоего отечества!

— Я буду молчать не из боязни, господин, но из уважения и привязанности. Я уверен, что ты не можешь делать ничего такого, чего бы мне нельзя было видеть!

— Ты должен смотреть со спокойным сердцем и радоваться вместе со мной. Но другим я это не покажу, потому что они, из зависти и глупости, начали бы меня поносить и сказали бы, что Ахмет, великий бей, из рода первых халифов, открыл неверному тайны своего дома.

Он хлопнул в ладоши. Занавесь с правой стороны раздвинулась точно волшебством, взорам удивленного Леопольда открылось весьма привлекательное зрелище. Вокруг роскошно убранного довольно низкого стола полулежали на мягких подушках четыре девушки или молодые женщины. Они были в легких и пестрых восточных нарядах, на руках блестели браслеты, а черные, роскошные волосы были убраны жемчугом. Лица же были закрыты короткой фатой, в которой были прорезаны отверстия для глаз.

— Это твои жены, господин?! И ты показываешь их мне?

— У меня только одна жена, — возразил серьезно Ахмет, — хотя закон позволяет иметь четырех жен. Но эта одна так прекрасна и я люблю ее так нежно, что даже если бы это не было позорно, я тебе не показал бы ее, не показал бы ее самому пророку Бонию! Она дочь иерусалимского паши и из такого же знатного рода, как и я. Она моя законная ханум и владычица моего сердца. Эти же только слуги ее красоты, звезды веселья, среди которых она — солнце! Упоительные цветы, над которыми она царствует подобно розе! Но ханум близко она видит белокурого франка из рода золотой женщины и может слышать его песни. Она будет близка к нам среди нашего веселья, и Алла акбар — отец чудес — да сотворит с ней милость!

Сказав это, бей ввел Леопольда в означенную комнату и пригласил его сесть между двух красавиц, а сам поместился у противоположной стороны, против узкой шелковой занавески белого цвета, закрывавшей, как казалось, вход в соседние покои. По его знаку рабы внесли кушанья и шипучее вино, запрещенный Кораном напиток.

— Неужели тебя удивляет, что мудрый смеется над нелепыми повелениями? Ешь и пей, пой и люби! Все это Бог дал людям как милость, потому что иначе это не было бы создано!

Женщины гарема звонко засмеялись и захлопали в ладоши своими маленькими руками. Крепкое вино, присутствие очаровательных созданий и ароматы, наполнявшие комнату — все это подействовало на Леопольда и разгорячило его. По окончании ужина слуга принес Леопольду лютню, а Ахмету серийский ченгирь. Принесли еще вина, после чего рабы исчезли, за исключением одной старухи, остановившейся в двери, через которую вошел рыцарь.

Бей взял свой ченгирь и начал петь. Едва запел он и глаза всех на него устремились, как зашевелилась белая занавесь, показались два отверстия и через них впились в Леопольда два огненных глаза. «Это ханум», — подумал рыцарь. В ее пламенном взоре, устремленном на него, было что-то магическое и вместе с тем лестное для Леопольда. Когда эмир окончил, герой наш взял лютню и начал пламенную импровизацию, обращенную к таинственной красавице, как бы вызывая ее показаться.

— Алла керим! Алла акбар! Будь могущественен в твоей милости! — воскликнул вдруг эмир и вскочил как помешанный. — Я поблагодарю тебя завтра, дорогой друг мой, — обратился он к Леопольду. — Сегодня же надо оставить за ночью победу!

Потом, сказав что-то женщинам, он быстро исчез за белою занавесью. Леопольд хотел встать, в эту минуту красавица, сидевшая налево от него, страстно обняла его, открыв одно из самых прекрасных лиц, которых ему только случалось видеть. Старуха схватила руку переводчика и увела его, прочие женщины убежали, лукаво посмеиваясь. Лампы погасли. Один только месяц с насмешкой глядел в комнату, полумесяц, властвовавший над ночью и теперь над христианским пилигримом и рыцарем!

На вторую ночь после этой, скоро после двенадцати, Леопольд со своими товарищами выехал из Рамлы, напутствуемый благословениями Ахмета. Долго смотрел эмир им вслед.

Когда путешественники проехали через местечко Латрунь, где родился разбойник, распятый одесную Спасителя, и при свете утреннего солнца начали взбираться на горы Ефремовы, — в это время в доме эмира, на том месте, где роскошествовал Леопольд, стояли на коленях, с лицом, обращенным на восток, мужчина и женщина — то были Ахмет и Ханум.

Нет ничего могущественнее милости Божьей! Халлак, халлак, кана ма кана! Что случилось, то случилось!

Что случилось, то случилось! С этим вполне мусульманским девизом должен был познакомиться и наш герой, чтобы забыть недавно пережитое и обратить мысли на предметы почитания, которые должен был скоро увидеть. Направляясь в Иерусалим, путешественники проехали через деревню Голиа, находившуюся в трех милях от вечного города, здесь в долине Давид убил Голиафа. Наконец, под вечер, пилигримы поднялись на скалистую возвышенность и вдруг вскрикнули от радости: перед их восхищенными взорами предстал Иерусалим, освещенный багровыми лучами заходящего солнца. Леопольд и его путники въехали в Иерусалим и остановились в христианском квартале, где нашли убежище во францисканском монастыре Сан-Сальвадор.

На следующий день с 9 часов утра он начали осматривать все места, замечательные по совершившимся на них событиям из земной жизни Спасителя. Вечером же отправились к Святому Гробу. С благоговением вступил Леопольд в храм. У входа каждый был обязан заплатить сторожившим туркам 6 венецианских дукатов. Перед решеткой, окружающей место, где стоял крест, на котором Сын Божий страдал, путешественники совершили свою молитву. Погруженный в воспоминания крестных страданий Спасителя и ужасов великого события, празднуемого в великую пятницу, Леопольд с жаром молился о том, чтобы учение и смерть Иисуса Христа послужили — также во спасение его покойным отцу, дорогой матери, Буссо и ему самому. Кончив молитву, рыцарь вместе с товарищами осмотрел как храм, так и его пределы с величайшим вниманием, желая запечатлеть в своей памяти все эти священные места. Между тем ночь наступила, спутники рыцаря вместе с монахами, провожавшими пилигримов, воротились в монастырь. Леопольд же хотел провести ночь там, где некогда положили Спасителя и попросил Шабати остаться с ним.

На следующее утро Леопольд и Шабати вышли из храма, причем жадные турки потребовали с них опять довольно много выходных денег. У дверей храма был настоящий базар, продавали четки, землю с масличной горы, иорданскую воду и пр. Леопольд купил многое на память. После обеда в монастыре путешественники поехали верхом в Вифлеем. Когда едешь от Иерусалима, Вифлеем представляет очень живописный вид. Гора, на которой возвышается город, невысока. Налево от Вифлеема находится монастырь святой Елены и место рождения Иисуса Христа.

Затем Леопольд с остальными товарищами и с Шабати уехали из Иерусалима назад в Рамлу. Тут путешественники надеялись получить известия от капитана корабля, с которым условились, чтобы он ждал их в Яффе для того, чтобы везти их в Александрию. Прибыв в Рамлу, они узнали, что Ахмет-бей уехал в Яффу, до ночи не возвратится и просил их не предпринимать ничего во время его отсутствия. Далее им сообщили, что капитан корабля объявил, что, прежде чем отправиться с ними в Египет, ему надо отвезти груз соли в Триполи и возвратиться оттуда со свежим товаром; он предлагал им или ехать с ним теперь в Триполи, или ждать в Рамле его возвращения. Путешественники были вне себя, потому что они теряли много времени, а главное — денег. Они решились нанять верблюдов и ехать через степь.

Шабати увиделся на другое утро с Леопольдом и объявил, что сам бей желает с ним поговорить. Он скоро явится, но, несмотря, на его любезное обхождение, в манерах его проглядывала большая сдержанность.

— Намерение ваше благоразумно, — сказал бей. — Я извещу Сансиасса Газы, чтобы он охранял вас от арабов пустыни. Исполнить это уже его дело, потому что далее Газы не простирается моя власть. Но вы должны снять одежду пилигримов, потому что шайки пустыни уважают только того, кто носит оружие. Следуй за мной, господин, — прибавил он, обратившись к Леопольду, — и выбери в моей оружейной, что нужно для тебя и твоих товарищей.

Наняв верблюдов, Ахмет сам распорядился насчет дальнейшего путешествия своих гостей — тем самым указав на невозможность оставаться далее или возвратиться к нему впоследствии. Размышляя об этом, Леопольд шел возле бея, наклонив голову. Вдруг Ахмет остановился и положил руку на плечо рыцаря.

— Что, брат мой, вспомнил в Солиме о моей просьбе?

Леопольд встрепенулся.

— У гроба Салиба и на месте его рождения я усердно молился о твоем счастии и об исполнении надежд!

— Благодарю тебя, брат мой и друг. Я теперь прощаюсь с тобой и отдаю это письмо Шабати, когда он в Египте с тобой расстанется, а ты направишь свой путь на север, он отдаст тебе это письмо и объяснит его содержание. Но прежде чем уехать отсюда, напиши на бумаге, где ты живешь и как тебя зовут на твоей родине. Когда мои надежды исполнятся, я тебе напишу об этом, чтобы ты мог также со мной радоваться. Клянусь, что корабль, который привезет тебе это известие, будет иметь всегда беспошлинный проезд! Прощай! Правда, день стирает слова ночи, но он не может стереть моей дружбы к тебе! — Ахмет обнял его. — Завтра, на пути в Газу, когда ты проедешь мимо тамариндовой рощи, обернись — я буду стоять на крыше моего дома, чтобы еще раз пожелать тебе благополучия.

Он пожал руку Леопольда, посмотрел на него нежно и затем удалился тихими шагами.

18 августа, в 4 часа утра, все четверо сидели на своих верблюдах, в полном вооружении и в длинных арабских бурнусах.

Равнина, по которой ехал маленький караван, была пустынна, солнце жгло, это был только небольшой образчик того, что ждало их в настоящей пустыне. Вечером они приехали в Газу. Путешественников отвели к одному христианину, но так как у него в доме было мало места, они вынуждены были ночевать на крыше и только днем разделяли помещение с христианским семейством. На следующий день Шабати был отправлен к Сансиассе Газы с деньгами и подарками, чтобы попросить его дать эскорт для проезда через пустыню. Он обещал, сказав, что считает большой честью услужить друзьям своего друга Ахмета, но что надо будет им подождать восемь дней. Это было не очень приятно, но делать было нечего. 26-го августа прибыли наконец два араба из пустыни, но лишь с тремя верблюдами и одним дромадером. На первом верблюде поместились Леопольд и Шабати, на втором — Гатштей и Шонберг, швейцарцу же Ведель назначил ехать на дромадере вместе с вещами, чтобы держать его вдали и таким образом помешать ему разговаривать с другими. Перед глазами путешественников лежала необозримая равнина, на которой не слышен был даже топот верблюда. Равнина эта похожа на неподвижное море, над которым раскинут темно-голубой шатер неба, с его бесчисленными, блестящими мирами. Нет ни малейшего ветерка, ни шороха, ни звука. Рад был бы услышать резкий крик орла или завывание шакала, потому что это все-таки признак жизни! Но мучительно мертвое молчание, в котором маленькая кучка живых существ проезжает пустыню, в которой она теряется подобно точке в вечном пространстве или, вернее, в беспредельности. Каждым овладевает боязнь смерти и заставляет его подумать о вечности. Путники наши ехали молча. Подобно миллионам блестящих глаз глядели на них звезды, они казались больше, будто придвинулись к земле. Каждому из странников казалось, будто небо над его головой побуждает его преклониться и прославить величие Бога в Его творениях. Вдруг Шабати заговорил с арабами, указав им бесчисленные белые точки на горизонте. Проводники засмеялись и объяснили ему, что это значит.

— Помоги, Аллах, помоги твоему почитателю! Это измена, мы обречены на смерть! Они убьют нас, господин и ограбят! — закричал Шабати.

— Что с тобой, дурак? О чем ты хнычешь!

— Видите ли вы в отдалении огни эти? Это шайка арабов, нет — целое племя! Тс! Около десяти тысяч расположены лагерем вокруг костров. Если мы попадем в их руки — мы пропали. Помоги, Аллах!

Странные мысли возникли в голове Леопольда, и им овладел страх. Неужели Сансиасса Газы выдал их в руки разбойников, чтобы разделить с ними добычу!

— Твой страх нам не поможет! Что делать в этом случае?

— Ничего нельзя делать, господин. Мы уже не можем уйти от них. Поверь мне, несколько сотен этих головорезов уже успели нас окружить и высматривают теперь, обратимся ли мы в бегство. Я не ожидаю ничего хорошего, пока шейх их не предложит нам своего гостеприимства у входа в его палатку!

— Неужели, Шабати, нет никакого средства расположить их в нашу пользу и внушить им уважение?

— Свет моих очей, солнце-путеводитель, будь прославлен! Алла иль Алла, Бог есть Бог! Да, господин, есть такое средство, и оно в твоих руках!

— Что же это такое?

— Когда в пустыне встретится враг, которого нельзя одолеть, то его ублажают сказками и песнями. О, запой, господин! Я привязал лютню к седлу твоего верблюда на случай, если ты захочешь усладить свое сердце и утешить друзей твоих в пустыне. Пой безыскусно, бессвязно и дико, как поют арабы!

— Но как же, скажи мне?

— Ты должен петь, как говоришь, только возвышенным слогом, но без рифм, коротко и отрывисто. В конце каждой строчки возьми несколько аккордов, как бы аккомпанируя себе. Вот так, например:

«Я солнце западной страны, сын золотой женщины! Я несу знамя великого Мелика севера, выступающего на войну с тьмою коней».

— Довольно, я теперь знаю! Вели всем остановиться, мы должны переговорить с товарищами, чтобы никто из них не сделал ничего, что могло бы нам повредить. Объяви им об опасности и придуманном нами способе, чтобы избежать ее.

Караван остановился, как было приказано. Шабати и Леопольд сообщили об опасности и о том, что притворная гордость и спокойствие — единственные средства спасения. Все с ним согласились, предупредительнее всех был Фогленг, причиной тому был страх. Он боялся, чтобы арабы прежде всего не напали на него и не убили его, так как на его дромадере находилось все добро путешественников. Решено было держаться вместе, и в таком порядке двинулись они в путь. Леопольд ехал впереди, Шабати отвязал лютню, вынул ее из кожаного футляра и подал Леопольду. Рыцарь провел по ней пальцами и взял несколько шумных аккордов. Тишина кругом была столь полной, ночной воздух так прозрачен, что звуки уносились далеко и раздавались точно в церкви.

Скоро рыцарь заметил множество темных точек, приближавшихся быстро с разных сторон, и он нарочно брал только отдельные аккорды, пока не разглядел, что это такое. То были всадники, окружившие караван на приличном расстоянии. Тогда Леопольд начал петь, и чувство, внушавшее ему слова, было так сильно и утешительно, что заставило его забыть об опасности, и, только окончив песню, он увидел то, что Шабати уже давно заметил.

Лагерь арабов был уже близок. Черные шалаши тянулись бесконечным рядом, между ними дымились костры. Когда иноземцы подъехали к шалашам, толпа всадников окружила их. Наконец друзья наши въехали на открытое место, где возвышалась большая палатка. Им приказали слезть с верблюдов и ожидать шейха, т. е. предводителя этих воинственных кочевников. Между тем как они исполняли это приказание, Шабати велел Леопольду взять в руки лютню и повторить свою песню как только он ему сделает знак. Через несколько минут явился шейх, пожилой, но еще бодрый мужчина, в длинном белом одеянии и опоясанный красной шалью, за которую был заткнут его ятаган, богато разукрашенный драгоценными камнями. На голове у него был красный тюрбан с орлиными перьями, в руке жезл. Его сопровождали десять или двенадцать вооруженных мужей, одетых в бурки, то были старейшины племени, которые составляли совет. Они расположились кругом, в середину его ввели путешественников, между тем как остальной народ, мужчины и женщины, теснились вне круга и с любопытством глядели на иноземцев. Пока все это происходило, Леопольд имел возможность и время осмотреться и набраться решимости. Когда вожди племени важно заняли свои места, Шабати выступил на середину, скрестил на груди руки и, низко поклонившись шейху, объяснил в длинной речи, что певец-иноземец — друг его господина, Рамлинского бея, зятя иерусалимского паши, что он храбрый и сильный эмир севера, сын солнца, он приехал с генгиром вместо меча, чтобы посетить замечательные местности, особенно же храбрых арабских воинов. Теперь он из Иерусалима отправляется на Синай, а оттуда, по Красному морю, — в Египет, чтобы затем рассказать своим соотечественникам, какие чудеса сотворил Аллах и в какие хорошие руки он отдал свои творения. Окончив речь, Шабати низко поклонился.

Раздались одобрительные восклицания. Шейх поднялся с места и сказал:

— Если иноземный эмир приходит с такими мирными намерениями и такой надеждой на Бога, тогда пусть он сам расскажет нам в своей песне, кто он такой и с какой целью путешествует!

Шабати сделал знак, и Леопольд повторил свою песню, с той только разницей, что в конце каждой фразы переводчик повторял его слова подобно глашатаю. Пение нашего героя произвело удивительное впечатление. Шейх встал, подошел к Леопольду, обнял его и торжественно предложил быть его гостем.

— Храбрый и искусный брат мой! Сыны пустыни приветствуют тебя! Народ мой будет служить тебе по дружбе, не требуя платежа. Будь моим гостем вместе с твоими товарищами, и да поразит меня ангел смерти в детях и внуках, если мы тебя не проведем безопасно до святой горы Амозиса (Моисея), на которой был дан вечный закон всем народам!

Арабы угостили путешественников всем, что только было у них лучшего. После ужина Леопольд опять взял свою лютню и вновь привел всех в восторг. Легли спать очень поздно, в голове рыцаря теснилось множество мыслей: простота и радушие арабов напомнили ему о нравах патриархальных времен, ему казалось, что он отдыхает в шатрах Авраама и Иакова.

На другой день шейх дружески простился с гостями и дал им сорок арабов под начальством собственного сына, чтобы проводить их до Синая. Во время пути не случилось ничего особенного.

Приехав в Каир, наши друзья вместе с другими путешественниками остановились у места сбора пошлины. Пока рассматривали товары купцов, торопившихся на базар, Леопольд и Шабати стояли несколько поодаль, возле своих верблюдов. Вдруг Шабати указал Леопольду на почтенного еврея с белою, как снег, бородой, он сидел среди своих чиновников и отдавал приказания.

— Старик этот — начальник еврейских сборщиков и, верно, один из их ученых раввинов, потому что здесь все занимаются этим выгодным ремеслом. Если нам удастся приобрести его расположение, тогда мы можем быть спокойны.

Леопольд сообщил переводчику, что у него есть рекомендательные письма штеттинских евреев.

— Если они написаны по-еврейски, тогда они нам может быть, помогут. Дай мне их. Я передам их старцу от твоего имени.

Леопольд дал ему письма — и Шабати отправился с ними к старику еврею. Переводчик был малый сведущий, перед шейхом пустыни он произнес длинную речь, тут же он понимал, что это ни к чему, поэтому молча стал перед иудеем, скрестив на груди руки.

Старик медленно повернул к нему голову.

— Что такое?

— Господин мой поручил мне передать тебе эти бумаги. — Он подал их еврею.

Последний развернул бумаги, заглянул в них и с удивлением приложил руку ко лбу, потом прочел наскоро до конца оба послания и свернул их опять.

— Кто ты такой?

— Я Шабати, переводчик из Триполи.

— Приведи ко мне твоего хозяина и его спутников вместе с верблюдами!

Шабати поспешил исполнить его приказание, и немецкие путешественники явились перед старцем с Леопольдом во главе.

— Ты Леопольд фон Ведель, господин?

— Да, это мое имя.

— Что Сара, благородная и несчастная из нашего несчастного племени, все еще живет под твоим покровительством?

— Она продолжает жить на земле моих отцов в доме который подарила ей моя покойная мать.

— Прославляю Бога моих отцов, Авраама, Исаака и Иакова, что мне довелось увидеть хоть одного христианина, который жалеет наш бедный народ и не постыдился протянуть нам руку помощи!

Он сказал несколько слов одному чиновнику и отдал ему бумаги, потом он подозвал другого и также дал ему какое-то приказание.

— Иди в мире, господин, вместе с твоими товарищами. Везде, на египетской земле, тебя будет охранять старый Наван-бен-Рагель, власть его отопрет тебе все двери, даже двери гробниц! Наслаждайся спокойно созерцанием нильских чудес, когда же возвратишься домой, скажи штеттинским евреям и осиротелой Саре, что мы приняли тебя, как будто ты из нашего племени! Деньги ты получишь, вещей ни твоих, ни твоих спутников никто не тронет. Но как чиновник, я не смею освободить тебя от пошлины. Во сколько ценишь ты ваше добро?

— Нам оно стоило трех тысяч пиастров.

— Хорошо так тебе придется заплатить здесь сто а в Александрии двести пиастров. Будь благоразумен, друг, и покорись необходимости. Зато никто не будет осматривать твоих вещей, как бы ни было много у вас драгоценностей. Но одно советую тебе: не носи при себе ничего, кроме денег! Александрийские евреи точно коршуны! Впрочем, они не могут иначе поступать, потому что слишком много вещей вывозится!

— Я приехал не из-за драгоценных камней или выгоды, — отвечал Леопольд, — но для того, чтобы видеть творения Божии и сооружения человека.

— Так, так, — ответил, улыбаясь, старик. — Зачем ты приехал, твое дело — не наше. — Он взял бумаги, отдал их Леопольду и при этом пожал ему украдкой руку. Потом он взял исписанный лист бумаги, к которому была приложена печать, подошел к турецкому офицеру, стоявшему тут же и, отдав ему с поклоном записку, шепнул ему что-то. Турок прочел бумагу и сделал знак рукой, Подбежал один кавас и получил бумагу вместе с приказаниями.

— Садитесь на своих верблюдов, — сказал офицер Леопольду и его товарищам, — и въезжайте в город. Мир и благополучие да будет с вами!

Иноземцев привели в дом богатого венецианского купца Паоло Монако. Он принял их очень любезно и, приветствуя, сказал, что их ждет сюрприз.

Действительно, войдя в дом, они увидели Ганса фон Арнима и доктора Палудано, которые приехали в Каир час тому назад. Пошли с обеих сторон расспросы. Арним рассказал, что получил в Триполи присланные из Европы деньги и, так как капитан корабля отправлялся с новым грузом обратно в Египет, он и доктор решились воспользоваться случаем, чтобы соединиться с товарищами и продолжать с ними путешествие, прерванное ими только из-за недостатка средств.

Вечером, когда каждый удалился в назначенную для него комнату, настала для Леопольда минута прощания с Шабати. Переводчик полюбил его искренне и был очень печален, но делать было нечего. Капитан корабля ждал его, и он был обязан с ним ехать, чтобы донести Ахмет-бею, как он исполнил его поручение.

— Поклонись от меня моему другу Ахмету, — сказал рыцарь переводчику, и, отрезав один из своих длинных белокурых локонов, прибавил: — Принеси ему эти волосы в доказательство, что ты видел, как я сжег его письмо. Прощай, Шабати.

Почти с благоговением взял Шабати белокурые волосы и, завернув их в кусок полотна, который вынул из дорожного мешка, положил в свой тюрбан и крепко обвернул последний вокруг своей бритой головы. Потом он поцеловал руку Леопольда и со словами: «Великий Бог есть единственный могущественный покровитель!» вышел из комнаты.

«Слава Богу, — подумал Леопольд, — стало быть, и эта страшная история теперь уже за мной. Вперед, дружище, берегись заводить в дороге слишком близкое знакомство, в другой раз могут выйти из этого большие неприятности».

Леопольд от старого Наван-бея узнал, что паша Египта — бывший невольник христианин, взятый корсарами, теперь принявший ислам.

— Я передал ему известие о вас, — сказал старый еврей, — и постараюсь сыскать для вас покровительство. Тем временем Галусса будет с вами.

В один из следующих дней Леопольд с товарищами отправился на невольничий рынок. Эта прогулка послужила поводом к серьезной ссоре между Леопольдом и его товарищами. Известно, что швейцарец Фоглин увидел в Рамле Ахмета и обеих женщин на крыше, вследствие чего он и Леопольд обменялись несколькими словами. Во время пребывания в Каире он тайно сообщил прочим товарищам свое интересное открытие. Его рассказ всех очень позабавил, теперь они имели случай подразнить Леопольда.

Товарищи его с неудовольствием заметили непонятное для них предпочтение, которое все оказывали рыцарю, равно как и то, что он на чужбине добивался таких привилегий, которых им никогда не удалось бы достигнуть. Узнав теперь его слабую сторону, они решились отплатить ему за оказанное им пренебрежение.

Торг невольниками производился в то время в Каире на длинной и узкой улице, по обеим сторонам которой были расставлены несчастные создания, предлагавшиеся покупателям. Продажа производилась, будто были выставлены не люди, а животные Путешественники шутили между собой не желает ли кто-нибудь из них приобрести невольницу, причем Арним язвительно спросил нашего героя, что он об этом думает.

— Вам в особенности не следует упускать этого случая, потому, что, говорят, вы любите восточных красавиц!

— Я об этом ничего не слышал, милостивый государь. У меня в доме довольно женской прислуги — и потому я здесь предоставляю выбор вам.

— Ого, господин рыцарь! Ну, конечно, кому в Рамлинском гареме предоставили самое отборное, тот, понятно, на этих красавиц и смотреть не хочет!

— Прошу вас, господин, молчать до тех пор, пока мы приедем к себе на квартиру, иначе я буду вынужден проколоть вас шпагой, равно как и жалкого швейцарского сплетника!

— Не нарушайте спокойствия, господа! — закричал на Арнима Гандесса. — Как здесь, так и вообще, пока вы находитесь на египетской земле! Я не потерплю, чтобы вы, оскорбляя своего товарища в то же время насмехались над обычаями народа, который оказывает вам гостеприимство. У нас тоже есть тюрьмы где вам можно будет вдоволь подумать о Рамле, и, клянусь бородой пророка, вам тогда мало будет пользы от того, что мы с вами земляки! Мне бы жаль было, — обратился он уже мягче к Леопольду, — если бы вы, друг мой, сделались виновником кровопролития, за которое здесь взыскивается еще строже, чем у нас!

— Этого не будет, — возразил рыцарь спокойно и решительно. — Но мои соотечественники, так мало уважающие дружбу, пусть знают, что я везде и всегда сумею ответить как должно тем, кто меня оскорбляет Я прошу их не вызывать меня на то потому что всем нам пришлось бы от этого пострадать.

Этим дело кончилось, но с тех пор взаимные отношения спутников сделались холодными как лед. Они продолжали есть, пить и путешествовать вместе, но ни Леопольд не заботился о других, ни они о нем.

Все чувствовали тягость такого положения, и было весьма сомнительно, сохранится ли этот вынужденный мир, коль скоро они оставят за собой африканский материк. Вечером того дня они посетили дворец паши, фундамент и некоторые части которого были построены еще во времена фараонов. К дворцу прилегал великолепный сад, посреди его находился красивый павильон. Когда они проходили мимо, в нем сидело несколько пожилых турок за кофе и с трубками, кавас велел им низко поклониться.

— Гандесса, — раздался изнутри повелительный голос.

— Это паша! — шепнул чиновник. — Подождите меня.

Он, согнувшись, вошел в павильон, путешественники же остановились.

Прошло несколько минут, наконец он вышел.

— Паша просит вас к себе, идите и будьте осторожны!

Они вошли. В кругу пожилых турок сидел прежний галерный невольник, высокий крепкий старец с белой бородой и голубыми германскими глазами. Он заговорил с ними по-немецки, очень серьезно.

— Меня радует видеть вас здесь, соотечественники, и мне кажется, что я обходился с вами как с друзьями. Я слышал, что между вами в последнее время возникло несогласие. Советую вам жить друг с другом по-братски. Я не только силен здесь, но власть моя простирается над морем до самых колон церкви св. Марка! Капитану, который вас повезет будет объявлено, что если с кем-нибудь из вас случится на корабле что-нибудь худое или возникнет между вами ссора и он это потерпит, то я велю отрубить ему голову, как только вступит он опять на египетскую землю! Он из-за своей выгоды не захочет этого! Итак, поезжайте с миром!

— Мир и радость да будут с вами, господин! — воскликнул тронутый Леопольд.

Через несколько часов они уже ехали вниз по Нилу, направляясь в Александрию. Здесь путешественники остановились в доме итальянского консула, последний осмотрел их бумаги и выдал им новые для проезда через все города полуострова.

На следующий день они сговорились насчет своего отъезда с капитаном венецианского корабля «Бризиэлла».

Так как у них оставалось еще свободное время, путешественники отправились в гавань, чтобы посмотреть египетские галеры, они увидели при этом несчастных невольников, вынужденных влачить на них свое существование. Вдруг швейцарец Фоглин, говоривший долго с одним из невольников, прибежал к товарищам, весь в слезах.

— Милосердный Боже! — вскричал он. — Один из моих соотечественников уже пять лет как закован здесь в цепях. Он желает себе или свободы или смерти! Ах, если бы у меня было достаточно, денег, я выкупил бы его! Но, к несчастью, у меня осталось столько, сколько мне нужно, чтобы добраться до родины. Помогите вы ему, ради Христа!

Леопольд молчал. Прочие вынули свои деньги и начали считать их, но, так как бедняга стоил две тысячи пиастров, они не могли набрать такой суммы и вынуждены были отказать швейцарцу в его просьбе.

— После того как вы со мной так дурно поступили, господин Фоглин, — сказал вдруг Леопольд, — я не думал найти у вас ни христианской любви, ни германской честности. Ради чести, которой всякий должен дорожить в своем ближнем, возьмите эти две тысячи пиастров и выкупите несчастного! Вот, друзья мои, восточная красавица, которую я себе покупаю!

Последовала сцена, которую невозможно описать.

Фоглин был вне себя. Все прочие стали теперь искренне просить прощения у Леопольда. Быть непримиримым не было в характере рыцаря, он пожал всем дружески руки. Фоглин же выкупил своего соотечественника, который от радости не мог выговорить ни слова, а только плакал.

11 октября «Бразиэлла» подняла свои паруса, Египет стал постепенно удаляться и, наконец, совершенно исчез из виду, погрузившись в голубые волны Средиземного моря.

Ни в какое время не бывает в Риме столько иностранцев, и никогда этот город не оправдывает названия столицы католического мира — как на Пасху. После неистового веселья и карнавала следует великий пост с пышными церковными торжествами, которые знаменуют страстную неделю и Воскресение Христово. Ныне, с уничтожением светской власти папы, пали празднества эти, утратили они много своего прежнего обаяния. Но в те времена, когда происходил наш рассказ, этого еще не было. В то время папа был полновластным господином над совестью всех католических христиан и с помощью иезуитского ордена и фанатичных монахов вел ожесточенную борьбу с протестантизмом. Но и тогда уже говорилось, хотя и осторожно, об упадке римской курии. Чтобы скрыть эту внутреннюю слабость, тогдашний папа, Григорий XIII, известный составитель календаря, решился окружить свой престол невиданным доселе блеском.

16 апреля 1579 г., в великий четверг, вся площадь св. Петра была покрыта народом, волновавшимся подобно бурному морю. Собрались послушать, как папа будет проклинать протестантское учение и покровителей реформации. В толпе, как раз напротив папского балкона, находились шесть всадников: австрийский барон Гофмансэк, два господина фон Штрейт, отец и сын из Гогенау-на-Рейне, студент из Данцига Филипп Виннер, далее друг наш Леопольд фон Ведель и чичероне этого маленького общества.

Вот каким образом рыцарь лишился своих прежних товарищей, из которых он больше всего жалел Арнима. С ним он очень подружился после известной сцены в александрийском порту и рассказал ему даже случай, бывший с ним в Рамле. После весьма бурного плавания спутники прибыли в Венецию. Тут Гатштейн, Шонберг и Фоглин со своим освобожденным соотечественником простились с Леопольдом и отправились на родину. Палудано отказался от дальнейшего путешествия, объявив, что хочет теперь употребить в дело знания, собранные им на востоке, таким образом, один только Ганс фон Арним остался верен Леопольду. Они хотели вместе объехать Италию и потом, через Швейцарию, возвратиться домой. Но несчастный случай расстроил их планы. Именно в Венеции они встретили двух знакомых, братьев фон Шлибен, изъявивших желание ехать с ними, по крайней мере, до Рима, и отца Арнима; Валентин фон Арним сражался во Франции за гугенотов и теперь приехал в прекрасную Италию, чтобы отдохнуть от военных трудов в обществе веселых молодых людей. Приезжие, в особенности старик Арним, сообщили хорошие известия о положении протестантов во Франции, Германии и Нидерландах. Это весьма обрадовало протестантское сердце Леопольда!

Чтобы избавить себя от лишних хлопот, Леопольд и Арним отвезли свои сундуки с дорогими вещами, купленными ими на востоке, в Падую, к Евстафию Флемингу, который все еще учился в тамошнем университете. По своему возвращению в Венецию они намеревались отправиться вместе со стариком Арнимом и братьями Шлибен морем в Феррару и оттуда уже сухопутным путем продолжать свое путешествие. Но на второй день после их приезда в Падую друзья получили через гонца страшное известие: на другой день их отъезда из Венеции старик Арним с несколькими немецкими дворянами пировал в гостинице «Черный орел», во время пира дом обрушился и старик погиб. Само собой разумеется, что Леопольд и Ганс тотчас же поспешили обратно в Венецию.

Похоронив отца, Иоганн фон Арним отправился на родину и взял с собой сундуки Леопольда, с обещанием доставить их в целости в Кремцов. Шлибены также изменили свой план, таким образом, наш герой остался один и начал свою итальянскую поездку в очень плохом настроении.

Сперва он вторично отправился в Падую, надеясь найти здесь спутников. Ему, как мы видели, посчастливилось. Правда, его теперешние товарищи были все, за исключением Виннера, строгие католики, но они были в то же время добродушные немцы, ценившие слишком высоко рыцарское достоинство, чтобы смотреть сквозь пальцы на веру нашего героя. Проехав Феррару, Болонью и Флоренцию, путешественники прибыли в Рим как раз в последние дни карнавала, так что успели принять участие в общем бешеном веселье и полюбоваться красивым зрелищем зажигания и тушения «мокколей». Теперь же они ждали произнесения знаменитого проклятия.

Оживление и веселье карнавала весьма понравилось Леопольду, величие Рима, великолепные здания привлекали его, но папская процессия и прочие церковные церемонии не произвели на нашего героя такого сильного впечатления, которое они обыкновенно производят даже на протестантов. Главная причина этого заключалась в личности самого папы.

Леопольд не мог забыть, что человек, изображавший символически обстоятельства земной жизни Спасителя, был тот самый Григорий XIII, который, узнав о Варфоломеевской ночи, велел отслужить благодарственный молебен и постоянно подстрекал фанатичного Филиппа II к его жестоким преследованиям протестантов. Но герой наш повидал слишком много во время своих путешествий, чтобы не понимать необходимости оставить эти мысли при себе. Он был даже столь осторожен, что отдал уезжавшему Арниму золотой портрет Оранского, оставив себе только цепочку Мансфельда, чтобы не подумали, что он находится в сношениях с вождями протестантов.

Площадь св. Петра оставалась неосвещенной, одна луна разливала над городом свой бледный свет, причем собор св. Петра казался еще мрачнее. Вдруг печально и уныло загудел соборный колокол, в собравшемся народе воцарилось мрачное молчание. На папском балконе появился Григорий XIII, держа в руке толстую восковую свечу, его сопровождали два кардинала, за которыми шли два дьякона. Все были в одеждах фиолетового цвета, и только по блестящей митре на голове Григория XIII можно было узнать главу католического мира. Он держал свечу прямо перед собой, она освещала бледное морщинистое лицо старца, который пришел, чтобы проклинать! Между тем как папа стоял неподвижно, напоминая Леопольду египетскую мумию, каждый из кардиналов прочел проклятие громким, далеко слышимым голосом.

Первый прочел по-латыни, второй по-итальянски. Хотя Леопольд латинского языка вовсе не знал, итальянский же очень плохо, все-таки он понял, что проклятие папы относилось к учению Лютера и Кальвина и вообще ко всем гугенотам, в особенности же упоминалось в нем о благородном Вильгельме Оранском, Генрихе Наваррском и Елизавете Английской. При последних словах кардиналов: «Condemno! Condemno!» — Григорий XIII поднял свою свечу над головой.

— Damnati sunt in perpetum — aeternum!! — Грозно раздался его голос, и он с размахом бросил в толпу свою свечу, которая в падении погасла.

— Misericordlas! — заревел народ, и там, где упала свеча, произошла сильная давка. Каждый хотел взять ее себе и вырывал у других. Остальные начали расходиться.

— Хотите, чтобы я перевел вам, господин фон Ведель, что сейчас было проклято? — спросил его барон.

— Благодарю вас. Они произнесли имена довольно явственно, так что невозможно было не понять их. — Сказав это, Леопольд с прочими оставил площадь.

— Вы, конечно, — начал барон, когда они возвратились к себе на квартиру, — имеете свои суждения насчет этого акта и придаете ему мало значения. Однако подумайте о том, что это проклятие будет повторено миру на всех католических кафедрах и что ему поверят! Кроме того, крайне позорно быть известным всему свету как проклятый!

— А вы сами, господа, верите в действенность этого проклятия? — спросил, улыбаясь, Леопольд.

— Иначе мы бы не были хорошими католиками! — воскликнул Енгельберт фон Штрейт. — Вы, как лютеранин, конечно, не верите этому.

— Я отвечу вам как христианин, соотечественник и товарищ. Мое мнение о поступке папы также мало значит, как и ваше, любезный барон, или кого бы то ни было. Совершенно все равно, что мы оба об этом думаем.

— Как? — вмешался тут вспыльчивый молодой Штрейт. — Если мы все католики, верим в действенность проклятия, как вы думаете, что может выйти из этого? Мы составляем в Европе большинство.

— Вы спрашиваете, молодой человек, что может тогда случиться? — возразил Леопольд. — То, что случилось уже во Франции, Испании, Англии и Южной Германии, а именно, что тех, которые прокляты, потому что иной веры, притесняют и преследуют, а если они попытаются защищаться, на них нападают вооруженной силой. Тут уже не имеет никакого значения ни папа, ни мнение кого бы то ни было, но важно, кто дольше выдержит борьбу и поработит другого! Нет, это не Божье дело, но земное и несправедливое.

— Вы, господин, смеете сказать, что оно несправедливо! — воскликнул Енгельберт.

— Да, любезный земляк, осмеливаюсь утверждать это с чистой совестью! Изреченное проклятие относится, как мне кажется, к загробной жизни и Страшному Суду? Или вы думаете, может быть, что оно будет иметь влияние на настоящую жизнь? Если те, которые теперь прокляты, будут по-прежнему жить весело, то и умрут спокойно, если оружие их победит, неужели вы думаете, что могущество и благосостояние их страны будет возрастать? Согласитесь, что может быть речь только о проклятии за чертой жизни!

— Хорошо, — заметил Енгельберт. — Вы правы в том отношении, что весьма часто самые скверные люди здесь на земле счастливее тех, которые предопределены к блаженству! Итак, положим, что проклятие его святейшества здесь на земле не имеет никакого действия, но только там, за гробом! Как вы об этом думаете?

— Весьма просто, друг. Для вечного осуждения или проклятия кого бы то ни было недостаточно вашего мнения, или моего, или даже мнения самого папы, но необходим приговор Небесного Судьи! Но может же случиться, что Бог будет не одного мнения с папою, ибо Божие мысли высоки, мнение же человека остается земным.

— Если бы вы не были еретиком, милостивый государь, — вскричал гневно молодой Штрейт, — вы бы знали, что его святейшество произносит проклятие по поручению Божьему и во имя Христа и что оно не могло бы быть изречено, если бы не было так положено на небе!

— Оставьте этот тон, молодой человек, пока вы не наберете столько чести, ума и опыта, сколько я набрал в течение своей жизни! — произнес Леопольд. — Если вы знаете, что папа произнес сегодняшнее проклятие по поручению Божьему, тогда вы для меня слишком умны и мне невозможно с вами тягаться. Я видел Гроб Спасителя, места, где он провел свою юность, где страдал и умер и, — насколько то возможно слабому человеку — постиг святое откровение, и почувствовал в сердце своем непреложность искупления! Но это откровение, господа, и эта непреложность чувствуются сильнее в Иерусалиме и в саду Гефсиманском, нежели в Риме. В день суда, — продолжал он, улыбаясь, — все соберутся! Тогда мы увидим, кто проклят! До тех пор подождем!

— Но такое равнодушие в делах веры даже для протестанта ужасно.

— Довольно, — прервал Леопольд старшего Штрейта, потеряв наконец терпение. — Хотите путешествовать со мною, господа, или я поеду один? Я ни в ком не нуждаюсь и найду свою дорогу! Кто же идет со мной, должен в согласии наслаждаться прекрасным. Религиозные прения приличны духовным санам.

Барон пытался примирить разгорячившихся, Штрейты, сами видя, что имеют дело с умным и решительным человеком, попросили Леопольда не принимать всякое слово так близко к сердцу. Виннер же объявил, что пусть каждый поступает как хочет, а он намерен оставаться с рыцарем и путешествовать с ним по Италии до тех пор, пока не настанет для него время возвратиться в Падую для посещения университета. Таким образом согласие было восстановлено, и спутники начали совещаться о том, куда им сперва поехать.

Но капризная судьба решила, что это товарищество не продолжит своего существования вне стен Рима, и странно, что виноват в этом был не Леопольд, а его товарищи, вернее сыны католической церкви.

В первый день Пасхи весь Рим был в каком-то приподнятом настроении. Отпраздновали торжественно Воскресение Христово, и папа произнес с площади св. Петра обычное благословение при громе пушек и праздничном трезвоне всех колоколов, весна была в полном своем блеске, и все спешили за город. Сборным пунктом римлян высшего круга была в то время asteria (трактир), расположенная в великолепном старинном саду, на северовосточной стороне Авентинского холма. Это место принадлежало одному богатому патрицию, который отдал этот трактир в аренду, а сам построил себе тут же в саду довольно обширную виллу. В этот сад отправились барон Гофмансэк и Леопольд вместе с прочими. Около трактира все места были уже заняты, так что им пришлось расположиться несколько дальше, под тенью громадного явора, в нескольких только шагах от означенной виллы.

Вид отсюда был восхитительный, однако Леопольда больше занимало общество, сидевшее на балконе этого красивого дома, то было, вероятно, семейство владельца. Оно состояло из четырех, по-видимому, очень веселых особ: пожилого господина, лет пятидесяти шести, а черном бархатном наряде, с толстой цепочкой, на которой висела золотая медаль. Второй особой был красивый мужчина лет тридцати с огненными глазами и черными вьющимися волосами. Костюм его был также черный, только шелковый. Было сомнительно, чтобы эти двое были дворяне, потому что у них не было ни шпаги, ни обыкновенного отличия дворян — иглы дикобраза на шляпе. Возле пожилого мужчины сидел священник, который, несмотря на свою бледность и маленькую сгорбленную фигуру, был очень весел: На нем был черный длинный сюртук, опоясанный широким фиолетовым шарфом с бахромой, на голове — красная бархатная шапочка. Впрочем, его нельзя было хорошенько разглядеть, потому что он специально сел так, что зелень его почти совершенно закрывала.

