Солдаты императора Клавдия служили в двух разновидностях войсковых соединений: в легионах и вспомогательных когортах, таких, как Десятый легион и Вторая Иллирийская когорта, представленные в данном романе.

Легионы представляли собой элитные подразделения римской армии. Укомплектованные жителями Рима, с тяжелым вооружением и хорошей оснасткой, они подвергались неукоснительной военной муштре. Будучи опорой боевой машины Рима, легионы также задействовались и в масштабных инженерных проектах, таких, как строительство дорог и возведение мостов. Численность каждого полностью укомплектованного легиона составляла пять с половиной тысяч человек, которые, в свою очередь, подразделялись на девять когорт, состоящих из шести центурий по восемьдесят человек в каждой (не по сто, как можно было бы предположить), а также еще одной — первой — когорты, вдвое большей по сравнению с остальными; ей предписывалось удерживать правый, наиболее уязвимый фланг боевого построения.

В отличие от легионов, во вспомогательные когорты набирались жители провинций, которым по прошествии двадцати пяти лет беспорочной службы перед отставкой даровалось римское гражданство. Держать в постоянной боеготовности высококлассную кавалерию и обслугу метательных орудий римляне были не в состоянии, но, будучи людьми практичными, многие из этих функций они препоручали как раз вспомогательным когортам, состоявшим из неграждан. Служившие в тех когортах солдаты звались ауксилиариями. По своей выучке вспомогательные войска не уступали легионерам фактически ничем, кроме вооружения (оно было более легким) и размера жалованья (оно было не столь весомым). В мирное время обязанности вспомогательных частей сводились к гарнизонной службе и охране порядка; в походе же они брали на себя функции разведчиков и легких пехотинцев, основная задача которых — не давать неприятелю сдвинуться с места, в то время как легионы, надвигаясь, сминают его и уничтожают. Вспомогательные когорты, как правило, насчитывали до шести центурий, хотя бывали когорты и более крупные, такие, как Вторая Иллирийская, к которой придавался еще и отряд конницы. В ходе военных действий вспомогательные когорты обычно группировались с легионами.

Что касается воинских чинов, то и легионными и вспомогательными центуриями командовал центурион с полномочиями заместителя военачальника. Во главе когорт стояли старшие центурионы легионов, а также префект вспомогательной когорты — обычно авторитетный и опытный воин, назначенный от легиона. Самими же легионами командовали легаты со штабной свитой трибунов — молодых аристократов, для которых этот поход был обычно первым. Во главу всей армии обыкновенно ставился человек с недюжинным боевым опытом, избранный императором. Зачастую этот верховный военачальник параллельно занимал и другие должности — например, местного проконсула, как в случае с Кассием Лонгином, одним из персонажей данной книги.

В час, когда сумрак сгущался над лагерем, командир когорты пристально глядел в сторону реки. Туманная дымка, устилающая Евфрат, переливалась на противоположный берег, белесой полосой тумана перечеркивая прибрежные деревья, так что казалось, будто это какая-то змея, виляя, ползет скользким своим брюхом, с нежной вкрадчивостью оплетая все вокруг. От этой мысли у центуриона Кастора поднялись волоски на загривке. Запахнувшись плотнее в плащ, он, прищурясь, оглядывал подернутые дымкой лощины на той стороне Евфрата: земли Парфии.

Вот уже сто с лишним лет назад мощь Рима натолкнулась на противостояние парфян, и с той самой поры обе империи втянулись в смертельную игру, частью которой был стратегический союз с Пальмирой — городом к востоку от Сирии, ныне римской провинцией. Теперь, когда Рим обсуждал с Пальмирой договор о более тесном союзничестве, ее влияние уже простерлось до берегов Евфрата, то есть достигло границ ее давнего врага. Не существовало более никакого сопредельного государства между Римом и Парфией, и мало кто сомневался, что кипящая вражда скоро обернется новым столкновением. Уже готовились к боевому походу легионы Сирии, когда из ворот Дамаска маршем вышла когорта со своим командиром во главе.