Но зато тем более обращала на себя общее внимание, как своею внешностью, так и обращением, молодая женщина, сидевшая между двумя светскими лицами.

В Риме женщины вообще красивее мужчин, они привыкли быть предметом почитания, потому очень редко отвечают на любезности, но еще труднее для мужчины возбудить в них заинтересованность, так как они очень глубоко осознают свои преимущества.

Означенная итальянка была, если не самая красивая, то, во всяком случае, одна из самых совершенных дам или девиц Рима, наряд же ее также весьма способствовал тому, чтобы подчеркивать ее красоту в выгодном свете. Шелковая юбка и корсет василькового цвета были вышиты золотом. Лиф, очень открытый, оставлял свободными шею и руки снежной белизны, их прикрывала белая дымка. Прибавьте к этому пару черных огненных глаз, окруженных синеватыми кольцами и обрамленных красивыми бровями, нос с обычной горбинкой, маленький красный ротик, густые черные волосы, зачесанные высоко и поддерживаемые золотым гребнем, величественный стан и удивительную грацию во всех движениях. Поистине, всякий при виде прелестной итальянки должен был сознаться, что она принадлежала к числу немногих в Риме женщин, отличавшихся особой красотой. Едва наши друзья вступили в эту часть сада, как тотчас же заметили общество, сидевшее на балконе.

— В самом деле, — шепнул Леопольду Энгельберт фон Штрейт, — это прекрасная синьора, которую мы видели на улице Корсо, помните еще, как часто бросали вы ей в экипаж букеты, на что она вам отвечала очень милостивыми взглядами и наклоняла прелестную головку? Старый и молодой синьоры опять с нею.

Леопольд еще не успел ответить, как дама уже заметила его.

— Ессе Ercolle rosse, Ercolle doro, Eminecia! — воскликнула она, живо поднявшись с места.

— Она называет вас румяным и золотым Геркулесом! — шепнул рыцарю Виннер. — Впрочем, было бы удивительнее, если бы она вас не узнала.

Рыцарь снял свой берет с красно-желтыми перьями и поклонился даме, после чего сел с товарищами за небольшой круглый столик, Виннер сидел около него. Леопольд с самого начала условился с ним, что они, как северогерманцы, будут всегда держаться вместе. Для рыцаря это было удобно и в том отношении, что он, плохо знавший итальянский язык, приобрел, таким образом, переводчика.

Друзья наши велели подать себе закуску и решили оставаться в этом прелестном уголке до наступления ночи, чтобы наслаждаться как можно долее прелестным видом, через два дня они намеревались уже оставить Рим и ехать в Неаполь.

Между тем как они были заняты утолением первого аппетита, в сад нахлынула новая толпа гуляющих, так что и в этом отдаленном углу скоро были заняты все места. Как раз около Леопольда и его товарищей расположилось маленькое общество nobil, состоявшее из представителей благородных фамилий. Все они были франтовски одеты, на боку у каждого висела длинная шпага. Господа эти казались в очень веселом настроении, увидев наших друзей, в которых тут же узнали иностранцев, они вознамерились сделать их предметом своих острот, тем более, что заметили красавицу на балконе и хотели хвастнуть перед нею.

— Mali Tedeschi! Противные немцы! — восклицали они, насмехаясь над маленьким обществом, особенно же над Леопольдом, которого некоторые из них видели на Корсо и узнали. Впрочем, это было нетрудно. Атлетический рост рыцаря, необычайный даже на его родине, в стране высоких людей, длинные белокурые волосы, голубые глаза и прекрасное, свежее лицо, дышавшее всегдашней веселостью, должны были поразить всякого и возбудить зависть в тех, которые так много думали о своей особе и о своих общественных преимуществах.

Путешественники не обращали внимания на их насмешки и грубости. Решили избегать столкновений, зная, что в Риме они всегда будут в проигрыше. Леопольду особенно было легко исполнить это, потому что он не понимал их речей, к тому же он нашел себе более интересное занятие.

Он неоднократно, хотя и не преступая границ приличия, обменивался взглядами с прекрасной итальянкой, наконец, приподняв свой бокал, взглянул на нее и выпил за ее здоровье. На эту любезность не только она ответила тем же, слегка поклонившись Леопольду, но и ее собеседники. Как пожилой, так и молодой господин подняли свои стаканы и, кивнув ему, выпили за его здоровье. Леопольд, в свою очередь, весело ответил на их тост. Заметили ли это кавалеры соседнего стола, или же рыцарям фон Штрейт, владевшим итальянским языком, наскучили непрерывающиеся оскорбления молодых nobile — только желчь их начала переливаться.

— Ты немец, ты лютеранская свинья!

— Возможно ли позволить себе это? — закричал гневно Вальтер, обращаясь к Леопольду. — Вы или не понимаете, или, может быть, не хотите понимать, имперский рыцарь, что они нас величают немецкими свиньями, а вас — белокурым деревянным быком?!

— Пусть себе болтают, — возразил Леопольд, — на востоке турки еще хуже обходятся с нашим братом. На чужбине надо многое уметь переносить, а то далеко не уедешь.

Ответ Леопольда на время смягчил злобу его товарищей, но так как nobili решили во что бы то ни стало завязать спор с нашими друзьями и, по крайней мере, принудить их уйти, то оскорбления скоро возобновились сильнее прежнего. Штрейты и даже рассудительный барон ответили на грубости тем же, и герой наш предвидел, чем это кончится. Уйти он не хотел, чтобы не сочли его трусом, но он решил ждать до последнего, прежде чем предпринять что-либо, что могло бы иметь дурные последствия. Согласно этому решению он продолжал допивать спокойно свое вино, заставляя Виннера переводить ему.

Скандал дошел до того, что оба Штрейта и Гофмансэк вскочили со своих мест, между тем как nobili с угрозами подошли к их столу. Множество гостей остерии приблизилось также, выражая громко свое неодобрение. Наконец поднялось с беспокойством и маленькое общество, сидевшее на балконе. Вдруг появился хозяин трактира.

— Господа дворяне! — воскликнул он. — По повелению его преосвященства кардинала Монтальто, приказываю вам не нарушать здесь мира и не беспокоить иностранцев. Кардинал велел также передать молодому князю Колонна, что, если он захочет в пьянстве отпраздновать Пасху, пусть празднует так, только не здесь!

— Наплевать мне на вашего кардинала! Пусть он только попробует, сделавшись папой, говорить так с нами, представителями фамилий Колонна и Урсино! Чтобы доказать ему, как я над ним смеюсь, я вот сейчас проучу этого белокурого болвана с водянистыми глазами! Эй, господин! — С этими словами он подошел к Леопольду и ударил его кулаком по плечу. — Кто вы, дворянин или свинопас?

Леопольд поднялся, и звонкая пощечина была его первым ответом на вопрос князя Колонны. Невыразимая ярость овладела рыцарем. Он схватил побитого с быстротою молнии, бросил его на стол поверх кушаний, бутылок и стаканов, потом неистовым толчком опрокинул тяжелый стол, так что князь со всею посудой полетел стремглав на землю.

— Вот как я отвечаю! — вскричал он громовым голосом и обнажил шпагу. — Кому еще мало, пусть только подойдет!!

В первую минуту всеми овладел ужас, все отступили.

— Сбиры! Позовите сбиров! Потащите в тюрьму еретиков! — закричали некоторые из дворян и побежали прочь.

— Спасайтесь, спасайтесь, господа! — стали упрашивать немцев стоявшие тут же граждане и их жены. — Удалитесь из Рима, пока еще не схватили вас! Князья Колонна очень могущественны!

Оба Штрейта и барон не заставили себе повторять это. Нимало не заботясь о Леопольде и Виннере, исчезли они тотчас же в толпе. В эту самую минуту пожилой господин спустился с балкона, подбежал к Леопольду и, схватив его за рукав, сказал:

— Следуйте за мною, я проведу в безопасное место. Своевольство и негодные поступки часто принуждают отступать самого храброго человека!

С этими самыми словами он потащил Леопольда с собой и впихнул его и Виннера в дверь виллы, потом сам последовал за ними с прекрасной итальянкой и молодым человеком. Кардинал остался один.

Сбиры не долго заставили себя ждать. Около двенадцати эти господа вместе с nobili пробились к означенному месту, но, к крайнему своему сожалению, не нашли уже там немцев. Особенно nobili были вне себя, они неистовствовали, что со знатным князем Колонною случилось подобное злоключение и что он снес публично такое страшное оскорбление. В самом деле, хотя князь остался жив и переломов у него не было, все-таки ушибы его были так значительны, что он не мог сам идти.

— Вы все это видели, — сказал другой Колонна, родственник побитого, взбежав на балкон и став с угрозою перед кардиналом. — Вы знаете, ваше преосвященство, куда бежали мошенники!

— Уйдите сию же минуту из моих владений, князь Пьетро, или вы почувствуете на себе руку Фелиция Перрети! Моя карета отвезет дурака Колонну домой, заварил он кашу, и самому же пришлось ее съесть, поделом ему! Я сообщу о его поведении его дяде и посоветую ему воспитать в племяннике более благородные чувства! Сбиры, очистите мою землю от толпы! С сегодняшнего дня остерия будет закрыта, чтобы видели, что я тут хозяин, хотя я и не глава христиан! — Маленький кардинал сказал это так гневно, что кругом все присмирели. Блюстители общественного порядка, по его приказанию, поспешили очистить сад. Карета кардинала подъехала, товарищи усадили в нее Колонну и сами с ним уехали, харчевня опустела.

— Найди себе занятие в другом месте, Михель Пембоб, тут уж не будет больше продаваться вино!

С этими словами Монтальто вошел в виллу, между тем как хозяин остерии в отчаянии глядел ему вслед.

Леопольд, совершенно растерянный, очутился вдруг в красиво убранном зале, выходившем в прелестный садик. Однако, с помощью Виннера, разговор между нашим героем и итальянцами скоро завязался.

— Приветствую вас, храбрый и прекрасный Геркулес, — сказала итальянка, подавая ему с улыбкой свою руку. — Вы тут совершенно безопасны, но, чтобы вы знали, где вы находитесь, представлю вам всех: этот господин, — она указала на пожилого, — синьор Джакомо делла Порта, главный архитектор его святейшества и строитель собора св. Петра, я, — она слегка поклонилась, — его дочь Пиэтра, а этот молодой синьор — Доменико Фонтано, ученик Рафаэля Санти и уже шесть месяцев мой супруг.

— Если так, синьора, — сказал Леопольд, взяв ее руку, — то всех счастливее здесь, без сомнения, ваш супруг, я позавидовал бы ему, если б это не было бесполезно.

— Очень любезно, синьор, — заметил с улыбкою Фонтано, — но вот и Его Преосвященство, покровительство которого вы должны найти прежде всего.

Маленький слабенький кардинал, впоследствии знаменитый Сикст V, заставивший столько о себе говорить, вошел в комнату, опираясь на костыль.

Его серые пронзительные глазки остановились с нескрываемым удивлением на нашем белокуром богатыре.

— Как вас зовут, синьор?

Рыцарь скромно и коротко рассказал о своем происхождении и звании, равно как и о том; каким образом он достиг рыцарского достоинства и какие совершил до сих пор путешествия.

— Господин рыцарь, — сказал кардинал, — если ваша душа так же сильна и прекрасна, как ваше тело, вам должны удаваться великие дела! Вид ваш доказывает, что те исполины, которые совершили некогда столь непонятные для нас подвиги, как, например, Самсон, действительно существовали, и наша славная Пиэтра совершенно справедлива, что вас называет белокурым Геркулесом. Вы этому беспутному Колонна дали отличный урок, о котором целую неделю будут толковать в Риме. Но у нас, к несчастью, не сила возвышает человека, а — подлость! Но в этом отношении вы настоящий ребенок, потому надо мне взять вас под опеку, чтобы вы могли благополучно выбраться из Рима, а затем с Божию помощью и из Италии.

Леопольд пробыл у семейства делла Порта весь следующий день и затем ночью уехал из Рима, получив предварительно от кардинала медаль с портретом Григория XIII и папский декрет, подтверждавший за ним право носить ее. Это изображение должно было охранять нашего героя во время его дальнейшего путешествия по Италии, отвлекать от него всякое подозрение, что он еретик, потому что папа давал свой портрет только некоторым избранным лицам из католиков, которые должны были тайно действовать в пользу католической церкви.

Действительно, эта медаль очень помогла ему. Везде встречали его с уважением и даже с боязнью, когда же посвященные хотели его расспрашивать насчет мнимого поручения, он притворялся не знающим итальянский язык и тем отделывался от них, потому что с помощью переводчика они не хотели говорить. Но в Милане ему не повезло, потому что он встретился в гостинице с одним знатным испанцем, говорившем по-немецки. Дон Ладрона тотчас же заметил портрет Григория XIII, носимый нашим героем на золотой цепочке, и сказал Леопольду, что он принадлежит, по-видимому, к числу более посвященных, потому что имеет золотую медаль, между тем как у него, Ладрона, только серебряная.

— Откуда вы? — спросил его затем испанец.

— Из Рима, граф.

— Кто вы такой?

— Рыцарь Леопольд фон Ведель.

— Так вы вправе сообщить мне сведения об известном великом деле, в котором принимаю участие и я?

— Согласитесь сами, граф, что я принадлежу к числу более посвященных, поэтому не могу открыть вам моей тайны.

— Я не думал, что вы будете так осторожны со мной, испанским дворянином, если же вы имеете тайное поручение, о котором не хотите мне рассказать тогда я вынужден взять вас с собою в Мадрид, там уж вы должны будете сообщить об этом деле тем, кто в нем так же заинтересован, сколько и римские господа. На что вы решаетесь?

Чтобы не возбуждать подозрений, Леопольд ответил, что в таком случае предпочитает ехать с ним в Испанию.

Вышедши из комнаты Леопольда, граф приставил к его двери двух караульных. Пленный рыцарь начал искать возможность бежать. К счастью, окно его комнаты выходило на двор, откуда легко было добраться до большой дороги, но как путешествовать пешком, не зная хорошенько ни дороги, ни итальянского языка? Между тем как Леопольд раздумывал, стоя у открытого окна, ему послышались громкие проклятия, произносимые на швейцарском наречии, то был загонщик скота, которого герой наш заметил еще накануне. На его вопрос, почему он так горячится, загонщик ответил, что продал свой скот и имел несчастье потерять вырученные за него деньги, две тысячи лир. Леопольд сказал загонщику, что даст ему эту сумму, если он поможет ему выбраться из Италии.

Тот с радостью согласился. Во втором часу ночи два человека в костюмах загонщиков выехали на несчастной кляче из Милана и направились к озеру Комо. То был загонщик скота и Леопольд. Уезжая, герой наш поклялся никогда более не возвращаться в Италию.

Ход нашего рассказа переносит нас теперь в Фюрстензее, имение Гассо и Гертруды, расположенное недалеко от Кремцова и Блумберга. Был прекрасный осенний день. На берегу озера гуляют две группы: первая состоит из Гассо, Гертруды и овдовевшей канцлерши, вторая — из Анны и двух прелестных девушек, которые, весело болтая, доверчиво к ней прижимаются. Это дочери Гассо и Гертруды, шестнадцатилетняя Юно и пятнадцатилетняя Мари. Рано соединившиеся супруги мало постарели за это время. Гертруда свежа по-прежнему, только немного пополнела. Гассо же находится в полной силе зрелого возраста. Канцлерша держится с прежним достоинством, но к этой важности примешана какая-то апатия. Анна также, несмотря на то, что приближалась к третьему десятку, нисколько не походила на старую деву. Испытанное горе не повредило ее красоты, но вызвало в ней еще большую прелесть, во всем существе ее была разлита какая-то томность, которая очень шла ей. Девушка эта не могла забыть Леопольда и осталась незамужнею, несмотря на то, что многие молодые и знатные дворяне пытались штурмовать ее сердце.

Первая группа, шедшая впереди, была очень молчалива, об обыденных вещах было скучно говорить, о главном же предмете, занимавшем всех, о Леопольде, никто не хотел завести речь, но всякий в душе беспокоился о нем, не зная, что с ним сталось и где он находится в настоящую минуту. В эти пять лет родственники ни разу не имели о нем прямых известий. Лишь стороной они узнали, что он был два раза в Кремцове и затем отправился на восток, потом они долго ничего не слышали о нем, и только недавно дошла до них молва, что слуги какого-то Ганса Арнима доставили в Кремцов большие сундуки, привезенные из Италии.

Между тем молоденькие девушки болтали без умолку и принуждали Анну отвечать им.

— Итак, тетя, дядя Валентин отправится летом в Стокгольм или в Нидерланды? — спросила Юно. — Я так думаю, но может также случиться, что он поедет в Лондон, потому что с тех пор, как испанцы изгнаны из северных морей, наша торговля так оживилась, что нам необходимо иметь во всех этих странах своих консулов.

— Но, Анхен, — воскликнула Мари, — говорят ведь, что он помолвлен с Руфью фон Бланкензее? Как же тогда уедет?

— Так что ж за беда? Он сперва женится, а потом возьмет с собой свою молодую жену.

— Это, должно быть, странное чувство, когда вдруг делаешься женою! — заметила Юно задумчиво.

— И приходится оставлять родителей и, иногда, отечество, чтобы следовать за мужем, куда ему вздумается повести вас! — подхватила Мари.

— Это не так дурно, — заметила, улыбаясь, Анна, — если только мы охотно следуем за тем человеком. Разве не приятно объезжать с ним вместе чужие земли и знакомиться с жизнью других народов?

— Да, это, должно быть, приятно, если любишь своего мужа! — проговорила Юно и невольно покраснела.

— Но как бы то ни было, а все-таки я нахожу глупым, что именно жена должна следовать за мужем, — вскричала резвая Мари, откинув назад свою головку, мне вовсе не нравится, что мужчина считается всегда главным, я ни за что не соглашусь танцевать, под дудку своего мужа, лучше я вовсе не выйду замуж.

— Ах ты, плутовка! — воскликнула, смеясь, Анна. — Но что делать, так всегда было, мужчины всегда решали судьбу женщины. За то на них лежат и трудности жизни.

— Стало быть, и твою судьбу решает мужчина, — воскликнула плутовка. — Однако я ничего не вижу!

— Моя судьба решается Богом! — возразила Анна и опустила голову. — Не всем девушкам, дитя мое, суждено выйти замуж и разделить участь доброго человека.

— Это потому что мы должны ждать, пока явится кто-нибудь! Хе-хе! Уж за одно это, я бы хотела быть лучше мужчиной, чтобы мне можно было поступать по своей воле и странствовать по белу свету, подобно дяде Леопольду. Тогда я, по крайней мере, могла бы выбрать себе жену и не должна была бы ждать, пока наконец найдется человек, который будет так добр и сжалится надо мной!

— Какие глупости ты говоришь! — сказала Юно с неудовольствием. — Скажи-ка, милая Анна, может ли дядюшка быть счастлив, объезжая чужие земли и не имея с собою никого, кто бы его любил?

Анна отвернулась, выпустила руку Юно и торопливо сорвала цветок.

— Я не знаю, — ответила она затем холодно, — но вероятно это ему нравится, а то — он бы возвратился.

— Стало быть, — воскликнула смеясь Мари, — есть мужчины, которые не хотят ничего слышать о женитьбе поэтому остается порой какая-нибудь девушка, как ты, например.

— И это бывает! Но скажи мне, пожалуйста, маленький мучитель, отчего это сегодня мужчины и женщины так тебя занимают?

— Ты сердишься на меня за это?

— Нисколько. Я только не понимаю, отчего ты уже теперь так хлопочешь об этих вещах?

— Ах, — заметила вдруг Юно, глубоко вздохнув, — порой приходят в голову такие странные мысли!

— Какие же мысли мучают тебя?

— Ты будешь меня бранить, Анна!

— Разве я так часто браню мою кроткую Юно?

— О нет, ты со мной так добра, точно родная сестра! И мне часто хочется сказать тебе все, что я думаю.

— Так скажи же сестрица! — сказала Анна и нежно поцеловала Юно в лоб.

— Я и Мари, мы еще обе глупенькие и много размышляем о вещах, которых не понимаем. Мне часто думается, что, так как у тебя нет мужа, а у дяди Леопольда нет жены, то из вас выйдет парочка!!

Анна сперва покраснела, потом побледнела как полотно. Она прижала руку к сердцу, как будто почувствовала внезапную боль.

— Как ты странно говоришь, Юно! — сказала она наконец. — Но скажу тебе одно: часто бывает, что двое ищут друг друга и не находят! Сохрани тебя Бог от этого! Пойдем скорее, смотрите, как мы отстали! — Она прибавила шагу, Юно же нежно обняла ее, как бы чувствуя, что с ней происходило.

— Посмотрите, что это такое? — воскликнула вдруг Мари, — Кто-то переезжает озеро!

Анна и Юно оглянулись. Действительно, на озере, в отдалении, показалась лодка, на ней стоял человек и направлял парус, раздуваемый юго-западным ветром.

— Это клоксинский рыбак, — сказала небрежно Анна.

— Нет, это не он, — сказала Мари. — Этот человек выше ростом и гораздо моложе! На нем синяя рубаха и шляпа с широкими полями.

— Наши рыбаки не так одеты, — прибавила Юно.

— Ну, так это чужой, у которого, может быть, есть какое-либо дело в деревне. Что за удивление, Анна! Он направляет лодку прямо к нашему парку.

— В самом деле! Пойди, милая Юно, скажи об этом отцу, а я скажу этому человеку, чтобы он здесь подождал.

Юно побежала, Анна же остановилась в задумчивости. Как странно, простой рыбак там ехал, а между тем отчего это сердце девушки вдруг так забилось?

— Боже мой, это… этого не может быть! — прошептала она.

— Что не может быть? — повторила с любопытством Мари.

Но Анна ее не слушала, в эту минуту лодка причалила к берегу, и с криком «Леопольд!!» девушка бросилась навстречу рыбаку.

— Анна! — вскричал он, сорвав с себя шляпу. Белокурые кудри, скрытые под нею, рассыпались по его плечам. — Если вы, Анна, меня узнаете, тогда я счастлив!! — Он поцеловал ее руку, глядя с нежностью в заплаканные глаза.

— Чудо случилось! Чудо! — вскричала Мари. — Дядя Леопольд вернулся — и из них будет парочка! — Она побежала сообщить удивительную новость.

— Что, мы теперь лучше поймем друг друга, милая, дорогая Анна?

— Да, Леопольд, теперь мы вполне будем понимать друг друга!

— Так вы чувствуете, что заставило возвратиться меня и приехать прямо сюда?

Она ответила ему одним из тех взглядов, которые никогда не забываются.

Можно себе вообразить радость и изумление всех при этом неожиданном приезде! Весело возвратились домой. За обедом Леопольд заинтересовал родственников оживленным рассказом о бывших с ним приключениях во время его долгих странствий. Родные также рассказали ему многое о семействе, между прочим, что старший сын Гассо, молодой человек двадцати двух лет живет в Штеттине и стал камергером герцога Эрнста Людвига, второй же, Бассо, любящий сельское хозяйство, управляет Блумбергом. При этом Леопольд выразил желание поехать на следующий день в Блумберг и также заехать в Кремцов, чтобы посмотреть, что там делается. Гассо вызвался ехать к ним, рыцарь согласился, и братья условились отправиться в путь рано утром.

После обеда, длившегося очень долго, Леопольд пригласил Анну пойти с ним погулять. Она согласилась, они шли молча, сердца обоих были полны радостного ожидания. Наконец они достигли озера и остановились. Леопольд прервал молчание.

— Мне кажется, что нам довольно одного слова чтобы покончить с прошедшим? Я мог бы произнести сегодня это слово и, если мое сердце меня не обманывает, догадываюсь, что бы вы мне ответили.

— Оно вас не обманывает, Леопольд!

— Для сегодняшнего дня довольно мне этой уверенности. Я хочу, чтобы между нами все было ясно. Я сегодня неожиданно напал на вас, женское же сердце, застигнутое врасплох, обыкновенно мягче. Я, впрочем, чувствую, что вы меня любите, дорогая Анна. Но я не хочу штурмовать ваше сердце, а желаю, чтоб вы отдались мне свободно и сознательно. И потому, во время моего отсутствия, прошу вас, обдумайте серьезно ваше решение. Согласны вы на это?

— Да, Леопольд, я это сделаю.

— Я возвращусь послезавтра и тогда попрошу вас прокатиться со мной на этом озере, разговор во время этой прогулки должен решить нашу участь, мы будем соединены навеки или же я опять и уже навсегда оставлю родину! Наши родители некогда хотели соединить нас во что бы то ни стало, но мы своей неопытностью испортили еще больше их неумело начатое дело. Теперь же ты должна свободно отдать свое счастье в мои руки. Понимаешь ли ты меня, моя милая девушка?

— Да, Леопольд, понимаю.

— Как я никогда не буду сомневаться в тебе, так и ты не должна во мне сомневаться, иначе наше счастье не будет прочно. Не позволяй никому стать между нами, пусть между нами будет один только Бог, который сохранил меня среди тысячи опасностей и наконец привел благополучно назад.

— Да, пусть один Бог будет между нами!

Он нежно поцеловал ее и почувствовал ее слезы на своей щеке.

— Сегодня можно еще плакать о многом, послезавтра же радость должна поселиться в наших сердцах! Но возвратимся домой, а то подумают, пожалуй, что я беру тебя приступом, как некогда крепость Дотис.

Вечер прошел очень весело. В разговоре Леопольд узнал, что Сидония фон Борк сделалась обер-гофмейстершей и находится во враждебных отношениях с новым канцлером Бото фон Эйкштедт и его братом. Наболтавшись вдоволь, пожелали наконец друг другу доброй ночи и разошлись.

Анне казалось, что она проснулась после долгого страшного сна, она долго не могла опомниться и поверить в счастье, открывшееся перед ней столь неожиданно. Она была очень благодарна Леопольду, что он пожалел ее девичью застенчивость и дал ей время собрать свои мысли и обдумать свое новое положение. Она ждала решительной минуты со сладким трепетом и с искренней радостью, прогонявшей всякое сомнение. На следующее утро братья уехали рано. Без них день прошел очень тихо. Анна оставалась долго в своей комнате, потом гуляла одна, избегая, против своего обыкновения, общества своих молодых племянниц, и вообще была очень молчалива. Видно было, что она серьезно советовалась сама с собой. Гертруда, согласно просьбе мужа, оставила ее в покое и упросила также мать предоставить девушку самой себе. На следующий день Анна встала рано, в первый раз сняла траур, который носила по отцу, и оделась роскошно. Когда она вошла в комнату матери, та посмотрела на нее с удивлением:

— Что это ты так принарядилась, дитя мое, можно подумать, что ты ждешь герцога!

— Вообрази себе, милая мамаша, что сегодня действительно должен приехать герцог, и не сердись на меня, что я оделась по-праздничному, таково сегодня мое настроение.

— Но скажи мне только…

— Нет, Анна, не говори ничего! — воскликнула Гертруда, закрыв уста матери поцелуем. — Предоставим ей сегодня полную свободу, мама, это также желание Гассо.

Анна улыбнулась и ушла в парк; окончив хозяйственные распоряжения, канцлерша и Гертруда отправились туда же и застали девушку на берегу озера. Через полчаса доложили им о приезде гостей. Они поспешили к дому и увидели Леопольда в парадном костюме, с известным портретом Оранского на шее, его сопровождали Гассо, молодой Буссо, Николас Юмниц и двенадцать кремцовских слуг. За обедом не случилось ничего особенного, Леопольд и Анна почти ничего не ели. В конце обеда рыцарь встал и, обратившись к Анне, напомнил ей о данном ею обещании. Анна побледнела от волнения, решительная минута наступила. Леопольд взял ее под руку, и они направились, не говоря ни слова, к тому месту, где рыцарь третьего дня причалил. Там стояла лодка с балдахином, разукрашенная цветами и гирляндами. На носу лежали весла и якорь.

— Что вы решили, милая Анна?

— Мой выбор сделан, дорогой друг мой.

Он вошел с ней в лодку и направил ее на середину озера. Тут бросил он якорь, и затем сел возле любимой девушки и схватил ее руку.

— Я выбрал для нашего разговора это место не только для того, чтобы мы были одни. Нет, я хотел этим показать тебе также, дорогая Анна, что наша жизнь должна с этих пор походить на ладью, качающуюся на волнах времени: над нами небо и вечность, под нами смерть! Ничто не будет способно удержать нас и дать нам мир, кроме полного доверия! Оно будет якорем нашего счастья. Самое ужасное для человека, когда он должен раскаиваться в том, что любил! Есть ли у тебя такое доверие ко мне и не будешь ли ты никогда раскаиваться, что отдалась мне всецело?

— Мое доверие к тебе непоколебимо и любовь моя принадлежит тебе навеки, Леопольд!

— Так ты хочешь быть моей женой перед Богом?

— Да, Леопольд.

— Так ты моя и я твой! — Они обнялись в немом восторге.

— Я не хочу больше расставаться с тобой, Анна, ни на один час! Поезжай уже завтра со мною и твоей матерью в Кремцов. Согласна ты на это?

— Да, да, я согласна!

— Мне остается просить тебя только об одном.

— Я сделаю все, что ты хочешь!

— Мне подарили в Египте драгоценное ожерелье для той, которую я назову своей женой. Эту ночь мне снился грустный и тяжелый сон! Мне снилось, что меня с тобою снова разлучили! Ради нашей любви поклянись мне, что ты с сегодняшнего дня будешь всегда носить это ожерелье, все равно станешь ты моей женой или нет! Хочешь ли ты всегда носить его, не снимая с себя, где бы я ни был?

— Я всегда буду носить его, до самой смерти! Но кто же может нас разлучить?

— Я не знаю. Когда ты будешь моею женой, надеюсь, что только одна смерть способна разлучить нас! Но прочь эти мысли! Улыбнись, моя дорогая! Закрой скорее глаза и дай надеть на тебя ожерелье.

Анна с улыбкой зажмурила глаза и оставалась неподвижна. Он же вытащил из кармана футляр и, вынув египетское ожерелье, надел его на шею Анны.

— Вот так! Весь свет пусть знает, что ты навеки владеешь моим сердцем, хотя бы и оттолкнула меня от себя.

— Нет, мой любимый, я этого никогда не сделаю! Я твоя, твоя до гроба!

Полтора часа прошло с тех пор, как уехали Леопольд и Анна. В замке все ждали их с нетерпением. Наконец лодка пристала к берегу. Все побежали встречать их и вдруг остановились, как вкопанные: бриллианты драгоценного ожерелья так и горели на шее Анны.

— Вы все, — вскричал весело Леопольд, — будьте свидетелями: сегодня я ввожу благородную Анну фон Эйкштедт как свою нареченную невесту в дом своего брата, завтра же, с Божьей помощью, намереваюсь увезти ее в Кремцов.

— Молодец, нечего сказать! — воскликнул Гассо и, схватив рыцаря, расцеловал его. — Я бы хотел видеть теперь, какому черту удастся разъединить вас!

Анна между тем переходила из объятий в объятия. Леопольд подошел к канцлерше и поцеловал ей руку.

— Простите, что мы решили между нами все дело! Так было вернее!

Николас Юмниц подошел к своему господину.

— Представляю вам и всем моим людям владелицу Кремцова, Колбетца и Реплина. Повелеваю вам исполнять всякое ее приказание, как будто оно от меня исходит! Ты, Юмниц, поезжай как можно скорее в Кремцов и объяви всем, что я завтра приеду с моей невестой. Теперь пойдем в зал.

— Какая ты красавица, Анна! Какая ты важная в этом ожерелье! — воскликнули Юно и Мари, когда семейство собралось в зале.

— Откуда у тебя это сокровище, Леопольд? — спросила Гертруда. — Подобных камней нет у самого герцога!

— Все любуются мною, — воскликнула Анна, — а сама я еще не знаю, как выгляжу и какой прелестный залог своей любви дал мне Леопольд!

— Дайте-ка зеркало, любезная невестка, — сказал Леопольд, — чтобы моя дорогая Анна могла поглядеть на себя!

Принесли зеркало, Анна посмотрелась в него и затем поцеловала Леопольда.

— Никогда, до самой смерти, не расстанусь я с этим ожерельем! Я всегда буду его носить в память о сегодняшнем дне!

— Но скажи же, откуда оно у тебя? — спросила вторично Гертруда.

Леопольд рассказал своим родственникам, как и где получил он эту драгоценность. Затем договорились, что канцлерша поедет вместе с Леопольдом и Анною в Кремцов и будет жить там с ними до свадьбы.

На следующий день новая владелица Кремцова въехала в замок с большой торжественностью. В толпе, собравшейся, чтобы встретить Анну и Леопольда, находилась и Сара, она прижала руку к сердцу и глядела вслед Леопольду и Анне. Когда уже все разошлись, она еще с минуту постояла в задумчивости.

— Боюсь, чтобы это ликование не было преждевременным! — прошептала она. — Но как бы то ни было, я уеду отсюда в тот самый день, когда она сделается его женой. Сердце говорит мне, что я должна так поступить! — Сказав это, она отправилась назад в свой Гозен.

Само собой разумеется, что прием, оказанный Анне, был самый блестящий. Все в замке думали лишь о том, как бы ей угодить. Леопольд повел невесту и своих гостей в музей отца, где он собрал все редкости, привезенные им из чужих земель.

Не будем разбирать, правда ли, или нет, что не надо никогда заранее радоваться и чересчур полагаться на счастье, скажем только одно, что каждый день, проведенный в Кремцове, теснее и теснее соединял Леопольда и Анну, родственники же радовались, что, по обоюдному согласию молодых людей, устроился наконец союз, которого все так долго и томительно ожидали.

Была вторая половина апреля 1580 года. Сезон в Штеттине еще не кончился и зимние увеселения были в полном разгаре. Балы, спектакли, концерты и маскарады следовали непрерывным рядом, причем выставлялась напоказ роскошь померанского дворянства.

Со времени вступления на престол Иоганна Фридриха жизнь в резиденции сделалась гораздо веселее: герцог и герцогиня, оба молодые, любили шумные удовольствия, этот вкус разделял и брат герцога Эрнст Людвиг. Он не был женат и продолжал ухаживать за дамами.

Между ними первую роль играла, без сомнения, новая обер-гофмейстерша Сидония фон Борк. Она и новый канцлер Бото фон Эйкштедт были заклятыми врагами из-за отказа последнего содействовать уничтожению завещания покойного капитана фон Борка.

Сидония часто терпела нужду в деньгах, поскольку тратила неимоверные суммы на туалеты и блестящую обстановку. Чтобы помочь себе, она решилась извлечь большие выгоды от своих обожателей и, не оказывая ни одному из них явного предпочтения, тем не менее ухитрялась получать от всех весьма ценные подарки. Между этими господами особенно отличался венецианский посол, синьор Камилло Мартинего.

В собрании государственных чинов был назначен большой бал. Двор и вся знать должны были на нем присутствовать. Мы находим Сидонию в уборной, она советуется со своей горничной Ниной насчет вечернего туалета. Ей 37 лет, но никто бы этому не поверил, так она еще хороша.

— Так он все-таки женится на ней, Нина?

— Разве вы еще сомневаетесь в этом, барышня? Я уже несколько недель тому назад рассказывала вам, что она тут была со старухой, он остановился в доме канцлера и накупил в модных магазинах по крайней мере на 6000 марок разных товаров, выбрали все, что только было лучшего! Вы не хотели верить мне и тогда, когда я сообщила вам, что подвенечное платье Анны уже заказано придворной швее. Как же вы теперь об этом узнали?

— Канцлер и его брат взяли десятидневный отпуск, чтобы праздновать свадьбу сестры с белокурым кремцовским медведем. Они завтра едут.

— Я чувствую, что должно происходить в вашей душе, и жалею вас!

— Это мне мало помогает. Жалобы и ненависть теперь бесполезны. Я совершенно обезоружена!!

— Тем более жалею я, что вы не можете победить эту ненависть, которая, как червь, гложет ваше сердце и, наконец, затронет и вашу красоту, так удивительно сохранившуюся до сих пор! Остерегайтесь этого, барышня!

— Ты справедлива! Но я еще все была так глупа и надеялась, что мне удастся отомстить Эйкштедтам и этому ненавистному Веделю! Он скоро будет держать ее в своих объятиях, и тогда все кончено!

— Я имею свое мнение касательно ваших чувств.

— Какие же?

— Причина вашей ненависти — любовь!!

— Как? — Сидония сильно покраснела.

— Я думаю, что на празднике, по случаю присяги, рыцарь вам так понравился, что вы сами охотно бы сделались госпожой фон Ведель.

— Молчи! Это прошло! Его тогдашнее грубое обращение вылечило меня! Неужели ты воображаешь себе, что мое сердце способно чувствовать любовь? Ха-ха-ха!

— Но зато оно тем более чувствует отраду ненависти. — Я все-таки думаю, очень хорошо, что все так случилось.

— Это странное утешение! Будто ты не знаешь, каково у меня на душе!

— Я знаю очень хорошо, что вы всегда милы и прелестны и что все лежат у ваших ног именно потому, что сердце ваше остается холодным и нетронутым!

— Подумайте-ка, что за жалкая участь была бы сидеть в Кремцове, воспитывать маленьких белокурых Веделей и помирать от тоски с этой скучной родней!

— Я некогда была мягкосердной дурочкой и теперь очень благодарна этому коренастому чудовищу за его смертельное оскорбление. Это заставило меня опомниться. Но меня поддерживает не холодность моего сердца, а разнообразие и беспрерывные волнения придворной жизни. Я думаю, что, если бы я удалилась от двора, я бы разом сделалась старухой. Спокойствие для меня — смерть!

— Вы всегда будете при дворе! Иначе, что скажут ваши обожатели, синьор Камилло, и, в особенности, некоторая высокопоставленная особа?

— Эту особу мне труднее всего затянуть в свои сети!

— Употребляете ли вы надлежащие средства?

— Странный вопрос! Я употребляю, чтобы завлечь его, все свои средства, кроме одного!

— Почему же?

— Потому именно, что это средство последнее! Эрнст же слишком ветренен, чтобы оно могло на него подействовать. Я боюсь неудачи.

— Извините, но я в том сомневаюсь.

— Так ты воображаешь себе, что умеешь лучше меня проникать в характеры?

— Я этого не говорила, но я смотрю на герцога другими глазами!

— В таком случае, дай мне посмотреть на него по-твоему.

— Я знала одного, который был очень на него похож, он был только моложе и глупее!

— Ты говоришь о Буссо, который пал в Венгрии? Какие глупости!

— Вы напрасно так говорите. Я вас уверяю, что он очень похож на Буссо, только пламеннее его и вовсе не так непостоянен, как вы думаете. Он нарочно увивается около всех дам, чтобы обмануть герцога и заставить его думать, что никого не любит, а, между тем, он любит ту, за которой менее всего ухаживает, именно вас!

— Было бы трудно доказать это.

— Знаком вам этот почерк? — горничная вынула из кармана записку.

Сидония прочла ее и слегка покраснела.

— Две тысячи марок за право быть здесь в мое отсутствие!

— Он был уже здесь несколько раз и всегда утром, когда вы у герцогини. Я говорю вам, барышня, что последнее средство будет иметь успех. Он или умрет большим отшельником, чем Буссо, или же сделается вашим рабом — и таким образом исполнится ваше величайшее желание!

— Излишне повторять тебе, что, если это получится, я буду в состоянии сделать для тебя очень много!

— Посмотрим, исполнится ли это желание, по крайней мере, в отношении герцога. — С этими словами она повела Сидонию в спальню.

Едва успели они войти туда, как тихо раздался звонок в коридоре, затем служанка, сидевшая в передней, вошла в гостиную.

Как тихо ни позвонили, Сидония все-таки услышала. Она вошла в гостиную в необыкновенном волнении, Нина последовала за нею.

— Что такое, Эмма? — спросила Сидония служанку.

— Итальянский посланник очень просит, чтобы вы его приняли.

Лицо Сидонии приняло холодное выражение.

— Скажи его превосходительству, что я занята приготовлениями к сегодняшнему балу и очень сожалею, что не могу его принять.

— Они говорили, барышня, что должны сообщить вам что-то очень важное. Сообщение это, по словам посланника, может быть полезно для вас только теперь, завтра, даже сегодня, после бала, будет уже поздно!

Сидония взглянула вопросительно на свою поверенную.

— Понимаешь ли ты это?

— Не совсем, барышня. Но он, без сомнения, уверен в важности своего сообщения, а то бы так не говорил!

— Так ты думаешь, что следует принять его?

— Непременно.

— Ну, так проси его превосходительство войти, но затем не принимай никого, слышишь? Позаботься также проводить его потом из дому так, чтобы никто не заметил!

— Будьте спокойны, я исполню это также незаметно, как всегда. — Эмма исчезла.

— Уже темнеет, моя красавица, барышня. Прикажете зажечь свечи?

— Нет. Пусть горит только одна свечка на моем туалете. Я приму его здесь. Ты же притвори дверь в спальню и, если мне нужно будет войти туда, спрячься за занавесью.

Нина скрылась. В передней послышались легкие шаги. Камилло Мартинего вошел в гостиную, держа в руке небольшой пакетик. Он на минуту остановился, устремив пламенный взор на прекрасную обер-гофмейстершу, потом с жаром поцеловал ей руку.

— Извините, что я вас беспокою, но меня заставляет необходимость.

— Только поэтому и принимаю я вас, signor. Но прошу вас быть кратким, так как я должна еще заняться своим туалетом.

— Это очень жесткое требование, прелестная синьора, однако я постараюсь его исполнить, но прежде чем открыть вам, что меня сюда привело, позвольте мне сказать вам несколько слов?

— Хорошо, только поторопитесь.

— Но здесь так темно, неужели вы хотите лишить меня счастия любоваться вашей красотой!

— Сегодня на балу успеете налюбоваться. Садитесь.

— Надеюсь, что никто нас не подслушивает?

— Я бы хотела знать, кто это посмеет!

— Я не буду утомлять вас новыми вздохами, чтобы смягчить ваше сердце.

— Это очень разумно! Однако моя дружба была вам все-таки приятна, не правда ли, синьор?

— Но я желал бы прийти к какому-нибудь концу, жестокая!

— Так придем же к концу!

— Вы сообщили мне когда-то, в минуту откровенности, что из-за каких-то обстоятельств ненавидите семейство Эйкштедт, а еще более — рыцаря Веделя из Кремцова.

— Это правда.

— Рыцарь женится на сестре канцлера. Завтра последний уезжает с братом в Кремцов.

— Это тоже верно.

— Если мне удастся дать вам возможность удовлетворить свою ненависть самым блестящим образом, могу ли я надеяться, что вы меня за то наградите в полной мере.

— Я не думаю, чтобы у вас было такое средство в руках, но положим даже, что вы его имеете. Все-таки о награде может быть речь лишь тогда, когда средство нам будет не только знакомо, но и подействует!!

— Я раньше и не требую награды. Но кто поручится мне, что вы, воспользовавшись моим сообщением, не забудете наградить меня? Вы так холодны!

— Кто способен питать ненависть, синьор, никогда не холоден! Откройте мне ваше средство.

— Ну, так и быть. Один из итальянских кораблей, прибывший в Штеттин еще перед Рождеством со многими восточными товарами, привез также посылку из Сирии на имя рыцаря Леопольда фон Веделя.

— А! Он ведь был на Востоке. Эта посылка, верно, от одного из его тамошних друзей.

— Вы думаете, это от христианина? О нет! Пакет этот прислан рамлинским беем Ахметом другу Леопольду.

— Это уже интереснее.

— Важность этой посылки доказывается тем, что капитан корабля был у меня сам и умолял передать немедленно пакет Ахмета кому следует. Он подтвердил свою просьбу, подарив мне драгоценный камень, присланный Ахметом для этой цели.

— Что же вы сделали?

— Ничего, синьора, я выдал капитану корабля квитанцию в получении от него посылки и обещал доставить ее по назначению. Капитан уехал, у меня же было другое в голове, и письмо язычника осталось.

— И только узнав об этой свадьбе и о моей ненависти, к Веделю, вы!..

— Я вспомнил о нем и также о том, что у меня в руках средство привязать вас к себе.

— Ну, попробуйте, удастся ли вам это!

— Не хотите ли вы прежде взглянуть на драгоценный камень? Он предназначен для вас!

— Крайне любезно с вашей стороны, синьор. Но послание паши, может быть, подействует на меня сильнее.

— Я в этом уверен, потому что мне известно его содержание. Я позволил себе, по причине чумы, распечатать письмо. — В нем нечто такое, что невеста никогда не простит своему будущему мужу!!

— Вы шутите Камилло!!

— Вы скоро удостоверитесь в противном. Но я прежде хочу знать наверное, бесподобная женщина, получу ли я награду за величайшую услугу, оказанную обожателем предмету своей страсти.

— Назовите мне последствия, которые произведет это письмо, и когда именно это будет!

— Вы сами сегодня вечером возбудите этим письмом всеобщий хохот и навлечете на своих врагов позор и вечное презрение!

— Неужели? Если так, Камилло, так вы уже после бала будете награждены!!

— В самом деле?

— Прочитав письмо паши, я вам скажу, где и как может быть устроено свидание.

— Вот драгоценный камень и послание бея.

— Я удалюсь на минутку в спальню там свечка. Сидония оставила его в страшном волнении. Замкнув за собой дверь, она взглянула в самом деле на драгоценную застежку и, спрятав ее, развернула послание Ахмета. Не дочитав до конца, она вдруг разразилась сатанинским хохотом, радуясь как черт, когда он может погубить кого-нибудь. Нина подкралась к ней.

— На, читай и спрячь это. Сегодня вечером я думаю использовать это письмо.

Схватив свечку, Сидония возвратилась в гостиную, и ее блестящий взор возвестил венецианцу, что ему удалось покорить красавицу. Она бросилась к нему и осыпала его ласками. Наконец Сидония высвободилась из его объятий и объявила Камилло, что ему пора уходить.

По уходе посланника она отворила дверь в спальню и сказала: — Ну, что ты скажешь на это, Нина?

— Вы страшно отомстите рыцарю и Эйкштедтам!

— Да, месть моя будет ужасна!

Блестящий бал приближался к концу. Сидония была обворожительнее, чем когда-либо и особенно возбуждала зависть всех дам прекрасной застежкой из Леванта, красовавшейся в ее золотисто-красных волосах. Эрнст Людвиг был к ней особенно внимателен, между тем как Камилло держался в отдалении. Вдруг обер-гофмейстерша сунула Эрнсту письмо бея, а сама подошла с улыбкой к канцлеру.

— Сестра вашего превосходительства, как я слышала, на днях вышла замуж за благородного Леопольда фон Веделя?

— Вам правду сказали.

— В таком случае для счастливой невесты будет весьма интересно узнать, что рыцарь в любви — настоящий герой. Как только его высочество прочтет письмо из Палестины, которое нечаянно попало мне в руки, я буду счастлива доставить его вам для передачи вашей прекрасной сестре, это свадебный подарок, который я ей приготовила. Из содержания она узнает, что именно благочестивый рыцарь Леопольд оставил в Рамле для блестящих доказательства своего пилигримства!

— Что значат эти оскорбительные речи милостивая государыня? — возразил вспыльчивый Бото.

— Ха-ха-ха! Приятный сюрприз для молодой жены! — вскричал Эрнст Людвиг и, смеясь, передал письмо брату.

— Как, оно открыто? — спросил герцог.

— Поскольку послание это привезено с Востока, то, по причине чумы, его распечатали и обкурили. Добрый приятель доставил мне письмо это для передачи канцлеру.

Полное напряжения молчание воцарилось в зале, между тем как старший герцог читал письмо. Отдавая его затем Бото, он сказал иронически:

— Судя по содержанию письма, мне кажется, что ваша поездка будет лишней.

Между тем, дамы и кавалеры становились попарно, и музыканты заиграли последний танец. Бото прочел, в свою очередь, письмо и страшно побледнел. Дрожа от волнения, шепнул он несколько слов своему брату Валентину и тот удалился со злополучным посланием.

По окончании последнего танца Бото подошел к герцогу и, наклонившись сказал ему.

— Если ваше Высочество позволит, я не пойду в отпуск, вы были правы, теперь нет в том никакой надобности!

Сидония торжествовала.

— Что, любовь ваша также страстна, как и ненависть? — шепнул ей герцог Эрнст.

— Ваше Высочество не захочет подвергнуться опасности испытать силу моих чувств! — возразила она вполголоса.

Он взглянул на нее страстно:

— Да, я хочу испытать их силу!

— В таком случае, я после такой храброй обороны, может быть, и сдамся, но на вас будет лежать вся ответственность!

— Чем труднее достается победа, тем она приятнее! — С этими словами он быстро отошел в сторону от нее, потому что ему показалось, что герцог за ними следил.

В Кремцове были заняты последними приготовлениями к великому дню, который должен был соединить навсегда Анну и Леопольда. Рыцарь и его невеста блаженствовали. Прежние тяжелые испытания научили их ценить, как следует, свое настоящее счастье. В душе они уже были муж и жена, недоставало только благословения церкви.

Однажды Анна гуляла с Леопольдом в саду и повела его в беседку, знакомую читателям.

— Посидим тут немного, — сказала она, — через два дня наедут гости, и тогда у нас будет мало времени для беседы друг с другом.

— Я бы желал, чтобы все это было уже кончено!

— Это тоже будет в свое время, надо только иметь терпение.

— Легко сказать! Знаешь, дружок, единственное, что осталось во мне от моего прежнего нрава, — это необъяснимое беспокойство, я все боюсь, чтобы все-таки что-нибудь не разделило нас!

— Какие фантазии, мой милый, — ответила она, улыбаясь, — кто может разделить тех, чьи души уже слились!

— Не знаю, что это такое, милая Анна, но когда я сижу здесь, где уже два раза я терял тебя, мне все кажется, что это случится в третий раз, и тогда уже навсегда!

— Так уйдем скорее отсюда, дорогой мой, — сказала девушка и поцеловала его. — Мы будем сидеть здесь лишь когда будем обвенчаны, тогда, надеюсь, не будут больше приходить тебе в голову такие мрачные мысли.

Они вышли из беседки и встретили служанку.

— Что тебе надо, Лавренция? — спросила Анна горничную.

— Матушка просит вас к себе на четверть часа.

— Сейчас приду. Скажу тебе по секрету, Леопольд, что мама готовит тебе подарок, потому и зовет она меня теперь к себе.

— Хорошо, душа моя, я притворюсь, что ничего не знаю.

Они обнялись, и Анна убежала. Леопольд, улыбаясь, последовал за ней в дом.

Войдя в залу, он увидел Лавренцию, она его ждала.

— Господин рыцарь, вас ожидает беда!

Леопольд вздрогнул.

— Что это ты рассказываешь?

— Я состарилась в этом доме и надеюсь умереть здесь. Я знаю, что говорю.

— Что же случилось?

— Между тем как вы с барышней гуляли, советник Валентин приехал из Штеттина.

— Канцлер был также с ним?

— Нет, он приехал один, остановился у конюшен и, пройдя через кухню, спросил где вы.

— Гм! Дальше!

— Я отвечала, что вы с нашей будущей барыней в саду. Тогда он приказал мне повести его к канцлерше, говоря, что хочет видеть ее наедине. Через несколько минут позвали меня назад. Лицо барыни было мрачно и глаза ее были заплаканы. Она сказала: «Позови мою дочь, это последний раз, что ты для нее что-нибудь сделаешь».

— Теперь все трое наверху?

— Да, господин рыцарь.

— Займись своим делом и оставь при себе эти мысли. Вот это предчувствие, которое меня только что беспокоило! — прошептал рыцарь, оставшись один. Он сел на любимое место матери. — Так пусть же покажется несчастье, посмотрим, кто кому уступит. — Он впал в задумчивость.

Между тем, Анна, поднявшись по лестнице, открыла дверь в комнату матери и увидела своего младшего брата.

— Валентин! Ты уже тут, а мы ждали вас лишь послезавтра. Где же Бото?

— В Штеттине.

— Он приедет позже?

— Он совсем не приедет!

— Валентин! Да что это с вами? Вы так расстроены. Ты плакала, мама?!

Канцлерша горько засмеялась:

— Да, я плакала, но в последний раз! Я уже больше не буду ни плакать, ни смеяться. Дай ей письмо!

— Прошу тебя, Анна, выслушай меня спокойно, — сказал советник. — Накануне нашего запланированного отъезда был придворный бал. В конце бала Сидония вынула из кармана это письмо и дала его читать многим. Содержание его возбудило всеобщий хохот и возмущение. Наконец Сидония передала его Бото, сказав, что это свадебный подарок, который она тебе приготовила. Прочти его, и я надеюсь, что ты поступишь как подобает дочери канцлера Эйкштедта. Во всяком случае, теперь уже нельзя будет упрекнуть твоих родственников, что они вмешались в ваши дела.

Анну обдало холодом, однако она решилась противостоять тому, что было готово обрушиться на нее. На нее снизошло вдруг удивительное спокойствие. Она прочла письмо, которое подал ей Валентин.

— Я этому не верю! — вскричала она с пылающими щеками. — Это ложь и подлость, тем более, что исходит от Сидонии!

— Пусть твой жених поклянется честью, что это неправда!

— Иду к нему сейчас же! Но я одна буду с ним говорить и затем решу!

Она торопливо вышла. Достигши лестницы, она начала спускаться все медленней и медленней. Анна чувствовала непонятную тяжесть во всем теле, в душе же был настоящий хаос.

Когда она вошла в зал, Леопольд встрепенулся.

Она остановилась перед ним бледная и холодная. Сердце его сжалось.

— Леопольд, — произнесла она почти без голоса. — Предчувствие не обмануло тебя. Несчастье постигло нас, но я останусь тебе верна во всяком случае. Прошу тебя, прочти это письмо с возможным спокойствием и потом скажи мне, содержит ли оно правду, или ложь. Твое собственное признание решит нашу участь!

Леопольд взглянул на адрес и изменился в лице.

В его душу запало страшное предчувствие. Он с трудом собрался с духом.

— Как дошло до тебя это письмо? Не может быть, чтобы это было честным образом!

— Нет, через мошенничество! Но это обстоятельство важно только, если дело выдумано.

Ахмет писал, что надежды его осуществились и что вместо одного наследника у него их два: от Ханум и от другой. Он сообщал эту радостную весть Леопольду, прося его в своем счастье вспомнить и о счастье любящего брата Ахмета.

Письмо выпало из рук рыцаря. В отчаянии схватился он за голову.

Анна подошла к нему и взяла его руку: крупные слезы катились по ее щекам.

— Скажи мне, — сказала она тихо, — правда ли то, о чем пишет этот человек?

Леопольд опустил голову.

— Это правда — и я в отчаянии!

Анна застонала было, но затем, сделав над собой страшное усилие, она подавила свое волнение.

— Есть ли какая причина, смягчающая твою вину? Можешь ли ты чем-нибудь оправдаться? О, если это возможно, Леопольд, тогда мне больше ничего не надо и я попру ногами насмешки и презрение света!

— Я могу оправдаться, — сказал он слабым голосом, — могу ясно показать, как случилось то, что ныне преследует меня как проклятие, но я могу сказать это только моей жене! Девушке — никогда!

— Это все, что ты можешь мне сказать?

— Все, пока ты не моя жена!

— Этого никогда не будет, Леопольд! — застонала она. — Я тебе останусь верна, буду всегда любить тебя и в доказательство никогда не сниму с себя ожерелье, которое ты надел на меня на Плонинском озере, — но твоею женой я никогда не буду! Если бы я одна только знала о твоем проступке, любовь моя была бы настолько сильна, чтобы простить тебя, но позор публичен, я не чувствую в себе довольно мужества и силы, чтобы нести его с собой! Мы теперь расстанемся, чтобы никогда более не встречаться! Умоляю тебя только об одном: не ищи меня! Если же мы случайно встретимся, избегай меня, потому что твое ожерелье будет тебе говорить, что ты разрушил мое счастье!! Прощай навсегда! — Она пожала ему руку и повернулась, чтобы уйти.

— Анна!!

Она остановилась.

— Что вы желаете, господин рыцарь? — сказала она холодно.

— Немного! — ответил он хриплым голосом, — От кого вы получили это драгоценное письмо?

— Письмо это попало в руки Сидонии!

— Красной чертовки!! — закричал Леопольд и вскочил с места.

— Она показала его всем на последнем придворном балу, затем отдала его Бото, чтобы он привез мне этот свадебный подарок! Женщина, господин рыцарь, способна простить любимому человеку все, кроме позора и презрения, которые он сам навлек на себя и которые будут сопровождать его до гроба!

— На это отвечу вам лишь одно: даже в эту страшную минуту следовало бы вам, если у вас столь твердый характер, обдумать хладнокровно ваше решение. Жена, любящая искренне своего мужа, не поставит ему в вину то, что он совершил до женитьбы, будь это даже грех. Моя же совесть чиста от греха! Я уйду теперь; завтра же, после моего возвращения, если я найду тебя еще здесь, это будет знаком, что ты меня простила! Если же дом моих отцов будет пуст — впрочем, тебя моя участь не интересует. Если ты после всего, что было между нами, можешь еще от меня отказаться, значит ты никогда не принадлежала мне всей душой! Может быть, по ту сторону гроба ты будешь больше чувствовать!!

Он поднял письмо Ахмета и, взглянув на нее пламенно, вышел из зала. С трудом поднялась Анна опять по лестнице и возвратилась к своим.

— Все кончено — он признался! — С этими словами она упала в кресла и горько заплакала.

Леопольд пошел по дороге, ведущей в Шниттерсгоф, не обращая внимания на изумленные взгляды встречавшихся ему людей и на их удивленные восклицания. Придя туда, он постучался у ворот, Сара отворила ему, и он, шатаясь, вошел в ее дом.

— Что с вами, господин мой? Что случилось?!

— Вот это письмо из Палестины было моей свадебной радостью! Ха-ха-ха! Я думаю, что сойду с ума!

— Кто этот изверг, осмелившийся дать ей это послание?

— Известно кто! Красная чертовка, погубившая Буссо! Обер-гофмейстерша! Она сама! Она убивает и меня! Да что! Пусть все пропадает!

— Что вы будете делать?

— Я останусь тут до утра. Если же она уедет с матерью и братом, тогда я опять пойду странствовать и навсегда останусь скитальцем.

Леопольд сидел большею частью молча. Сара предложила ему съесть что-нибудь, но он отказался. Не желая беспокоить его, она принялась прибирать какие-то вещи. Наконец она села в комнате нижнего этажа и написала несколько писем на еврейском языке. Под вечер послышались сверху тяжелые шаги, рыцарь вошел к ней.

— Уехали, — сказал он мрачно. — Они направились прямо в Штатгарт, проехав даже Фюрстензее. Теперь все решено! Попрошу тебя только об одном: можешь ли ты доставить мне векселя от штеттинских евреев для Испании, Португалии, Франции и Нидерландов?

— Я уже подумала об этом, письма готовы, остается лишь вписать суммы и названия местностей.

— Я еще сегодня сообщу тебе об этом через Юмница. Когда векселя могут быть получены из Штеттина?

— Через три дня.

— На четвертый день я уеду! Прощай, Сара, охотно бы сказал — навсегда!

— Вы больше не придете ко мне, господин мой?

— К чему же? Всякий лишний час, проводимый мною на родине, только увеличивает мое мучение, ты же не можешь помочь мне. Да хранит тебя Бог, Сара! — Он протянул ей руку, она ее поцеловала и грустно наклонила голову.

— Десница Божия да хранит вас!

По уходе рыцаря Сара подбежала к окну и посмотрела ему вслед.

— Ты прав, несчастный! Я не могу тебе помочь, ведь я не больше чем еврейка! Отмстить за тебя я могу!! Я все-таки уехала бы отсюда, уехала бы из горести и зависти! О Анна, глупышка, я больше не завидую тебе! — Она упала на колени, обратив лицо к заходящему солнцу. — Великий Бог моего рассеянного народа, судящий живых и мертвых, призываю Тебя! Ты, который допустил Сарагосское преступление и отомстил за него на развалинах Дотиса, помоги также твоей рабе отомстить за это гнусное дело! Затем прекрати мои страдания!

Она поднялась и начала с мрачным видом укладывать свои пожитки. Пришел Юмниц и сообщил ей нужное для счета векселей. Грустный вид его показывал, что ему все было известно. Сара молча заполнила векселя и отдала их Николасу.

— Когда вы на третий день воротитесь из Штеттина, разройте немного землю около ворот, там вы найдете ключ. Мой Гозен уже будет пуст.

— Вы тоже хотите уехать?

— Навсегда.

— За ним?!

— Нет, и потому молчите! Меня больше не увидят, но, может быть, услышат обо мне в Кремцове!!!

В полночь выехала из ворот на высоко навьюченной кляче плотно закутанная амазонка, она повернула на дорогу, по которой несколько часов тому назад промчался Юмниц. С тех пор Шниттерсгоф оставался пуст.

На четвертый день Леопольд оставил Кремцов. Он проехал черев Фюрстензее, где оставался полдня. С величайшим хладнокровием сообщил он Гассо и Гертруде о причинах разрыва, и супруги вполне поняли их важность. Когда при прощании позвали девушек и рассказали им, что свадьбы не будет и дядя опять отправляется странствовать, старшая залилась слезами. Мари же стояла как окаменелая, вдруг она бросилась на шею Леопольда:

— Нет, дядя, оставайся! Ты должен опять быть весел! Если злая Анна тебя отталкивает, веселая Мари будет твоею маленькой женой!

— Милое дитя! — сказал Леопольд, улыбнувшись горько. — Женой моей ты не можешь быть, но ты будешь моею дочерью! Ваши дети, Гассо и Гертруда, будут моими детьми, потому присмотрите за их наследством!!

Несчастный уехал, не взяв даже с собою лютни, она была ему не нужна, Леопольд навсегда отказался от песен.

С отчаянием в сердце уехал Леопольд из Кремцова. Ему было все равно: жить или умереть, ничто более не привязывало его к жизни! Желая забыться и заполнить чем-нибудь пустоту сердца, он вновь начал свои скитания по чужим землям, проехал среди величайших опасностей Францию и, прибыв в Испанию, через Сантандер, отправился в Мадрид. На прогулке в Прадо с рыцарем заговорил однажды один знатный испанец. То был Перес, прежний министр и поверенный Филиппа II. Причина его немилости была ревность к нему короля: Филипп II заметил близкие отношения между Пересом и одной прекрасной принцессой, к которой он сам был неравнодушен. Следствием этого открытия было падение могущественного министра, но поскольку этого обстоятельства было мало, чтобы предать его суду, то, пока отыскивались более важные причины к обвинению, несчастный Перес содержался под строгим присмотром, и два полицейских следовали всюду за ним, не отходя от него ни днем ни ночью. Само собой разумеется, что опальный министр только и думал, как бы отомстить королю. Вид Леопольда, в котором Перес тотчас же узнал северогерманца, внушил ему мысль сделать его орудием своей мести. Хорошо говоря по-немецки, бывший министр, в беседе с нашим героем, между прочим, заметил ему, что он, вероятно, очень усердный католик и сторонник папы, так как носит на себе его изображение. Рыцарь рассказал ему тогда, каким образом достался ему портрет Григория XIII.

— Так вам неизвестно значение этой медали? — спросил Перес.

— Совершенно. Я, правда, спросил кардинала Мантальто о страшной тайне, но он ответил мне на это, что для моей безопасности лучше не знать о ней, по крайней мере, я тогда не проболтаюсь.

— Должен объявить вам, господин рыцарь, что один этот портрет вам здесь не поможет, только зная страшную тайну, притворяясь ревностным католиком и принимая на себя исполнение самого кровавого поручения, вам удастся выбраться благополучно из Испании. Приехав же в Англию и Нидерланды, вы будете свободны использовать по своему желанию узнанную тайну, и я ни мало не сомневаюсь, как вы тогда поступите. Выслушайте же меня, только позаботьтесь о том, чтобы лицо ваше оставалось спокойным, иначе сопровождающие меня полицейские могут что-то заподозрить. Страшная тайна — заговор Вильгельма Оранского и Елизаветы Английской!

— Теперь я все понимаю, — сказал Леопольд. — Во время своего пребывания в Риме я слышал, как папа проклял Оранского и Елизавету, потом в Милане дон Ладрона также намекнул мне об этом деле.

— Слушайте дальше! Король назначил цену за голову Оранского триста тысяч реалов, посвященные носящие золотую медаль с портретом Григория XIII поклялись искать случай убить Оранского и Елизавету, те же, которые носят серебряную медаль, как Ладрона. только соучастники и помощники.

— Но я ведь не произносил никакой клятвы и потому ничем не обязан.

— Напротив, вы можете и должны предостеречь находящихся в опасности. Но будьте осторожны, чтобы не заметили здесь, кто вы на самом деле. Вы должны притвориться наглым фанатиком. Вам необходимо отправиться ко двору, вы узнаете тогда своих сообщников и как исполнить это дело, это даст вам возможность предостеречь Оранского и Елизавету и, таким образом, Григорий XIII и король Испании будут обмануты в своих надеждах! Полицейские объявят о моей встрече с вами еще до вашего прибытия туда. Вы же, когда там будете, представляйтесь бедняком, чтобы подумали, будто вас прельщает денежная сумма, обещанная королем за убийство Оранского, или расскажите им, что вы были еретиком и обращены Монтальто, который и принял вас в число заговорщиков. Вы даже — у вас красивая наружность — можете сказать, что вам в Риме показали портрет прелестной Марии Стюарт, и это воспламенило вас любовью к несчастной пленнице. Вообще, вы возбудите в этих господах гораздо большее к себе доверие, если покажете что не благородные чувства, но низкие страсти побудили вас вступить в число посвященных. Если бы вы могли еще выдумать какую-нибудь позорную причину заставившую вас отречься от протестантского учения и возненавидеть то что прежде любили — это помогло бы вам при дворе больше всего потому что король больше сочувствует мести нежели благородным побуждениям.

— Я понимаю ваш план дон! Будьте уверены, ваша месть найдет подкрепление в том, что повелевает мне совесть.

— Филипп I должен умереть презренным и обессиленным! Конечно, может быть, что прежде чем это случится, он меня погубит, но также возможно и то что я от него спасусь и тогда вы увидите меня в другом месте чтобы раскрыть позор этого христианского Нерона! Прощайте, вы должны ехать завтра рано. Вы, друг, идете опасною дорогой так что даже я вам не завидую. Но идите смело, со спокойной совестью и холодной рассудительностью, тогда цель ваша будет достигнута — Дон Перес церемонно поклонился рыцарю и отошел от него. Полицейские последовали за ним.

Разговор с бывшим министром как бы переродил Леопольда жизнь его вновь имела цель, и цель священную. Ему предложена была задача спасти своего покровителя благородного Вильгельма Оранского, и тем оказать великую услугу Нидерландам и сторонникам реформации. Правда предприятие это было крайне опасно и успех весьма сомнителен но героя нашего ничто не останавливало!

Следуя наставлениям Переса, он отлично сыграл при дворе свою роль и обманул всех своею притворной ревностью к католической церкви и великому делу, затеянному Филиппом II и Григорием. Снабженный рекомендательными письмами и депешами короля к Ладрону герой наш оставил резиденцию Филиппа II и поехал в Лиссабон только что покоренный испанским оружием Гут в лагере, он должен был застать Ладрону и от него получить подробные инструкции касательно возложенного на него поручения. Помня, как он в Милане обманул бдительность Ладрона, Леопольд несколько беспокоился как испанец примет его и не на шутку боялся, что ему не удастся провести его, как он провел всех при дворе Филиппа.

— Наконец-то вы явились, беглец мой! — вскричал Ладрона, когда рыцарь вошел в его палатку. — Я уже думал, что вы сочтете благоразумнее, вместо того, чтобы прийти ко мне, отправиться с депешами короля другой дорогой. Вы двумя днями опоздали.

— Я не понимаю, генерал, что вы имеете в виду под другой дорогой. Приехал же я двумя днями позже, потому что при дворе не знали, взят ли уже Лиссабон или нет, если бы я приехал во время осады, мне было бы от этого мало пользы, поскольку вы, без сомнения, были слишком заняты, чтобы заняться чтением депеш. Итак, генерал, будьте столь любезны, не называйте людей негодяями, не имея на то доказательств.

— В том-то и дело, что я имею доказательства. Вы в прошлом году убежали из Милана и скитались по белу свету вместо того, чтобы исполнить свою клятву и следовать за мной в Мадрид.

— Отдав отчет в моем образе действий его Величеству и его советникам и получив от них одобрение, вы мне позволите, генерал, иметь лучшее мнение о себе. Прошу вас прочесть депеши и сообщить мне дальнейшую волю Его Величества. Мне кажется, что дело, которому мы оба служим по своей воле, требует, чтобы мы доверяли друг другу.

Этот решительный ответ импонировал Ладрону.

— Извините, — сказал он, — если я вас оскорбил своим недоверием.

Затем он велел подать Леопольду закуски, а сам принялся за депеши.

— Мне поручено объявить вам, — сказал Ладрон, окончив чтение, — что в Нидерландах у вас будет три сообщника, а в Англии — четыре или шесть.

— Что, я их найду в этих странах?

— Что касается Англии, да, потому что это будут англичане; тех, кто будет действовать с вами в Нидерландах, скоро я вам представлю.

— Значит, я с ними буду путешествовать?

— Это будет зависеть от взаимного соглашения и от того, что будет полезнее для вашего дела.

— Так надо же скорее уговориться с ними или вы, может быть, предпочтете выслушать сперва мнение вашего покорного слуги?

— Я сейчас велю позвать ваших нидерландских партнеров, а до их прихода вкратце сообщите мне ваше предложение. — Он сказал несколько слов дежурному офицеру, и тот удалился.

— Я советую вам, — начал Леопольд, — дать знать английским заговорщикам, чтобы они не предпринимали ничего до моего приезда в Лондон, сперва надо покончить с Оранским. Я его знаю лично, и потому мне будет легче подступиться к нему, нежели моим соучастникам. Пусть они будут под рукой, но на втором плане, если мне дело не удастся, они будут всегда наготове, если же я буду иметь успех, им легко будет бежать. Для себя же я прошу только отдельный корабль, который отвез бы меня в Англию тотчас после свершения убийства. Там я переговорю с английскими посвященными и тогда приступлю к исполнению второго поручения.

— Другими словами, вы хотите, чтобы честь обоих дел принадлежала вам одному! Это циничное презрение к смерти не столько удивляет меня, сколько возбуждает во мне подозрения. О вашем предложении не может быть и речи, мы не можем передать исполнение дела в руки одного человека! Надо быть осторожным, а то, пожалуй, ваша удивительная предприимчивость испортит давно задуманное дело.

Ответ Ладрона показывал, что он не очень-то надеялся на Леопольда. Действительно, испанец, хотя и поверил мнимому обращению Леопольда в католическую веру, но все-таки опасался, что он не будет иметь достаточно силы, чтобы поднять руку на Оранского, к которому Леопольд был близок в молодости и на которого недавно еще смотрел с благоговением. Это заставило Ладрона для большей верности отослать трех сообщников Леопольда — Николу Сольцедо, Иорецоя и Франциска Бацу — без него в Нидерланды. Герою же нашему он назначил ехать в Англию в сопровождении пяти немецких дворян, служивших теперь в его войске и желавших посетить Лондон. Но эти господа вовсе не спешили уехать, они хотели сперва полюбоваться празднествами, устраиваемыми испанцами по случаю взятия Лиссабона.

Таким образом, рыцарю пришлось ждать их и оставаться в бездействии. От нечего делать он каждый день с утра уходил из своей гостиницы, отправлялся бродить по окрестностям Лиссабона и неожиданно заразился чумой, появившейся в то время в пригородных селениях. Герой наш считал это праведным Божьим наказанием за то, что он, в бытность свою при испанском дворе, так бессовестно обманывал всех, выдавал себя за ревностного католика, исполнял все обряды католической церкви и даже довел богохульство до того, что исповедовался у одного священника, чтобы не подумали, будто он протестант. И все же он не мог воспрепятствовать исполнению страшного плана! Кроме угрызения совести, Леопольда мучила также мысль, что он в бреду откроет, может быть, ужасную тайну. Но, к счастью, боязнь заразы отогнала от него всех, кроме доктора и ходившего за ним слуги. Восемь дней герой наш страдал страшно, и болезнь все усиливалась. Наконец доктор объявил, что больному нельзя оставаться больше в шумной гостинице. Леопольда перевезли в частный дом, к одной фрисландке, потерявшей несколько недель тому назад своего мужа из-за той же заразы.

Благодаря заботливому уходу госпожи Дризер, Леопольд начал мало-помалу поправляться. Впрочем, вдова Дризер действовала не совсем бескорыстно. Леопольд понравился маленькой кругленькой фрисландке, нежное сердце которой не в состоянии было долго переносить свое вдовство, она решила, что рыцарь наш будет ее третьим мужем (двоих она уже похоронила). Можно себе представить положение Леопольда, осыпаемого ее непрошенными ласками.

С трудом удалось Леопольду объяснить прелестной вдове, что союз их невозможен, во-первых, потому, что он с прошлого года католик, во-вторых, потому, что он должен непременно ехать в Англию из-за важного поручения, возложенного на него королем Филиппом, за неисполнение которого с него взыщется очень строго, причем может пострадать и она, если испанцы узнают о ее близких отношениях с ним.

Природный ум фрисландки наконец восторжествовал над ее чувствами, она поняла важность этих причин и вскоре утешилась, выйдя замуж за почтенного гамбургского купца.

Когда Леопольд выздоровел, он узнал от дона Ладрона, что сообщники, посланные в Нидерланды, до сих пор не приступали к исполнению известного дела по желанию Филиппа II, который, оставив тайну, хотел в прокламации объявить о цене, назначенной за голову Оранского, и тем придать перед всей Европой этому делу некоторую законность.

В начале декабря 1580 г. Филипп II действительно подписал эту прокламацию, которой запятнал свое имя в глазах всего цивилизованного мира.

В середине того же месяца Леопольд сел на корабль, чтобы отправиться в Англию, как ему было приказано. Очутившись в открытом море, он вздохнул свободнее, будто вырвался из клетки. Корабль должен был сдать часть своего груза в городе Брюгге, во Фландрии, и таким образом нашему герою открылась возможность исполнить свое намерение, т. е. поехать в Нидерланды и предостеречь Вильгельма Оранского.

Приехав в Амстердам, Леопольд отправился к Оранскому и рассказал ему все, что уже известно читателям.

Принц обнял его.

— Вы сдержали, — сказал он, тронутый его откровением, — обещание, данное некогда в своей песне. Вы сделались Божьим орудием, чтобы отвратить беду от двух цветущих стран. Послезавтра вы должны ехать в Англию. Пусть Елизавета поблагодарит вас также за жертвы, принесенные делу свободы и правды.

— Вы очень милостивы, принц, — отвечал Леопольд. — Но мне невозможно ехать теперь в Англию, надо возвратиться на родину. Из Лиссабона написал я в свое родовое имение Кремцов, прося, чтобы мне прислали оттуда известия в Амстердам, на имя торговой конторы Опердез, с которой я вел дела по пересылке денег. Когда же я приехал сюда, я нашел письмо, извещавшее меня о смерти моего единственного брата Гассо. Мне следует поспешить к его вдове.

Оранский пожал руку Леопольду.

— Исполняйте же, что повелевает вам долг и родственные чувства. Ваше предупреждение дойдет через меня до Елизаветы. Если же вы когда-нибудь посетите Англию, вы можете быть уверены в дружеском приеме со стороны дочери Генриха VIII.

На следующий день Леопольд простился с Оранским, чтобы никогда больше не увидеться с ним. В феврале следующего 1582 года Сальцедо, Иорецой и Баца исполнили свое кровавое поручение и смертельно ранили Оранского.

27 марта рыцарь выехал в свой родной Кремцов, на башне замка, развевался черный флаг. Когда он вошел в зал, его встретила убитая горем Гертруда, с ней были и молодые девушки. Гертруда бросилась к нему на шею, и они вместе заплакали.

— Успокойся, милая Гертруда, — сказал наконец Леопольд, — успокойся! Бог дал его тебе, Бог и взял, но только на время. Оставайся же теперь у меня со своими дочерьми, живи у меня, как сестра и хозяйка, и предоставь твоим сыновьям отцовское наследство. Когда я умру, Кремцов также перейдет к твоим детям.

Вполне естественно, что горе и обманутые надежды заставили нашего героя бежать из Кремцова и начать снова жизнь скитальца, опасности и беспокойства которой отвлекали его от печальных дум. Но замечательно то, что после более или менее продолжительного времени, проведенного на чужбине, где он принимал участие в политических событиях, Леопольда манило на родину, и он жадно использовал каждый представляющийся случай, чтобы удовлетворить это желание. Так он отказался от почетного поручения поехать из Голландии в Англию и поспешил домой, хотя его присутствие здесь вовсе не требовалось, дела поместий Кремцова, Колбетца и Реплина находились в весьма хороших руках, потому что Николас Юмниц был отличный управляющий, а овдовевшая Гертруда вовсе в нем не нуждалась, тем более что дети ее были уже все взрослые.

Что же влекло его так неудержимо на родину? Леопольд сам не отдавал себе ясного отчета в этом чувстве, однако верно то, что несмотря на разрыв с Анной, в сердце его все еще жила надежда, очень может быть, что он стремился в Кремцов потому, что думал найти здесь Анну и помириться с ней при посредстве Гертруды, поэтому его сильно волновало известие, что канцлерша скончалась прошлой осенью, Анна же переселилась в Лондон к своему второму брату Валентину.

Узнав это, Леопольд затосковал в Кремцове, но ему стыдно было признаться в том Гертруде и племянницам, и он остался, и разделил с ними их тихую, однообразную жизнь.

Родственная связь между Гертрудой и ее братом Бото была очень слаба, это происходило оттого, что каждый из них вращался в особом мире. Гертруда жила в деревне и до того любила сельскую жизнь, что отказалась переехать к брату в Штеттин, канцлер же был человек, интересовавшийся лишь делами государственными и дышавший свободно только в придворной атмосфере. Извиняясь служебными занятиями и отдаленностью Штеттине от ведельских поместий, канцлер никогда не приезжал к сестре, и обитатели Кремцова не знали ничего, что происходило в резиденции, изредка только приезжавшие зятья Гертруды сообщали ей о том или другом скандале.

В то время как в Кремцове жилось так тихо и спокойно, при штеттинском дворе случилось происшествие, наделавшее много шума, несмотря на то, что употребили все усилия, чтобы замять дело. Не смея говорить об этом громко, во всех кругах перешептывались, что синьор Хамилло Мартинего встретился в коридоре, ведущем в комнаты обер-гофмейстерши, с герцогом Эрнстом, но в такую пору, в которую не принято делать визитов. Произошла дуэль, и Мартинего был тяжело ранен. Кто был тут виновен, было неизвестно, герцог Эрнст Людвиг оправдался тем, что, возвращаясь домой после веселого пира и, будучи уже немного навеселе, он по ошибке попал на половину дворца, занимаемую придворными дамами, застав здесь Мартинего. Он спросил его, что он тут делает. Получив от него оскорбительный ответ, он вызвал его на дуэль. Сидония играла во всей этой истории роль олицетворенной невинности, Камилло же поплатился своею должностью. Едва излечившись от раны, он вынужден был уехать, и на его место назначили посланником signora Луиджи Немо.

Со времени отъезда Камилло прошло полгода, быт весна. Однажды в сумерки две плотно закутанные особы вышли украдкой из бокового подъезда дворца. По одежде можно было принять их за горничных герцогини, поскольку высочайшие особы со всем двором уехали накануне в загородный замок герцога Эрнста Людвига, чтобы охотиться в его лесах на тетеревов, поэтому маскированные красавицы могли быть спокойны, что их никто не заметит. Обе женщины шли скоро и молча, но, пройдя весь город и достигнув форштадта, они убавили шаг, одна из них, видимо, колебалась в своем намерении.

— Я думаю, что мы делаем большую глупость, мне даже хочется возвратиться назад и ввериться лучше тому, что подсказывает мне разум, чем предать себя в руки подобной особы.

— Разве вы боитесь? Если женщина эта действительно знает что-нибудь, тогда скорее она в наших руках, если же она ничего не знает то, во всяком случае, она не может нам повредить. К тому же у вас нет другого средства, чтобы достигнуть своей цели.

— Это правда! Мне остается выбрать одно из двух: или совсем отказаться от него и от задуманного плана или же употребить всякое средство, чтобы приковать его к себе.

— В том-то и дело! Ведь вы решились пойти к ней именно потому, что не знаете, что избрать.

— Так ты в самом деле думаешь, что она знает больше, чем другие, занимающиеся подобным ремеслом?

— Я могу только сказать, что Ирена — необыкновенная женщина. Все, видевшие, удивляются ее искусству.

— Так пойдем же и мы к ней, повредить это нам не может. Если она только в состоянии дать мне хороший совет, я буду смотреть равнодушно на все ее фокусы. — Она прибавила шагу и скоро остановились перед одноэтажным, закоптелым домиком.

— Вот мы и пришли! — сказала одна из них. — Надо сделать условный знак, о котором сообщила мне горничная фрейлины фон Шверин. — Она постучала в дверь пять раз. Дверь отворилась. Показался плохо одетый старик с фонарем в руке.

— Что, госпожа Ирена дома и свободна?

— Она вас ждет.

— Нас? — переспросила другая с изумлением.

— Да, идите прямо, вы увидите дверь, отворите ее и увидите госпожу Ирену.

— Моя провожатая может ведь остаться со мной? — спросила несколько недоверчиво вторая женщина.

— Это против правил, но вы имеете особую привилегию оставить ее при себе. — С этими словами старик запер дверь, а наши незнакомки пошли, следуя его указаниям.

Отворив дверь в комнату Ирены, они отступили с восклицанием удивления. Действительно, они не ожидали видеть того, что представилось их глазам. Большая комната, совсем без окон, была освещена двумя топившимися каминами и множеством висячих ламп. Убрана она была в восточном вкусе и очень роскошно. Одна стена была покрыта огромной занавесью, а у противоположной стоял низкий диван. Но особенное удивление посетительниц возбудила владелица этого помещения, прекрасная армянка, в богатом национальном костюме, в длинной шелковой мантии белого цвета, окаймленной золотым, вытканным бордюром. Смуглый цвет лица указывал на ее восточное происхождение. Черные роскошные волосы были распущены и спадали на плечи. Богатые ожерелья покрывали шею и руки. Посетительницам опытным в делах такого рода, достаточно было одного взгляда, чтобы увидеть, что прекрасная армянка носила на себе целое состояние. При виде их Ирена, сидевшая за столом, сделала несколько шагов вперед.

— Подойдите ближе, милостивая государыня, — сказала она с любезной улыбкой, — Вы выбрали весьма удобное время, чтобы посоветоваться со мной насчет известного дела.

— Так вы меня знаете?

— Разве вы думали, что я не знаю тех, которые приходят ко мне? Это было бы крайне безрассудно и опасно!

— Ну так скажите мне, кто я такая?

— Это было бы для меня нетрудно, однако это бесполезно, потому что вам известно ваше имя, а мне его знать незачем. Для вас, мне кажется, важнее, чтобы разъяснили вам ваше прошлое и внутренние свойства вашей души, дабы вы могли быть уверены, что с вами в будущем действительно случится то, что вы теперь увидите и услышите о себе. — С этими словами она поклонилась, взяла с веселым видом руку своей посетительницы, подвела ее к дивану. — Садитесь, милостивая государыня, ваша горничная может с вами сидеть. Начнем с палочек, если только вам угодно спросить их.

— Мне все равно какие средства вы употребите, лишь бы я получила верный ответ. И потому прошу вас отложить обычные прибаутки вашего ремесла и избрать кратчайший путь для достижения цели.

— Это я могу сделать, ваша милость, — согласилась армянка, и в тоне ее слышна была мягкая ирония. — Спрашивается только, будете ли вы в силах перенести самое действенное средство. Начнем лучше с палочек, а сильнейшее средство от нас не убежит. — Она вторично поклонилась и, подойдя к столу, взяла с него довольно большую плоскую корзинку черного дерева.

Особа, с которою Ирена говорила, отчасти была удивлена поведением армянки, отчасти же, сама не зная почему, сердилась на нее. Она пришла узнать о будущем, поскольку ее волновало одно очень важное дело, веселость же хваленой сивиллы беспокоила ее и вместе возбуждала негодование. Армянка, казалось, смотрела на свое ремесло, как на игрушку. Однако посетительница решилась сдерживать себя и хладнокровно ожидать, что будет дальше.

Взяв корзинку, Ирена возвратилась к ней.

— Вы видите здесь, — сказала она, — множество белых палочек, с виду они кажутся невинными деревяшками, годными лишь для детской забавы. Посмотрим, нельзя ли извлечь из них большую пользу?

Она высыпала палочки на черную салфетку, покрывавшую стол, потом вытащила из-за пояса такую же палочку, только немного длиннее прочих, и, держа ее перед собой, сказала посетительнице.

— Спросите что-нибудь.

— Я хочу знать, что делает в настоящую минуту тот, о котором я теперь думаю!

— Ну, малютки мои, как вы думаете, что он теперь делает?

Говоря это, она сделала легкое движение своей палочкой. В эту самую минуту прочие вскочили кверху, потом упали назад и остались неподвижными.

— Они говорят, что он устал и отдыхает, но очень беспокоится, не так ли?

Она сделала знак, палочки сперва зашевелились, затем пришли в прежнее спокойное положение.

— О ком он беспокоится и почему?

— Вы слышали вопрос, мои малютки, ответьте ей!

Палочки опять поднялись, начали скакать и кружиться, то вместе, то порознь, наконец остановились и стали прямо перед дамой, сидевшей на диване. Потом они вдруг прыгнули в корзинку, которую Ирена держала в левой руке.

— Он, как видите, беспокоится насчет вашей милости именно по поводу угрожающей вам опасности! Но мне кажется, прекрасная женщина, что в вашей среде умеют отвращать от себя опасности. Ха-ха-ха!

— Бессовестная обманщица! — гневно вскричала дама, откинув назад вуаль, закрывавшую ее лицо. — Вы думаете, что ваше фиглярство на меня подействовало? — Она поднялась с дивана. — Вы приводите в движение эти деревяшки посредством какого-то фокуса и затем толкуете их движения, как вам нравится, и ваши толкования не столько удовлетворяют, сколько раздражают! Вы пытаетесь издеваться надо мною, потому что вам с другими посчастливилось! Берегитесь, чтобы я вам не отплатила тюрьмой. Вы, без сомнения, дура, и наживаетесь лишь потому, что в Штеттине есть люди еще глупее вас. Если же в вашем мнимом искусстве есть в самом деле правда, так покажите мне ее, я хочу услышать, что готовит мне будущее, хорошего или дурного, и что прошедшее может обо мне рассказать! Что вы ничего не знаете, доказывает и то, что вы сейчас назвали меня женщиной, между тем как я девушка и никогда не была замужем!