Центурион Кастор вновь ощутил горький прилив негодования от того приказа из Рима: вести вспомогательную когорту через пустыню, вдали даже от Пальмиры, и заложить укрепление здесь, на крутых берегах Евфрата. До Пальмиры отсюда восьмидневный переход на запад, а ближайший римский гарнизон и вовсе в Эмесе, в шести днях за Пальмирой. Настолько заброшенным Кастор ощущал себя, пожалуй, впервые в жизни. С четырьмя сотнями людей он находился на самом что ни на есть краю империи, наблюдая с этого отвесного склона за движением: не вздумают ли парфяне переправиться через Евфрат.

После изнурительного перехода по голой каменистой пустыне когорта встала лагерем у обрывистого берега и начала возводить укрепление, которое ей теперь предстояло охранять до тех пор, пока какая-нибудь титулованная особа в Риме не распорядится их здесь сменить. А перед этим, в дни перехода, когорта пеклась под солнцем, а ночами куталась в плащи, когда безжалостный зной со скоростью пущенного из пращи камня сменялся пронизывающим холодом. Учет воды велся чуть ли не по каплям, и когда воинство наконец достигло величавой реки, рассекающей пустыню своим благодатным серповидным изгибом, люди кинулись на отмель утолять свою жажду, самозабвенно ловя запекшимися ртами воду под строгие окрики офицеров: назад, хватит!

Прослужив три года в Десятом легионе, расквартированном в Киросе с его сочно-курчавой зеленью садов и всеми усладами, каких только может возжелать плоть, свое временное назначение в когорту Кастор принял с чувством, мягко говоря, смутным. И чувство это лишь крепло. Перед когортой маячила перспектива провести месяцы, а то и годы на задворках ойкумены.[1] И если их здесь до смерти не изведет скука, то это за нее точно доделают парфяне. Потому центурион погнал своих людей возводить стены сразу, как только над обрывом нашлось место, откуда открывался удобный вид на брод и на туманные низины Парфии за рекой. Кастор знал, что слух о появлении римлян достигнет ушей парфянского царя в считаные дни, а потому жизненно важно, чтобы когорта успела возвести достойное укрепление прежде, чем враги решат испытать его на прочность. Несколько дней солдаты неустанно ровняли землю и готовили основания для стен и башен будущего укрепленного лагеря.

Затем каменщики принялись спешно обтесывать и подгонять каменные глыбы, что свозились на площадку со всей округи, где выходили на поверхность горные породы. Стены поднялись уже на высоту пояса, а зазоры между ними заполнились строительными отходами, когда центурион Кастор в свете гаснущего дня удовлетворенно кивнул. Дней через пять укрепление поднимется уже настолько, что когорта сможет переместиться из временного лагеря в его новые стены. Тогда парфяне будут уже не так опасны. А до этих пор надо трудиться без устали, от рассвета до заката.

Солнце уже село, образовав на горизонте прозрачно-огненную полоску заката.

— День на исходе, — обернулся Кастор к своему заместителю, центуриону Септимусу, — пора заканчивать на сегодня.

Септимус с молчаливым кивком набрал побольше воздуха в легкие и, поднеся ко рту сведенные раковиной ладони, проревел во всеуслышание приказ:

— Кого-орта! Работу прекратить, возвращаться в ла-агерь!

По всей площадке зашевелились смутные силуэты строителей; с понурой усталостью складывая свои кирки, заступы и плетеные корзины, они снова становились воинами по мере того, как подхватывали свои щиты, копья и выстраивались в подобие колонны на том месте, где скоро должны были подняться главные ворота. Когда последние из них занимали место в строю, из пустыни ощутимо потянул ветер, и Кастор, прищурясь на запад, заметил, как в их сторону издалека несутся серые сгущающиеся клубы пыли.

— Песчаная буря собирается, — ворчливо определил он на глаз. — Хорошо бы до ее натиска успеть в лагерь.

Септимус кивнул. Он почти всю свою службу провел на восточной границе и знал не понаслышке, как быстро человек теряет дорогу в стремглав налетающей завесе из хлещуще-колкого, удушающего песка — обычного явления в этих землях.

— Тем бездельникам в лагере считай что повезло, — сказал он, — их-то не затронет.

Кастор скупо улыбнулся. С полцентурии осталось охранять лагерь, пока остальные гнули спины здесь, на скалистой серой круче. Сейчас караульные уже наверняка отступили под прикрытие угловых башенок, спрятавшись там от кусачего ветра и песка.

— Ну что, надо пошевеливаться.

Он рукой дал отмашку, и колонна нестройно двинулась вниз по извилистой кремнистой тропе, что вела в лагерь, расположенный отсюда на расстоянии чуть больше мили. Набирающий силу ветер в густеющем сумраке бесцеремонно хлопал складками солдатских плащей, мешая и без того неудобному спуску по каменистому склону.

— Уж откуда, а из этого гиблого места я уйду без всякого сожаления, — бурчал на ходу Септимус. — Вы, часом, не знаете, когда нас здесь сменят? А то по нас с ребятами заскучает в Эмесе теплая казарма.

— Понятия не имею, — покачал головой Кастор. — А уйти отсюда меня тянет не меньше твоего. Все зависит от того, как сложатся дела в Пальмире, да еще как на все это посмотрят наши друзья-парфяне.

— Ох уж эти выродки, — вздохнул Септимус. — Так и норовят что-нибудь выкинуть. Это ведь они стояли за прошлогодней заварухой в Иудее, разве нет?

Кастор кивнул, припоминая мятеж, что неожиданно вспыхнул к востоку от Иордана. Парфяне тогда снабдили бунтовщиков оружием, да еще и отрядили им в подмогу отряд конных лучников. Спасибо гарнизону крепости в Бушире, что героическим усилием не дал иудеям вкупе с их парфянскими подстрекателями разжечь пожар антиримского восстания по всей Иудее. А нынче эти парфяне обратили свой алчный взор на Пальмиру — этот город-оазис, бесценную жемчужину восточных торговых путей и буфер между Римской империей и Парфией. Пальмира до сих пор пользовалась сравнительной независимостью и была скорее протекторатом,[2] чем узаконенной провинцией. Однако нынче правитель города стал стар и дряхл, и за спиной у него оживились соперники-домочадцы, правдами и неправдами стремящиеся добыть себе право зваться его преемником. А один из наследных сынков — кстати, самый влиятельный — уже и не скрывает, что не прочь окопаться в стане Парфии, если станет новым правителем.

— Так что это дело проконсула Сирии, — прокашлявшись, сказал Кастор, — убедить парфян умерить свои аппетиты в отношении Пальмиры.

Септимус скептически поднял бровь:

— Вы о Кассии Лонгине? Думаете, он будет или сможет этим заниматься?

Кастор секунду-другую помолчал, взвешивая ответ.

— Думаю, Лонгину это по плечу. Он не из тех, кто у императора на побегушках. Свое высокое положение он заслужил. И если дипломатическая схватка ни к чему не приведет, Лонгин вполне сможет их разгромить на поле боя. Если до этого, конечно, дойдет.

— Мне бы вашу уверенность, — качнул головой Септимус. — Я вот слышал, в прошлый раз Лонгин быстро показал пятки, как только учуял беду.

— И кто тебе это сказал? — фыркнул Кастор.

— Да один офицер из Буширского гарнизона. Лонгин при появлении мятежников как раз находился в крепости. Он тогда, кажется, прыгнул в седло и ушмыгнул быстрее, чем шлюха из Субурры[3] потрошит у клиента кошель.

— У него наверняка были на то свои причины, — пожал плечами Кастор.

— Еще какие.

— Послушай, — хмуро обратился к подчиненному Кастор, — это не нашего ума дело, обсуждать тонкие виды начальства. Особенно на слуху у солдат. Так что держи свои соображения при себе, ясно?