Гневные слова дамы нисколько не подействовали на армянку, она пожала плечами, и на устах ее заиграла улыбка.

— Вас эти глупости не удовлетворяют, вы хотите храбро приподнять мрачную завесу? Это я называю бесстрашием!! Хорошо же, ваша милость будет удовлетворена сверх чаяния! Сказать правду, я употребила палочки в виде испытания, мне хотелось знать, как велика опасность, заставившая вас искать помощи у обманщицы Ирены! Вы меня обидели и тем вынуждаете показать вам свое могущество, но только сегодня, больше никогда!

Между тем как армянка произносила эти слова, веселое лицо ее приняло холодное выражение, глаза расширились и метали искры. Она схватила даму за руки и отвела ее на прежнее место.

— Садитесь! — сказала она, потом, вынув из кармана флакончик, отдала его горничной. — Смотрите за вашей барыней и, если ей, может быть, сделается дурно, дайте ей понюхать этой эссенции. — Она отошла и села у стола, на другом конце комнаты.

— Дабы вы не подумали, что я вас обманываю, — сказала она, — я не тронусь с этого места. Вы и тот, от которого вы требуете ответа, справитесь одни. Я предложу ему только один вопрос, чтобы было решено, обидела ли я вас титулом женщины! Итак, заставим говорить черное зеркало!

Она протянула руку к занавеси, последняя поднялась с шумом и открыла большое четырехугольное зеркало, не отражавшее в себе ни одного из бывших в комнате предметов. Взор опускался в него, как в яму.

— Будьте так добры, подойдите поближе! Осмотрите сперва зеркало, затем пошарьте во всех углах, чтобы вы не назвали обманом то, что увидите и услышите.

Отношения обеих женщин становились очень странными. Придворная дама вначале думала найти в Ирене обыкновенную вещунью, затем игра с палочками возбудила в ней подозрение, что армянка над нею издевается, теперешний же резкий и вместе с тем грозный тон Ирены оказал совсем другое действие на аристократку. Сердце ее забилось, и странную боязнь вдруг ощутила она. Но сила воли и гордость помогли ей скрыть это чувство.

— Хорошо, что вы, наконец, перестали шутить, этим вы отдадите справедливость мне и себе!

— Вы сейчас познакомитесь со справедливостью и истиной!

Придворная дама ничего не ответила на это, она подошла к зеркалу, взглянув в него, не увидела ни себя, ни чего-либо другого. Потом она ощупала стекло, осмотрела рамку и тяжелые складки занавеси, наконец, всю комнату, возвратилась на свое место.

— Хорошо, — сказала она, — начинайте!

— Во имя возмездия, — раздался спокойный и холодный голос Ирены, — во имя вечного суда спрашиваю я: та, которая стоит теперь перед темным зеркалом, женщина или девушка?!

На темной поверхности зеркала появилась вдруг фигура. Она была облечена в пестрое, запыленное и изорванное платье всадника, голова представляла череп, на лобной кости зияла кровавая рана.

— Девушка?! Ха-ха-ха! — громко засмеялось привидение. — Вспомни Инскую долину, вспомни дуб на высоте! Ты моя, ты принадлежишь убитому под Сарасом телом и душой, перед небом и адом!!

С криком ужаса упала Сидония фон Борк на руки своей горничной. Привидение исчезло. Зеркало было черное по-прежнему.

— Дайте ей понюхать флакончик, — сказала спокойно Ирена.

— У нашей госпожи натура железная, она легко перенесет подобную безделицу!

Около четверти часа возилась испуганная Нина со своею госпожой, прежде чем удалось ей привести ее в чувство. Между тем армянка хладнокровно читала какую-то книгу. Наконец Сидония очнулась, но вместе с сознанием возвратилось и воспоминание виденных ужасов. Холодный пот выступил у нее на лбу.

— Нет, нет! — вскричала она, отмахиваясь обеими руками от зеркала. — Умоляю тебя, Буссо, не возвращайся, не возвращайся никогда больше!! Ради Бога, будь сострадательна ко мне, удивительная женщина, — дрожащий голос ее перешел во всхлипывание, — избавь меня от этого страшного видения! Если ты своею властью могла вызвать этого умершего, то в твоей же власти и прогнать его! Я обещаю не оскорблять тебя никогда больше!

Ирена встала, тихо подошла к Сидонии и заставила ее снова сесть на диван.

— Вы в самом деле сильно взволнованы, госпожа обер-гофмейстерша, — сказала она мягко. — Я даже не ожидала этого, после того как бедные палочки показались вам такими ничтожными. Пусть они глупы, но с ними имеешь ту выгоду, что можно, не волнуясь, узнать все, что желаешь, правда, только из моих недостойных уст. Впрочем, я не могу изменить законы моего искусства, игра же с палочками славится на всем Востоке.

Сидония схватила руку Ирены.

— Я по неведению была с вами так невежлива. Ведь я никогда не верила этим вещам, не верила ни словам пастырей, ни учению церкви. Я поступала дурно! Но ведь вам, Ирена, я не сделала никакого зла, мой страх не может доставить вам удовольствия. Я не хочу больше вопрошать свое прошедшее! Не хочу видеть более страшного зеркала! Да, дайте сюда палочки! — Она стерла с лица пот.

— К сожалению, вы слишком далеко зашли, милостивая государыня, вопросив зеркало, нельзя уже вам возвратиться сегодня к палочкам. Они только слуги, подчиненные духи, а черное зеркало — господин — и мой, и ваш, коль скоро вы здесь. Впрочем, если вы не желаете, я не буду больше заклинать ваше прошедшее, но оно, тем не менее, преследует вас на каждом шагу! Однако будьте благоразумны и перестаньте бояться. Вы женщина умная и должны принимать все, даже необыкновенное, не теряя присутствия духа. Хотите спросить зеркало о настоящем и будущем? Тут, мне кажется, уже не будет покойников!

— Вы правы, ведь я затем и пришла сюда.

— В таком случае, я возвращусь на свое место, — сказала Ирена, вставая.

Сидония схватила ее руку.

— О нет, оставайтесь! Когда вы около меня, мне не так страшно.

— Как прикажете. Спросите же, что вам угодно, зеркало ответит или даст какой-нибудь знак. Чем короче вы будете выражаться, тем яснее будет его ответ.

С трудом собрала Сидония свои мысли. Для нее было очень важно узнать, что ее ожидает и как должна она действовать при настоящих обстоятельствах, теперь она убедилась, что Ирена не обманщица и она услышит правду.

— Кто думает больше всего обо мне, спрашиваю я во второй раз?

— Мужчина и женщина, — раздалось из зеркала.

— Кто он такой и отчего думает он так много обо мне?

— Герцог Эрнст Людвиг никак не может решиться покинуть вас. Придет время, когда он будет вашим!

— Кто эта женщина, которая постоянно занята мною?

— Ее никто не знает, потому что она еще не открылась.

— Что, она принадлежит ко двору?

— Нет, но она держится вблизи его. Она вас ненавидит и старается вытеснить вас из сердца герцога Эрнста!

— Вот как?! — На лбу Сидонии показалось красное пятно, и глаза ее засверкали. — Что, она хороша?

— Обворожительна! Она очень хитра и готова употребить любые средства! Берегитесь!

— Палочки известили меня об опасности и о том, что любовь заставляет герцога беспокоиться обо мне. Что это за опасность?

— Случай с Мартинего возбудил в герцоге Иоанне Фридрихе, особенно же в его супруге, сильные подозрения против вас. Они не забыли о бале, бывшем по случаю присяги, на котором никто из дворян не хотел танцевать с вами. Вас хотят уволить с вашей должности.

— Уволить? — вскричала Сидония. — Меня? Это невозможно, тогда я погибла!

— Вам остаются лишь два выхода! Признаться во всем герцогине и будущей чистотою нравов заслужить сохранение своей должности. Но тогда не рассчитывайте больше ни на повышение, ни на увеличение жалованья.

— Что же я буду делать? От своих я ничего не получаю и ничего не ожидаю и в будущем. Я хочу знать второе решение и как мне поступить, чтобы достигнуть того, к чему давно уже стремлюсь!

— Поступайте, как внушит вам ваша пылкая натура! В ней все задатки вашего будущего величия!

— Моего будущего величия?! — Сидония гордо выпрямилась. — Можешь ли, таинственное зеркало назвать или показать мне, в чем будет состоять это величие?

Она впилась своими взорами в черную поверхность.

Зеркало замолчало, но на стекле показалась блестящая герцогская корона.

— Так я все-таки достигну этого! Какою землею будет владеть эта корона?

— С помощью договора, заключенного в Берлине при вашем содействии, корона эта соединит Цоллернские земли и всю Померанию. Ваш герцог и герцога Эрнста сын будет владеть всеми этими землями!

— Как же достигнуть мне этой великой цели! Каким образом одолею я все препятствия?

— Представьтесь крайне оскорбленной случаем, бывшим с Мартинего, и, воспользовавшись своим влиянием на герцога Эрнста, следуйте за ним. Разорвите цепи, приковывающие вас ко двору! Герцог, боясь потерять вас, утвердит за вами все и совершенно отдастся в ваши руки как только вам удастся одолеть ту женщину, которая хочет вредить вам.

— Что же она хочет делать?

— Герцог Эрнст ее еще не видел, но она скоро покажется ему. Он на минуту воспламенится к ней любовью и чтобы приковать его к себе она обратится в притворное бегство! Он последует за нею но вместо нее найдет вас. Держите его крепко тогда!

— Довольно! Я это сделаю! Куда убежит эта женщина? — В Вольтенбюттель.

— Ага понимаю! Тут она будет вблизи веселого товарища Людвига герцога Гейнца Брауншвейг Люксембургского. Почему же чудное зеркало мои герцог не застанет там красотки?

— Она будет задержана по дороге.

— Кем и как?

— Спроси Ирену, которая будет твоим другом.

Наступило минутное молчание. Сидония вздохнула.

— Хотите вы узнать еще что-нибудь? — спросила армянка.

— Позволь мне спросить еще только об одном. Каков будет мой конец?

Несколько минут все оставалось тихо потом зеркало начало мало-помалу освещаться и, наконец, в нем показалось пламя горящее подобно расплавленному золоту.

— Довольна ли ты теперь честолюбивая женщина? — спросила Ирена, вставая — Ты затмишь всех своим блеском!!

Сидония была вне себя от восторга.

— Чем могу я отблагодарить тебя чудная женщина за великую услугу которую ты мне оказала?

— Мне не надо золота, — отвечала армянка. — Вы видите, что я богата. Но вы должны довериться мне и ничего не предпринимать не посоветовавшись с зеркалом. В противном случае я от вас отказываюсь и тогда вам плохо придется!

— Клянусь короною, которую буду однажды носить, что ни шагу не сделаю без вашего ведома и как можно чаще буду вопрошать чудное зеркало.

— Если вы хотите, чтобы у вас все было хорошо. Тогда не старайтесь увидеть ни его, ни меня пока не исполните того, что оно вам посоветовало.

— Но кто помешает той женщине доехать до Вольфенбюттеля? Зеркало приказало мне обратиться к вам за ответом.

— Предоставьте это мне и не спрашивайте меня. Вам и так дел хватит, короны нелегко добываются! Не делайте за мной ни шагу будьте здоровы!

Армянка обошла стол и возвратилась к своему месту что-то зашипело вдруг густой белый дым поднялся с того угла, где она стояла а когда он рассеялся Ирены уже не было в комнате.

— Уйдемте скорее дорогая барышня, — упрашивала Нина. — Вы ведь едва держитесь на ногах.

Сидония возвратилась домой страшно утомленная от всего, что пережила, но полная радостного волнения.

Между тем герои наш продолжал скучать в Кремцове. Не имея никакого определенного занятия он бродил по имению, отправлялся порой на охоту, чтобы убить какого-нибудь бедного зайца или же сидел дома и читал в библиотеке исторические книги и сказочные путешествия, которые возбуждали в нем желание увидеть собственными глазами описываемые земли. Однако он продолжал скрывать это желание, чтобы не обидеть Гертруду. Последняя в свою очередь переменила свои мысли и теперь охотно уступила бы просьбам брата и сына камергера и переселилась бы по крайней мере на одну зиму в Штеттин, чтобы повеселить немного взрослых дочерей. Но ее удерживала мысль, что Леопольд останется тогда один в Кремцове. Оба молчали из деликатности.

Следующий случай положил конец их взаимной церемонности, началась на Рейне религиозная война, но уже между лютеранами и кальвинистами и Леопольд получил приглашение принять в ней участие. Герои наш был очень доволен вырваться наконец из деревни, тем более что Гертруда обрадовала его, объявив о своем намерении воспользоваться этим случаем чтобы переехать в Штеттин. Теперь рыцарю не надо было беспокоиться о том, что он оставляет ее одну в Кремцове.

Мы не будем следовать за Леопольдом во все города через которые он должен был проехать чтобы достигнуть театра войны. Следует упомянуть лишь о том, что в городе Брауншвейге, где рыцарь пробыл день, он встретил в гостинице трех немецких дворян, придворных кавалеров герцога Эрнста Людвига. Вот по какому поводу Леопольд разговорился с ними. Рыцарь сидел несколько поодаль за кружкой знаменитого во всей Германии брауншвейгского пива. Молодые дворяне разговаривали между собой, не обращая на него никакого внимания.

— Сколько же времени будем мы сидеть в Вольфенбюттен, Людлоф? Вы должны знать это.

— Я, Дубислаф, могу теперь сказать одно только, что он останется в Вольфенбюттене и постарается удержать то, что имеет, а что дальше будет, об этом позаботится его красотка.

— Кому бы пришло в голову, — сказал третий, — что дело примет такой оборот! Я уверен, что вся эта история была уже заранее слажена между красною сиреною и мавританкою, как бишь ее имя?

— Kada del Oeda.

Имя это вывело Леопольда из его раздумия, и он начал прислушиваться.

— Я убежден, что этот эпизод придуман хитрою обер-гофмейстершею, чтобы привлечь его к себе. Крайне странно, что загадочная мавританка исчезла из Штеттина, точно колдунья как только страсть его воспламенилась, и вместо нее он застал в Вольфенбюттене красноволосую красавицу. Теперь прелестная обер-гофмейстерша держит его крепко! Никогда не поверю, чтобы все это не было подготовлено!

— Но чем все это кончится? — спросил Людлоф.

— Чем кончится? — подхватил, смеясь брюнет. — Чтобы встретить его здесь красноволосая должна была ведь бросить свою должность при дворе? При ее же известной хитрости можно быть уверенным что она это сделала лишь будучи убеждена что он совершенно в ее сетях! Все закончится свадьбой!

— Нет, Вольф до такого скандала он не посмеет довести дело. Этим он погубил бы ее а сам навсегда рассорился бы со старшим братом!

— Нет Людлоф, он был бы просто сумасшедший, если бы решился на этот шаг. Подумай только какие истории про нее рассказывают, и какой позор она должна была снести тогда на придворном балу, когда, по примеру Леопольда фон Веделя никто из дворян не хотел танцевать с ней.

— Господа, — вмешался тут Леопольд, — извините мой вопрос, но вы говорите о штеттинской обер-гофмейстерше Сидонии фон Борк?

Кавалеры посмотрели на Леопольда с удивлением. Старший из них ответил:

— Мне кажется добрый господин, что наш разговор вас вовсе не касается. Удивляюсь, что вы вмешиваетесь в него без нашего приглашения.

— Черт возьми! — вскричал рыцарь. — Я думаю, это касается меня, когда я слышу, как в гостинице вплетают мое имя в придворные сплетни! Я Леопольд фон Ведель!!

— Герой Дотиса? — Все трое вскочили с мест.

— С вашего позволения, да!

— Позвольте же нам представиться, — сказал старший. — Я Людлоф фон Шверин, брюнет этот — Дубислаф фон Эйкштедт, а тот молодой человек юнкер Вольф фон Квинцов. Мы приехали несколько дней назад в Брауншвейг, чтобы пожить на свободе, между тем как герцог занят более приятным обществом.

— Я бы не назвался, — сказал Леопольд, — если бы вы, говоря о Сидонии и герцоге Эрнсте, не упомянули также о загадочной мавританке. Любопытство мое сильно возбуждено. А так как я отправляюсь теперь в поход и, может быть, долго буду отсутствовать, то не смогу разболтать, что я от вас услышу. Вам же откровенность принесет ту выгоду, что я вам, может быть, разъясню многое непонятное для вас.

— После известного бала, — начал Людлоф, — влияние Сидонии при дворе было сильно ослаблено. Заключением же договора она возвратила себе милость высочайших особ и сделана была обер-гофмейстершею. Теперь, конечно, никто не смеет говорить о ней дурно, но за ней все-таки присматривают. Помещаясь под комнатами герцогини и находясь почти всегда при ней, Сидонии трудно было иметь любовные связи. Однако я, камергер герцога Эрнста, скоро заметил перемену в обращении его с Сидонией, видно было, что они понимали друг друга. Долго я не знал, каким путем поддерживалась эта связь, наконец, однажды герцог мне вручил тысячу марок для передачи горничной обер-гофмейстерши, тогда я все понял. Весною, три года тому назад, тайные визиты герцога кончились скандалом.

Тут Людлоф рассказал Леопольду известную читателям историю с Камилло Мартинего.

— Я начинаю понимать цель Сидонии, — сказал Леопольд. — Она не способна любить никого и притворяется, будто любит герцога Эрнста из одних честолюбивых расчетов. Она видела, что нравится ему, но знала также, что он непостоянен, и я уверен, что ночная встреча его с Мартинего была нарочно устроена, чтобы возбудить его ревность и тем привязать его еще больше к себе. Бьюсь об заклад, что с этого дня отношения между Иоганном Фридрихом и его братом уже не были так хороши, как прежде!

— Вы не ошибаетесь, — подтвердил Шверин. — Вот вам пример хитрости Сидонии.

— Но, — сказал Квинцов, — с тех пор страсть герцога весьма остыла и он, под конец, мало обращал внимания на Сидонию фон Борк. Прошедшею весною он был даже столь невежлив, что, пригласив к себе весь двор, по случаю охоты на тетеревов, забыл пригласить обер-гофмейстершу! Это доказывает, что красавица была близка к тому, чтобы потерять пойманную добычу.

— Да, на то похоже! — произнес Леопольд задумчиво. — Но как же это герцог и Сидония попали теперь в Вольфенбюттен?

— Это именно и есть непонятное во всем деле, — воскликнул Шверин. — Расскажите-ка ему, Квинцов, эту странную историю!

— Через два дня после нашего возвращения с охоты, Эрнст получил таинственное письмо. В этом письме приглашали Его Высочество на свидание, при котором будет исполнено его величайшее желание. Местом назначен был какой-то домик в Форштадте, день и час свидания были также указаны. Подпись сильно надушенной записки была: Donna Kada del Oeda.

Леопольд вздрогнул и поднялся с места.

— Что с вами? — спросили кавалеры.

— Ничего, я только несколько удивлен. Не пропускайте никаких подробностей, господин фон Квинцов, это наведет нас, может быть, на старый след!

— Судя по готовности, с которой герцог Эрнст пошел на свидание, видно было, что он совсем перестал думать о Сидонии. Войдя в означенный дом, нас (я был один с герцогом) ввели в большую комнату, убранную в восточном вкусе, тут сидела за столом составительница записки.

— Donna Kada del Oeda.

— Она самая, господин рыцарь. Красота ее так подействовала на герцога, что он сейчас же попробовал бы штурмовать ее сердце, если бы она не приказала ему сесть и выслушать, что судьба ему готовит. С удивлением заметили мы тогда, что находимся у вещуньи. — Тут Квинцов начал описывать богатый костюм мавританки, но Леопольд остановил его и дополнил сам описание ее наряда, который был тот же, что носила Сара в доме Эбенезера.

— Как! — вскричали кавалеры, взглянув с испугом на Леопольда. — Вы знаете эту женщину?!

— Это вас не касается, рассказывайте дальше. Я ведь сказал, что могу быть вам, может быть, полезен в этом деле.

— Прекрасная мавританка, — продолжал Квинцов, — сказала герцогу, что ее искусство открыло ей, будто он пламенно любит одну особу, но не решается удовлетворить желание сердца, боясь родственников. Но, — прибавила она, — вам надо попрать ногами все препятствия, соединившись с любимой особой, вы достигнете и политической самостоятельности, которой родственники ваши хотят вас лишить.

— Ты сама, чудная женщина, — вскричал тогда герцог, — подаришь мне свою любовь, величайшее блаженство!

Он хотел броситься к ней, чтобы обнять ее, вдруг белое облако окутало ее со всех сторон. Когда оно исчезло, женщины уже не было в комнате. Мы хотели в страхе уйти, вдруг поднялась какая-то занавесь, которую мы сперва не заметили, и стало видно большое зеркало. На его поверхности показалось изображение той женщины и какой-то голос сказал: через девять дней будьте в Вольфенбюттене, там, после заката, вы застанете в парке ту, чья любовь сделает вас свободным. Видение исчезло. Герцог Эрнст слепо поверил этому и едва мог дождаться срока. Уехав со своей свитой под каким-то предлогом в Вольфенбюттен, он нашел в парке Сидонию! Теперь она его прибрала к рукам и он непременно на ней женится.

Наступило молчание. Леопольд прервал его.

— Я все понимаю теперь, но совесть запрещает мне быть совсем уж откровенным, впрочем, это не могло бы ничего изменить. Теперь я вижу сам, что герцог охладел к Сидонии, она же, заметив это и боясь, чтобы это не разрушило ее честолюбивых планов, обратилась в своем отчаянии к мавританке. С последней я познакомился во время своих странствий. Она везде возбуждала удивление и ужас. Хитростью и злобой она превосходила всякого, даже Сидонию. Что та не могла достигнуть, удалось мавританке. Она заманила герцога в Вольфенбюттен и побудила Сидонию пожертвовать своим положением при дворе, чтобы забрать герцога окончательно в свои руки. Подстрекая честолюбие Сидонии, она доведет ее, быть может, до преступления и окончательно погубит. Герцог же Эрнст для нее только средство и от его твердости характера будет зависеть, спасется он или погибнет вместе с Сидонией!

— Что же побуждает мавританку так действовать?

— Месть, господа! И я уверен, что она так же безжалостно погубит обер-гофмейстершу, как некогда погубила людей более к ней близких! Помянете мое слово, это уже судьба плохих быть наказанными еще худшими людьми!

Из Брауншвейга Леопольд отправился дальше. Людлоф же и Эйкштедт считали своим долгом предостеречь герцога Эрнста, за что были освобождены от должности. Квинцов промолчал, желая остаться при нем, чтобы в будущем помочь ему, быть может, своим знанием.

Во второй половине февраля 1584 г., в то время, как на Рейне и в Вестфалии праздновалась обыкновенно масленица, соединенные так называемые «реформаторские» армии курфюрста Гебгарта и пфальцграфа Казимира стояли на северной границе Вестфалии.

Войска Гебгарта состояли из трех кавалерийских полков под начальством фельдмаршала Людвига фон Румпфа и пяти пехотных полков, которыми командовал полковник Эйтенгейнц фон Кирсберг. Армия пфальцграфа Казимира, под начальством фельдмаршала Фабиана фон Дона, состояла из трех кавалерийских полков и пяти пехотных под командой полковника Каспара Фелингера.

Компания для реформаторов сложилась чрезвычайно неблагоприятно. Во-первых, численностью они уступали кельнско-баварским войскам, и, во-вторых, положение реформаторов и условия их операционной области были в высшей степени невыгодны в стратегическом отношении. Вследствие враждебного настроения населения доставка провианта сделалась чрезвычайно затруднительной и поскольку у курфюрста Гебгарта и Казимира вскоре не хватило денег, то войска содержались только при помощи грабежа и насилий. К этому присоединилась военная несостоятельность Гебгарта, своекорыстие и роковая нерешительность Казимира, заставившая его в благоприятный момент внезапно распустить войско и, поддавшись убеждениям императора, заключить мир.

Однако же мир не состоялся, а между тем момент для энергичных действий на юге был упущен реформаторами. Драгоценное время проводилось в праздности. Андернах и Бонн, последние крепости курфюрста и точки его опоры на левом берегу Рейна, были потеряны вследствие измены их гарнизонов.

В местечке Гильмердинген, неподалеку от Липштадта, стоял кавалерийский полк полковника Ганса фон Бока, поручиком которого, т. е. по военной терминологии, советником, адъютантом и начальником штаба, был Леопольд фон Ведель.

Каким образом Леопольд достиг этого высокого положения, объясняется тем, как велась тогда война. Конечно, большое значение имели при этом славный поступок Веделя при Дотисе и его дворянское звание, также как и участие его в различных войнах во Франции и Испании. Но эти преимущества Леопольда тогда только приняли во внимание, когда он по всей форме приступил к выполнению своих служебных обязанностей и находился при армии. Отправившись в сентябре из Брауншвейга, он, к сожалению, поставил себе главной задачей отыскать армию и ее части. В Верле, на реке Липрпе, значит в местности, где расположена была теперь армия, он встретил Гебгарта с супругой и телохранителями. Но курфюрст и понятия не имел, где находится его товарищ Казимир со своею верной дружиной, а потому Веделю пришлось отыскивать и того и других. Раздраженный таким неведением главного начальника, Леопольд ответил ему с померанской грубостью и пустился в путь.

Как истый странствующий рыцарь он пробрался неприятельскими землями до Дейнца, где и встретил первые отряды пехоты и пфальцграфа Казимира, затем пробрался до самого Кельна и, пользуясь всяким случаем для того, чтобы все разведать о неприятеле, помог выбраться из Кельна некоторым вождям лютеранской партии, Россе, Путлицу и Арнсдорфу.

Подвергаясь опасности то со стороны неприятельских разъездов, то со стороны вооруженных крестьян Веделю удалось, наконец, добраться до лагерного пункта реформаторов Андернаха, где он встретил и пфальцграфа Казимира и только что прибывшего курфюрста. Там Леопольд поступил в кавалерийский полк фон Бока. Двухнедельные разъезды в неприятельских землях дали фон Веделю то знание положения военных дел, которое представлялось очень желательным в главной квартире и от Леопольда, как от помощника Бока, ждали большой помощи.

В гильмердинском управлении, вместе с тем служившим и местным трактиром 21 февраля царило большое оживление: полковник Бок, квартировавший в верхнем этаже, находился с Леопольдом фон Веделем в общей комнате, где собралась некоторая часть полковых офицеров. Фридрих Шульц братья Лоренц и Георг фон Ведель (дальние родственники Леопольда), и господа фон Путлиц, Россе и Арнсдорф. Известная веселая песенка Алоизия Шлемпера, штаб-трубача полковника Эйтельгейнца фон Кирсберга, только что возвестила прибытие последнего. Кирсберга сопровождали поручик фон Фюрстенберг и ротмистр фон Китлиц.

— Друзья! — входя в комнату, вскричал Эйтельгейнц. — Масленица стучится в двери, послезавтра день покаяния. Отпразднуем, воздав почести богу игр и наденем шутовской колпак ничего лучшего не можем мы сделать!

— Пожалуй! — ответил Леопольд. — Лучше дурачиться, чем скучать. А я полагал господин фон Кирсберг, что уже с сентября мы носим дурацкий колпак.

— Вот тебе и раз! Каким же это образом?

— Я только так полагаю… Впрочем, я видел, как вы закончили потешнейшую комедию, какую только может разыграть военный человек. Не припомните ли себе нашу встречу в Атендорне после того, как нас без нужды распустили по причине внезапного заключения мира но затем снова собрали, едва лишь Гульс был сожжен неприятелем? Вы отправлялись с маршалом Румпфом в Гекенберг за орудиями, оставленными там Казимиром в ожидании мира. Но поскольку это не удалось, то и пришлось вам заклепать пушки. Баварцы и Кельнские войска перельют их в колокола и колокольным звоном проводят нас на родину.

— Черт побери, это правда! — захохотал Кирсберг. — Наш поход оказался неудачным. Да, да, мы полководцы хоть куда! Жаль, что вы не верховный главнокомандующий, с вашим злым язычком, и вместо вас командуют такие дуралеи! Ну, да пусть себе, а мы, мелкие сошки, подурачимся хоть во время масленицы! За стаканы, и если нам суждено умереть, то умрем весело!

— А я, Ведель, — сказал полковник Бок, — считаю: оставьте вашу вечную воркотню! Из плохого дела не сделаешь хорошего, хоть проповедуйте вы, как по книге.

Все сели за стол.

— Напротив, — ответил Фюрстенберг, — Если я хоть немного понимаю всю суть человеческой натуры, то именно ваши речи являются причиною того, что Казимир и курфюрст, Дона и Румпф не поступают по вашим словам, они боятся сознаться, что вы — полководец лучше их.

— И вы такого же мнения, полковник? — не без легкой иронии спросил Ведель. — Но чтобы не от кого не отстать в глупости, торжественно сам заявляю, что впредь я прячу в карман мои шутки и ничем другим не хочу быть, как масленичным дураком.

— Самое разумное дело! — засмеялся Бок. — Изберем короля дураков и повеселимся, как сможем!

— Короля дураков! — закричали все.

— Королем дураков должен быть Леопольд фон Ведель! — вскричал Эйтельгейнц.

— Нет — сказал Леопольд. — Я сам предлагаю себя в проповедники дураков, при условии, однако, проповедовать глухим.

— Ура! Принято и подписано! — загремело вокруг стола.

— Да будет королем дураков, — продолжал Леопольд, — Алоизиус Шлемпер, трубач, богослов благороднейшего Эйтельгейнца.

— Трубач, ура! Да здравствует король дураков Алоизиус, — смеялись собутыльники.

Штаб-трубач Шлемпер, согласно требованиям дисциплины стоявший у двери, выступил вперед с трубою в правой руке. Его увенчали шутовской короной, а Леопольд фон Ведель принял между тем шапочку проповедника глупцов и облачение из руки полковника Эйтельгейнца. Алоизиус занял место на нижнем конце стола, а Леопольд — на верхнем. Большая ложка служила Шлемперу епископом, а винная кружка — эмблемой.

Хотя примитивный способ, каким велась эта война, должен был содействовать ослаблению воинской дисциплины, странно было видеть простого трубача допущенным на пирушку офицеров-дворян, причем ему представлялась в некоторой степени главенствующая роль. Дело в том, что Шлемпер был не только простой трубач, но и ученый господин. Воспитанный в Падеборне иезуитами и сделавшись священником, он исполнял многие духовные должности в монастырских владениях, но впоследствии принялся за военное ремесло, и не только замечательно играл на трубе, но и считался самым лихим солдатом в лагере, а с неприятелем — самым хладнокровным.

— Смирно, достопочтеннейшие подданные! — начал он. — Внемлите моей речи! Вот это — и он показал ложку — символ всяческого благополучия и означает еду! Если человек сыт, он доволен, если же он голоден, то ведет войны! Но я не стану морить вас голодом, вполне убежденный, что вы прокормите и себя и меня. Этот сосуд, — и он приподнял кружку, — не простая кружка, а эмблема мирового, преисполненного живым духом, строя. Но поскольку намерены мы основать в эти печальные времена царство глупости, то обязаны вы вкушать огненный напиток, доколе в силах будете, и кто окажется доблестнейшим витязем в попойке, тот будет возведен в сан моего канцлера! В этом мое воззвание! Да здравствуют ложка, чаша и веселье! Они правят миром.

Ему отвечали восклицаниями и тостами. Между тем подали еду, и общество, прежде всего, занялось средствами, содержащими человека в довольстве, не упуская, однако, из вида напитков и дурачеств!

— Приступим к дальнейшему обсуждению потребностей общества, и прежде всего — к духовно-жидкому элементу. Сюда, вечный источник нектара! Повелеваем мы оросить нашу резиденцию огневым соком Рейна, ибо сухое и невинное дурачество — глупейшая в мире вещь!

Кушанье убрали, и стол покрылся кружками и бутылками.

— Сознайтесь, шутовской епископ, — обратился Алоизиус к Леопольду, — что Бахусу принадлежит первое возлияние. Так как мы находимся в войне с жителями Кельна, то через Бахуса только и можем одержать победу. Споим врагов наших, и головная боль с похмелья пусть будет контрибуцией, которую мы возложим на них!

— Достойный и премудрый Алоизиус, я вполне разделяю твое мнение, — весело ответил Леопольд. — Если при помощи Бахуса тебе удастся победить баварцев и кельнцев, то с полным правом займешь ты кресло кузена нашего Гебгарта.

— Да, да! — засмеялись все. — Низложим Гебгарта и возложим шляпу на главу Алоизиуса.

— Нет, воинственные подданные! — ответил трубач. — В Кельне должен править первейший из глупцов, и до тех пор не заслужить мне подобной чести, пока не превзойду я глупостью Гебгарта, что, как надеюсь, случится завтра.

— Каким образом? Что ты затеваешь?

— Это тонкий, глубоко задуманный план, для обсуждения которого мы и созвали вас. До сих пор мы только полудураки, ибо провозгласили только культ Бахуса, но Гебгарт дурак полнейший, ибо поклоняется он также и Венере. Есть ли более возвышенная дурацкая мысль, как поставить Агнессу фон Мансфельд начальницею кельнской?!

Раздался громкий хохот.

— Но каким образом, господин, намерен ты подняться на эту высоту дурацкого культа? — вскричал Леопольд.

— Молчать! — закричал Эйтельгейнц. — Алоизиус доверил моему верному сердцу план компании, прежде чем мы вошли в потешную область дурачеств. Он справлялся уже у Венеры — угодно ли ей открыть свое святилище для нашей безумной любви и бахусова веселья, и с радостно распростертыми объятиями она ждет нас.

— Черт побери! Что это такое? — вскричал ротмистр Шульц.

— А то, что мы знаем приятное местечко, где завтра Бахус сочетается браком с Венерой, — брякнул Фюрстенберг.

— Пусть сам король возвестит это! — сказал Путлиц.

— В часе пути отсюда, в Беннингсгаузене, находится богатый девичий приют. Проворные и красивые девочки привольно живут там и не косятся они на людей, питающих в сердце земную любовь. Я хорошо знаю их, потому что восемь лет тому назад я был их капелланом, пока коварство подебронского капитула не вынудило меня взяться за копье и за железный штык. А что если бы завтра мы провели у них масленичную ночь?

— Да это безумная мысль! — вскричал Арнсдорф.

— Во всяком случае, она будет благосклонно принята милыми девами, — ответил Шлемпер. — Вчера я был у них, рассказал им о наших красавцах дворянах, напомнил им старое веселое время, и они полагают, что если вам угодно заставить их забыть бранные тревоги, то найдете вы у них открытые двери и такие же объятия.

— Галло! Гуссо! К монахиням! — вскричал Эйтельгейнц. — Кто добрый мне товар ищет, тот справится со мной.

— И в самом деле, если Гебгарт, архиепископ, женился на Агнессе Мансфельд, то почему же его верным слугам не полюбезничать с беннингсгаузенскими монахинями? — вскричал Россе.

— Вероятно это какие-нибудь тощие морщинистые женщины, словно вялые огурцы! — засмеялся ротмистр Шульц.

— Какого вы обо мне мнения, непокорные подданные? — возразил Алоизиус. — Говорю вам, старшей из них нет и тридцати пяти лет. Есть там кругленькие бабенки с красными щечками, быстрыми глазками, алыми губками. Кухня у них отличная, а вина — благоуханные! Если мы отправимся, то дома останутся только полнейшие из дураков.

— Я не останусь, а буду командовать вами! — вскричал Эйтельгейнц.

— Все мы отправимся, все! — загремело вокруг стола. — Да здравствуют Бахус и Венера!

Заметив, какой оборот приняла беседа, Леопольд и Бок перестали участвовать в ней и тихонько перешептывались друг с другом.

— Друзья, почтительно повинуйтесь вашему безумию, — начал Леопольд, — но постарайтесь, чтобы оно не заходило слишком далеко. Этой поездки к монахиням нет в воинском уставе. Одна приятно проведенная ночь может принести нам больше вреда, чем мы полагаем в нашей невинности.

— Вреда? — вскричал полковник Кирсберг. — Каким это образом? Служба от этого не страдает, потому что офицеров останется еще довольно. Неприятель так крепко залег на зимних квартирах по ту сторону Рейна, как и войска архиепископов в Падеборне и Мюнстере. Ни в горах, ни на юге никто не шевельнет ни рукою, ни ногою. Да и кому придет в голову отправиться в поход по таким снегам? Я сам участвую в деле, полковник Бок, значит, я же в ответе, и будьте уверены, что, несмотря, на вино и любовь, Эйтельгейнц глядит в оба.

— Ладно! — засмеялся Бок. — Вижу я, что вас уже не удержать. По мне, беситесь, если сами монахини приглашают вас. Впрочем, я пошлю в разъезд несколько всадников, которые уведомят вас в случае чего-либо непредвиденного. А меня уж увольте. У меня дома жена и дети, да и немного будет пользы монахиням от меня, седого Купидона.

— Если вы, господин полковник, — сказал Леопольд, — так снисходительно смотрите на нас ради госпожи Венеры, то в качестве пастора безумцев я не отстану от них, хотя бы для того, чтобы посмотреть, что наши товарищи, подобно Самсону, не будут выданы филистимлянам Далилою.

— Да здравствует пастор безумцев и король дураков, — воскликнули пирующие.

— Воистину, верные и разудалые подданные, — сказал Алоизиус. — Я уже упал было духом, думая, что Леопольд покинет нас. Знайте, пресветлый муж, что вы должны быть здесь главным. Разве мы не ваша шутовская паства? Разве вы не обязаны наставлять нас в культе дурацкой любви? Долго вы будете мне благодарны за эту любовную поездку и сознайтесь, что ни Казимир, ни курфюрст не предводительствовали вами в более доблестных боях, чем я в беннингсгаузенской битве. Итак, круговую песню!

— Хорошо, чтобы вы поехали с ними, — шепнул Бок Леопольду. — По крайней мере, будем знать, что там творится и в случае слишком дурного поворота дела, можно будет и вмешаться.

— Не нравится мне эта поездка к монахиням, — ответил Леопольд. — Если тут кроется какой-то подвох, отдающий шпионством, to положитесь на меня, уши у меня постоянно будут открыты, если бы даже взбалмошный Эйтельгейнц вышел из должных границ, А насчет сторожевых разъездов так и останется?

— Несомненно, пока длится ночь и пока наша молодежь будет в Беннингсгаузене.

В течение вечера и доброй части ночи пили, пели и шумели. Перспектива завтрашних удовольствий воспламенила офицеров, потому что такие ночи выпадают крайне редко.

Леопольд проснулся рано, спал он просто отвратительно. Наш герой не был, однако ж, образцом добродетели, вследствие своей походной и бродячей жизни он тем снисходительнее относился к некоторым небольшим грешкам, что и сам в неудовлетворенных сердечных склонностях своих, в горьких воспоминаниях о тщетно ожидаемом счастье не мог до конца поручиться за свои чувства. Несмотря на это, поездка к монахиням возбуждала в нем настороженность и отвращение. Дело затеял полковник Эйтельгейнц фон Кирсберг, в отношении которого у Леопольда составилось предвзятое мнение, возникшее из убеждения, что этот легкомысленней, но вместе с тем и чрезвычайно честолюбивый человек оказывал сильное и неблагоприятное влияние на Казимира и Гебгарта, что доказывалось ведением войны.

— Леопольд, старик, — говорил сам себе рыцарь, — не оскорбленное ли это самолюбие, и мелочная зависть и несправедливость? Неужели ты думаешь, что хмельной Эйтельгейнц может выдать монахиням планы своего военачальника, когда дело идет просто о кутеже с любвеобильными женщинами? Если война пойдет дурно не по твоей вине, то тебе какое до этого дело? В этой резне нет и помину о религии и свободе совести. Как скоро кончится кампания, ты отправишься в Англию, как сам желал этого. А Анна фон Эйкштедт при дворе Елизаветы? Нет, нет! Не хочу я видеться с нею, не хочу терзать ни ее, ни себя: не поеду я туда! Черт возьми, да что это я опять вспомнил о ней! Ведь теперь масленица! Не лучше ли к монахиням? Податливая философия будет гораздо приятнее для твоей пустой жизни, чем эти тревоги и стремление к призраку.

Таким образом, Леопольд преодолел свои сомнения, и когда в полдень товарищи весело напомнили об отъезде, он сидел уже на коне, и при веселых шуточках все рысью отправились в Беннингсгаузен. Как отпраздновали эту ночь, выяснилось впоследствии. Поздно, на следующую ночь возвратилась вся кавалькада, хотя и сильно утомленная, но веселая и в восторге от монахинь. Пошли рассказы о тысяче маленьких, забавных проделок, о победах, дурачествах, и, прежде чем расстаться с полковником Эйтельгейнцем, было решено через пять дней снова побывать у монахинь. Даже Леопольд фон Ведель был чрезвычайно весел и доволен, а полковнику Боку пришлось выслушать за обедом такое множество забавных историй, что он. От смеху хватался за бока. 21 февраля в Беннингсгаузене было еще веселее, свидание с монахинями вызвало взаимную симпатию обеих сторон, и рыцари обещали веселым женщинам свидеться еще хоть разок до окончания масленицы.

22-го февраля, за три дня до масленичного вторника, полковников фон Кирсберга и Бока, равно как и всех начальников частей, неожиданно потребовали на военный совет к курфюрсту и Казимиру. В тот же день приказано было всем реформаторским войскам собраться утром на плоской Эрвитской возвышенности. Назначен был смотр и, наконец, сполна выплачено жалованье, в начале марта открывалась кампания. Принимая во внимание тогдашние военные приемы и глубокие снега, это было слишком рано и в высшей степени странно. Из сдержанной серьезности, с которой Бок относился даже к Леопольду, можно было, однако, заключить, что действительно существовали кое-какие опасения, что план военных действий уже определился, но пока хранится в тайне. Все находились в выжидательном и возбужденном состоянии. Ежедневно по вечерам происходили заседания военного совета, и шепотом поговаривали, что внезапное и решительное движение вперед должно привести поход к неожиданной развязке, но каким образом — это будет объявлено в момент действия.

Масленичные кутилы решили поэтому напомнить 6-го марта обещание, данное ими милым монахиням, а полковник Бок, за час до отъезда общества, потребовал к себе Леопольда.

Настал назначенный день, и Леопольд явился к своему полковнику.

— Я вынужден отдать вам приказание, которое вы должны бы получить сегодня вечером. Миновало время бесцельных военных шалостей, мы выступаем против епископских войск при Кельне.

— Наконец у курфюрста есть определенный план! Слава Богу!

— Да, много потрачено времени, денег и сил! Но сам неприятель дает нам удобный случай схватить его за горло.

— При таких силах?

— Неприятель именно и полагает, что снега задержат нас. Вся их армия перешла через Рейн.

— Оставив свою надежную позицию.

— Видно, им хочется здесь сразиться с нами. Неприятельские форпосты стоят уже в Арнсберге.

— И вы называете это, полковник, — схватить их за горло? А по-моему, они-то и сидят уже у нас на хвосте.