— Как скажете.

Колонна продолжала спускаться по склону, когда разгулявшийся ветер с силой обдал солдат первой заметью песка. Секунда-другая, и всякая видимость окрестности сошла на нет; Кастор замедлил шаг, чтобы не потерять свое положение впереди строя, ощупью идущего в сторону лагеря. Солдаты, теснясь, ступали вперед, отгораживаясь щитами от хлестких, секущих песком взвихрений. Ближе к подножию склона тропа постепенно выравнивалась. Из-за песка и густеющего сумрака оставленная позади площадка была уже и не видна.

— Теперь недолго осталось, — сам себе пробормотал Кастор, но оказался услышан Септимусом.

— Вот и хорошо. Я первым делом, как доберусь до палатки, прочищу горло добрым глотком вина.

— Славная мысль. Может, и мне к тебе присоединиться?

Септимус запоздало пришипился, но лишь мысленно махнул рукой: эх, прощай последняя фляжка, пронесенная через пустыню.

— С удовольствием, — просипел он сквозь непогоду.

Кастор со смехом хлопнул подчиненного по плечу:

— Добрый человек! Как вернемся в Пальмиру, рассчитаюсь в первой же корчме.

— Да ладно. И на том… — внезапно Септимус с резким вдохом застыл, напряженно глядя вперед; вначале застыл сам, затем вскинул руку, веля колонне остановиться.

— В чем дело? — негромко спросил Кастор, застыв рядом. — Что там такое?

— Мне что-то показалось — там, — кивком указал Септимус вперед, в сторону лагеря. — Кажется, всадник.

Оба центуриона, напрягши слух и зрение, уставились в завихрения песка, но в них не различалось ровным счетом никого — ни пешего, ни конного; только колыхание чахлого кустарника по обе стороны от тропы. Кастор, сглотнув, через силу расслабил мышцы.

— Что именно ты видел?

Септимус, улавливая сомнение начальника, бросил на него сердитый взгляд.

— Я же говорю: всадника. В полусотне шагов впереди. Песок на секунду развеялся, и я его углядел, всего на мгновенье.

Кастор медленно кивнул:

— А может, игра света? Куст какой шевельнулся? Легко ошибиться, в такую-то погоду.

— Да говорю же я: лошадь. Что я, коня не различу? Богами клянусь! Вон там, впереди нас…

Кастор собирался что-то сказать, но тут оба разом заслышали в завывании ветра слабое металлическое позвякиванье. Звук, безошибочно знакомый всякому солдату: звон клинка о клинок. Почти одновременно послышался сдавленный вскрик, тут же погасший на ветру. Чувствуя внутри зыбкий холодок, Кастор обернулся к Септимусу и невозмутимым голосом сказал:

— Передать команду остальным офицерам: рассредоточиться в сомкнутом строю по тропе. Все делать тихо.

— Слушаю.

Отсалютовав, центурион Септимус отправился передать приказ по колонне. Пока люди веером рассыпались по сторонам тропы, Кастор сделал несколько шагов в сторону лагеря. Шальной порыв ветра ненадолго расчистил видимость, и в песчаной зыби проглянули ворота, а также обмякшее тело, пришпиленное к ним несколькими стрелами. Спустя секунду все снова заволокло клубами пыли. Кастор отступил к своему воинству, стоящему теперь на тропе четырьмя колоннами — щиты приподняты, копья под углом, взволнованные взгляды устремлены в сторону лагеря. Септимус ждал своего командира во главе центурии, по правому флангу. Рядом всходил каменистый склон в щетине поросли.

— Что-нибудь заметили?

Кастор, кивнув, подождал, пока центурион встанет бок о бок с еще одним офицером, после чего тихо сказал:

— На лагерь напали.

— Напали? — взметнул брови Септимус. — Кто? Парфяне?

— А кто еще, по-твоему?

Рука Септимуса соскользнула на рукоять меча.

— Какие будут приказания?

— Они все еще близко. В такую бурю они могут быть где угодно. Можно попытаться проникнуть обратно в лагерь, очистить его от них и запереть следом ворота. Это наш наилучший шанс.

— Вы имеете в виду, единственный, — мрачно усмехнулся Септимус.

Вместо ответа Кастор откинул с плеч складки плаща и вынул меч. Высоко его подняв, он оглядел строй, чтобы убедиться, что остальные офицеры следуют его примеру и передают сигнал дальше. Со сколькими врагами предстоит столкнуться, представить было сложно. Если у них хватило решимости штурмовать и захватить лагерь, то, по всей видимости, число их вполне достаточное. Их приближение, скорее всего, прикрыли туман над рекой и песчаная буря. Что ж, может, теперь она же прикроет и приближение к лагерю оставшейся когорты. Если повезет, то можно будет точно так же застичь врага врасплох. Кастор медленно опустил руку с мечом, кончиком по дуге указав в сторону лагеря. Сигнал прошел по всему строю и к тем слева, что были сейчас скрыты в сумраке и летучей пыли.

Кастор плашмя прижал середину меча к кромке щита и зашагал вперед. За ним потек весь строй — мерным шагом по щербатой земле в сторону лагеря. Офицеры чуть сдерживали поступь, чтобы не нарушать в движении строй. Справа склон сменился открытым пространством, куда с возвышенности стекла правофланговая центурия. Кастор с прищуром глядел вперед, высматривая малейшие признаки присутствия врага, а также очертания лагеря. Вот впереди из буйной взвеси песка и пыли проглянули разомкнутые створки ворот; по бокам постепенно очертились острия частокола, к которому сейчас стягивалась когорта. Помимо пришпиленного к воротному столбу тела, не было видно решительно никого — ни живых, ни мертвых.

Тут справа послышался дробный стук копыт; дернув на звук голову, Кастор заметил, как один из пехотинцев, вякнув, схватился за древко стрелы, пронзившей ему грудь. В пыльном вихре проглянуло неясное мельканье силуэтов; из мутных клубов прорвались конные лучники-парфяне и на полном скаку стали пускать стрелы в незащищенные правые бока римских солдат. Вот еще четверо пали наземь, а один скорчился (хотя и устоял), силясь выдрать стрелу, пробившую бедро так, что сшило обе ноги. Между тем парфяне, свесившись на своих лошадях, лихо ускакали обратно в завесу, оставив римлян потрясенно дивиться им вслед.

Почти сразу донесся крик слева: враг повел бросок уже оттуда.

— Всем вперед! — выкрикнул отчаянно Кастор, слыша позади когорты копыта прибывающих коней. — Бегом, ребята!

Упорядоченный строй сбился в бестолковую массу, бегущую к воротам; в этой толчее бежал и Кастор. На глазах у бегущих створки ворот начали неожиданно смыкаться, а над палисадом враз проглянули десятки голов. Взнеслись луки, и шум ветра перекрыло шипение стрел. Тела штурмующих беспомощно утыкались в землю; натиск захлебывался. Стрелы неослабевающим градом тарабанили по щитам, с влажным чмоканьем впивались в плоть. Страдальческие крики доносились отовсюду. С тошнотным чувством в животе Кастор понял: если сейчас же ничего не предпринять, его люди считай что мертвецы.

— Ко мне! — рявкнул Кастор. — Сомкнуться вокруг!

Воины, что поближе, повинуясь приказу, подняли щиты вокруг Кастора и сигнума[4] когорты. Постепенно число сплотившихся прирастало; их прибивал к общей массе хлопочущий снаружи Септимус. Когда в круг сбилось с полсотни человек, Кастор велел не опуская щитов отступать по тропе обратно на кручу. Поредевшая когорта медленно подалась назад в сумрак, оставляя раненых товарищей, которые отчаянно взывали не оставлять их парфянам. Кастор скрепя сердце шел дальше. Раненым уже ничем не помочь. Единственно возможное убежище для уцелевших — это недостроенное укрепление на прибрежной круче. Если до него добраться, там можно будет встать последним рубежом. Когорта обречена, но можно будет хотя бы забрать с собой в царство мертвых как можно больше парфян.