— Так только кажется, и наверное таково мнение Эрнста Баварского и Фридриха Саксонского. Если бы подебронский архиепископ двинулся на запад, а министерский — на юг к реке Липпе, то, конечно, мы попались бы в ловушку. Для этого неприятель должен обнажить нижний Рейн. Но мы всеми силами двинемся на запад и перейдем через Рейн. Неприятель будет думать, что окружил нас, а между тем мы очутимся в его собственных землях, между ними и нами будет река и прежде, чем он нагонит нас, мы двинемся на Дюссельдорф, Кельн и Бонн.

— Смелый план! Однако он мог бы удасться, если мы были бы уверены, что главные силы неприятеля оставили нижний Рейн.

— Это в точности нам известно. Аббатиса Беата недавно проговорилась полковнику Эйтельгейнцу, что ей, наверно, известно о намерении кельнцев соединиться с силами епископов мюнстерского и оснабрюкского и дать нам сражение на реке Липпе. Согласно этой вести, курфюрст отправил в Арнсберг двух переодетых гвардейских офицеров, которые нашли город и его окрестности переполненными неприятельскими войсками. Теперь вам известно, что поездки к монахиням были военной хитростью.

— Гм! Было бы недурно, если бы монахини были причиной нашей решительной победы.

— Для этого необходимо разузнать, собираются ли массы неприятельских войск в мюнстерских землях, в особенности по ту сторону Липпе, и как защищен сам Мюнстер. Курфюрст и пфальцграф моим словесным приказанием поручают вам разъяснение этого дела. Кроме наших людей, на рассвете следующего дня, вас будут сопровождать еще шесть всадников. Как только закончите рекогносцировку и узнаете, чего мы должны ждать с севера — немедленно возвращайтесь назад! Еще раз повеселитесь у монахинь, и, если они станут расспрашивать о военных действиях, то поклянитесь им, что до мая никто из нас и не думает выступить в поход. Затем желаю вам удачи!

— Господин полковник, и до моего возвращения ничего не будет предпринято?

— Как можете вы думать это, друг мой? До свидания!

Изумляли ли нашего приятеля Леопольда известия, полученные полковником Эйтельгейнцем от настоятельницы женского монастыря, казался ли ему сомнительным новый план военных действий — во всяком случае, он не был так весел, как его товарищи, которые не могли дождаться минуты, когда увидят монастырь.

Вскоре над снежной равниной поднялись перед всадниками мрачные, поросшие соснами возвышения гарш-трангской горной цепи и знакомые башни с широким монастырским фасадом.

— Эй, поповский трубач! Возвести приближение амура с острыми стрелами, что благочестивые девы открыли нам врата любви!

Алоизиус с улыбкой поднес трубу к губам и протрубил «alma mater», но в таком быстром плясовом темпе, что это смахивало на танцевальную пьесу. Офицеры подняли крик и во весь опор влетели в отворенные уже ворота. Мгновение спустя они были в зале.

Веселье заразительнее печали, и прахом разлетелись остатки прежних сомнений Леопольда, когда двадцати летняя монахиня Магдалина повисла у него на шее.

После шумного свидания в зале, все попарно поднялись по витой лестнице в столовую. Алоизиус Шлемпер, бывший духовный пастырь этих развратных женщин, шел впереди с сестрой-экономкой, за ним следовал Эйтельгейнц с тучной аббатисой Беатой, и наконец — остальная толпа. Во всяком беспристрастном человеке, наверное, возникли бы особенные, очень приятного свойства мысли при виде улыбающихся, шаловливых монахинь, шедших под руку с блестящими кавалеристами по ходам и переходам величественного мрачного готического здания, воздвигнутого некогда для благочестивых размышлений, для забвения мира и самоотречения. Но воины наши не чувствовали этого и шутя поднимались в столовую, где офицеры пировали во время своих прежних посещений, но сегодня столовая была пустой. Пройдя через нее, общество вошло в коридоры, тянувшиеся в здании, окружавшем обширный монастырский двор или сад и заключавшем в себе келии монахинь. При этом, по тайному предварительному уговору, одна пара за другой исчезала в кельях, где кавалеристы снимали свои плащи и стальные шлемы и оставались tet-a-tet со своими красавицами до тех пор, пока Алоизиус не трубил «кормить», чем и давался сигнал к пиру. Так было и сегодня. Помещение, предназначенное монахинями для обеденного стола, было прекрасным залом для пиршеств и совещаний, или «конвентом», в котором принимались высокие церковные сановники и царственные лица. У задней стены обширного, освещенного девятью окнами и поддерживаемого двойным рядом романских колонн, зала находился архиепископский престол, подле которого стояло кресло аббатиссы, и вдоль стены — стулья монахинь. Чтобы достойным образом отпраздновать последнее масленичное посещение, зал превратился в сад при помощи сосновых деревьев и ветвей, затворили оконные ставни, и обширное помещение озарилось бесчисленным множеством ламп, свечей и люстр. Гости испустили крик изумления, действительно — зал представлял очаровательный вид. Посередине его стоял стол, роскошью и великолепием превосходивший все, что до сих пор представлялось гостям. Мать Беата с Эйтельнгейнцем заняли места на верхнем конце стола, Алоизиус Шлемпер с Амалией, сестрой-экономкой — на нижнем, а прочие расселись вдоль стола. Подали кушанья, разлили вино и при громком смехе, шутках и пении начался обед, который, по мере того, как вечерело, все больше и больше принимал характер необузданной оргии. Офицеры расстегнули колеты, монахини сидели без вуалей. Скромность и приличие — в сторону, настало царство Бахуса и Венеры.

Хотя Леопольд и не был святым в среде этих людей, но пить ему сегодня не хотелось, а потому он был воздержаннее других. Страшная усталость, скука и доходившее до отвращения пресыщение мало-помалу овладевали им. Чем больше хранил он воздержанность, тем больше другие лишались ее, и тем сильнее сознавал Леопольд всю гнусность собственных поступков и развращенность женской половины общества. Он почувствовал прежние тревоги свои и усиливавшуюся недоверчивость к Эйнтельгейнцу, физически и нравственно оказавшегося теперь во власти Беаты. Его охватили детские порывы к более возвышенному и нежному, к той любви, когда говорит одно лишь сердце, когда тем счастливее человек, чем больше молчит. Он опять стремился к недосягаемой, умершей для него женщине, к которой, однако, постоянно тянулось его сердце. Имей крылья, он улетел бы, но долг требовал от него, чтобы он не покидал товарищей своих. Его печаль, проснувшееся чувство, тягость священных воспоминаний, мало-помалу овладевших им, — все это раздражало его и, оттолкнув от себя Магдалину, Леопольд встал, и повернулся, чтобы взять свой палаш и напомнить товарищам о скором отъезде.

— Зачем ты отворачиваешься от меня, белокурый Леопольд? — вскричала Магдалина. — Тебе наскучили любовь и веселие?

Ничего не ответив, Леопольд вложил оружие в портупею, как вдруг его взор остановился на статуэтке, стоявшей в стенной нише. Леопольд отскочил назад, вскрикнул и задрожал.

То была фигура пресвятой Девы, так дивно изваянная из дерева, с таким искусством раскрашенная, что, казалось, она дышала. Это ангельское, исполненное непорочной невинности лицо, сострадательно смотревшее вниз, эти опущенные вниз руки, как бы хотевшие прижать к сердцу несчастное человечество, разожгли в Леопольде мучительное, страстное желание, жгучее раскаяние и безумную ярость.

— Да, — загремел он Магдалине, — пресытился я твоей противной любовью, и если обниму я кого-либо в этом гнусном доме, то разве что святую, воплотившую в себе непорочную женскую любовь! Все грехи мои исповедую ей, все страдания открою ей!

Он взял фигуру из ниши, опустился на стул и, зарыдав от ярости и горя, оросил безжизненный лик Мадонны горячими слезами.

— Святотатство! — вскрикнула Магдалина; бросаясь к аббатисе.

— Осквернение святыни, позор и проклятие! — завопили монахини.

— Змеиное отродье! — вскричал Леопольд. — Если на глазах у изображения этого вы могли грешить, подобно жителям Содома и Гоморры, то уж поставьте в нишу образ самого дьявола и зовитесь сатанинскими монахинями беннингсгаузенскими!

— О, если бы баварцы были уже здесь, — кричала Беата, — чтобы кровью вашей залить это злодеяние! Но настанет день, когда вы, кальвинские псы, за все заплатите. Отправляйтесь, милый господин фон Ведель, в Мюнстер и к Везелю! Многое увидите вы там и вечно будете вспоминать о нас!

— Вот как! — ответил опомнившийся и изумленный Леопольд. — Теперь-то ты показала свое истинное лицо?! В объятиях кальвинистов, вином и любовью ты подбивала их на измену? Пойдем, товарищи! На коней — и домой! Кто хочет остаться протестантским воином, тот следуй за мной!

И положив руку на палаш, он выскочил вон, двое или трое из товарищей последовали за ним. Леопольду удалось отыскать келью Магдалины, он поспешно надевал плащ и маску, а в коридорах между тем раздавалось его имя.

— Безумец, — вскричал ротмистр Шульц, — что вы думаете делать теперь? Вы окончательно сошли с ума!

— Напротив, теперь я образумился! Если для вас святы еще наше знамя и дело наше, то отправляйтесь со мной в штаб-квартиру. Я скажу Боку, чего могут ждать кальвинские собаки от беннингсгаузенских монахинь!

В девять часов вечера Леопольд прибыл в Гиломердинг и, немедленно отправившись к Боку, передал ему о случившемся. Вследствие их разговора, Бок отправил двух всадников к Беннингсгаузену, чтобы привести оставшихся там офицеров и осмотреть, нет ли чего подозрительного в окрестностях монастыря. В ту же ночь Леопольд должен был отправиться как можно скорее исполнить возложенное на него поручение. Между первым и вторым часом он уже сидел на коне со своими слугами под прикрытием шестерых всадников, чтобы на рассвете еще добраться до мюнстерских владений.

Хотя и нельзя оправдать безумное и оскорбительное поведение Леопольда в женском монастыре, но до известной степени оно объясняется психологическими причинами. Посредством его всплыли наружу истинные чувства аббатисы и ее подруг, и стало ясным, что слабый полковник Эйтельгейнц попал именно в те сети, которые он расставил монахиням. Военный план кальвинистов находится в руках монахинь. Таким образом, хотя Леопольд и не мог упрекать себя за свои поступки ни с военной, ни с нравственной точки зрения, тем не менее он раскаивался в том, что был в Беннингсгаузене и провел там с товарищами масленичную ночь. Нельзя было изменить случившееся, но в виду множества совершенных во время настоящего похода безрассудств, и эта глупость могла бы сойти с рук. Леопольд был обязан теперь принять все меры для устранения последствий масленичных сумасбродств и найти способы для отведения от Казимира и Гебгарта несомненно грозившей им опасности. Со своей стороны он готов был сделать все возможное, но какое-то непреодолимое опасение говорило ему, что результаты его рекогносцировки окажутся весьма печальными.

Отправившись по левому берегу реки Липпе, Леопольд утром переправился через нее в Гамме, очутившись таким образом в Мюнстерском Архиепископстве. Он позаботился о снятии со своих рукавов, да и с рукавов провожатых своих цвета кальвинской армии и наказал своим людям постоянно говорить одно и то же: что они слуги лютеранского рыцаря Леопольда фон Веделя из Померании, призванного Фридрихом Саксонским на войну с Казимиром и курфюрстом. Эта уловка и расспросы их о местопребывании Фридриха везде помогали им в церковных владениях.

Леопольду казалось, однако, странным, что не только неприятельская сторона в полнейшем спокойствии, но даже жители местностей, в которых он до сих пор успел побывать, не могли сообщить ему. Никаких сведений насчет того, где находились в настоящее время мюнстерские военные силы. Все в один голос утверждали, что до 25 февраля как у них, так и дальше к Липпе все было переполнено архиепископскими войсками, которые после указанного дня направились на север к Мюнстеру. Это не согласовывалось с угрозами Беаты, сказавшей, что по ту сторону Липпе Леопольд увидит кое-что опасное, он даже не видел неприятеля. Последний или совсем отступил к Мюнстеру, следовательно дорога на запад была совершенно свободна, или неприятель не стоял уже у Мюнстера. В последнем случае можно было двинуться на север, достичь Гельдерна и соединиться с союзными голландцами. Леопольд прибыл в Мюнстер поздно вечером, но не мог войти в город по причине поднятых уже мостов, так что ему пришлось остаться на квартире у одного крестьянина, имевшего мызу невдалеке от Мюнстера.

Так как наш герой вежливо обходился с хозяевами своими, строго наблюдал за слугами и за все аккуратно платил звонкой монетой, то крестьяне настроились к нему благожелательно и рассказывали, что им было известно. К своему крайнему изумлению, Леопольд узнал от них, что гарнизон в Мюнстере очень невелик, так как три полка пехоты и кавалерия двинулись на юг к Падеборну, а полк стрелков стоял при Везеле и на истоках Липпе. У архиепископа, кроме гвардии и артиллерии, было только пять полков, следовательно в Мюнстере не могло находиться и тысячи человек гарнизона.

Это очень смутило нашего героя. Немыслимо, чтобы архиепископ добровольно отдал свою столицу на разграбление и открыл неприятелю удобную дорогу в Нидерланды. Но, быть может, это отступление по двум направлениям было хитростью со стороны архиепископа, войска которого сконцентрировались за Мюнстером? Если это двоякое отступление состоялось действительно, то за Мюнстером или в самом Мюнстере должен находиться неприятельский отряд. Ясно, значит, что епископские войска только раздвинулись крыльями, чтобы левым примкнуть к армии архиепископа Падеборнского, а правым соединиться с баварцами, стоявшими на нижнем Рейне. Если войска архиепископа в Падеборне соединились с баварцами близ Арнсберга, то это похоже на обход, но если при Везеле и за Мюнстером находился, кроме того, еще один корпус войск, то это уже настоящая западня! Леопольд охотно бы отправился на рекогносцировку по направлению к Везелю, поскольку только там или в Мюнстере мог быть разрешен вопрос, можно ли двинуться вперед на соединение с голландцами, но сделать это не представлялось возможным из-за большого расстояния и краткости времени.

Итак, Леопольд решился, узнав что-либо положительное в Мюнстере, направиться на восток от города и как можно ближе подойти к падеборнским границам. 19-го числа удалось ему попасть в город. Заявив о себе у городских ворот и по обыкновению спросив, где можно найти Фридриха Саксонского, он, к своему крайнему сожалению, узнал, что герцог стоит на левом берегу нижнего Рейна, против Везеля. С неописуемой тревогой въехал Леопольд в город. За исключением гвардии, не видно было ни одного солдата, но бастионы были унизаны орудиями. Леопольда мучила теперь мысль, как бы узнать, не стоят ли неприятельские войска в тылу города. Проходя однажды подле башен церкви святого Ламберт®, он увидел на них три железные клетки, в которых сорок восемь лет назад были выставлены тела казненных анабаптистов, и вдруг внезапная мысль озарила Леопольда. Снизу видны были еще останки покойников. При помощи значительной подачки бешенному сторожу и под предлогом осмотреть эти замечательные клетки и их содержимое, Леопольду удалось подняться на одну из башен. Хотя у него не было нынешней подзорной трубы, но Леопольд обладал хорошим зрением, и, охватывая взором значительное пространство, он убедился, что, по крайней мере, на милю по направлению к северу не могло быть тут войска. Чтобы не возбудить подозрения, он посвятил немного времени обозрению костей анабаптистов, затем сошел с башни, а час спустя выехал из города.

Во время обратного пути одно только узнал он, что дней восемь тому назад множество мюнстерских войск вступило в падеборнские владения, но о самом неприятеле Леопольду ничего не удалось узнать.

Прибыв в Гильмердинг, он с удивлением увидел, что его полк уже выступил и вся местность очищена войсками Казимира и Гебгарта. Оставшийся кавалерийский пикет вручил Леопольду письменное уведомление Бока, что курфюрст и Казимир два дня тому назад двинулись со всею армиею к Мюнстеру и что Леопольд должен немедленно следовать в Гамм и своевременно присоединиться к своему полку. В тот же вечер он прибыл в Гамм, где и получил известие, что реформаторские войска двинулись на запад, на правый берег реки Липпе.

Из всего этого выяснилось, что неприятель полным маршем подвигается из Подеборна и Арнсберга, а Казимир и Гебгарт стараются оставить реку Липпе между неприятелем и собой с тем, чтобы на западе, у Везеля, или севернее, прорваться в Нидерланды. Если бы это удалось, то реформаторская армия была бы хозяином положения, но у Леопольда были серьезные причины опасаться, что именно там, куда направлялась тогда армия, она наткнется на превосходящий численностью неприятельский корпус.

При Будденбурге Леопольд встретил первых всадников и служителей Казимира и вскоре нагнал полк Бока. Вести Леопольда чрезвычайно встревожили полковника. Показания Эйтельгейнца и других были занесены в протокол, и казалось более чем вероятным, что беспечный и преданный вину и женщинам полковник позволил выманить у себя достаточно сведений насчет военного плана реформаторов, так что измена монахинь являлась в высшей степени правдоподобной. Но для военного суда над Эйтельгейнцем уже не хватало времени, он был любимцем Казимира и Гебгарта, и чтобы он мог защитить свою честь, ему поручили самый близкий к неприятелю и опасный пост — командовать авангардом. Пройдя Будденберг, реформаторы нашли, что мосты на притоках Липпе были уничтожены, а вооруженные крестьяне строили шанцы и намеревались защищать их. Здесь Эйтельгейнц впервые показал образец храбрости, он мужественно атаковал шанцы и очистил армии дорогу.

Армия двинулась дальше, как вдруг, подобно удару грома, всех поразило полученное известие: неприятель стоит у крепости Везель.

— Вот вам и масленичное пиршество у монахинь! — вскричал Леопольд. — Нас одурачили!

На военном совете решено было оставить Везель в стороне, направиться на Кроненбург, но тут наткнулись на сильную протестантскую армию баварцев!

С обеих сторон дрались с величайшим ожесточением. Полк Бока лишился тридцати лучших всадников, Эйтельгейнц потерял большую часть своих людей, армия Казимира и Гебгарта была опрокинута и совершенно разбита. Остатки артиллерии и пехоты с трудом собрались под начальством Эйтельгейнца и Бока, и 16-го марта началось отступление. Оставалось одно: смелым движением пробраться между Везелем и Рейном, что и удалось и, оставив попытки переправиться через Рейн, армия потянулась по правому берегу реки к Гельдерну.

Невыразимо грустно было на сердце у Леопольда. Опозорен и оскорблен как человек — вот результат самой жалкой из его кампаний! Он шел навстречу верной смерти или, во всяком случае, очень сомнительной участи, и желая на всякий случай приберечь для себя кое-какие средства, Леопольд оставил под расписку у трактирщика в Везеле три дорогих меча, мансфельдскую золотую цепь и несколько редких кинжалов.

Зная осторожность и умение Леопольда ориентироваться в незнакомой местности, полковник Бок отправил его вперед с квартирьерами и фурьерами, чтобы отыскать подходящий пункт для перехода в Гельдерн. Действительно, такой пункт был найден, и 19-го числа вечером Леопольд расположился на ночлег в местечке Гендринген.

За час до рассвета сильный шум внезапно разбудил Леопольда.

— Испанцы! — кричали его люди.

Рыцарь поспешно стал вооружаться и хотел потребовать лошадей, но было уже поздно! Кругом гремели выстрелы, сражающиеся шумели во дворе и в доме. Испанские солдаты ворвались в дом и напали на Леопольда. Бастиан Фейт и Ринов Барвинек, хотевшие помочь своему господину, были застрелены на его глазах, а Леопольд фон Ведель взят в плен!

В первое мгновение Леопольду казалось, что он сой дет с ума. Все, составлявшее лучшую долю его существа уже погибло, только смутный инстинкт самосохранения не вполне покинул его. Его привезли в крепость Ангальт отстоявшую на полчаса пути от Исселя. Идя по узкому подъемному мосту и заметив, что безводный ров порос только тростником, Леопольд бросил в него свой кошелек с семнадцатью червонцами, чтобы не достался он неприятелю. Леопольда тотчас же привели в городскую тюрьму, в отвратительнейшую камеру первого этажа, грязную, холодную и представлявшую одно только удобство: сквозь железную решетку можно было видеть небольшой рынок.

Обессиленный физически, совершенно изможденный, его мозг горел горячечным жаром, пульс ускоренно бился, сердце сжималось. Когда за ним затворилась дверь, Леопольд подошел к окну, прислонился горячим лбом к железной решетке и, как сквозь туман, стал глядеть на улицу. Все чувства его сосредоточились теперь в зрении и слухе, потому что дорогой он слышал за собой дальний гул битвы. Через час улицы оживились. Вдали раздался звук труб, жители высыпали из домов и столпились под большой липой, стоявшей еще без листьев на площади. Испанцы возвращались с поля боя. Во главе блестящего полка валлонской пехоты ехал полковник. За первым отрядом показались пленные под усиленным конвоем: Лоренц фон Ведель, родственник Леопольда, фон Боссе, Арнсдорф, фон Китлиц, полковник Эйтельгейнц фон Кирсберг и Шлемпер. Леопольд уже не чувствовал собственного горя, но слезы хлынули у него из глаз при виде товарищей! Валлонский полк развернулся на площади вокруг липы, а зеваки порасходились по домам. Леопольд заметил, как пленных вывели перед фронтом, на дереве что-то начали делать. Послышалась короткая речь полковника, затем раздалась команда и барабанный бой… «Philippus secundos vivat!» — грянуло в рядах, и войска с пленными разошлись в разные стороны. Сон ли это, или действительность? На липе болтался вздрагивавший труп, а тут же равнодушно ходил взад-вперед валлонский часовой!

— Боже великий! — прошептал Леопольд. — Это Шлемпер, я узнаю его по трубе… Беннингсгаузен, Беннингсгаузен! Ты причина всех наших бедствий, масленичная ночь.

Прошло несколько дней в тяжком однообразии, плохая пища, жесткая постель… Вдруг к Леопольду явился валлонский полковник Стеффен Прейс, который отрекомендовал себя также в качестве местного коменданта.

— Я слышал от товарищей ваших, — сказал он Леопольду, — что вы достаточно богаты, чтобы дать за себя выкуп. Если у вас нет денег, то вместе с прочими я отправлю вас к его светлости герцогу Фарнезе, который так же живо покончит с вами, еретической сволочью, как я вот с ним, — и полковник указал на труп Шлемпера.

— Господин полковник, я пленный, следовательно, должен покориться всему, что вам угодно будет сделать со мною. Будьте, однако, уверены, что если бы вы были моим пленным, то как дворянин, я устыдился бы оскорблять вас в несчастии, издеваться над вами или угрожать вам.

— Гм… гм… Я не касаюсь ни вашей чести, ни религии вашей, но так как вы в плену, то и приходится вам расплачиваться. Если бы я поступал согласно моим инструкциям, то следовало бы вас отправить вместе с другими. Но вы из старинного дворянского рода, вы богаты, а я беден, я должен извлекать деньги из войны.

— Сколько же вы требуете, господин полковник?

— Заплатите триста червонных и затем вы свободны.

— Будь у меня деньги, я заплатил бы немедленно. Но я всего лишился и ничего вы не найдете, хоть обыщите меня всего.

— Черт побери! И у вас ничего нет?

— Положительно ничего при себе, разумеется. Остается одно: быть может, вы найдете великодушного человека, который даст мне денег под залог золотой цепи и оправленного в серебро оружия.

— Золотой цепи? Где же она?

— Не при мне, в этом вы можете легко убедиться. Я оставил ее в Вестфалии, во время последнего взбалмошного похода нашего. Но где это, я вам не скажу, господин полковник. По словам вашим, вы бедны и, наверное, не слишком щепетильны насчет способов приобретения. Очень может случиться, что цепь и оружие вы возьмете, а меня оставите в клетке.

— Право, вы человек не глупый! — захохотал Стеффен Прейс. — Этим только подтверждается доброе мнение о вас товарищей ваших. Посмотрю, не найдется ли кто-либо, кто дал бы вам немножко денег в это смутное время. А до тех пор потерпите.

— Не щадите усилий, чтобы добыть деньги. Могу ли я спросить, чем кончил мой полковник, мой старый и храбрый полковник Бок, и прочие товарищи мои?

— Они сражались, как люди храбрые. Одиннадцать офицеров-дворян, и в числе их фон Путлиц, пали вместе со множеством рядовых. Как ни поредели их ряды, но полковник Бок, ваш родственник Георг фон Ведель, ротмистр Шульц и Фюрстенберг с тремястами воинами вынесли знамя из битвы, бросились на кельнско-баварское войско при Кронебурге, застав его врасплох, и пробились.

— Да благословит Господь этих преданных людей! Но зачем вы повесили трубача полковника Эйтельгейнца?

— Потому что у нас, испанских солдат, существует обычай: платить шпионам и пользоваться их услугами, но как скоро они сослужат нам службу и попадутся в наши руки — вешать их. Шлемпер был шпионом баварцев в вашей главной квартире. Как вероломный священник в отношении нашей церкви, как изменник солдат, этот мерзавец вполне заслужил постигшую его участь. Прощайте!

Это известие дополнило самосуд, который Леопольд держал перед самим собой. Но чаша его страданий окончательно переполнилась, когда он узнал, что Георг фон Ведель был расстрелян за неудачную попытку к побегу, а полковник Эйтельгейнц лишил себя жизни в тюрьме.

Наступил зрелый период его жизни. С глубочайшей скорбью увидел Леопольд, что недостоин он счастья на земле и обладания Анной. Если бы он вернул свое прежнее достоинство, если бы захотел малейшего успокоения и отрады, то нашел бы их только в прежнем энтузиазме, в непорочности и идеалах, которые привели его некогда к принцу Оранскому, к Мансфельду, к Ланге и сделали его любимцем матери. Его мать! К ней стремились теперь все его помыслы. Очиститься от грязи безумного его странствования земного, благородными поступками заслужить царствие небесное и затем навеки соединиться с ней — в этом состоял теперь смысл всех его стремлений.

Двадцатого мая его неожиданно посетил полковник Прейс в сопровождении барона Христофора фон Шенка, пообещавшего Леопольду, что он готов снабдить его деньгами под залог золотой цепи и оружия. Леопольд дал барону расписку везельского трактирщика и, четыре дня спустя, полковник отправил нашего грустного и голого, как сокол, героя к барону в Шуленбург. К своему изумлению, Леопольд застал там земляка своего, Эвальда фон дер Гольца, который знал о жестокой участи Веделя и потому побуждал барона освободить Леопольда. Леопольд был теперь свободен, но без всяких средств.

Вдруг ему пришло в голову, нельзя ли отыскать брошенный им кошелек с червонцами. Он сообщил это барону и фон дер Гольцу, и оба они с немногими слугами отправились на поиски. Действительно, кошелек был в тростнике сухого рва! Велика была радость Леопольда. Он мог теперь добраться хоть до Люксбурга, где, согласно письму, отправленному им домой, Леопольд ждал денег, одежды, документов, некоторых ценных вещей и слугу. Эвальд фон дер Гольц, ехавший в Англию, убеждал Леопольда отправиться вместе, но последний решительно отказался от предложения. Он не хотел встретиться с Анной в теперешнем душевном настроении своем, не хотел растравлять старые раны и твердо решил поступить на службу к принцу Оранскому в качестве защитника свободы протестантов. Это, по его мнению, достойным образом завершало его жизнь, и он не скрыл этого от Гольца, изъявившего готовность сопровождать Леопольда в Люксбург и затем в Голландию.

Десятого июня прибыли они в Люксбург. К удовольствию своему, Леопольд застал там Сигизмунда, сына старосты Юмница, с деньгами и со всем тем, что казалось Веделю необходимым впоследствии и чему придавал он особенную цену. Грамота императора, золотые медали принца Оранского и Григория XIII, лютня и некоторые вещи, привезенные с востока — все это было доставлено.

Они отправились прямо в Девентер, но не достигли еще голландской границы, как к ним стали доноситься неправдоподобные и смутные слухи о смерти Вильгельма, убитого, будто бы, наемными убийцами Филиппа II. Путешественники нашли Нидерланды в полнейшем брожении и тревоге. Везде готовились к отпору или совещались, не лучше ли посредством своевременной покорности купить мир и свободу. По приезде в Девентер наконец выяснилась кровавая истина: 10-го июля Вильгельм Оранский был застрелен иезуитом Герардом!

— Это неправда! Не может быть, не должно быть! — вскричал Леопольд. — Я лишился со смертью этого человека последней цели моей жизни, основы моего существования!

Они немедленно же отправились в Утрехт. На башнях и кровлях древнего университета развевались траурные флаги, аудитории были закрыты, так как студенты вступили в милицию. С трудом можно было пробиться среди этого всеобщего возмущения, и чужеземцы везде наталкивались на недоверчивость, во избежание чего Леопольд надел на шею портрет покойника на черной ленте. 8-го августа прибыл он в Дельфт, а 9-го поспешил к гробу Вильгельма, в «Керк», где освободитель Нидерландов покоился в гробнице своих предков. Люди всякого звания и состояния наполняли обширное и мрачное здание готического храма. Вокруг самой гробницы стояла группа людей, мантии и золотые цепи которых показывали, что это высшие сановники республиканской Зеландии.

Леопольд, не смотревший вокруг себя, не заметил, что он стал предметом общего внимания, и только неподвижным взором глядел он на каменную плиту, покрывавшую бренные останки его царственного друга.

— Дайте место моей скорби в среде вашей, покойник был светилом моей жизни, — сказал он, отодвигая в сторону своего соседа.

Он опустился на колени, и с рыданием полилась молитва из уст его.

— Помолитесь о нем и оплакивайте его, рыцарь Леопольд, — сказал один из присутствовавших. — Он был близок и дорог всему миру, каждому чувствительному человеку и каждому стремящемуся к истине сердцу.

— Если я не ошибаюсь, вы Филипп де Морнэ, барон дю Плесси? — спросил Леопольд.

— Знавший вас, когда вы охраняли принца от испанских убийц, прежде чем состоялось покушение Салцедо и его товарищей. Наверное, предчувствие привело вас и сюда, но на этот раз слишком поздно!

— «Слишком поздно» в жизни — это червь, подтачивающий саму жизнь, господин барон. Я приехал с тем, чтобы навсегда поступить на службу принца.

— Если вы желаете сослужить ему службу и мертвому, то немедленно же отправляйтесь в Англию и явитесь к министру Уолсинхэму. С той поры, как Вильгельм пал от злодейской руки, я считаю все возможным. Увидите, что скоро настанет очередь Елизаветы, и Генриха Наваррского, последнего оплота гугенотов. Скажите это в Лондоне и, если не найдете там постоянной службы, то вспомните обо мне. И Франции понадобятся мужественные люди и добрые шпаги, потому что, говорю вам, скоро весь мир будет в пламени!

Молча вышел Леопольд из церкви с Гольцем, и они отправились в гостиницу.

— Несмотря на это, вы все-таки не поедете в Англию?

— Я не хотел этого из-за одной дамы вам это известно… Но теперь я уже не колеблюсь. Елизавета более чем когда-либо подвергается опасности Я отправлюсь с вами в Англию и предложу свои услуги королеве, драгоценная жизнь которой важнее для меня всяких предубеждений!

18-го августа они отплыли из Голландии на купеческом английском судне. Когда Леопольд увидел белые берега Дувра, устье Темзы и затем Ширнес, у него забилось сердце, но отчего, он и сам не знал.

Лондон 1584 года так разительно отличался от нынешнего Лондона, что современный англичанин может составить себе об этом только очень слабое представление. Вместо нынешних больших домов, этого необозримого моря зданий, этой кутерьмы движения, где единичное, по-видимому, совершенно исчезает, — столица Британии распадалась тогда на три вполне отделенные одна от другой части, соединявшиеся только посредством Темзы. То были: Сити, Уэстминстер и Соутварк.

В описываемое время в Сити находится еще множество маленьких улиц, население которых уже изгладилось из памяти живущих. Там азартная торговля, промышленность и купечество со своими богатыми цехами. Купечеством правит, как настоящий король, лорд мэр.

Уэстминстер сам по себе составляет отдельный мир Его нельзя было назвать ни городом, ни местечком, а еще менее того деревней, так как он носил на себе характер трех вышесказанных частей, но имел и свое собственное лицо, которое делается понятным только в народном выражении: the Court, двор. Уэстминстер был конгломератом церквей, садов, дворцов и дворов и составлял неприкосновенную собственность правителя. В нем не было копоти, как в Сити, все было здесь величественно и вместе с тем мило, здесь царила торжественная, величавая тишина, нарушавшаяся только осенью когда королева возвращалась в столицу из своих замков.

Соутварк состоял тогда из ряда домов, тянувшихся вдоль реки, из множества садов, обрамляющих здания и заключал в себе бесчисленное множество матросских таверен, контор, амбаров и складов, одним словом, здесь можно было найти ту часть торгового промысла, для которой не хватало места в Сити.

Девятнадцатого августа вышеупомянутого года ее величество еще не намеревалась возвратиться в свою древнюю «закопченную» столицу, как тогда уже назывался Лондон, и скорее можно было полагать, что до 28 октября она не покинет светлый Хэмптонкорт. В означенный день она отправилась только в Аслей-Галль, один из небольших замков, находившихся между Хэмптонкортом и Виндзором. Полагают, что она отправилась туда по совету врачей, так как чувствовала себя несколько слабой. В действительности же она удалилась в Аслей-Галль потому только, что ее встревоженная душа и озабоченный ум нуждались в покое. Так как государственные дела требовали, чтобы ее советники всегда были у нее под рукой, то последним приходилось везде следовать за королевой, что по дальности расстояния от Лондона нередко было сопряжено с затруднениями. Самым большим страдальцем из числа ее приближенных был теперь сэр Френсис Уолсинхэм, статс-секретарь, через руки которого шли все дела королевы.

За час до аудиенции сэр Френсис занимался в своем кабинете приведением в порядок бумаг, поступивших на доклад или к подписи. Занятия министра были прерваны приходом его первого секретаря, вошедшего с бумагой в руке и маленьким ящичком.

— Вы знаете, Рори, что перед аудиенцией я никого не принимаю? Что там такое?

— Я полагал, что ваше превосходительство должны до аудиенции получить вещи эти и доложить о них ее величеству. Владелец этих предметов желает знать, может ли он представиться вам.

— Никого я не могу принять теперь. Что это такое?

Он взял у Рори пергамент, развернул и долго смотрел на него.

— Значит, он явился? — спросил министр. — И именно теперь, после этого удара? Посмотрим портрет.

Сэр Френсис открыл ящичек.

— Итак, вот черты нашего заклятого врага, вот голова змеи, беспрестанно готовящаяся укусить! Улики эти чрезвычайно важны для королевы, настолько ли важен для нее их владелец. Введите его.

— При нем есть переводчик.

— Не нужно свидетелей! Благодаря купцам я настолько понимаю немецкий язык, что сумею объясниться с посетителем.

Он взял пергамент и ящичек, положив их перед собой на стол.

Отворилась дверь, и вошел Леопольд фон Ведель без шляпы, с портретом принца Оранского на шее.

— Ваше превосходительство настолько милостивы, что принимаете меня до аудиенции.

Уолсинхэм молча и долго смотрел на рыцаря.

— Гм, — улыбнулся он, — сначала я хотел взглянуть на вас. Но прежде чем мы приступим к беседе, извините, если я выражу удивление, что вы не прибыли в Англию раньше. А еще удивительнее, что вы избрали именно это время для оказания нам подобной чести.

— Надеюсь, что еще не поздно проявить свое мужество в этом деле. Насколько мне известно, королева здорова.

— Благодаря Богу, сэр. Впрочем, о здоровье королевы заботятся ее верные советники. Вам следовало бы приехать сюда года три тому назад. Почему вы медлили до сих пор?

— Мой единственный брат умер, а его вдова и дети требовали моего присутствия дома. Его высочество принц Оранский в обстоятельном письме уведомил обо мне ее величество и вместе с тем указал ей на следы участвующих в деле лиц.

— Так что мы могли бы предохранить себя и без вашей помощи. Не думаете ли вы, что теперь сделать это мы не в состоянии? Именно это возобновило ваше давнее намерение лично действовать здесь и заставило вас покинуть родину?

— Нет, сэр. Я оставил Померанию в сентябре прошедшего года, под знаменами пфальцграфа Казимира участвовал в злополучном походе против Кельна и при Гильмердинге был взят в плен. Освободившись несколько недель тому назад, я решился было поступить на службу к моему прежнему благодетелю принцу Оранскому как вдруг узнал о его смерти.

— И вы намерены поступить на службу ее величества?

— Да, если это угодно королеве.

— При ее высочайшей особе!

— Как? Об этом я и не думал.

— Однако вы надеетесь быть вблизи нее?

— Я надеюсь видеть ее.

— Вы в себе подозрительно уверены!

— Как дворянин, желающий спасти жизнь королевы и подвергающий при этом опасности собственную жизнь, я считаю себя вправе удостоиться чести быть невдалеке от ее величества.

— И какой награды требуете вы за вашу службу?

— Награды?!! Я приехал сюда, сэр, не для того, чтобы выслуживаться! Как кажется, вы очень ошибаетесь относительно меня. Я богат, дворянин и могу довольствоваться благодарностью вашей королевы и сознанием, что в ней я нашел защиту моей религии и могучего врага Филиппу Испанскому.

— Вы уже представились испанскому послу?

— Нет. Времени для этого хватит, если королеве угодно будет, чтобы я явился к моим так называемым сообщникам.

— Достойный сэр, я опасаюсь, что мы не воспользуемся вашими услугами. На жизнь королевы покушаются не те убийцы, которые указаны вами, а совсем другие. В январе была уже сделана попытка одним католическим священником.

— В январе? Я об этом ничего не знал! В то время я служил в войсках Казимира.

— Вот видите, несмотря на декрет и портрет папы, вы не знаете козней, затеваемых им и Филиппом в Англии.

— Но я сумею открыть их!

— Королеве доложили о вашем прибытии и затем ее величество решит, имеются ли у нее основания, чтобы воспользоваться для чего-либо вашими услугами. Когда вы приехали?

— Семнадцатого утром.

— В какой гостинице вы остановились?

— В «Белом Медведе», в Лондоне.

— Вы еще не осмотрели Лондон?

— Я считаю моей первейшей обязанностью поступить здесь на службу.

— По-видимому, вы страстно желаете поступить к нам на службу! У вас есть знакомые в Лондоне?

— За исключением вас и моего хозяина, я не знаком ни с одним англичанином.

— И ни с одним шотландцем?

— Решительно — ни с одним!

— Быть может, вы желаете посетить Шотландию или наши северные провинции?

— Милорд статс-секретарь, воистину я вас не понимаю! Я прибыл в Англию не ради удовольствия, а в виду серьезного дела.

— Хорошо, сэр. Извините, если вопросы мои не нравятся вам. Понятно, что решение дела полностью зависит от ее величества. Осмотрите аслейский парк или иначе распорядитесь вашим временем, а через три часа я надеюсь дать вам ответ.

Уолсинхэм знаком отпустил Леопольда — и негодующий рыцарь удалился.

У Леопольда, несомненно, были иногда дни разочарований и негодования. Чем больше размышлял он, тем больше приходил к убеждению, что его подозревают и что статс-секретарь, несмотря на рекомендацию принца Оранского, считает его, Леопольда, человеком сомнительным. Уж не думают ли, что он готов покуситься на жизнь Елизаветы? При этой мысли кровь бросилась ему в лицо от стыда, негодования и гнева. Чтобы его считали тайным папистом, орудием Филиппа здесь, где живет Анна Эйкштедт, чтобы его честь была подобным образом запятнана! Нет, этого он не может вынести! Под влиянием подобных размышлений и чувств он возвратился, по прошествии урочного времени, в приемную статс-секретаря, решившись потребовать удовлетворения, если бы к нему стали относиться со столь оскорбительной недоверчивостью.

Приемная была заполнена высокими сановниками, государственными чиновниками и придворными, так что Леопольд с трудом протолкался к Рори.

— Хорошо, милостивый государь, — сказал ему последний. — Вы пройдете прежде всех этих господ, как скоро будет отпущен германский посланник. Его превосходительство спрашивал о вас немедленно по возвращении своем после аудиенции.

В это мгновение отворилась внутренняя дверь, и из нее вышел штеттинский посол Валентин фон Эйкштедт, за которым виден был Уолсинхэм.

— Так и есть, это он! — вскричал изумленный Эйкштедт. — Рыцарь фон Ведель, вы в Англии!

И, обращаясь к Уолсинхэму, он сказал:

— Это тот самый человек, которого император посвятил в рыцари при Дотисе и который в течение многих лет был другом принца Оранского, Губерта Лангуста и Мансфельда.

— Пожалуйте, — с легким поклоном сказал Уолсинхэм, обращаясь к Леопольду.

— Я обожду вас здесь, — шепнул Леопольду Эйкштедт.

Ведель вошел в кабинет статс-секретаря.

— Потрудитесь присесть. Дело, о котором мы будем говорить, составляет государственную тайну. Извините, если я был несправедлив в отношении вас и питал ложные подозрения. Не говоря уже о том, что приключения ваши с Монтальто в Риме, с Пересом при дворе Филиппа, каждым, не близко знакомым с вами, может быть истолковано превратно, вы не должны забывать, что Герард, застреливший принца Оранского, приобрел доверие этого столь осторожного принца только по истечении многих месяцев. Еще один вопрос: странно, что зная штеттинского резидента, вы тотчас же не посетили его в Лондоне.

— Сэр, — покраснев, ответил Леопольд, — господин Эйкштедт состоит даже со мною в родстве, так как его сестра была замужем за моим братом. Но вследствие семейных отношений, я не желаю бывать в его доме.

— Ну, это ваше дело. Моя высокая повелительница только улыбнулась, когда я выразил опасения мои относительно вашей особы. Она совсем другими глазами смотрит на вас, что и желает подкрепить ясными доводами. Что же касается позволения — через посредство испанского посла и епископа Росса обнаружить замыслы так называемых заговорщиков Бабингтона, Тимбурна и Соважа, хотевших сойтись с вами в виду известного дела, — то об этом, сэр, не может быть и речи!

— Другими словами, ее величество настолько же не доверяет мне, как и вы, но только недоверчивость свою она выражает в более вежливой форме.

— Не истолковывайте ложно слов моих, господин рыцарь. Королева нисколько не верит в существование этого заговора. Епископа Росса нигде нельзя найти в Лондоне, а испанский посол, окруженный нашими шпионами, не имеет сношений ни с одним англичанином Дальше, иезуит, совершивший было покушение в январе, приехал прямо из Мадрида, как это доказано его бумагами, и даже не имел при себе папской медали. Итак, нет в наличии ни одного факта, имеющего хотя бы малейшее значение. Совсем иного рода заботы тяготят душу королевы, заботы не о ее личной безопасности, а о благе народа, к упрочению и торжеству протестантской веры. Не позволяя вам делать бесполезные шаги, предохраняя ее от мнимой опасности, королева вместе с тем с полнейшим доверием принимает ваши услуги относительно действительно грозящей ей опасности.

— Я готов на всякого рода подобные услуги и постараюсь оправдать доверие ее величества.

— Дело идет о Шотландии. Как ни здорова моя государыня, но она уже в том возрасте, когда всякий патриот, да и сама королева, должны подумать, что станется с Англией, когда ее величество навсегда сомкнет глаза. Умри королева и, за исключением сына Марии Стюарт Иакова, короля шотландского, не окажется никого, кто по праву мог бы наследовать трон ее величества. Многие из протестантов-англичан смотрят уже на Иакова как на будущего короля нашего. Действительно, не многие из живущих государей ученее и гуманнее его. Но мысль, что он будет на троне Англии, невыносима для Елизаветы. Ее нерасположение и недоверчивость в отношении Иакова до сих пор порождали только кое-какие затруднения и натянутость, которые в настоящее время легко могут кончиться чем-нибудь дурным. Допустим, что Иаков, постоянно отвергаемый Елизаветой, перейдет на сторону католической партии и откроет Шотландию для испанского десанта? Следствием этого будет поголовное восстание папистов в северной Англии, освобождение Марии Стюарт, одним словом, — жестокая религиозная война во всех трех королевствах. Конечно, это может быть устранено заключением честного союза с Иаковом, но о подобном союзе королева и слышать не хочет. Понимаете ли вы теперь положение дел?

— Вполне. Что могу я или что должен сделать для устранения опасности?

— Устранить опасность, значит, близко познакомиться с нею. Необходимо разузнать, что делается в Шотландии и вокруг короля, к чему склонен он теперь, каково настроение в его стране и положение северной Англии. Официальное положение нашего посла не позволяет ему вмешиваться в такого рода дела, тем более что шотландцы — самый лукавый на свете народ.

— Следовательно, по мнению королевы, моя незначительная особа увидит вещи в их действительном виде и с тем большим беспристрастием, что я не принадлежу ни к какой партии!

— Совершенно справедливо! Королева желает, чтобы вы предварительно возвратились в Лондон с паспортом, который как в Англии, так и в Шотландии откроет вам повсюду доступ. Кроме того, вы получите рекомендательное письмо к губернатору Бервика, лорду Генриху Гундстону и, в качестве немецкого путешественника, отправляющегося в Шотландию и по указу ученого Иакова, увидите и услышите все, что нас интересует. Заметки свои вы изложите на немецком языке и пришлете мне для доклада королеве.

— Я принимаю на себя поручение ее величества. Как не хотелось бы мне убедиться, не введен ли я в заблуждение этим заговором Ладроны и Филиппа, и не обманываетесь ли вы сам и королева, — в чем я, сэр, твердо и решительно уверен — но с удовольствием готов я служить там, где королеве и реформации грозит величайшая опасность. Когда я должен ехать?

— О дне и часе я вас уведомлю.

Уолсинхэм сел к письменному столу, написал паспорт и приложил королевскую печать.

— Письмо к лорду Гундстону будет вам доставлено курьером, который, вместе с тем, объявит вам о времени отъезда. А между тем взгляните на Лондон, чтобы иметь понятие о столице Англии.

— А декрет папы и медаль Григория XIII?

— Разве и теперь еще вы нуждаетесь в них?

— Быть может… Впрочем, чтобы окончательно успокоить вас насчет того, что без воли королевы я не стану предпринимать самостоятельные шаги, вы можете оставить у себя и то и другое.

— Благодарю вас за доверие. Вещи эти находятся на сохранении у ее величества.

Они пожали друг другу руки, после чего Уолсинхэм вежливо проводил Леопольда до дверей, сказав:

— Желаю, чтобы в Шотландии вам было не хуже, чем у нас.

— Вы отправляетесь в Шотландию?! — вскричал Эйкштедт. — Милорды, — обратился он к англичанам, — на долю моего соотечественника выпало неслыханное отличие, он получил королевский паспорт в Шотландию! Пойдем, пойдем! — продолжал Эйкштедт. — Куда бы вы не приехали, в Штеттин ли, в Лондон ли, — вам постоянно предшествует непредвиденное!

С этими словами Эйкштедт взял Леопольда за руку и они вышли из Аслей-Галля.

— Окажите мне честь занять место в моей шлюпке, — сказал Эйкштедт.

Хотя Леопольд и надеялся встретить при дворе Анну и ее брата, но ему и не снилось, чтобы Эйкштедт принял его с таким радушием.

— Я не надеялся встретить вас здесь, господин фон Эйкштедт, — сказал Леопольд. — Во всяком случае, очень рад, что годы не вполне изгладили меня из памяти вашей.

— Во всех отношениях это было бы трудно, любезный рыцарь. Позвольте мне один вопрос: когда вы думаете отправиться на север?

— Через несколько дней, как только познакомлюсь с Лондоном. По-видимому, в приемной статс-секретаря очень удивлялись моей поездке в Шотландию.

— Чрезвычайно! Старинная национальная вражда между англичанами и шотландцами, всегда сопровождаемая кровавыми раздорами, достигла теперь высшей степени, вследствие религиозной и политической вражды, а раздоры между Елизаветой и Иаковом до того невыносимы, что опасаются, как бы последнему не вздумалось пристать к какой-либо партии и подыскать предлог для явного разрыва. Поэтому вы не должны изумляться, если мы, политики, подумали, что вы путешествуете не для одного только удовольствия, но и по поручению ее величества.

— Мне очень жаль, господин фон Эйкштедт но вы ошибаетесь, и, дабы сохранить истину я попросил бы вас повторять везде, что единственная причина настоящей поездки заключается в моей жажде к познаниям и в известной доле, страсти моей к путешествиям. Кажется Уолсинхэм расспрашивал вас обо мне?

— Разумеется, и я сообщил ему все, что мне известно хорошего о вас Вы возвратитесь сегодня в Лондон?

— Разумеется. Я почти не видел еще Лондона.

— И вам неизвестно, когда вы возвратитесь?

— Могу ли я знать это?

— Гм… гм! Конечно, вам неизвестно также, долго ли вы пробудете в Лондоне?

— И того менее господин фон Эйкштедт. Но я твердо знаю — и Леопольд пристально посмотрел на Эйкштедта — что ни с кем я не стану искать сближения и что мой приезд не имеет никакой тайной цели.

— Я хорошо понимаю вас господин фон Ведель и не премину объяснить лицам, которые могли бы быть такого мнения всю неосновательность их предположений. Надеюсь однако, что в сердце вашем настолько еще сохранилось прежней дружбы, существовавшей некогда между нашими семействами что вы позволите мне обратиться к вам с вопросом неужели вы хотите состариться среди этих треволнений и страсти к приключениям и не разумнее было бы если бы при вашем богатстве и обширных имениях вы возобновили бы ваш древний род и успокоились в наследии предков ваших?

— Я не знаю, зачем вы говорите мне это Эйкштедт. Но коли уж спросили то раз и навсегда я отвечу брату Анны Вы советуете мне жениться и притом не на вашей сестре! Будет ли от этого Анна счастливее — решайте сами. Но я никогда не женюсь, никогда не успокоюсь и не поселюсь в Кремцове!

— Это весьма прискорбно Леопольд. Как ни сожалею я о вас по отношению к Анне, но не будучи в состоянии оправдать происшедшее между вами я все-таки уважаю ваш характер ваши качества и энергию, всегда воодушевлявшие вас. Если бы письмо Ахмета прямо с корабля попало в мои руки если бы я один знал его содержание то клянусь вам, я сжег бы его, и вы были бы счастливы с Анной!

— Благодарю вас, Валентин, за такое великодушие. Хорошо ли поступила Анна, осудив меня на основании письма Ахмета — предоставляю это решение Богу! Если бы Анна могла предвидеть ужасные последствия этого, то, наверное, она опомнилась бы и скорее простила бы заблудшему, чем повергла его в бездну, из которой никогда ему не выбраться.

— В бездну? Что хотите вы сказать этим?! — воскликнул Эйкштедт.

— В бездну эту, достаточно глубокую, чтобы навеки разлучить меня с Анной. Если бы даже она снова полюбила меня, то я не считаю себя достойным обладать ею! Не имей я последней высокой цели, жизнь моя была бы бесполезна и безотрадна.

— Следовательно, это цель политическая?

— Скорее религиозная, скорее — это завет принца Оранского! Ничего больше не скажу я.

— Увижусь ли с вами при дворе после вашего возвращения?

— Надеюсь. Но поскольку трудно избежать, чтобы сестра ваша не увидела меня при дворе, то скажите ей, что она может быть совершенно спокойна насчет моих намерений из-за моего собственного убеждения, что я недостоин ее. Прекратим, однако, этот разговор. Расскажите мне что-нибудь о Лондоне и дворе Елизаветы.

Бездна, в которую, по словам Леопольда, Анна повергла его, — было безумное путешествие в Испанию. Раз подпав под власть Филиппа, раз запутавшись в сетях и кровавых замыслах Рима, Леопольд подвергнул позору свою честь и имя и мог считаться наемным убийцей Рима. Куда бы он ни прибыл, что бы ни делал он, как ни рекомендовал его сам принц Оранский, но все это еще больше навлекало на него подозрений, что он замышляет одни лишь интриги и его прямодушие только маска, служащая ему для выполнения злодейских замыслов. Чувства эти всею тяжестью своею лежали на нем со времени аудиенции у Уолсинхэма. Поездка в Шотландию не извлекала занозу из уязвленной гордости и дворянской чести Леопольда, его не допускали к Елизавете из опасения, чтобы он не попытался исполнить поручение Филиппа. Он считал поездку в Шотландию только уловкой со стороны Уолсинхэма и королевы и благовидным предлогом удалить его, Леопольда, с тем, чтобы он не мог открыть заговор Бабингтона. Но он твердо был убежден в существовании заговора, разоблачение которого могло служить единственным доказательством его преданности и чести.

В день аудиенции у Уолсинхэма Валентин фон Эйкштедт возвращался около пяти часов в Лондон и по нему было заметно, до какой степени его ум был занят беседой с человеком, любившем сестру его, которая, в свою очередь, тосковала по Леопольду, как ни старалась она скрывать это.

Руфь и Анна вышли к нему навстречу.

— Друг мой, — сказала первая, — что это ты так поздно сегодня из Хэмптонкорта?

— Двор на восемь дней уехал в Аслей, путь не близкий, душа моя.

— Ты что-то очень серьезен, — сказала Руфь. — Уж не привез ли ты дурных вестей?

— Этого сказать нельзя, но вести мои странны и невеселы. Я виделся с одним старым знакомцем из Померании.

— Из Померании? Боже мой, да кто же это?

— Леопольд фон Ведель.

— Леопольд?!

Анна вздрогнула и сильно побледнела.

— Не тревожься, Анна, — сказал Эйкштедт. — Ты не увидишь его, потому что Леопольд уезжает в Шотландию.

— Но он возвратится, — сказала Анна, — и раз он знаком с Уолсинхэмом, то, наверное, представится ко двору.

— Вполне возможно. Но насколько мне известны его намерения, Леопольд не сделает попытки для сближения с тобой. Он говорил, что если бы ты даже простила его, он считает себя недостойным видеться с тобой.

— Что хочет он этим сказать?

— Я этого не знаю, Анна. Должно быть, он находится в таком положении, которое — будь вы жених и невеста — заставило бы его возвратить тебе обручальное кольцо.

— С какого времени и как давно он находится в таком положении? — вскричала Анна.

— С того времени, как покинул он Кремцов, четыре года тому назад.

Анна села и закрыла лицо руками.

— Он просил тебя только об одном, — нежно сказал Валентин, — если в тебе и погасла любовь, то сохрани, по крайней, мере к нему чувство дружбы.

Слезы наполнили глаза Анны.

— Да, я сохраню к нему чувство дружбы, и, верная моей клятве, по возвращении его, снова стану носить при дворе подаренное им ожерелье. Пусть он знает, что я не забыла его! Каким горестям я иду навстречу! Бесполезные горести бесполезной жизни!

— Я ничего не имею против того, чтобы ты носила ожерелье, Анна, если ты уверена, что это ему приятно…

— Мне ли это приятно, ему ли, но я поклялась, что эта вещь всегда будет при мне.

— Ты подвергаешь себя опасности.

— Какой?

— Это совершенно ясно, — сказала Руфь. — Со смерти нашей матери ты не можешь носить ожерелья, и не думаешь ли ты, что оно не возбудит внимания при дворе?

— В этом можешь быть вполне уверена, — продолжал Валентин. — Не говоря уже о редком достоинстве камней, античная форма ожерелья обратит на себя взоры всех. Если бы королева или кто-либо другой спросил, как оно досталось тебе, что бы ты ответила?

— Я скажу, — зардевшись, ответила Анна, — что оно досталось мне от одного… одного… далекого друга. Это правда, и не может скомпрометировать меня.

— А Леопольда и того менее. Во всяком случае, найдут странным, что до сих пор ты не носила его, будут мучить тебя расспросами, мало ли что станут предполагать… Ожерелье это будет источником многих неприятностей.

— Я сумею перенести их, лишь бы сдержать данное Леопольду слово! Если участь его настолько тяжка, как ты предполагаешь, Валентин, то, как друг его, я столь же глубоко сочувствую ему, как и самой себе!

Она зарыдала и ушла из комнаты.

Если бы Леопольд мог предвидеть, что встреча его с Эйкштедтом хотя не возвратит ему потерянную любовь Анны, но откроет ее сердце для сострадания, горе его в некоторой степени уменьшилось бы. Но не так было в действительности. Опасение, не случилось ли бы чего с Елизаветой во время его отсутствия, так же как и трудность службы, принятой им на себя, с равной силой тяготили его. В нем жило нечто вроде предчувствия, что Бог позволит ему совершить подвиг, который не только поставит его выше всякого порицания, но, быть может, заставит Анну с гордостью взглянуть на забытого друга своей юности.

28-го августа, вечером, в гостиницу «Белый Медведь» явился секретарь Уолсинхэма, Рори, и вручил Леопольду письмо к лорду Гундстону, заявив, что его превосходительство надеется, что на следующее утро Леопольд отправится в путь.

Оставив лишние пожитки в гостинице, фон Ведель 29-го августа в полдень отправился в дорогу. Кроме Гольца, в путешествии приняли участие Ганс фон Трота, молодой саксонский дворянин, один баварец, по имени Сигизмунд фон Гансберг, кельнский купец Иоганн Вахендорф, слуги Леопольда, переводчик и живописец Ванборг. В точности руководствуясь инструкцией, Леопольд отправился указанным ему путем на Гентингтон, Петерборо, Стамфорт и Донкастер. 3-го сентября прибыли они в Нодаллертон, а три дня спустя — в Бервик.

С каждой станции путешественникам давали конюха, который служил им проводником и вместе с тем приводил обратно коней на станцию. 30-го августа, когда они отправились из Куннеля в Петерборо, конюх с таинственным видом подъехал к Леопольду и при помощи переводчика вступил с ним в следующий разговор.

— Милорд, — вполголоса сказал он, — здесь представляется удобный случай для небольшой поездки.

— Что такое!

— Если вам угодно съездить туда, где видна эта башня… Всего полчаса езды… Быть может, вы хотите поговорить с кем-нибудь?.. Дело возможное.

— Башня эта принадлежит какому-нибудь старинному замку, полагаю, — небрежно сказал Леопольд.

— Да, сэр. Это Фотерингей-Кестль… Если вам угодно отправиться незаметно, то съездить туда можно из Петерборо, хотя это будет и подальше… В три часа можно обернуться туда и обратно.

— Я вас не понимаю, друг мой? Что особенного в этом Фотерингее? Кого я увижу там?

— Гм-гм-гм! Не думайте, ваша милость, что я такой уж осел… Я знаю, что вам хорошо известна особа, сидящая там за железными решетками, и что для вас важнее взглянуть на Фотерингей и на леди, чем ехать дальше в Шотландию.

— Взглянуть на леди за железной решеткой? — спросил Леопольд. — Разве это возможно?

— За ней не так строго наблюдают теперь. Мы можем незаметно пробраться туда, тем более, что мой зять состоит там в должности привратника. В это время она, обыкновенно, гуляет по саду и если вы желаете сообщить ей что-либо приятное, то никто, кроме нее, не услышит этого.

Ведель побагровел и охотно потянул бы хлыстом этого бездельника, однако он преодолел себя.

— Значит, ее часто навещают друзья?

— Что ж, человек не без сердца, да и очень уж жалко бедную леди!

Леопольд схватил поводья коня конюха.

— Это не ты придумал, мерзавец! Тебя подкупили! Я или отдам тебя под суд в Петерборо, как шпиона Марии Стюарт, или вот тебе десять червонцев, скажи имя достойного джентльмена, поручившего тебе сделать мне это милое предложение. Переводчик, вы мой свидетель!

— Господа! — сказал побледневший конюх. — Не делайте меня несчастным, сэр! Два дня тому назад сэр Друмонт Дрюри потребовал меня к себе и посулил мне тридцать червонцев, если я заманю вас туда и если он застанет вас у нее.

— А! Значит, ловушка! — подумал Леопольд. — Хорошо! Вот твои деньги, да скажи тому господину, что в Англии гораздо больше глупцов, чем у нас на материке.

По делам такого рода вы должны обращаться к англичанам!

Ясно, его хотели испытать при английском дворе, и чем менее считал Леопольд королеву способной на столь низкую уловку, тем больше казался ему Уолсинхэм способным на это. Проезжая через Дархем и Нортумберленд, Леопольд, к своему изумлению, заметил, что как в гостиницах, так и на большой дороге люди всякого звания обращались к нему с лукавыми вопросами, вроде следующих: не на Петерборо ли ехал он, не останавливался он в пути и не посещал ли известное место? Все ли там спокойно, нет ли чего нового, быть может, в Лондоне опять зашевелились? Он замечал какую-то скрытность в северных англичанах, в особенности в Нортумберленде и, поскольку герцог нортумберлендский Томас Перси недавно был казнен в Лондоне за государственную измену, обстоятельство это в связи с подобного рода вопросами возбудило в Леопольде подозрение, что католики опять что-то затевают.

6-го сентября Леопольд был у ворот Бервика и едва он назвался, как его тотчас же провели под конвоем в гостиницу, а оттуда, вместе с переводчиком в дом губернатора. Приемная была переполнена офицерами, писцами и всякого рода должностными лицами. Через минуту явился секретарь милорда губернатора и сказал:

— Его превосходительству угодно принять рыцаря фон Веделя!

Генри Карр лорд Гундстон был статный мужчина лет тридцати, совмещающий в своей личности тип ловкого государственного деятеля и счастливого воина. Он мог бы возбуждать симпатию, если бы в глазах его не выражалось что-то неискреннее.

Он радушно приблизился к Леопольду и взял его за руку.

— Извините, если вас приняли несколько полицейско-военным образом. Мы живем здесь на границе, в постоянной готовности к войне, с одной стороны, приходится сдерживать католиков на юге, с другой — наблюдать за нашими голоногими соседями за Твидом. Не пользуйся я столь великим доверием моей благородной повелительницы, не требуй это благо Англии — и кой черт захотел бы быть губернатором Бервика! Пожалуйте ваш паспорт, и затем я скажу, насколько могу служить вам.

— Вместе с этим имею честь вручить вам письмо сэра Уолсинхэма и надеюсь, что вы поможете мне исполнить возложенное на меня поручение.

— Будьте в этом уверены.

Гундстон посмотрел паспорт и затем погрузился в чтение письма статс-секретаря.

— Заключая по числу, выставленному в этом письме, вы ехали с большой поспешностью, — сказал лорд Гундстон. — Не заметили ли вы во время пути чего-либо, достойного внимания?

— В некоторой степени, милорд! Но я полагаю, что замечания мои я должен изложить в донесении ее величеству.

— Разумеется! Мой вопрос относится лишь к тому, что вы могли заметить в графствах Нотумберлендском и Дархемском. Принимая во внимание случившееся в январе гнусное покушение на жизнь королевы и слухи, ходившие на севере Англии, мы опять стоим на пороге нового восстания.

— Я не совсем освоился с языком страны, быстро проехав северные графства, и поэтому видел лишь то, что бросалось мне в глаза.

— Прежде чем ответить, я просил бы вас сказать мне: можете ли вы представить королеве доклад, который не был бы прочтен сэром Уолсинхэмом?

— Сомневаюсь! Да и ваше донесение будет прочтено сэром Френсисом, прежде чем он доложит о нем королеве. Но если вам угодно откровенно поговорить со мной, то я сообщу об этом непосредственно королеве. Вы не доверяете лорду Уолсинхэму?

— Для этого у меня имеется, сэр, достаточно поводов. И Леопольд рассказал лорду о поступке конюха близ Петерборо и расспросах, с которыми обращались к нему, Леопольду, в северной Англии.

— Действительно, дело довольно странное… Полагаю, однако, что вы несправедливы в отношении лорда Уолсинхэма. Статс-секретарь недоверчив, робок, но чтобы хотеть подбить вас на государственную измену — этого я не думаю. Скорее можно допустить, что Мария и католическая партия, считая вас своим сторонником, побудили конюха содействовать свиданию вашему с Марией. Я донесу об этом ее величеству, и затем следствие выяснит, кто, собственно, скрывается за конюхом. Итак, вы желаете иметь рекомендательные письма в Шотландию.

— И чтобы вы дали мне возможность быть представленным ко двору в Эдинбурге.

— С удовольствием! Я тотчас же напишу надлежащим властям относительно вашего безопасного следования в Эдинбург, чтобы вы не попались на границе в руки разбойникам. Могу ли я надеяться видеть вас завтра вечером за моим столом? А до того можете осмотреть наш маленький Бервик.

— С признательностью принимаю ваше приглашение и заранее благодарю за любезность.

— Это не больше, чем обязанность. Опасайтесь, однако, короля Иакова. Это один из ученнейших и проницательнейших государей, и легко может случиться, что он разгадает вас. До свидания, господин фон Ведель!

Обед лорда Гундстона был более чем прост. Кушанья и вина, хотя и превосходные, подавались на оловянных блюдах и в деревянных чашах. Мужчины и дамы высокородного общества, вообще очень предупредительные, тоже произвели на Леопольда очень неблагоприятное впечатление.

Двенадцатого сентября прибыл конвой. Леопольд распростился с лордом-губернатором и, под прикрытием всадников, поспешил к границе.

Едва только лорд Гундстон убедился, что Леопольд выехал из Бервика, как тотчас же написал лорду Уолсинхэму письмо, вступление которого гласило:

«Любезный сэр Френсис! Немецкий рыцарь не только благополучно прибыл ко мне, но тотчас же отправился в Эдинбург. Человек этот не годится для вас. Фон Ведель не такой воробей, которого можно бы провести на мякине, как вы пытались было в Петерборо. Он смотрит собственными, а не вашими глазами, идет собственным путем, а не тем, который указывает ему сэр Френсис. Итак, судите сами, если бы человек этот был близок к королеве, то не стал бы он убеждать ее в том, против чего мы действуем? Постарайтесь, чтобы по возвращении своем он не повредил нам».

Семь шотландских дворян составляли эскорт Леопольда и его спутников. Так как Ведель решил не терять ни одной минуты, то немедленно же с помощью переводчика он вступил в разговор с шотландцами. При его замечании, что слышал он в Лондоне, будто шотландцы полагают, что король Иаков наследует Елизавету, провожатые его рассмеялись, сказав, что, может быть, этого желают англичане и Иаков, но шотландское дворянство не последует за королем в Лондон, а народ шотландский никогда не позволит, чтобы Иаков подчинился английской придворной церкви.

Путешественники наши отправились на Престон-Пан через поле битвы, где сорок лет тому назад шотландцы, предводимые отцом Марии Стюарт, были наголову разбиты англичанами. Здесь шотландский эскорт оставил Леопольда, и четырнадцатого сентября путники прибыли в Эдинбург. Согласно сведениям, добытым Леопольдом со времени отъезда из Барвика, наш герой решился, не избегая людей, которым он был рекомендован, пользоваться их мнением с большей осмотрительностью и обращать больше внимания на настроение народа и на безыскусные проявления чувств людей, смотревших на каждый политический переворот и на отношения соседних государств с точки зрения народных склонностей и привычек. Верный своей роли любопытного, Леопольд посетил дом, в котором был убит Генри Дарнлей, муж Марии Стюарт. Здесь — так говорили ему — сначала задушили Дарнлея и затем взорвали дом, чтобы скрыть истинную причину смерти Дарнлея. Заговор графа Норфолка, имевшего целью освободить Марию из английских тюрем, интриги последней — все это рассказывалось Леопольду с раздражением, не оставлявшим сомнения, что папизм и находившаяся в заключении королева ненавистны шотландцам.

Путешественники остановились в гостинице, рекомендованной им лордом Гундстоном, причем узнали от хозяина, Джона Фулнера, сын которого Уильям, состоял секретарем при особе короля, что в настоящее время Иаков находился в Джонстоне. Запасшись письмом от хозяина гостиницы, Леопольд отправился с товарищами своими в Лидс и, наняв там лошадей и проводника, приехал во временную резиденцию короля шотландского.

Джонстон — это маленький, жалкий шотландский городишко, в гористой и суровой, но чрезвычайно романтичной местности. Двор короля находился за городом в одном сельском доме, и Леопольд поспешил отправить письмо Джона Фулнера к секретарю короля, Уильяму Фулнеру, в предположении, что последний легко выхлопочет ему аудиенцию у его величества.

Но жестоко ошибся Леопольд! На следующий день к нему явились два придворных кавалера, молодой лорд Вильерс, впоследствии столь известный под именем Букингема, и лорд Лайонс, и на заявленное Леопольдом желание быть представленным королю Иакову, лорд Вильерс с величайшей вежливостью ответил:

— Весьма прискорбно, господин фон Ведель, но его величество уклоняется от принятия иностранцев, в особенности же тех, которые приезжают с юга. Время теперь тревожное, и религиозные смуты, и политические вопросы, возникшие между Англией и Шотландией, вынуждают его величество соблюдать крайнюю осторожность.

— Будь я англичанин, милорд, — сказал Леопольд, — подобная осторожность могла бы оправдываться. Но я немецкий дворянин и протестант, которого привело в Шотландию и Англию желание видеть чужие страны и иностранных монархов. Ничего другого я не желаю, как познакомиться с ученым двором его величества, а от политических вопросов я очень далек.

— Посещение ваше очень лестно, — с улыбкой ответил лорд Лайонс, — но сознайтесь, что нельзя же идти наперекор изъявленной его величеством воле.

— Следовательно, мне нельзя даже издали взглянуть на его величество?

— Если вы не настаиваете на личной аудиенции, — сказал Лайонс, — то, быть может, найдется средство удовлетворить ваше желание. Завтра воскресенье, и епископ будет проповедовать в городской церкви в присутствии короля, и вы можете беспрепятственно присутствовать при богослужении и видеть нашего высокого монарха.

— Я последую вашему указанию, милорды, а послезавтра уеду из Джонстона.

— Сожалею, господин рыцарь, — с иронической улыбкой заметил Вильерс, — что по возвращении вам так мало придется рассказывать о короле Иакове.

Леопольд пристально посмотрел на царедворца.

— Как путешественник, я расскажу только то, что я видел и слышал.

Придворные кавалеры поклонились и ушли. Итак, планы Леопольда рухнули! Однако он решился хоть издали взглянуть на короля, и на следующий день со спутниками своими присутствовал при богослужении, заняв отдельное место невдалеке от кафедры. Церковь была голая и холодная, кафедра и алтарь — бедные, стулья стояли длинными грязными рядами. Кальвинизм — религия демократическая — принимал в Шотландии все более и более резкие формы с целью полнейшего присвоения себе правительственной власти. Этому соответствовало собрание верующих: мужчины со строгими, суровыми лицами, в широкополых шляпах, женщины в темной одежде, с потупленными взорами.

У главного входа послышалось небольшое движение — и вошел король со своей свитой. Никто не встал, никто не снял шляпу, никто не повернул даже голову к монарху. Иаков I был благообразный юноша лет двадцати. Во всей особе этого рослого и «изящного» господина проглядывала какая-то неловкость и стеснение. На нем была красная одежда, но ни цепи, ни других украшений, только брильянтовая пряжка в виде креста блестела на его шляпе. Вильерс и Лайонс сели по обеим сторонам короля, за которыми разместилось еще восемь или десять других кавалеров, вот и весь придворный штат Иакова I Стюарта! Леопольд еще размышлял об этом, когда епископ уже поднялся на кафедру и начал службу:

— Начальство и имеющие власть, воздайте кесарю кесарево, а Богу Божье.

Быть может, текст был очень своевременен и подобран не без умысла, но Леопольд просто остолбенел, когда епископ прямо обратился к королю и с замечательным бесстыдством объяснил, что под именем власти следует понимать не какое-нибудь случайное правительство, а власть, установившую это правительство, т. е. христианскую общину, истинную церковь Христову! Нашему герою казалось, что король стоит у позорного столба перед своим народом! По-видимому, это нисколько не возмущало короля, он смиренно принял благословение, преклонил колени, поцеловал по окончании богослужения руку епископа и вышел из церкви.

— Достаточно нагляделся я на этого мрачного короля, — пробормотал Леопольд, — и настолько понимаю как его, так и положение дел в его нищенском государстве, что для составления доклада не нуждаюсь ни в его помощи, ни в аудиенции.

Он уже решился было выехать из Джонстона, как вдруг к нему явился мистер Уильям Фуллер с заявлением, что ему поручено ехать перед его величеством в Эдинбург. Поэтому просит он чести сопровождать Леопольда и вместе с тем предлагает свои услуги в столице. Понятно, что Леопольд согласился, но обстоятельство это заставило его призадуматься, и он решил быть вдвойне осторожным.

Дорогой мистер Уильям Фуллер беспрестанно восхвалял короля Иакова и его ученость, говоря, что только его авторитет влиял на католиков и кальвинистов. Леопольду показалось, что разговоры эти клонились лишь к тому, чтобы или внушить ему высокое мнение об Иакове, или выпытать у него его собственные воззрения, но он избежал и того и другого заявлением, что мистер Фуллер, находясь беспрестанно при особе короля, лучше может судить об Иакове, так как ему, Леопольду, король известен столь же мало, как мало известны ему дела Шотландии.

Пробыв несколько дней в Эдинбурге, Леопольд и его спутники решили отправиться в обратный путь в предпоследний день месяца, и, чтобы не быть связанными почтовою ездой, купили себе семь лошадей. Едва успели они покончить с этими делами, как к ним опять явился мистер Уильям Фуллер и предложил им сопровождать их в Бервик, «где у него были кое-какие дела». Вместе с тем Леопольда пригласили одного и без переводчика в крепость к полковнику лорду Стюарту. То и другое показалось Леопольду странным. Лорд Стюарт и его супруга очень предупредительно приняли фон Веделя. Лорд Стюарт был сыном графа Леннокса, младшего брата Генри Дарнлея, таким образом, он принадлежал к королевской фамилии и приходился дядей Иакову I. Леди Стюарт провела Леопольда в столовую, где накрыт был стол на четыре особы. Четвертая особа не замедлила явиться, это была леди Эллен, графиня Арран, супруга губернатора.

— В нашей неспокойной стране, — сказала леди Стюарт, — редко приходится встречать иностранцев, а в особенности дворян, которые, подобно вам, сэр, заехали бы в такую даль из одной любви к познаниям. Поэтому вы не найдете Странным, что человек, близкий к королю, старается оказать вам вежливость, в которой его величество отказал вам.

— Вы очень добры, миледи. Я надеялся видеть ученого короля, но раз уж это не удалось, то пришлось мне видеть его величество только во время известной проповеди в джонстонской церкви.

Лорд Стюарт засмеялся:

— Следовательно, вы составили себе весьма превратное мнение о почтительности, с какой шотландцы относятся к королевскому достоинству и, наверное, не знаете, король ли правит здесь народом, или народ королем.

— Судить об этом после столь непродолжительного пребывания в стране было бы, с моей стороны, слишком опрометчиво.

— Очень скрытно и осторожно! — заметила графиня Арран. — Будьте, однако, откровенны, вас привела сюда не одна страсть к путешествиям, но и официальное поручение. Нам известно, что из Хэмптонкорта вам поручено приглядываться к нашим делам.

Отвечать на это было трудно.

— Доставленные вам, миледи, сведения не точны. Я немецкий протестант, посетивший земли разных государей и желавший побывать также в Англии и Шотландии. Во всем этом справедливо лишь одно, не желая подвергаться подозрениям, я обратился к лорду Уолсинхэму с просьбой о выдаче мне паспорта. Вручая мне бумагу эту, лорд выразил надежду, что я лично возвращу ему ее и расскажу кое-что из моих путевых впечатлений. Ни о чем более не было речи, и я не считаю себя обязанным к сообщениям, выходящим из круга обыкновенных путевых впечатлений.

— Ну, хорошо, фон Ведель! — улыбнулся лорд Стюарт. — Все это понятно при взаимном желании англичан и шотландцев испытывать друг друга. Скажите, однако, сэр, поскольку при свидании со статс-секретарем вы ведь должны что-либо рассказать ему, не имеется ли у вас повод умалчивать о непринятии вас моим царственным племянником и о проповеди в Джонстауне?

— Не понимаю, милорд, почему я должен скрывать то, что я видел публично, и что поэтому не составляет тайны.

— Прекрасно! — живо сказала графиня Арран. — Следовательно, вы будете говорить только о том, чему вы были очевидцем.

— Несомненно, миледи.

— Послушайте, рыцарь, — улыбнулся Стюарт, — в таком случае вы, наверное, расскажете и о том, что мы болтаем теперь?

— Если вы не потребуете от меня честного слова хранить это в тайне, то я не вижу причин умалчивать об этом.

— Отлично, сэр! Этим вы окажете величайшую услугу как Англии, так и Шотландии. В Англии, да и в Шотландии существует партия, желающая, чтобы Иаков наследовал Елизавете. К партии этой принадлежат в Англии лорды Уолсинхэм и Гундстон, губернатор Бервика, а у нас — мой племянник Иаков и его двор. Но сама Елизавета, и сама Шотландия не хотели бы видеть Иакова на английском троне! Елизавета ненавидит сына Марии Стюарт, а шотландцы очень хорошо знают, что со стороны Англии их ждут только насилия и притеснения, если бы Стюарты поселились в Уайтхолле. Расскажите о том, что вы видели здесь, и затем вы легко убедитесь, кто какую роль играет в деле престолонаследия.

— Вы чрезвычайно удивляете меня, милорд! — ответил Леопольд. — Не знаю, спросит ли сэр Френсис о чем-либо важном, но если бы это случилось, то я не премину высказать ему как ваше откровенное мнение, так и мое собственное.

— В чем же состоит ваше мнение? — улыбнулась графиня Арран.

— Что шотландцы должны остаться при своем короле, а Елизавета должна предоставить англичанам возможность избрать достойнейшего.

— Вы судите столь же здраво, как и благожелательно, сэр, — сказал лорд Стюарт, подавая руку Леопольду. — Желательно было бы, чтобы вам представился случай объяснить это ее величеству. Но вопрос в том, настолько ли честен Уолсинхэм, чтобы представить королеве ваше донесение.

— Мое донесение?

— Ну да, донесение, которое вы написали по поручению Елизаветы. Вы видите, мой дорогой фон Ведель, что нам очень хорошо известно как возложенное на вас поручение, так и то, как злоупотребляли вашей искренностью Уолсинхэм и губернатор Бервика, действующие заодно с любимцем короля лордом Вильерсом.

Увидев, что его полностью разгадали, Леопольду пришлось и смеяться и удивляться. Он рассказал обществу, что случилось с ним в Петерборо и на пути к северным графствам, причем лорд Стюарт и графиня Арран выразили мнение, что попытка завлечь Леопольда в Фотерингей исходила от папистов, а сэр Дрюри был тут только подставным лицом. Затем Леопольд ушел, уверяя, что если Елизавета теперь еще будет в неведении насчет Шотландии, то уже не по его вине.

На следующий день путешественники выехали из Эдинбурга, а 2-го октября прибыли в Бервик. В тот же день Леопольд отправился к лорду Гундстону для визирования паспорта.

Губернатор принял его формально и чрезвычайно холодно.

— Не можете ли сообщить мне чего-либо важного, сэр?

— Нет, я не мог представиться его величеству королю шотландскому, что может засвидетельствовать секретарь короля, мистер Фуллер.

— Очень жаль. И вы не заметили ничего, достойного внимания?

— Нет. По крайней мере ничего такого, что заслуживало бы вашего внимания.

— Гм! Однако вы видели лордов Стюарта и Аррана?

— Последнего я не видел.

— И вы ничего не вынесли из беседы с лордом Стюартом?

— Лорд Стюарт был вежлив, но не общителен.

— А! Ну-ну, и скудны же ваши сведения! Желаю вам счастливого пути, сэр!

— Честь имею кланяться. И Леопольд ушел.

— Будь ты проклят! Повозитесь вы с ним, друг мой Уолсинхэм! Берегитесь этого немца! — закричал, оканчивая аудиенцию, Гундстон.

14 октября Леопольд был уже со спутниками своими в Лондоне, в гостинице «Белый Медведь», а 18-го отправился с докладом в Хэмптонкорт. Из осторожности он взял с собой список перевода донесения, а немецкий подлинник оставил в квартире. Было воскресенье, и гребцы сказали ему, что он увидит королеву на пути в церковь.

С едва преодолеваемым душевным волнением Леопольд поспешил в резиденцию двора, где уже волновалась народная толпа, и занял удобное место, откуда можно было видеть выход двора и шествие его к церкви. Некоторые из дворян оживленно рассказывали, что несколько дней тому назад из Нового Света возвратился капитан сэр Уолтер Роули, открывший в Америке богатый и обширный штат, который в честь королевы он назвал Виргинией. Он уже был принят королевой, и его ждут высокие почести. Здесь разговор оборвался, отворились ворота замка и в толпе воцарилась торжественная тишина.

Шествие открывали двести дворян-телохранителей, вооруженных золоченными алебардами и одетых в красные отороченные черным бархатом кафтаны. За ними следовала блестящая свита придворных, государственных чиновников и посланников. Заметив в их числе Валентина фон Эйкштедта, Леопольд покраснел, сердце у него забилось, он надеялся увидеть здесь Анну. За кавалерами следовали советники и министры, в числе которых находился Уолсинхэм. Министры Вурнейг и Гаттон несли скипетр и корону. Наконец показалась Елизавета. Увидев ее, народ стал на колени. «Good day Your grace» — вполголоса послышалось из всех уст. «Thank you!» — ответила королева. Сцена эта и сам вид правительницы поразили Леопольда. Среднего роста, пылкая, с темно-голубыми глазами и светлыми волосами, Елизавета, казалось, была рождена для того, чтобы править государством и сердцами. На ней было черное бархатное платье без всяких кружев и украшений. По обеим сторонам ее кудрявой головы виднелись, величиною в орех, жемчужины. Погруженный в созерцание Елизаветы, Леопольд едва заметил шествие придворных дам, из которых первая несла шлейф королевы. За ними следовали другие английские дамы, но Леопольд искал взором между ними только ту, которой интересовалось его сердце.

Вот там, там… Это она! Анна взглянула на него, побледнела и затем сильно покраснела… На шее у нее было ожерелье — воспоминание о самой светлой и вместе с тем самой горькой минуте жизни! Леопольд наклонил голову, нечто вроде обморока охватило его, его била дрожь… Леопольд даже не взглянул на двадцать четыре дворянина-телохранителя с позолоченными копьями, завершавших королевское шествие, и вместе с толпой отправился в церковь, чтобы помолиться на глазах возлюбленной своей и глядя на королеву, которую считал первой монархиней среди всех венценосных жен.

— Глупец, — вполголоса сказал он, — неисправимый глупец! И теперь еще ты хочешь обманывать себя! И ты осмелился бы коснуться руки ее, если бы она даже подошла к тебе и все забыла? Нет, никогда! Это столь же несомненно, как и то, что Бабингтон пресмыкается еще во мраке, а Вильгельм Оранский убит!

Он отправился с товарищами в гостиницу, забитую лондонскими посетителями, где опять встретил дворян, говоривших о Роули, а теперь объявивших, что после обеда они намерены посетить знаменитого капитана, спутники Леопольда изъявили желание присоединиться к дворянам, и, как бы дурно ни был настроен фон Ведель, но он отправился с ними.

Едва увидел сэр Уолтер высокого и воинственного человека с портретом Вильгельма Оранского на груди, как тотчас же протянул руку Леопольду.

— Приветствую вас, сэр, не зная даже имени вашего. Кто носит на груди портрет этого достойного человека, тот для меня первейший из людей, будь он даже нищий!

Переводчик объявил имя Леопольда и дал некоторые объяснения насчет его происхождения.

— Следовательно, вы воин, как и я! Вы служили в одно время со мной под начальством принца? Где вы получили эту медаль?

— Получил я ее, будучи еще пажем, за песню, которую я спел в честь принца, во время бракосочетания его с Анной Саксонской. К сожалению, я не мог служить под его началом, но постоянно находился при нем и в числе моих друзей считал Губерта Ланге и графа Мансфельда.

— Вы произнесли прекраснейшие имена нашего прежнего времени! Кто был другом подобных людей, тот должен быть и моим другом! Прошу вас, побывайте у меня в Мендоне! Да послушайте, сэр, если у вас появится хоть какая-либо просьба, если, действуя по какому-либо делу, вы столкнетесь с трудностями, то приходите ко мне. А теперь, господа, не угодно ли взглянуть на мои заморские диковины?

Он провел общество в боковые комнаты, где и показал им птиц и множество других редкостей, в одной из комнат находилось четыре индейца и одна индеанка. Роули рассказал о Виргинии, об обычаях дикарей и кончил шутливым замечанием, что хотя ее величество приказала представить себе индейцев, но, не осмеливаясь показать царственной Девственнице обнаженные тела, он прикажет обшить их темно-красной шелковой материей, так, чтобы они казались только голыми, в сущности, не будучи таковыми. На прощанье Роули еще раз напомнил Леопольду не забыть его квартиру в Лондоне.

Настала пора, когда королева, вероятно, уже отобедала, и Леопольд мог надеяться быть допущенным к Уолсинхэму. Действительно, Рори немедленно доложил о нем, и статс-секретарь принял Леопольда.

— Очень рад, что вы возвратились. Вероятно, ваше донесение готово.

— Оно при мне. Но если я возвратился благополучно и смог побывать дальше Петерборо, то, наверное, обязан я этим не вашему расположению.

— Понимаю… Вы упоминаете об этом в донесении?

— Можете быть в этом уверены, сэр.

— В таком случае позвольте мне сказать, что ловушка эта устроена с соизволения ее величества. По смерти Вильгельма Оранского мы имеем право не доверять людям, которых мы не испытали.

— Удивляюсь, сэр, что здесь употребляются столь низкие средства для того, чтобы отличить честного человека от мерзавца. Но, быть может, после этого испытания её величество не найдет препятствий лично принять от меня донесение?

— Вы говорите о низких средствах? В наше тревожное время все средства хороши! Что же касается личной передачи вашего донесения, то это невозможно. Во всяком случае, бумага будет прочитана ее величеством, и если королеве угодно будет обратиться к вам с дальнейшими вопросами, то вас потребуют к аудиенции.

— Сколько времени должен ждать я ответа?

— Завтра я сообщу вам решение её величества. Да не будьте так угрюмы, друг мой, пройдитесь по парку и в залах, может быть, встретите кого-либо из знакомых, а я сообщу гофмейстеру ее величества ваше имя.

Уолсинхэм позвал Рори и, написав несколько строчек, сказал:

— Рори проведет вас к гофмейстеру.

Леопольду позволили пройтись по пышным залам Тюдоров и взглянуть на вечерний придворный круг. Никто не знал фон Веделя, никто не заботился о нем. Его внушительная фигура и прекрасная голова порою вызывали удивление, но он был «немец», а у господ этих и без того было много дел. Леопольд искал Эйкштедта, но не найдя его, он проходил по одному залу, как вдруг один из советников королевы, беседовавший с гофмейстером, поклонился последнему и быстро подошел к Леопольду.

— Нам по пути, сэр. Вы понимаете по-голландски?

— Плохо, милорд. Могу ли я спросить, кто оказывает мне честь сопровождать меня?

— За именем моим дело не постоит, — ответил советник, — как только вы ответите мне на один вопрос.

— Что вам угодно?

— Каким образом случилось, господин Леопольд фон Ведель, — продолжал советник, когда они вышли в парк, — что в Лондоне вы носите на груди портрет Вильгельма Оранского? В Риме и Испании вы носили другой портрет.

К счастью, темнота не позволяла советнику подметить выразившегося на лице Леопольда изумления.

— Я нахожу, что портрет этот мне полезен здесь.

— В этом я нисколько не сомневаюсь. Но другой портрет и клятва ваша вменяли вам в обязанность по прибытии в Лондон явиться в испанское посольство, а не разъезжать по стране. Вам известно, что с некоторыми лицами вы находитесь в обязательных отношениях.

— Разумеется, но только не с вами. Вы знаете мое имя и, как кажется, давно уже наводите справки касательно моих действий, а я не знаю ни вас, ни поступков ваших.

— Никакие увертки не помогут вам, милый господин. Вы изменили известному делу, в таком случае можете быть уверены, что Англия будет вашим гробом. Возможно, в качестве друга Григория XIII вы находите полезным идти своим путем. Но такого условия у нас не было! Пока вы не побываете в испанском посольстве и не заявите о себе вашим лондонским сообщникам, до тех пор жизнь ваша будет висеть на волоске.

— Давать вам отчет в моих действиях я не намерен, так как вы не считаете удобным назвать ваше имя. Как только сочту нужным, я явлюсь в испанское посольство, потому что в данном случае мною управляет некто, более всех заинтересованный в деле.

— Я вас не понимаю.

— Если вы наводили справки о моих действиях, то вам наверное известно, куда я ездил.

— В Шотландию.

— И притом по повелению королевы Елизаветы! Я ехал на Петерборо, отклонился от пути, совершил небольшую экскурсию, поговорил с одной особой и даже передал ей другой портрет.

— Признаюсь, это очень меняет положение дела! Когда надеетесь вы исполнить ваше дело?

— До предстоящей Пасхи, смотря по обстоятельствам.

— Не угодно ли вам дать честное слово, что если я объявлю вам мое имя, то до страстной недели, что бы там ни случилось, вы повремените?

— Ваше имя и доводы ваши!

— Я сэр Уильям Парр, один из государственных прокуроров или юрисконсультов ее величества, а доводы мои состоят в следующем: я ближе всех к королеве, так как несколько раз в неделю я вижу ее и говорю с ней, а вам предстоит приобрести еще доверие Елизаветы, что очень нелегко. Дальше, после того как вы побывали в Петерборо, господа в испанском посольстве отступили на задний план, так как они предназначаются для последнего удара, который должен совпадать с опаснейшим для Елизаветы временем. Мой же час ударит вместе с восстанием на севере.

— Понимаю! Высокая страдалица говорила мне об этом.

— Вероятно. Полагаю, что мы столковались и взаимно держим друг друга в руках. Спокойной ночи, сэр!

С пылающей головой поплелся Леопольд в свою гостиницу. Он не только имел в руках доказательства того, что заговор Бабингтона действительно существовал, но и к своему ужасу убедился, что в непосредственной близости королевы находится ее враг, юрисконсульт доктор Парр! Какой-то внутренний голос говорил, однако, Леопольду, что если он сделал теперь решительный и опасный шаг для полного разоблачения заговора, то Бог даст ему также средства воспрепятствовать преступлению. Ему удалось провести Парра посредством выдумки, будто он, Леопольд состоит агентом Марии Стюарт, ему удалось проникнуть в кровавые замыслы Парра и узнать вероятное время их исполнения, и все зависит теперь от этого! Но каким образом увидеть королеву, если Уолсинхэм опять отказал Леопольду в аудиенции?

На следующий день Леопольд опять стоял перед Уолсинхэмом.

— Я просмотрел ваше донесение, сэр, — сказал статс-секретарь, — и королеве будет доложено обо всех, заслуживающих внимания сведениях.

— Следовательно, королева не прочла лично моего донесения?

— Не думаете ли вы, что правительница большого государства может читать все бумаги, которые нередко пишутся для того только, чтобы написать что-нибудь?

— Вам угодно намекнуть, что мое донесение ни к чему не годно, и что мое путешествие в Шотландию было совершенно бесполезно.

— Говоря откровенно — да!

— И ее величество не примет меня, если бы я даже мог сообщить ей кое-что, достойное внимания, или даже важное относительно Шотландии?

— Это может казаться важным только вам. Ее величество не видит никакого смысла в беседе с вами, и если вам не угодно сообщить мне то, что у вас на душе, то впредь можете смотреть на себя как на человека, находящегося в Англии только ради собственного удовольствия.

— Понимаю, сэр.

Леопольд поклонился и ушел.

Елизавета должна была возвратиться в Лондон, а с ней и ее любимец, сэр Уолтер Роули. На него только и надеялся Леопольд. 17-го ноября, в день Елизаветы, дворянство устраивало турнир, и как Леопольд узнал от лорда Мидльтона и других дворян, с которыми он завел знакомство, что турнир состоится в Гринвиче. Он отправился туда со своим служителем и с одним мавром, по имени Цимри, которого Леопольд купил. Этот сын востока, хорошо говоривший уже по-английски и по-немецки, долго находился в услужении у одного австрийского графа и сопровождал последнего в Лондон. Здесь престарелый граф скоропостижно умер в гостинице «Белый Медведь», и Цимри очутился, таким образом, без господина и без средств к существованию. Часто видя Леопольда, мавр предложил фон Веделю купить его, Цимри, у него же, т. е. у Цимри. Получив деньги за свою достойную особу, Цимри с этой минуты стал рабом Леопольда. Турнир в Гринвиче, фантастический и маскарадный характер предстоящего празднества и обладание Цимри, все это внушило Леопольду план самому явиться на ристалище. Он сообщил о своем намерении лорду Мидльтону, который со своей стороны предложил Леопольду всяческое содействие и отвел его к герольдмейстеру. Фон Ведель представил свою родословную, герб, императорский диплом, вследствие чего ему позволено было явиться на ристалище под своим щитом и в каком угодно костюме.

12-е ноября было торжественным днем для Лондона, приехала Елизавета, и этого было достаточно, чтобы сердца всех забились живее. Лорд-мэр выехал далеко за город со многими сотнями всадников, с целым цехом золотых дел мастеров в бархатных кафтанах и со всеми, у кого только были ноги, потому что не дворянство принимало здесь королеву, а народ. Леопольд тоже находился в толпе, ждавшей королеву. Шествие открывалось придворными служителями, за которыми следовала конная гвардия, придворные кавалеры и двадцать камергеров, и в их числе сэр Уолтер Роули верхом.

В золотой государственной карете, открытой со всех сторон, под красным бархатным балдахином, над которым развевалось четыре султана из перьев, сидела Елизавета, она была в ослепительно белой одежде, и на ее устах играла та приветливая и нежная улыбка, которой она всегда встречала народ, который возвел ее на престол из тюрьмы, гордость и любовь которого Елизавета составляла теперь. Все бросились на колени.

— Да здравствует народ! — вскричала королева.

— Боже, храни Королеву! — загремело ей в ответ, раздался колокольный звон, а с Тауэра загремели орудия. Непосредственно за каретой королевы ехали верхом Роберт Дадли, граф Лестер и лорд Бурлейг, двадцать четыре грандамы, пятьдесят лейб-стрелков с колчанами, луками и круглыми щитами и, наконец, лорд-мэр с олдерменами, цехами и со всем народом.

Роули был последней надеждой Леопольда, написавшего королеве письмо следующего содержания:

«Ваше величество, могущественнейшая и великодушнейшая королева! Как на чужеземца на меня смотрят с недоверием. Не имея возможности приблизиться к Вам, я избираю настоящий путь и заклинаю ваше величество смертью Вильгельма Оранского и страшной опасностью, которой ежечасно подвергается ваша жизнь, не доверяйте Уильяму Парру, доктору права! Он принадлежит к числу наемных убийц Испании или папы. Если бы ваше величество и теперь еще сочли это делом невозможным, то вспомните о моем предостережении, по крайней мере, тогда, когда северные католики снова восстанут. Я готов смертью подтвердить истину моих показаний.

Леопольд фон Ведель».

С письмом этим Леопольд отправился к Уолтеру Роули. Со времени своего прибытия в Англию фон Ведель настолько освоил английский язык, что уже мог обходиться без помощи переводчика, что делалось для него необходимее по мере приближения катастрофы, которая могла закончиться или гибелью Леопольда, или спасением королевы.

— Вот вы и здесь, — закричал ему навстречу сэр Уолтер. — Я так и думал, что вы не замедлите. Какие у вас планы на сегодняшний день? Не хотите ли отправиться со мной ко двору?

— Я не был представлен ко двору, сэр.

— Что за глупости! Я представлю вас.

— Вы слишком добры, милорд, и в свое время я не премину вспомнить о вашем предложении. Но поскольку королева отклонила мою просьбу об аудиенции и не доверяет мне по делу, в котором я могу сослаться на письменное свидетельство Вильгельма Оранского, то позвольте мне, милорд, быть настолько гордым, чтобы обождать, когда ее величеству будет угодно видеть меня. Но у меня есть к вам просьба другого рода.

— Говорите!

— Прошу вас, сэр, вручить письмо это королеве. В нем говорится о деле, лично касающемся ее величества. Если вы любили Вильгельма Оранского, то передайте письмо ее величеству.

— Сегодня же.

— Тем лучше! Заметьте, уничтожит ли его королева, или даст ответ, который может показаться вам странным, но знать который мне было бы очень полезно.

— Вам не угодно открыть мне эту тайну?

— Не смею! Сделать это может одна только королева! Другое дело, не имеющее ничего общего с предыдущим, касается Шотландии. Насколько мне известно, при Дворе существуют две партии, из которых одна желает, чтобы Иаков I наследовал Елизавете, а другая и знать ничего не хочет о Иакове.

— Да и я тоже! Впрочем, я знаю эту историю, сама королева рассказала мне об этом. Предполагать, чтобы Елизавета добровольно возвела на трон своих отцов сына Марии, да это просто дерзость!

— Не можете ли вы с помощью вашего влияния…

— Я слишком недавно пользуюсь благосклонностью королевы, Лестер слишком еще силен, чтобы взвалить еще себе на шею Уолсинхэма, — быстро возразил Роули. — Елизавета — умнейшая женщина, но она допускает при дворе различные партии с тем, чтобы слуги ее следили друг за другом и таким образом обеспечивали ей свободу действий. При всех своих дарованиях королева сознает, что она все-таки женщина, и никому из мужчин не доверяет полностью, опасаясь, чтобы он не подчинил ее своей власти. Тот только может иметь надежду на победу, кто, по-видимому, менее всех требователен. К числу таких хитрецов принадлежит Уолсинхэм, я тоже действую таким образом, а потому было бы чрезвычайно опасно сделать против него ход, который сэр Френсис, наверное, никогда не простит мне.

— Будь я уверен, что письмо в руках королевы, то мне решительно все равно, кто будет царствовать после нее.

— Через два часа она получит письмо. Можно ли увидеться с вами сегодня вечером и провести вместе часок-другой за бутылкой вина?

— «Белый Медведь» — гостиница приличная, не знаю только, достаточно ли она хороша для вас.

— Что за нелепость, друг! Я моряк, и, несмотря на эти перья и кружева, шелк и бархат, я, в сущности, все-таки предпочитаю смоленую куртку.

— В таком случае, окажите мне честь быть моим гостем.

В назначенный час знаменитый мореплаватель явился к Леопольду. Шедший за ним слуга поставил на стол два небольших деревянных ящика и ушел. Роули был серьезен и задумчив.

— Мы одни? — спросил он.

— Совершенно одни.

— Послушайте, что за чертовщина была в письме вашем?

— Разве королева не дала вам прочесть его?

— Нет. Она изорвала его в клочки.

— И разгневалась?

— Ну, нет. Во время чтения она вскрикнула и побледнела, затем медленно изорвала письмо и сказала:

— Лорд Уолтер, этот рыцарь фон Ведель или избранный Богом человек, или величайший в мире плут. Скажите ему, что в надлежащее время я вспомню о докторе, но фон Ведель все-таки не увидит меня!

Затем она опять повеселела, и мы стали беседовать о другом.

— Позвольте, милорд, и нам поговорить о других вещах. Садитесь — и за чашу!

— К этому вину, — улыбнулся Роули, — придется кстати это вест-индийское зелье! — Он открыл один из ящиков. — Прошу вас принять маленький подарок. В Англии это новость.

— Но не для меня, милорд, хотя это и другая трава, и другие трубки.

— Но если не на дальнем западе, то где же вы курили, сэр?

— На берегах Нила, в Каире.

— Черт побери! Да вы такой же любитель приключений, как и я!

Леопольд вынул из стола какую-то странную, блестевшую особенным зеленым отливом, прекрасную вещицу.

— Посмотрите, милорд.

— Прелестно и к тому же очень оригинально!

— Это диадема из царских гробниц в больших пирамидах. Примет ли ее величество эту вещь в подарок во время турнира?

— Еще бы! Да она не была бы женщиной, не была бы Елизаветой Английской! Ого, дружище, каким, однако, курсом вы идете! Должно быть, море вам знакомо!

— Мне знакомо море жизни!

Преобладающей чертой характера Елизаветы была зависть. Она завидовала как женщина, и как королева и нередко эти два оттенка страсти сливались в одном свирепом чувстве, убийственном для других и отражавшемся на самой Елизавете. Один только порок этот омрачал ее редкий характер и бросал мрачную тень на ее царствование. Как королева, она завидовала Марии Стюарт и ее сыну Иакову, как женщина — настаивала на праве своем, чтобы мужчины, которых она отличала, любили только ее одну, и в глубине души завидовала каждой женщине, которая была тем, чем Елизавета никогда не могла быть — супругою! Однако она допускала некоторые исключения, и бывали случаи, когда Елизавета выказывала исключительное великодушие. Но случаи эти, вообще очень редкие, никогда не применялись к мужчинам, к которым Елизавета чувствовала нежную склонность и которых, по ее мнению, она имела право любить.

После этого странно было бы, если бы Елизавета не заметила египетское ожерелье, которое Анна стала носить, узнав о приезде в Англию Леопольда. Завистливые, восхищенные и вместе с тем любопытные придворные дамы набросились на Анну и наверное постарались бы обратить внимание ее величества на это «чудо», если бы Елизавета сама тотчас же не заметила его. Она стала расспрашивать Анну, и, верная своему слову, последняя сказала, что это подарок одного дорогого и далекого друга.

— Вы его любили и теперь еще любите?

— Безнадежно!

— Он умер?

— Для меня он умер!

— Значит, брильянты на груди вашей — это его слезы! — поцеловав Анну, сказала Елизавета. — Почаще бывайте у нас, милая мисс. Мы понимаем вашу любовь и многое можем рассказать об отжившей и умершей любви!

С этого дня Анна сделалась при дворе «Persona grata», это тем более казалось удивительным, что среди этих леди и графинь древнейших английских фамилий, посол крошечного государства Валентин фон Эйкштедт играл очень незначительную роль. Ожерелье это выдвинуло Эйкштедтов на передний план при том дворе, при котором самая заносчивая родовая спесь всегда уступала место романтизму и обаянию таинственности.

Настал, наконец, день Елизаветы — после Рождества Христова важнейший праздник в Англии описываемой поры. Двор отправился в Уайтхолл и в полдень вступил в длинный зал, выходивший окнами на место, приготовленное под турнир. Посредине зала находился портал, от которого вела на ристалище широкая лестница. В портале стояло под балдахином кресло ее величества и места для ее женской свиты. Придворные чины и министры разместились на покрытой коврами лестнице. Ристалище было окружено высокими эстрадами, верхние места которых занимались дворянством, а нижние — ликующим Лондоном. Так как в день этот убранство улиц, дворцов и самого ристалища имело отношение лишь к Елизавете, то турнир мог быть только развлечением, в котором в честь «красоты и величия» Елизаветы участвовали лица, поклявшиеся «ради любви ее и чести подставлять сердце свое всякому копью». Дело не было, однако, настолько опасно и пламенно, каким оно казалось, но, как развлечение, оно представлялось довольно серьезным, и состязавшиеся могли ждать переломов рук и ног, опасных падений и ушибов. Рыцари, участвовавшие в турнире, имели поверх брони фантастические одежду и костюмы: один изображал короля дикого племени, другой — ирландского вождя Гаргантюа, третий — маврского принца, четвертый — римского императора. Иные явились на ристалище верхом, другие — в странных экипажах или на кораблях, на слонах, чудовищах или невиданных животных.

Турнир прошел как и множество подобного рода празднеств: кое-кто свалился с коня, несколько лошадей переломали себе ноги, а иному так досталось, что нельзя уже было принимать участие в турнире. Но вообще дело обошлось довольно сносно, и все полагали, что победителем останется граф Арундель, недавно помилованный королевой, как сообщник и сын казненного герцога Норфолкского. Уже была половина четвертого, как вдруг герольд поднялся до половины лестницы и обратился к королеве со словами:

— Высокая и великодушная повелительница! Явился еще один рыцарь из чужих земель, следовательно, он не из числа подданных вашего величества! Он предъявил свои права на герб, родословную и дворянское звание, так что нельзя отказать ему в праве явиться на турнир, если только ваше величество не лишит его этой, подобающей рыцарю, чести.

Елизавета встала.

— Если чужеземец — рыцарь и испытан вами, то может он явиться к нам и попросить дозволения сразиться.

Герольд поклонился и поднял жезл.

— Чужеземный, безымянный рыцарь, перед тобою открыто ристалище! Largesse!

Грянули трубы и литавры.

Хотя было это не больше, чем маскарад, но до того похожий на действительность, что легко мог обмануть каждого. Чужеземец сидел на дивном вороном коне, покрытом красной, настоящей восточной попоной. Ноги рыцаря, до чешуйчатой обуви, были покрыты белыми шелковыми шароварами, а верхняя часть тела — широкою красной рубахой без рукавов, так что видны были его мускулистые геркулесовские руки и мощная шея. Вместо пояса на нем была драгоценная индийская зеленая шаль, за спиной у него развевался белый бурнус, голова была покрыта железным шлемом, вокруг которого обвивалась зеленая чалма, украшенная красным пером, в отверстиях шлема сверкали большие глаза. Вместо меча ему служил оружием ятаган. На его круглом щите был изображен в золотом поле черно-красный круг. Рыцарь медленно объехал вокруг ристалища и, преклонив копье, остановился перед Елизаветой.

— О, величие милости и красоты! — начал он. — О ты, Елизавета, озаряющая и оживляющая Англию подобно свету небесному, дозволь также и чужеземцу преломить копье в сей торжественный для тебя день. Не для того приехал я, чтобы моею доблестью поклониться красе твоей, это подобает благородным сынам Севера, а не мне, одинокому сыну Востока. Являюсь я перед твоим престолом истины и любви с тем, чтобы ты изрекла нелицеприятный суд перед лицом всего мира. Имя мне Ахмет, бей Рамлы и Яффы. Как рыцарь и эмир являюсь я в защиту поруганной чести, непризнанной невинности и разбитой жизни одного безымянного странствующего друга, утратившего из-за меня и родину и любовь. Если между благородными дворянами Англии найдется человек, готовый сразиться со мною с тем, чтобы поддерживать право или бесправие, честь или бесчестие моего друга, то прошу тебя, пресветлая королева, дай на то соизволение твое.

— Если ты, — ласково сказала Елизавета, — мужественный эмир, явился в Англию в защиту чести друга твоего и обращаешься к королеве Англии, как к судье в деле любви и верности, то ради столь высокого доверия, да будет тебе дозволено сражаться.

Чужеземец вынул какую-то блестящую странную вещь и прикрепил ее к концу своего копья.

— Не как благодарность за такую милость, но чтобы ты убедилась, что действительно пришел я с востока, позволь, о высокая повелительница, повергнуть к стопам твоим дар благоговения.

Он приподнял копье, подъехал к лестнице, наклонил оружие к Уолтеру Роули и передал ему подарок.

— Недавно я видел эту дивную диадему в руках иноземного благородного христианина, — заметил Роули.

Изумленная Елизавета взяла блестящее украшение.

— Богом клянусь, — вскричала она, — такая драгоценность красуется на груди одной известной нам особы! Милорды, позвольте сразиться Ахмету и пусть один из вас ответит на его вызов! Сэр Уолтер, — прошептала она, — тут кроется какая-то тайна! Назовите чужеземца, преподнесшего мне этот подарок.

— Как только он сразится, я объявлю его имя, ваше величество, — быстро ответил Роули.

Между тем граф Арундель приблизился к чужеземцу.

— Ради милостивой и справедливой королевы Англии я сомневаюсь в праве, невинности и чести вашего друга! Объявите мне ваше настоящее имя! — шепотом прибавил граф.

— Леопольд, рыцарь фон Ведель! — тихонько ответил тот.

— Клянусь золотой медалью Григория, которому вы изменили, — вполголоса сказал Арундель, — вы сами тот бездельник, за которого хотите сразиться! Покрепче же держитесь в седле, имперский рыцарь!

Не ответив ни слова, Леопольд отъехал на западный конец ристалища, а Арундель — на восточный.

Герольд поднял жезл, грянули трубы.

Противники пришпорили коней и съехались посредине арены. Конь восточного рыцаря осел на задние ноги под силой удара, копье его переломилось, Арундель барахтался на земле, а конь его упал в сторону.

— Ахмет, бей Рамлы, выиграл! Хвала победителю! — вскричал герольд.

— Мужественный человек, клянусь нашей королевской честью! Сэр Уолтер, кто он такой?

— Леопольд, рыцарь фон Ведель, ваше величество!

— Германский рыцарь? Теперь мы догадываемся, кто друг его далекого друга! Ни слова об этом! Но все же, я не могу и не хочу принять его. Скажите ему еще раз, что письмо его будет принято к сведению и чтобы он не думал, будто мы не доверяем ему, в приличное время представьте его ко двору. Успокойте его хоть этим.

По окончании турнира Елизавета отправилась по галерее в свои покои. Проходя мимо нарядных дам, она приблизилась к Руфи и Анне фон Эйкштедт. Анна была чрезвычайно бледна.

— Милая госпожа фон Эйкштедт, — обратилась она к первой, — проведите нас с мисс Анной в наши покои. В числе даров наших верных палладинов есть одна вещь, значение которой только вы можете объяснить нам.

Как обычно, прошло немало времени, прежде чем ее величество отпустила кавалеров и дам и удалилась с приближенными своими, чтобы одеться к банкету и балу, которые завершали празднество. Леди Мария, графиня Пемброк, обер-гофмейстерша, знаком указала Анне и Руфи выйти из зала боковым ходом. Одна негритянка — редкость в Лондоне тогдашней эпохи — провела их коридорами к маленькой двери и отворила последнюю — и Анна и Руфь очутились в высокой комнате с одним окном, с позолоченным потолком и с кроватью под бархатным балдахином. Это была спальня Елизаветы.

Вскоре послышались шаги и голоса, отворилась дверь, и в комнату вошла сама Елизавета, заперла двери и медленно приблизилась к смущенной Анне, стала рассматривать ожерелье на ее груди.

— Не знаю, милая мисс, случились ли с вами сегодня столь странные вещи, как с нами. Не желая вмешиваться в дела, которые скрывают от нас, прошу вас настолько быть со мной откровенной, насколько это необходимо для выяснения отношений наших к некоторой личности. Мы очень любим вас и надеемся, что, как женщина в отношении женщины, вы оцените это и будете действовать согласно этому, поэтому будете откровенны.

— Ваше величество, — внезапно покраснев, ответила Анна, — я буду откровенна в отношении Елизаветы, первой девицы Англии.

— Этого только и хотим мы в настоящую минуту! Вы узнали этого… бея Рамлы? Кто он такой?

— Я узнала его по черно-красному кругу на щите. Это — Леопольд фон Ведель.

— Он предложил мне подарок, который, как полагаю, из одного источника с вашим ожерельем. Посмотрите!

И Елизавета показала головной убор, далеко уступавший богатством ожерелью Анны. То был ободок в виде змеи из зеленой бронзы, и на нем находилось двенадцать точно таких же изумрудов, какими украшалось ожерелье Анны.

— Мне известна эта вещь, это корона древней египетской царицы, — вздрогнув, ответила Анна.

— Следовательно, Леопольд — это далекий, умерший для вас друг? Вы некогда любили его и… и Ахмет приехал для того, чтобы копьем добыть себе любовь и честь? Подите сюда, милая, сядьте подле меня и расскажите о ваших и его страданиях! Для нас, для вас и для него — это важнее чем вы думаете!

Во всем облике Елизаветы было столько нежности и вместе с тем болезненной тревоги, что, не в состоянии противиться, Анна рассказала королеве о своей любви и юношеской привязанности Леопольда, о скитальческой жизни Леопольда и, наконец, о письме Ахмета, окончательно порвавшем их связь. Леопольд в отчаянии отправился скитаться по свету, и Анна свиделась с ним только в Англии.

— Из дурно понятой, преувеличенной женской скромности, в порыве негодования вы сделали величайшую глупость, милая Анна, и повергли в несчастье и себя и его! Ах, милая моя, сколько раз я верила любви мужчин и — обманывалась! Можете ли вы знать, в какую бездну повергло его отчаяние?

— О, я догадываюсь, — воскликнула Анна. — Мой брат встретил Леопольда в Аслей-Галле, после аудиенции у сэра Уолсинхэма.

— Прежде чем он отправился в Шотландию?

— Да, фон Ведель сказал брату, что теперь я могу быть спокойна и что если бы я даже снова полюбила его, то он считает себя недостойным меня.

Елизавета встала и стала ходить взад и вперед по комнате.

— Действительно, его положение отчаянное! Он стоит между вечным позором и смертельной опасностью.

— И вам известны этот позор и опасность, ваше величество?

— Молчите, дитя! Известны — и потому именно я молчу! Говорить об этом — значит подвергать его смерти и позору, и не его одного! Уповай на Бога, подобно мне! Господь, возведший меня на престол Англии, в должное время защитит меня, тебя и его! Я и сама блуждаю еще во мраке, но с этой минуты многое стало ясно мне. Скажу, однако, — и глаза Елизаветы сверкнули — что если я ясно увижу перст Божий, то смело пойду по указанному мне пути, хоть бы кровью обагрились ноги мои! Довольно! Забудьте о том, что мы говорили! Возложите мне на голову символ бесконечности, пусть знают, что я почтила его подарок, пусть видят, что твое ожерелье и эта диадема из одного источника!

Анна и Руфь повязали диадему на светлые волосы Елизаветы, затем она отпустила их с приказанием присутствовать на балу. Диадема королевы возбудила живейшее внимание, так как сходство ее с ожерельем Анны тотчас же было подмечено. Каких только ни делали предположений!

Но герою их, Леопольду, от этого было не легче, напротив, его положение стало опаснее, чем когда-либо. Конечно, его появление на турнире, его подарок и тайный разговор Анны и королевы содействовали постепенному уменьшению недоверия Елизаветы, но, с другой стороны, турнир слишком выдвинул вперед Леопольда и таким образом подвергал его усиленному надзору и несомненным преследованиям со стороны папско-стюартских заговорщиков. Благосклонность сэра Уолтера не могла доставить Леопольду большой помощи, так как самому Роули приходилось бороться с могучими противниками. К тому же время становилось все беспокойнее, мрачный и невидимый круг внешних и внутренних врагов все теснее сплачивался вокруг королевы, и следовало выждать удара, который должен был бы разоблачить замыслы врагов, удар смертельный, но от кого — это пока было неизвестно.

Только один раз в году, в Рождественские святки, Елизавета обедала публично, и народ мог видеть тогда королеву во всем торжественном величии ее сана. По этому случаю Елизавета позволила Роули привезти Леопольда в Гринвич. Она обедала одна под бархатным балдахином, в тронном зале, гофдамы обедали за особым столом у дверей, а весь мужской придворный штат стоял вокруг королевы. Министры, придворные сановники, следовательно, Роули и Лестер, прислуживали ей, стоя на коленях, а публика медленно проходила подле королевы. Увидев Леопольда, Роули подошел к Елизавете, стал на колено и назвал по имени фон Веделя.

— Клянусь душою моего отца, — шепотом ответила она, — это образец совершеннейшего и красивейшего мужчины! Дай Бог, чтобы и сердцем он был настолько же хорош!

Она кивнула головою Леопольду и в знак приветствия подняла руку.

— Пусть он не показывается и не бывает вблизи нас, сэр Уолтер, возьмите его к себе в дом, это было бы лучше всего. Вы не можете себе представить, до какой степени важно на какое-то время скрыть его от взоров всех.

Леопольду пришлось повиноваться приказанию Елизаветы, и шлюпка Роули перевезла фон Веделя вместе с его багажом и прислугой во дворец любимца королевы.

1585 год начался печально. В Нидерландах испанцы были всемогущи, гугеноты и Гизы готовились во Франции к беспощадной борьбе, а Филипп II затрачивал миллионы на сооружение флота против Англии. В Уэстморленде и Нортумберленде происходили беспрестанные собрания, в Норфолке господствовало подозрительное движение, даже в самом Лондоне ощущалось смутное инстинктивное предчувствие грядущих бедствий. Вследствие всего этого флот был приведен в боевую готовность, лорд Говард Ноттингем, назначенный адмиралом, отплыл к важным гаваням Англии, а Роули поручено начальствовать над флотилиями Темзы. Городская милиция была наготове, богатая буржуазия сформировала артиллерийские роты в пятьдесят орудий.

20-го февраля Елизавета сидела в своем рабочем кабинете. На сердце у нее было тревожно, душу ее, обыкновенно столь твердую и спокойную, терзали теперь сомнения, и никогда еще не сознавала Елизавета до такой степени, что, несмотря на свой твердый характер, она не больше чем слабая женщина.

Вдруг дверь смежной комнаты отворилась, и вошла негритянка.

— Пришел доктор Парр.

— Парр?! Впусти его, но не отходи от двери… Быть может, ты понадобишься мне.

Вошел Уильям Парр. Он был страшно бледен и торопливо правой рукой пытался высвободить из мантии свою левую руку, в которой находились бумаги.

— Назад!

Елизавета встала, широко раскрытые глаза грозно устремились на доктора.

— Отойдите назад! Знаете ли вы, доктор, что снилось мне в эту ночь? В этой комнате мне пустили кровь, кровь брызнула, а вы с ножом стояли подле меня.

— Господи! — бросаясь на колени, крикнул Парр. — Я погиб!

— Милосердный Боже, это убийца! Помогите!.. Сюда! Стража, схватите изменника!

Негритянка, как кошка, бросилась на Парра, и, минуту спустя, в комнату вбежали телохранители.

— Обыщите его и свяжите! Где Беддингфилд?

— Здесь, ваше величество!

И с этими словами Беддингфилд приподнял Парра, из правой руки которого вывалился нож.

— Вот смертоносное оружие! — вскричал Беддингфилд. — Цепи сюда, позовите придворных! Лондонская милиция пусть станет в ружье!

Через несколько минут комната наполнилась кавалерами с обнаженными шпагами, леди Пемброк поспешила к королеве. Парр оправился.

— Сознайся, чудовище, в преступлении. Кто подкупил тебя? — вскричал Лестер. — Между тобой и Богом — одна только смерть.

— Милосердия, государыня! О, будь проклята власть папы! Она — мать всяческой лжи… Меня подкупил Григорий XIII в то время, когда я учился в Риме… Мне обещали богатство и вечное блаженство.

— Он сознался! — вскричал Бурлейг. — Везите его в Тауэр, а я отправлюсь к нему домой!

Елизавета упала в кресло и закрыла лицо руками. Слезы катились из глаз ее.

— О, если бы я знала, Господи Боже мой, зачем ты позволяешь столь многие покушения на жизнь мою!

И в гневе она разорвала на себе ворот и корсаж.

— Сюда разите и, если можешь Ты, Господи, взирать на это, то пусть наконец поразит меня железо! Нет у меня ни защиты, ни оружия, я только слабая женщина и Тебя, Боже, прошу, умилосердься надо мной!

— Не богохульствуй, Елизавета, даже в этот тяжкий час! — твердо сказал Беддингфилд. — В молодости тебя несказанно терзали, держали в заключении, и я был твоим тюремщиком. Но вот голова моя поседела, а ты стала великой королевой. Возложи все на суд Божий. Бог укрепит тебя, и тогда лишь коснется твоего царственного тела человеческое коварство, когда прольется кровь моя и лягу я у ног твоих!

— Да, Беддингфилд, ты хорошо поступаешь, упрекая нас в малодушии. Славлю и благодарю Тебя, Господи, спасшего меня предчувствием сердца моего и пресвятою волею Твоею.

— Вас предостерегали, ваше величество?

— Да! В течение полугода предостерегали!

— Но почему же, государыня, — сказал изумленный Лестер, — вы так часто и так близко подпускали к себе убийцу?

— О, Дадли, Дадли, не тебе бы говорить это! Если бы мы предали суду всех, относительно которых нас предостерегали, то пришлось бы нам перешагнуть через много голов для выполнения Богом возложенных на меня обязанностей! Молчите! Каждого из нас постигнет Господня кара в свое время! Лорд Ротсей! Шлюпку с десятью гвардейцами! Немедленно привезите милорда Роули и германского рыцаря фон Веделя. Посланник фон Эйкштедт должен также приехать с женой и сестрой. После обеда соберется государственный суд. Ступайте, господа, а вы, милая Пемброк и Беддингфилд, останьтесь. О, зачем так тяжела корона!

В это время сэр Уолтер Роули и Леопольд фон Ведель сидели за поздним завтраком. Они только что возвратились с флота, стоявшего на Темзе, и, погруженные в морской разговор, не слышали шума, подобного урагану, пронесшемуся от Уэстминстера до Сити, так как окна их комнаты выходили на реку и в сад. Вдруг грянули все пушки Тауэра.

— Черт побери, что это такое? — вскричал Роули. — Это тревога!

Он вскочил и открыл окно.

— Бьют набат! В городе волнение!

— Что это такое, Джордж? — закричал Роули вошедшему камердинеру.

— Не знаем, милорд! Но вот королевская шлюпка с гвардейцами и лордом Ротсеем.

— Шляпу, шпагу и плащ! Что случилось, милорд? — закричал он вошедшему.

— Четверть часа тому назад доктор Парр угрожал ножом ее величеству!

— Парр? — вскричал Леопольд. — Королева жива?

— Благодаря Богу! — ответил Ротсей. — В минуту совершения преступления совесть пробудилась в мерзавце, и он сознался перед королевой, что его подкупил Григорий. Ее величество требует к себе вас и этого господина, если его зовут Леопольд фон Ведель.

— Позвольте мне захватить только одну бумагу, — сказал Леопольд и поспешил в смежную комнату.

Скоро они уже были на реке. Темза была запружена лодками, как в день въезда королевы в Лондон, только не радость была причиной всеобщего возбуждения. Выйдя из конторы, мастерской или магазина, каждый так и бросался в шлюпку с пикой в руке, повязав только меч поверх будничного кафтана.

— В Уайтхолл! Да будут прокляты испанцы и папа! Вперед, за королеву Англии! — раздавалось повсюду.

Наконец, шлюпка причалила к лестнице Уайтхолла, и Леопольд с Роули прошли прямо в замок. Гвардейцы остались в коридорах, а Ротсей провел Роули и Леопольда в небольшой зал, между кабинетом королевы и аудиенц-залом, в котором находилась теперь Елизавета.

— Извините, милорды, — сказал Сеймур, камергер и родственник королевы, — но королева принимает теперь представителей от парламента и Сити.

Через два часа вошла, наконец, леди Пемброк.

— Милорд Роули, не угодно ли вам войти с рыцарем фон Веделем в кабинет ее величества?

Она указала на противоположную дверь и когда они вошли, леди Пемброк отворила дверь аудиенц-зала и Елизавета, опираясь на руку Лестера, вошла со своей свитой.

— Благодарю вас за любовь вашу, — сказала она. — После такого волнения мы нуждаемся в некотором снисхождении. Пусть остается Уолсинхэм для отправки необходимых бумаг, а, относительно прочего, мы желаем в спокойствии закончить этот день.

Стоя на пороге своего кабинета, она несколько раз поклонилась. Все удалились.

— Обождите здесь, сэр Френсис. Хотя бы небо упало на землю, Беддингфилд, но мы никого не желаем принимать теперь, за исключением Роули.

В сопровождении леди Пемброк Елизавета вошла в комнату, бывшую недавно свидетелем угрожавшей ей смертельной опасности и ее счастливого спасения.

Едва только Роули увидел ее, как тотчас же опустился на колени.

— Да сохранит Бог мою возлюбленную королеву!

Елизавета быстро подошла к Роули и положила ему на плечи обе руки.

— Да, да, сэр Уолтер, вот участь вашей королевы!

И, ласково откинув волосы с его лба, она продолжала:

— Милый мой, не ты один мореход, народ, волнуемый бурями времени, — это наш океан!

Она подняла его и подошла к Леопольду.

— Чувство стыда — не унизит даже королеву. Нам стыдно перед вами! Вильгельм был прав, полагаясь на вас! Извините меня! Но я отблагодарю вас тем, что дороже всего для вас.

Она откинула занавесь. В спальне королевы стояла Анна фон Эйкштедт.

— Боже милосердный! — вскричал Леопольд.

Елизавета привела Анну в объятия Леопольда.

— Если вы не безумец, то отправляйтесь с нею на родину и — будьте счастливы.

Ей отвечали немым объятием и сдержанными рыданиями. Вдруг Леопольд вздрогнул, как будто очнулся.

— Нет, ваше величество, нет! Как ни счастлив был бы я обладать Анной, но я не исполнил еще моей обязанности, не исполнил последнего завета Вильгельма Оранского! Вы не доверяли мне относительно доктора Парра, но сегодняшний день доказал, что я говорил правду. Поверьте, по крайней мере, теперь, в опаснейший заговор Бабингтона и Тимборна! Филипп слишком долго таил свой план, чтобы в решительную минуту не привести его в исполнение.

— Новый заговор? — вскричал Роули.

— Ни изумлений, ни разъяснений! — вскричала королева. — Говорю вам, это вздор! Неужели вы хотите связать вашу жизнь с этим, в сущности, нелепым призраком? Будьте уверены, в этом-то, по крайней мере, вы ошибаетесь. Я не настолько неблагоразумна, чтобы пренебречь предостережением Вильгельма и вашими указаниями. Дело в точности исследовано, и оказалось оно совершенно несостоятельным. Нет, Филипп не может так далеко зайти против меня, его невестки!

— Вы жестоко ошибаетесь, государыня! — печально сказал Леопольд. — То же самое говорил Вильгельм Оранский, но как далеко зашел Филипп, доказано кровавым днем 10-го июля. На коленях умоляю вас, позвольте мне закончить мое дело! Честью моей и кровью ручаюсь, что я открою и этих убийц!

— Довольно. Я не хочу этого, сэр! Не заставляйте меня открывать последние, тайные мои доводы! С заговором этим — допустив, что он существует — связана не одна дорогая жизнь! Если бы Бабингтон и Феррети действительно участвовали в заговоре, тогда милорд Лестер, мой родственник, друг моей юности, человек которого я некогда любила, которого я превозносила над всеми, оказался бы простым убийцей, презреннее всякого пса, бросающегося на своего господина. Нет! — вскрикнула она. — До такой степени сомневаться в людях, в английской чести, в королевской крови Дадли — я не могу, я не должна! Заставьте меня бороться с сатаной в образе человеческом, но не с друзьями, не с дорогими сердцу людьми. Даже преступление имеет пределы! Если я ошиблась, то ошиблась по-королевски, и ради этого можно погибнуть и с презрением покинуть этот неблагодарный свет!

Леопольд преклонил колено перед Елизаветой и поцеловал ласково протянутую ему царственную руку.

— Прощайте, великодушная и заблуждающаяся государыня! Придется мне оплакивать и Вильгельма Оранского, и вас, а имя мое, вместе с именем того мерзавца, будет запятнано клеймом наемного убийцы Филиппа! Но на тебя, Анна, не падет позор! Еще раз и навеки я отказываюсь от тебя! Я отправляюсь в Кремцов, устрою мои домашние дела и затем — во Францию, сражаться за угнетенное протестантское вероисповедание! Но в доказательство того, королева, что все вокруг вас — обман и ложь, что приближенные играют вами и, нарушая вашу волю игнорируя ваши распоряжения, проводят собственную волю и политику, скажу вам одно: хотя сэр Уолсинхэм и позволил мне отправиться в Шотландию, но не допускал меня к вам потому только, что я видел то, что ему не нравилось. Он, Гундстон и лорд Вильерс хотят, чтобы вам наследовал Иаков, но я изложил в моем донесении, что Англии не нужен трус и род попов. Я стою здесь, а Уолсинхэм там! Кто из нас обманщик?

Елизавета выпрямилась, ее лицо, шея и грудь побагровели.

— Если это правда, то да умилосердится Господь над нашею бедною душою! Лорд Роули, позовите Уолсинхэма!

— Вот копия с донесения моего вашему величеству.

— Хорошо, очень хорошо!

Вошел Уолсинхэм.

— Подойдите, сэр, и защищайте вашу честь. Сообразно ли с истиной сообщили вы мне содержание донесения фон Веделя насчет Шотландии?

— Нет! Я не докладывал того, что он считал истиной.

— Следовательно, вы скрыли от меня ту часть донесения, которая более всего представлялась мне желательной?

— Да! Я полагал, что государыне следует знать не желательное, а необходимое.

— И вы, бессовестный человек, хотите помимо нашей воли вести нас путем, который считаете необходимым? Но прежде чем Иаков увидит Уайтхолл, прежде чем ты, Гундстон и Вильерс сделаетесь его министрами, я прикажу выставить головы ваши на Лондонском мосту и в Темпбери!

— Прикажите, ваше величество! По крайней мере, мы не увидим, что одна половина цветущей, вами созданной Англии, достанется испанцам, а другая — Джону Ноксу!

— Говорите, фон Ведель! Вы мастер на слова! Что видели вы собственными глазами в Шотландии?

— Что сэр Френсис, Гундстон и Вильерс соединились для того, чтобы ввести вас в заблуждение. Насколько учен двадцатилетний король Иаков, этого я не знаю, меня не допустили к нему. Но я видел Иакова в церкви в Джонстоне, среди его нищенского народа, который даже шапки не снимал перед своим королем! Я видел, как с кафедры, точно школьника, епископ поучал Иакова относительно монарших обязанностей последнего. Кто позволяет с презрением относиться к себе, тот раб своего народа, и если шотландцы его терпят, то англичане, любящие, почитающие и доверяющие своему повелителю, не потерпят трусливых Стюартов! Таково мое мнение!

— Заявляем вам, Уолсинхэм, что никогда сын Марии не унаследует королевство наше, никогда! Выбирайте: вы или прямо отсюда отправитесь на пожизненное заключение в Тауэр, или поклянитесь повиноваться мне.

Уолсинхэм стал на колени.

— Клянусь, хоть бы было это на погибель Англии.

— Противодействовать этому — это наше дело!

Дверь отворилась, и вошел Берлейг с бумагами.

— Простите, ваше величество! Прочтите, что найдено в доме Парра и в чем он добровольно сознался.

Он подошел к королеве и указал ей на несколько подчеркнутых в бумаге строчек.

— Арундель, старший сын лорда Норфолка, тоже замешан и… Так пусть же действует только закон! Но нет, не теперь! Молчите под страхом смертной казни! Пусть он еще больше запутается в собственных сетях!

— Не угодно ли убедиться в справедливости дела относительно испанского посольства? — спросил Леопольд.

— Да, если это правда.

— Во время турнира я стоял перед вами подле Арунделя, тихонько потребовавшего от меня моего имени, которое я и объявил ему. «Клянусь золотой медалью Григория, которому вы изменили, вы негодяй!» — сказал Арундель.

— Заговор, относительно которого Вильгельм Оранский предостерегал вас, я считаю теперь действительно существующим и всеми способами постараюсь раскрыть его! — начал Уолсинхэм. — Позвольте мне действовать ради вас и Вильгельма Оранского.

— Ради Англии! Берегитесь, однако, сэр Френсис, в Тауэре еще много места для изменников!

— Прощайте, ваше величество, прощай, Анна! — сказал Леопольд. — Никогда я не увижу тебя, разве привезешь ты мне из Англии чистым мое доброе имя!

— Должна привезти! — вскричала Елизавета. — Две женщины, чтущие ваше самопожертвование, хранят в сердце воспоминание о вас и лучшим убором своим считают подаренные вами драгоценности. Дух Вильгельма Оранского выведет вас к свету!

Девять дней спустя Леопольд уехал из Лондона, ни разу не повидавшись с Анной.

В 1592 году Карлсбад не был еще городом, как в наше время, а деревней. Хотя источник был уже обустроен, но его окружало только обширное дощатое здание, к которому непосредственно примыкало тридцать купален. Напротив источника, на площади находилась гостиница, в трех верхних этажах которой помещались комнаты для приезжающих, а в нижнем — ряд великолепных покоев, где по вечерам или в дурную погоду собирались посетители минеральных вод.

В этом году в Карлсбад со всей Германии собралось около пятисот особ обоего пола, преимущественно иностранцев. Понятно, что Карлсбад посещался австрийцами и, в особенности, католическими священниками. В числе господ этих особенное внимание возбуждали два офицера, прибывшие прямо из Франции, в которой парижский мир и всемогущество Генриха IV положили конец страшным религиозным войнам и, как казалось, навсегда уничтожили пагубное влияние римской курии и доме Гизов. Так как господа эти прибыли прямо из Франции, то, само собой разумеется, они французы и, вероятно, не понимали по-немецки. Старший из них был небольшого роста, коренастый и несколько склонный к полноте человек, черные волосы и бородка его были с проседью. Он страдал подагрой. Его младший товарищ, прекрасный, сильный мужчина, — имел светлые волосы и приятное лицо, ревматизм засел у него в правой ноге, кроме того, имел он рану на левой руке. Слуги их говорили по-немецки, так же, как и мавр младшего из офицеров, но вообще так мало выказывали склонности к разговору о своих господах, что с величайшим трудом добились от них сведений, что старший из иностранцев был маркиз де Крешен, а младший — кавалер де Кандебек.

Однажды в теплый осенний день господа де Крешен и де Кандебек отправились на прогулку в сопровождении двух камердинеров своих и мавра. Оставив за собой заведение минеральных вод и подходя к одной из уединенных долин, они прервали наконец молчание, и если бы кто-нибудь подслушал их, тот не только изумился бы их свободной немецкой речи, но и их наречию, так как старший из офицеров говорил с несомненно саксонским акцентом, а младший — с северо-германским.

— Послушайте, рыцарь, я начинаю терять охоту разыгрывать этот проклятый французский маскарад и прикидываться монахом там, где другие находят отдых и развлечение!

— Охотно верю, любезный полковник. Давно уже я подозреваю, что вы хотите нарушить наш уговор. Но разве причины, побудившие нас скрывать свою национальность, уже не существуют? Австрия — это самое лютое гнездо иезуитов, и мерзавцы повсюду вынюхивают здесь. Как французов, нас, безусловно, считают католиками, но немецкие офицеры, прибывшие прямо с гугенотской войны, должны быть кальвинистами. Не успеете вы открыть рот, как тотчас же догадаются, что вы служили под начальством Христиана Ангальтского, а это могло бы очень неприятным образом положить конец вашему лечению. Что у меня есть особые причины соблюдать осторожность, это вам очень хорошо известно.

— Да, у попов вы на дурном счету и, наверное, они не слишком-то полюбили бы вас, узнав, что при Кандебеке вы практически решили исход войны против Генриха Гиза. Но французы ли мы, немцы ли, нас все равно подозревают.

— Так, по-вашему, лучше напрямик сказать им, что вы не маркиз де Крешен, а протестанский барон фон Крехинген, приведший Генриху Наваррскому тысячу всадников? Мрачное сборище, взбешенное падением папского дела во Франции и Нидерландах, не даст вам ни минуты покоя, узнав, что вы сторонник протестантов. Разве семейству графа Экардштейна не досаждают всевозможными способами потому только, что они протестанты?

— Черт бы побрал и лечение, и сам Карлсбад! Что касается графини Экардштейн, старшей, с темно-русыми волосами, — то вы правы. Она поглядывает на меня с такой меланхоличной улыбкой, точно готова капитулировать.

— Вы уже обстреляли ее?

— Сказать по правде, я бросил в цитадель несколько зажигательных писем.

— Яснее, вы писали ей любовные письма, воспламенившие ее тридцатилетнюю любовь? Она вам отвечала?

— Да, вроде этого… Не хочу я разыгрывать роль француза, хоть пусть накинутся на меня все папы! По крайней мере она узнает, что я немец. И неужели сидеть мне одиноко в замке Крехинген?

— Следовательно, вы приняли благоразумное решение жениться на старшей графине Экардштейн?

— Само собой разумеется! Молодая жена — недурное средство против ломоты. Да и вы, любезный Ведель, должны бы сделать то же самое.

— Нет, не гожусь я для брачной жизни, Крехинген, почему — это вам хорошо известно. Сбросьте французскую маску и женитесь себе с Богом, но ради дружбы нашей не выдавайте моего имени и позвольте мне быть кавалером де Кандебек.

Крехинген протянул ему руку.

— Да, Леопольд, блестящее дело при Кандебеке способно усладить даже самый печальный закат жизни. Но если я желаю еще житейских радостей, то для вас будущность открыта и подавно. Однако воротимся, через час солнце скроется за горами, и в долинах потянет холодком.

— Нет, нет. Я подальше пойду в горы.

— К Гейцингсфельзену, вашему любимому месту? Не дурачьтесь. Еще простудитесь.

— Ничего! Итак, дайте честное слово, что вы будете молчать! Все, что угодно говорите, только не объявляйте моего имени.

— Можете положиться на меня, друг. Достаточно вашего желания. Когда вы воротитесь?

— Через три часа, теперь всего четыре.

Они расстались. Полковник поковылял назад, а его белокурый товарищ, в сопровождении слуги и мавра, по горной тропинке отправился к цели своей прогулки. Он шел, мрачно понурив голову, только сухие листья шуршали под его ногами. Тропинка вела через гребень горы на карлсбадскую дорогу. Отправившись по ней, кавалер де Кандебек спустился в скалистую котловину, где, пенясь, стремился Эгер, берега которого были обставлены какими-то причудливыми, похожими на человеческие фигуры, скалами, бывавшим в Карлсбаде известны эти каменные колонны.

При входе в долину, кавалер обратился к своим слугам:

— Останьтесь здесь. Я посижу немножко на старом месте — в последний раз. Через несколько дней мы уедем.

Он взял у мавра книгу, в которой торчал карандаш, и, поднявшись по реке до скамейки, откуда как раз видны были странные скалы, открыл альбом. В альбоме неумелой рукой был набросан образ скалистого ландшафта, который кавалер хотел докончить сегодня. Он начал рисовать, а мысли его между тем неслись назад, к полковнику, его другу.

— Счастливый человек! Несмотря на подагру и пятьдесят три года, поздняя любовь, подобно вечерней заре, проникла в его сердце! А я? Нет уже ни Бенигны, ни племянника Буссо, я умру одинокий, следовательно, представителем знатного рода Веделей остается только Курт Каспар и его сын. Все вокруг меня пустеет, вянет и засыхает! Хоть бы на одно мгновение перенестись в Англию и взглянуть, жива ли она? Вероятно, и она тоже умерла! Порою мне кажется, что это невозможно. Она жива, она повсюду ищет меня, она возвратится в это старое, истерзанное сердце!

В то время, как наш приятель предавался воспоминаниям былого и с жестоким удовольствием растравлял раны своего сердца, слуги его стояли у входа в долину. Вдруг они услышали позади себя шум едущего экипажа и топот лошадей.

— Кто это, Юмниц? — спросил мавр, толкнув своего спутника и указывая на одетую по-дорожному женщину, которая в сопровождении проводника быстро спускалась в долину. Слуга хотел было поспешить к даме, но она сделала ему знак рукой и приложила палец к губам. Немец снял шляпу и поклонился. Поспешно пройдя мимо них, дама остановилась, завидев Леопольда.

— Леопольд, Леопольд! Узнаешь ли ты меня?

— Анна! Анна фон Эйкштедт, это ты? И неужели правда, что ты искала меня, что ты приехала ко мне?

— И вместе с тем я привезла тебе радостную и лестную весть!

Она поспешно вынула продолговатый бархатный ящичек и с сияющим лицом сказала:

— Посмотри! Благодарная Елизавета прислала тебе это в доказательство того, что твоя честь чиста перед всем миром и что два раза ты спас ее!

Леопольд открыл ящичек, в котором блестела голубая лента с брильянтовой пряжкой, а Анна стала на колени и с улыбкой повязала орден на ногу Леопольда, сказав:

— Тебя, лорд Ведель, имперский рыцарь, победитель при Кандебеке, украшаю я по приказанию Елизаветы орденом этим! Заговорщики Бабингтон и Тимборн получили кровавое воздаяние!

— Моя жена! Теперь ты моя до самой могилы! — вскричал Леопольд, обнимая Анну.

— Не только до могилы, но и за могилою, потому что любовь не знает смерти!

— В таком случае, ты немедленно же исполнишь мое желание.

— Каждое, Леопольд!

— Мы отправимся в Кремцов, и в первом же саксонском городе, где есть лютеранская церковь, ты сделаешься моею женой. Ты согласна?

— Да, мой милый муж!

Рука об руку они направились к экипажу, к которому уже поспешили проводники и слуги Леопольда.

— Садись, жених мой! Я принимаю команду, и все должны повиноваться мне!

— Скажи, Анна, каким образом ты отыскала меня? Разве покушение Бабингтона состоялось только теперь?

— О нет! Год спустя после твоего отъезда из Лондона, Елизавета была однажды в церкви св. Павла, как вдруг Бабингтон бросился к ней с пистолетом в руке. «Это убийца Бабингтон!» — вскричала королева. Беддингфилд стал перед нею и с простреленной головой упал на землю!

— Благородный старец!

— А Лестер?

— Сильно замешанный в заговоре Бабингтона, он подвергся опале. Теперь его уже нет в живых.

— Когда ты уехала из Англии?

— Далеко не так скоро, как я хотела этого. Тяжкая болезнь Руфи задержала меня, я не могла оставить брата с детьми и больную, когда же Руфь выздоровела, то испанские каперы уже грабили купеческие корабли в Британском канале, и брат не хотел рисковать моей свободой и жизнью.

— Да, да! Во Франции в то время снова началась кутерьма. Христиан Ангальтский набирал войска во всей северной Германии, я не вытерпел и отправился во Францию с сотнею всадников.

— Именно тогда я возвратилась на материк. Мой брат Бото ничего не знал о тебе, но староста Юмниц слышал, будто ты отправился на войну во Францию.

— Судьба всегда играла с нами в прятки. Удивляюсь, что смерть не постигла меня в этой злополучной войне и что я как-то отделался ревматизмом да раною в руку. Но Адам Шлибен и Франц Подевельс пали под Руаном.

— Под Руаном? Я тебя искала и там.

— Ради меня ты ездила во Францию?

— Конечно, скверный ты человек! Да как же иначе я отыскала бы тебя? Возвратившись к Бото за советом, я узнала, что Валентин писал из Лондона, будто там снаряжается войско под командой графа Эссекса для помощи королю Генриху. В надежде на содействие Елизаветы я отправилась в Лондон, и действительно, эта замечательная женщина помогла мне, и в сопровождении Эссекса, сделавшегося ее любимцем после смерти Лестера, я отправилась во Францию.

— Значит, Роули перестал быть ее любимцем?

— Он попал в немилость из-за любовной связи с дочерью Уолсинхэма. Я поспешила к Руану. Твой полк стоял частью у Бовэ, частью у Аббевиля, и, не зная, куда отправиться, я решилась поехать в Париж и обратиться к помощи английского и германского послов. Там услышала я о победе при Кандебеке, которую ты одержал, окружив Генриха Гиза. Король возвратился из похода и — так говорили при дворе — видел тебя в Компьене.

— Германские протестанты в последний раз представились ему там на смотре, а день спустя мы отправились на восток.

— Поэтому-то я и не застала тебя там. Я следовала за тобой из города в город.

— Бедняжка! В то время полки уже распустили.

— Я еще встретила маршала фон Беренсдорфа и герцога Христиана, сказавших мне, что ты отправился в Карлсбад на воды. И вот здесь мы нашли наше первое и общее убежище!

На следующий день Леопольд и Анна оставили Карлсбад и обвенчались в первом саксонском городе.

Не по старой ли дороге едут теперь Леопольд и Анна в Кремцов, впереди их верхом Юмниц со своим сыном, а кругом — нарядные крестьяне? Не сверкает ли перед ними то самое озеро, на берегах которого одиннадцать дет тому назад они дали обет всю жизнь принадлежать друг другу? И вот теперь только возвращаются они на родину, и каждое знакомое место будит в их сердцах столь же грустные, как и чудные воспоминания из прожитой жизни.

— Я еще и не рассказала тебе, друг мой, что произошло в Штеттине странного и ужасного. Сидония фон Борк преуспела в своих низостях. Во время пребывания моего брата в Штеттине я слышала, что Сидония внезапно оставила двор и явилась в Вольфенбютель, где находился герцог Эрнст Людвиг. Должно быть, у них давно уже состоялось тайное соглашение, так как, несколько недель спустя, герцог прибыл в Штеттин, потребовал от своего брата признания Сидонии дочерью Барнима и открыто выразил намерение сделать Сидонию своей законной женой.

— Недурно! Впрочем, мне рассказывали вольфенбютельскую историю Шверин, Квинцов и Эйкштедт в Брауншвейге, где я встретил их. В деле этом только участвовала еще какая-то другая женщина.

— О ней я ничего не знаю. Братья страшно поссорились. Иоганн Фридрих отказал в признании и не согласился на женитьбу Эрнста Людвига, вследствие чего последний прервал с ним всякого рода сношения и занял относительно брата самое враждебное положение.

— Она незаконная герцогская дочь, и сейму земских чинов едва ли понравится такая герцогиня.

— Не только земские чины протестовали и грозили сложить с себя ленную присягу, но и Иоганн Фридрих обжаловал Эрнста перед императором, а переднюю Померанию, из-за фамильных интересов, осадил войсками.

— Междоусобная война из-за этой женщины! Очень мило!

— К счастью, до этого не дошло, Квинцов убедил герцога не навлекать на себя такого позора, так что Сидония осталась только его любовницей. Однако, кто это подъезжает верхом? Клянусь Богом, это мой брат, штеттинский канцлер!

Радостно и искренно было свидание. Бото отдал своего коня конюху, сел в экипаж к супругам, и при радостных восклицаниях крестьян они прибыли в Кремцов. Вечером разговор опять коснулся раздоров в герцогском семействе.

— Знаете ли, чем кончилось все это? — спросил канцлер фон Эйкштедт. — Женщина эта окончательно свела с ума Эрнста Людвига. Поговаривают, будто государственные чины хотят объявить его неспособным к правлению, назначить над ним опеку, а правление Померанией поручить Иоганну Фридриху или принцу Барниму. Сидония в сообществе с какой-то колдуньей, Иреной, занимается бесовскими делами.

— Иреной? — спросил Леопольд. — А я слышал, будто она занималась тем же с мавританкой Хадой дель Оедо.

— Герцог Иоганн Фридрих поклялся, что если кто-либо из них, она или сама Сидония, попадутся ему в руки, то он накажет их по всей строгости уголовных законов.

— Тогда будет отомщен мой брат, — сказал Леопольд. — Впрочем, женщина эта недостойна, чтобы о ней вспоминали честные люди.

В тот день, когда Леопольд и Анна приехали в Кремцов, в Штеттине случилось нечто необычное. Какой-то незнакомец, приехавший под вечер в замок, приказал доложить о себе гофмаршалу Курту Каспару фон Веделю, после чего его представили герцогу Иоганну Фридриху. Его светлость позвал затем капитана своих телохранителей, Промница, и поздно вечером, с глазу на глаз, отдал ему нужные приказания.

Около полуночи две женщины — Сидония и Нина — шли по дороге в Пландрин к тому дому, где Ирена Оеда проделывала некогда свои чудеса.

— Ты полагаешь, что она покажется, хотя давно уже избегает меня? — спросила Сидония.

— Я в этом уверена, — ответила Нина.

— Если же она не захочет, если ее нет дома, то я готова обратиться с вопросом даже к черному зеркалу. Должна же я знать, чем помочь в этом горе и ему и самой себе.

И она сильно постучала в дверь.

Долго дверь не открывалась, наконец показался прежний грозный старик с лампой в руке.

— Я хочу поговорить с вашей женой.

— Ее нет дома.

Когда она возвратится?

— Не знаю. Впрочем, она приказала передать вам, что для вас ее никогда нет дома.

— Нет для меня дома?

И с этими словами Сидония быстро вошла в дверь.

— Посмотрим, ответит ли она мне!

С несказанным волнением она поспешила к знакомой двери, отворила ее и вошла в комнату гадальщицы. Как обыкновенно, комната была сильно освещена.

— Ирена! — вскричала Сидония. — Я в отчаянии и в горе! Подойди ко мне, выслушай меня!

— В отчаянии и горе! — захихикало вокруг.

— Прочь со вздором этим! Не хочешь ли напугать меня? Мое положение ужасно! Отвечай, если ты не трусливее презреннейшей твари! Разве ты не обещала мне герцогскую корону? Лгунья, обманщица! Где корона эта? Где ребенок, в блеске которого должен исчезнуть мой позор?

Ей ответил язвительный хохот.

Сидония повернулась к занавеси.

— Если в доме этом царствует вместо истины ложь, обман и соблазн, то говори, черное зеркало!

Завеса медленно приподнялась, показалось темное зеркало.

— Чего ты хочешь?

— Я хочу знать средство, которое исцелило бы любимого мною человека! — вне себя вскричала она.

— Освободи из кровавой могилы Буссо фон Веделя, возврати ему жизнь, молодость и непорочность — и ты будешь иметь средство это! Женщина, повергшая в позор собственную мать, недостойна называться матерью.

— Проклятое фиглярство, дьявольское наваждение! — вскричала Сидония и хотела ударить по зеркалу, в котором вдруг отразился бескровный труп Буссо.

— Бей! — осклабился череп.

Дико вскрикнув, Сидония подалась назад и с трудом подошла к дивану. Она не слышала, что в коридоре раздавались звуки оружия, голоса и шаги людей, не видела, как зеркало закрыла занавесь.

Отворилась дверь, и в комнату вошел фон Промниц с телохранителями герцога.

— Возьмите ее и свяжите ей руки!

— Господи! Что вы делаете со мною? Чего вы хотите господин фон Промниц? Боже великий! Я в руках герцога Иоганна Фридриха.

— Именно! — захохотал фон Квинцов — Вы обязаны этим мне и вашей милой Нине, которую я подкупил. Вас отвезут в тот самый монастырь, в котором сидела ваша мать.

Два часа спустя после того, как исполнители герцогской власти вышли из дома, позади последнего, на плотничьем дворе, показалась какая-то закутанная женская фигура среди корабельных досок, брусьев и обтесанных камней.

— Ха, ха, ха! — тихонько смеялась она. — Наконец ее взяли! Пусть она мучится, пусть умирает минута за минутой! Теперь отомщены дом Веделей и Иоанна и по губленный Буссо и ты Леопольд!

Она скрылась, безмолвие царило над городом. На другой день власти опечатали опустевший дом знаменитой штеттинской Сивиллы.

От брака своего с Анной Леопольд имел четырех сыновей и трех дочерей. Мирно протекала их жизнь но, наконец, и ее посетило испытание, неожиданным образом изменившее быт мирного семейства.

В 1610 году Анна стала замечать в муже своем какую-то странную перемену. Он редко уже пел, беспрестанно писал письма и чересчур уж занимался политикой порою говорил, как приятно путешествовать и с восторгом все чаще вспоминал о своих приключениях в Италии и Англии Анна молчала, притворяясь, что ничего не замечает, а между тем зорко следила за мужем. Незадолго перед этим Курт Каспар фон Ведель, гофмаршал герцога Иоганна Фридриха опасно занемог, так что его светлость начал подумывать о замещении должности гофмаршала своего, что и побудило Анну отправить брату своему, штеттинскому канцлеру, длинное послание, содержание которого она скрыла от Леопольда. Она ждала ответа, а между тем случилось именно то, что с беспокойством предчувствовала Анна.

В одно прекрасное утро Леопольд исчез! Анна позвала Юмница, который явился бледный, с поникшим взором.

— Я вижу, что вам все известно. И у вас хватает духу, Николас, утаивать это от меня?

— Я скажу все, что знаю. Демон путешествий опять захватил его в свои когти! Давно уже он увивается вокруг него, но я все думал, что он опомнится. Когда же он отправил меня к штеттинским евреям за векселем в шесть тысяч талеров во Франкфурте-на-Майне, тогда я догадался, что нет уже ему удержу.

— Хорошо, Юмниц! Говорите всем, что у вашего господина есть дела в Шотландии. Поняли?

— Слушаю!

«Боже мой, — подумала Анна по уходе Юмница, — мой муж бросил меня!»

И, опустившись на колени, она тотчас горячо стала молиться, как может молиться только несчастная женщина. То же самое было и на другой день, на третий день получен был ответ от канцлера Бото, но о Леопольде — ни слова! Пятый день уже склонялся к вечеру, а Анна, сидя у открытого окна, задумчиво глядела на звездное небо.

— Можно ли войти к тебе? — вдруг раздался голос Леопольда, стоявшего под окном.

— Леопольд, мой Леопольд! Поди сюда, недобрый ты человек!

Он вошел в комнату, робко посмотрел на Анну и потупил глаза.

— Анна, называй меня глупцом, легкомысленным, дрянным, беспокойным человеком, но не думай, что я не люблю тебя!

— Не ты виновен в этом, Леопольд, а я!

— Ты?

— Да, я! Зачем я не вышла за тебя замуж в то время, когда явилась Сара! У тебя миновала бы страсть к приключениям, ставшая твоею второй натурой. Но человек, подобный тебе, не должен умереть среди полей своих. Я чувствовала себя слишком доброй и… слишком тщеславной, чтобы не испытать желания блеснуть подле тебя.

— Ангельская женщина! И это правда?

— Так посмотри, Фома неверующий! Я выхлопотала тебе то, чем должно удовлетвориться твое мужское самолюбие.

И Анна дала ему письмо канцлера, которое Леопольд поспешно прочел.

— Я назначен гофмаршалом герцога Иоганна Фридриха на место Веделя! Нет, Анна, у кого такая милая, добрая жена, тот весь век должен носить ее на руках!

Вследствие своего нового положения при дворе, Леопольд снова попал в круговорот важных, политических вопросов, в сущности составляющих только игру личных интересов. Злополучный Эрнст Людвиг страдал неисцелимым душевным недугом, и его положение еще ухудшилось с той поры, как Сидонию заключили в монастырь. После многих просьб государственных чинов, передней Померанией стал править герцог Барним, а в 1606 году, по смерти Иоганна Фридриха, сын последнего, Филипп II, при особе которого гофмаршалом состоял 62-летний Леопольд.

Между тем, Сидония фон Борк сидела в монастыре, и если она не подверглась более строгой мере наказания, то благодаря только своему происхождению. Всеми оставленная, ненавидимая в самом монастыре, Сидония мало-помалу, несмотря на монастырский устав, завела знакомство с женщинами низших слоев общества. Нина, ее первая соблазнительница и доверенная ее юношеских сумасбродств, заманила ее в западню и таким образом предала Сидонию в руки герцога Иоганна Фридриха. Как ни убеждена была Сидония в коварстве Нины, но все зависело теперь от расположения этой низкой твари.

Приехав в Штеттин, Сидония остановилась в доме Нины и оставила у последней драгоценности свои и документы, которые во время пути она тщательно хранила при себе. Так как документы относились к личности Сидонии, то Нина не могла воспользоваться ими, а драгоценности она не решилась бы отобрать, потому что за это легко можно было поплатиться головой. Но помирись Нина с Сидонией, окажи последней какие-либо услуги, и она могла бы извлечь из этого некоторые для себя выгоды. Поэтому Сидония и обратилась к ней, желая добыть денег, вырваться на свободу и возвратиться к герцогу. Нина познакомила Сидонию с разными старухами, в частности, с некоторой Анной Швейгер — отвратительным чудовищем, известным, однако, под именем знахарки. Сидония, признававшая власть злых духов, потому что и сама она была зла, связалась с этими плутовками, которые овладели ее умом и кошельком и уверяли ее в том, над чем Сидония посмеялась бы первая, если бы находилась в нормальном положении.

Герцог Барним со своей свитой гостил у Филиппа II в Штеттине. Во время одного банкета Филипп потребовал любимого вина своего и собственноручно налил его гостю, но племянник и дядя не выпили и полстакана, как вдруг почувствовали себя дурно. Обнаружились спазмы в желудке и сильные головные боли. Лейб-медики на первых порах объявили, что это несомненные признаки отравления, и, подобно беглому оружейному огню весть эта распространилась по городу.

Немедленно допросили келлермейстера и мундшенка. Последний получил чашу с вином от первого и собственноручно налил в стаканы герцогов. Келлермейстер показал, что чаша стояла в комнате близ кухни, что он сам выполоскал ее, откупорил бутылки и налил вино. Дальнейшим дознанием обнаружено, что одна из женщин по имени Сусанна Тейбнер, часто помогавшая на кухне, когда оказывалась надобность в большом числе слуг, быстро вошла в комнату, где стояла чаша, и затем скрылась. Таким образом, подозрение пало на Сусанну Тейбнер, так как келлермейстера считали человеком верным, давно и безупречно исполнявшим свою должность.

Молодой герцог потребовал строжайшего следствия и суда виновных по всей силе закона. К счастью, оба герцога выздоровели Медики, после более хладнокровного размышления, объявили, что это не отравление. И, наверное, случай это скоро бы предали забвению, если бы не нашелся доносчик.

Их высочества еще не вполне оправились, как вдруг герцог Филипп получил письмо от Анны Швейгер, обвинявшей Сидонию Борк в колдовстве и общении с дьяволом, причем доносчица выразила готовность быть свидетельницей против Сидонии. Ничего не могло быть желательнее герцогу Филиппу, как заявление это, вполне соответствовавшее прежней жизни обвиняемой и ее злобному характеру. Филипп объявил об этом, и, к величайшему удовольствию подруг Сидонии по монастырю, последнюю заковали в цепи и перевели в штеттинскую тюрьму.

Когда Сидонию взяли, она находилась в состоянии экзальтации и невменяемости. Еще жил несчастный Эрнст Людвиг, и ее отношения к последнему были такого рода, что подробное выяснение их не могло быть желательным для двора. В виду этого, вероятно, внимание процесса было сконцентрировано на обвинении в колдовстве.

Она утверждала, что это выдумка ее могущественных врагов! Если ее уличают в отравлении герцогов, то прежде всего следует представить в суде Тейбнер и доказать, что последняя была соучастницей. Сидония явно обвиняла Филиппа и Барнима в захватах и устранении Эрнста Людвига и с беспримерной дикой энергией выставила на вид свои отношения к Эрнсту Людвигу и вражду его с Иоганном Фридрихом и Барнимом. Таким образом, дело обратилось в скандальный процесс.

В виду главного обвинения Сидонии, будто оба герцога были причиной печального положения Эрнста Людвига, решено было отправить в Вольгаст комиссию, состоящую из судей, врачей и духовных лиц, с целью публичного выяснения как состояния здоровья герцога, так и свойств и причин его болезни.

Это расследование было первой катастрофой, разразившейся над головой обвиняемой.

В Вольгасте несомненно выяснилось, что герцог страдал не меланхолией, не питал он ни малейшей злобы к настоящим правителям Померании, но что его безумие было — turor amoris, любовное бешенство! Герцог уверял, полагая, что Иоганн Фридрих еще жив, — будто последний похитил Сидонию с целью обладания ею! Когда же один из присутствующих пасторов именем Бога стал уверять его, что Иоганн Фридрих умер, а Сидония обвиняется в колдовстве, то Эрнст Людвиг, вскрикнув, упал и скоропостижно умер.

Комиссия возвратилась в Штеттин с протоколом и, объявив Сидонии результаты произведенного в Вольгасте дознания, обратилась к ней с вопросом: чувствует ли она себя невиновною и теперь, после долгих страданий и смерти Эрнста Людвига?

Тогда у Сидонии не хватило уже мужества, и она созналась, что причиной смерти герцога и его любовных мучений была она.

Разбирательство началось в уголовном суде, председателем которого был герцог Филипп.

Прежде всего, выслушали келейно, в особенности Анну Швейгер, и затем привели Сидонию, которая еще раз заявила, что из желания привязать к себе герцога, она была невольною причиною его недуга и смерти.

— Кроме чувствительных средств, не прибегали ли вы к средствам сверхъестественным: чернокнижию, волхованию и к дьявольскому наваждению?

— Нет!

— Вы лжете! — обратилась к обвиняемой Швейгер. — Разве вы не заманили герцога Эрнста Людвига в дом Хады дель Оеды, уговорившей его отправиться в Вольфенбюттель, где он и нашел вас?

— Нет! — вскричала Сидония. — Я не знала этой женщины!

— По показанию камергера Квинцова, покойный герцог был у этой женщины в Пландрине, — резко заметил Филипп.

— В Пландрине? Я… я не знаю этого!

— Значит, вы не знаете и Ирену, армянку, — захохотала Швейгер, — не знаете, что вы видели там, кто предсказывал вам герцогскую корону, а сыну вашему — обладание всей Померанией?

— Адское исчадие, — вскричала Сидония, — если ты узнала это не от проклятой Нины, раз уже предавшей меня герцогу Иоганну Фридриху, то откуда же тебе известно это?

— Что вы знаете? Сознайтесь! — закричал Филипп обвиняемой.

— Не скажу!

Герцог махнул рукой. Завеса приподнялась за Сидонией, и показался палач с орудиями пыток.

— Посмотрите на этого человека! Вы видите, что мы можем заставить вас говорить.

— Ничего я не знаю! Будьте милосердны! Не довольно ли того, что любовью своею я убила любимого человека?

— Подвергните ее слабой пытке! — горько улыбнулся Филипп.

Сидонии наложили тиски на большой палец, и она завопила. Винт несколько ослабили.

— Кого ты видела и слышала у Ирены?

Сидония молчала. По знаку герцога палач повернул винт.

— «Черного» я видела, «черного»! «Черный» говорил со мною! — кричала страдалица.

— Черного? Сатану?

— Ой, ой! — голосила несчастная. — Хоть самого черта, только не мучьте вы меня! Я во всем сознаюсь!

Сидония показала, что, через посредство Нины, она познакомилась в монастыре с Анной Швейгер и Сусанной Тейбнер, уговорив последнюю добыть яду у одного уличного лекаря и затем бросить отраву в чашу герцога.

Когда Сидония созналась в этом, тогда пытками довели ее, наконец, до того, что только безумец может возводить на себя, и в виду страшных, сделанных ею показаний, суд отказался от всех обвинений, которые почему-либо не нравились двору.

Оставив в стороне дело об отравлении, остановились на том, что Сидония Борк при помощи дьявольской лести и любовных ухищрений сумела околдовать герцога Эрнста Людвига, и что вследствие злодеяний ее герцог пришел к безумию и смерти.

На основании этого Сидонию присудили к сожжению на костре.

В то время, как Сидония с истерзанным телом и сокрушенною душой лежала на одре болезни и, покинутая людьми и Богом, ожидала лютейшей и бесчеловечнейшей смертной казни, — два сердца глубоко и явно сожалели, что в отношении Сидонии преднамеренно совершена величайшая несправедливость. То были Леопольд и Анна.

Не говоря уже о личных причинах для сострадания, процесс этот подвергал опасности сословные и семейные интересы Леопольда. Судить таким образом женщину, принадлежащую к древнейшему дворянскому роду — это шло в разрез со всеми тогдашними понятиями. Леопольд вспомнил, что Сидония все-таки носит фамилию его дяди, и что вместе с нею на костре погибнет честь его предков и его любимой матери.

В лице главы представителей знатнейших дворянских семейств Леопольд подал герцогу Филиппу просьбу о помиловании.

Саксония и Бранденбург тоже ходатайствовали о смягчении наказания, даже императорский двор не отказал в содействии, очень справедливо заметив, что доколе не отысканы и не подвергнуты более строгому, чем Сидония, наказанию София Тейбнер и другие зачинщицы и подстрекательницы Сидонии, до тех пор не может быть применена в отношении последней высшая мера наказания, полагаемого законом для женщин.

Императорский двор предложил обезглавливание в тюрьме, а дворянство Померании ходатайствовало о даровании жизни ей и пожизненном заключении в тюрьме. Но просьбы эти были отвергнуты Филиппом.

Леопольд тотчас же решился, и решение его было одобрено Анной.

В сопровождении младшего Юмница, Георга фон Борка и ближайших родственников отправился он в Штеттин и, остановившись в гостинице, приказал доложить о себе герцогу.

Аудиенция состоялась на следующий день, и, как бы в насмешку, при ней присутствовал председатель уголовного суда. Во главе своих родственников Леопольд еще раз обратился к герцогу с просьбой даровать жизнь Сидонии, а капитан фон Борк упал даже в ноги Филиппу.

— Встаньте, милостивый государь, встаньте! — сердито вскричал герцог. — Вы огорчаете нас и только подвергаете насилию закон! Даровать ей жизнь, это значило бы сказать судьям: ваш суд несправедлив! Но из любви к вам и чтобы благородное семейство не подверглось еще большему позору, мы отменим смертную казнь через топор и сожжение, и женщина эта умрет от меча, поскольку смерть от меча — благородная смерть.

— Молчите, друзья! — вскричал Леопольд. — И позвольте мне сказать последнее слово. Уверены ли вы, герцог, что, предавая смерти Сидонию, вы творите справедливый суд?

— Что это значит? — гневно спросил Филипп.

— Мы, судьи, — сурово сказал председатель суда, — по всей справедливости судили ее перед Богом, не принимающим во внимание дворянского звания.

— А я утверждаю, что суд ваш неправ! Сидония виновна перед Богом, но не перед вами, по крайней мере, она не виновата в том, в чем ее обвинили. Вся бесовщина эта и колдовство — это жалкая ложь, способная только пугать малых ребят! Где Тейбнер, купившая и бросившая в чашу отраву? Где Ирена, до того обморочившая Сидонию своими зеркалами, куклами и тряпьем, что последняя поверила нелепостям этим и отправилась к легкомысленному Эрнсту Людвигу? Не думаете ли вы, что кто-либо из Веделей станет служить под вашим боевым знаменем если на них, как на родственников казненной, будут указывать пальцем? Я очень хорошо вижу, что ничего тут не поделаешь и не следует проповедовать пред камнями, но я требую от вас, как милости, жизни Сидонии, милости, которая подобает мне — гофмаршалу, лорду и рыцарю!

— Требуете? — высокомерно спросил Филипп. — Да кто же вы такой, господин фон Ведель, чтобы требовать могли того, в чем мы отказали императору? Клянусь Евангелием, Сидония Борк будет обезглавлена, и не далее как послезавтра!

— Кто я такой? Род ваш, господин герцог, никак не лучше моего! Если бы мой прадед и не водворил в Померании учение Господа мечем своим, то все же вы можете позавидовать мне — другу Вильгельма Оранского и Елизаветы, пэру Англии и рыцарю! Вот мой жезл! Я отказываюсь от должности гофмаршала вашей светлости я одной только награды прошу за службу мою, чтобы завтра мне и фон Борку позволено было увидеться с нашей злополучной родственницей и сопутствовать ей в последнем и тяжком пути ее.

— Вы желаете сопровождать ее до эшафота? — побледнев, спросил Филипп.

— Ха, ха, ха! Пожалуй, он готов причислить ее к лику святых! — вскричал председатель суда.

— О, нет! Но желаю вам, чтобы в смертный час вы ощутили то блаженство, которым я хочу напутствовать Сидонию на небеса! Так как мой повелитель молчит, то просьбу мою я считаю удовлетворенной.

Леопольд отправился в тюрьму с фон Борком в полном придворном костюме: с медалью Вильгельма Оранского на груди и со звездою и лентой Ордена Подвязки. Первым вошел в келью фон Борк, а Леопольд остался в передней. О чем говорили брат и сестра — известно одному только Творцу, однако Леопольд слышал, что осужденная громко рыдала.

— Да благословит тебя тысячекратно Господь в жене и детях твоих за то, что ты не покинул меня, — закричала она вслед удалявшемуся брату.

Какую перемену произвели время и несчастье! Сидония постарела, побледнела, страшно отощала, а пытка до того ослабила ее некогда столь прекрасное тело, что она с трудом могла двигаться. При виде Леопольда она поднялась и испустила раздирающий сердце вопль.

— Ты пришел, наконец, Леопольд? Значит, брат не обманывал меня! Ты ходатайствовал за меня и ради меня отказался от должности и почестей!

— Для тебя я готов сделать еще большее: пока ты жива, я не покину тебя.

— Чем же я заслужила это у тебя, Леопольд, у Анны, у твоего и моего семейства, которые я терзала хуже лютого зверя?!

— Твоими страданиями, твоей смертью и несправедливо осудившими тебя судьями ты заслужила любовь тех, кого ты больше всех терзала.

Он опустился подле нее на скамейку и обнял ее.

— И насколько несомненно, что желаю я мира в будущей жизни, настолько же несомненно и то, что я мирю тебя со мною и с Буссо, с Эрнстом Людвигом, с Анной и с твоей матерью, которая на небесах молится за тебя перед Господом.

Несчастная радостно вскрикнула. Ее лицо вспыхнуло, и черные, потухшие глаза снова сверкнули.

— О, Леопольд, я не могу понять, зачем ты так говоришь со мной! Мне кажется, что ты снимаешь с груди моей тяжкое бремя.

— Ты не только должна осознать, что вечная любовь будет твоим уделом, но и твердо увериться в этом. На тебя обрушились все действительно совершенные тобой проступки, но ты провинилась в отношении тех, которые тоже небезгрешны и которые завтра радостно пойдут к тебе навстречу пред лицом Господа! Ты не повинна ни в одном из тех преступлений, за которые тебя осудили судьи, потому что совершила ты их в безумии, как жертва обманщицы, ненавидевшей тебя так же свирепо, как безумно она любила меня.

— Ты говоришь, Леопольд, об Ирене?

— О прекрасной испанке, о еврейке Саре Иоханаан, которая под именем Ирены погубила тебя, а под именем Хады дель Оеды — герцога Эрнста Людвига.

И Леопольд рассказал Сидонии все, что ему было известно о Саре.

— Поверь, — прибавил он, — что, если бы просветленной душе моего брата было позволено явиться к тебе, он предстал бы перед тобой не в образе безобразного призрака, а радостным, исполненным блаженства духом, потому что до последнего вздоха он страстно любил тебя.

— Верю, и благодарю тебя, Леопольд! О, если бы ты не пренебрег мной и настолько полюбил меня, насколько ты любил и любишь Анну, я бросилась бы тебе на шею и ощутила бы в душе ту святую любовь, которую я чувствую теперь к тебе, моему утешителю! Я могла бы быть доброй!

— Считаю тебя действительно способной на это, я потому именно стараюсь утешить тебя, как человек невинный в твоих преступлениях и нуждающийся в прощении Бога и твоем! Поэтому до последней минуты я не покину тебя, пусть все видят, что я уважаю и оправдываю тебя, несмотря даже на закон, слепо относящийся к праву.

— Леопольд, — со слезами и в то же время улыбаясь, ответила Сидония, — помолись со мной и затем позволь мне отдохнуть час, склонив голову на твою грудь. Это будет последний и короткий сон перед вечным сном завтрашнего дня!

Он исполнил ее просьбу.

На другой день, в десять часов утра, Сидония Борк была казнена. К изумлению Штеттина, первый дворянин Померании лорд и имперский рыцарь фон Ведель в пышной одежде провел Сидонию до эшафота, сопровождаемый ее братом и десятью родственниками. Последний взгляд «рыжей ведьмы» с любовью был устремлен на Леопольда.

Когда народ молча разошелся, а глубоко потрясенный Леопольд отправился в гостиницу с тем, чтобы навсегда расстаться с Штеттином, — одна женщина медленно выходила из города, направляясь к мосту. То была Сара Иоханаан.

Она стояла невдалеке от Леопольда у эшафота и с торжеством глядела на казнь своей жертвы. Когда голова Сидонии упала и Леопольд повернулся, взор его встретил эту женщину. Он узнал ее и, указав пальцем на небо, повернулся к ней спиною.

Леопольда постигло вскоре величайшее горе, какое только может постигнуть любящего человека — Анна умерла! Его окружали цветущие дети, старались утешить, но, несмотря на все это, он жил только воспоминаниями о жизни. Тихая скорбь не сходила уже с его лица.

Через несколько лет после смерти Анны над Германией разразилась Тридцатилетняя война, Англия под правлением Карла I стремительно шла навстречу революции.

В Кремцове, в зале, сидел у окна рыцарь Леопольд, пресыщенный жизнью старец. Вокруг Леопольда стояли все его дети, был день его рождения.

— Дети, — сказал он, — вы идете навстречу временам тяжких испытаний. Но среди величайшего горя и страданий не забывайте, что вы Ведели, дети света, ревнители доблестной борьбы и что готовы вы за всякое высокое дело победить или пострадать. Кто умеет страдать, наградой тому будет величайшая радость! В счастье и в горе любите друг друга, любите все высокое, благородное, светлое и прекрасное и будете счастливы. Безумие сделало меня разумным, испытания просветили меня, завещаю вам любовь и черно-красный круг в гербе нашем — эмблему радостной и вместе с тем страдальческой любви! Анна, Анна! Его глаза помутились.

— Ты снова моя! Матушка, Буссо! Сидония! И ты тоже… Вильгельм! Елизавета! Все вы здесь, все, все!

Леопольд фон Ведель совершил свое последнее путешествие.