К той поре как группа отступающих достигла подножия откоса, враг разгадал их намерение и насел как следует. Вынырнувшие из сумрака всадники обратно уже не отъезжали, а, бросив поводья, неторопливо прицеливались и пускали свои стрелы: в тактике броска и отскока больше не было нужды. Всходящая вверх по тропе когорта представляла собой не вполне удобную мишень из-за сплошной стены щитов, которыми задние прикрывали передних на пути к строительной площадке. Парфяне шли следом, держась как можно ближе и стреляя сразу, как только меж щитов намечался зазор. Поняв, что щиты римлян для стрел неуязвимы, хитрецы взялись целиться по незащищенным ногам, вынуждая солдат пригибаться и таким образом затрудняя им движение вверх по склону. Но и при этом к тому моменту, как истаявшая колонна втянулась наконец наверх, к утоптанной площадке, пятеро оказались ранены. На круче все еще гулял ветер, но, по крайней мере, иссякли тучи пыли и открылась видимость над все еще завешенной мглистым пологом низиной.

Оставив Септимуса командовать арьергардом, остальных Кастор повел через проем главных ворот. Недостроенные стены парфян сдержать, увы, не могли, и единственное место, где можно было закрепиться, это почти достроенная сторожевая башня на дальнем углу укрепления, фактически на краю обрыва.

— Сюда! — взревел Кастор. — За мной!

Когорта — а по сути горстка уцелевших — устремилась по лабиринту уложенных камней, маркирующих контуры так и не возведенных построек и проходов, предназначенных для укрепленного лагеря. Дальше темным пятном на фоне звездной россыпи высилась сторожевая башня. Добежав до ее балочного каркаса, Кастор встал у входа, нетерпеливыми взмахами торопя своих людей: быстрее, быстрее, внутрь! Их оставалось всего два с небольшим десятка, этих солдат, а уж сколько из них доживут до рассвета, не хотелось и гадать. Нырнув внутрь, Кастор распорядился, чтобы они заняли смотровую площадку, а также встали у бойниц над входом. С собой он оставил четверых, защищать вход в ожидании Септимуса и арьергарда, которые должны были к ним примкнуть. Прошло совсем немного времени, прежде чем в проем недостроенной воротной башни вбежало несколько плохо различимых силуэтов и устремилось к сторожевой башне. А за ними почти сразу волной хлынуло вражье воинство, с победными выкриками их преследуя.

— Они настигают! — сведя у рта ладони, выкрикнул своим Кастор. — Живее!

Под тяжестью своего защитного снаряжения, да еще и измотанные дневной работой воины продвигались по площадке кое-как. Один с пронзительным криком запнулся о камень, но его товарищи даже не обернулись, и через считаные секунды беднягу поглотила лавина парфян, катящаяся по направлению к башне. Над упавшим они ненадолго задержались, чтобы как следует посечь его своими кривыми клинками. Получается, своей смертью он добыл своим товарищам фору, чтобы те успели ввалиться внутрь башни и теперь глубоко дышали, опустив щиты. Септимус с ходящей ходуном грудью заставил себя выпрямиться и, облизнув пересохшие губы, доложил:

— Потеряли двоих… Одного на тропе и еще одного прямо сейчас.

— Я видел, — кивнул Кастор.

— Что теперь?

— Теперь сдерживаем их, насколько хватит сил.

— А потом?

— Потом? — Кастор рассмеялся. — А потом мы умрем. Но не раньше, чем спровадим хотя бы с полсотни этих вояк в Аид, чтобы вымостили там дорожку к нашему приходу.

Септимус вымучил на губах улыбку, хотя бы для того, чтобы подбодрить слушающих этот диалог воинов. Однако стоило ему глянуть Кастору через плечо, как лицо у него сделалось жестким.

— Вот они, во всей своей красе.

Кастор обернулся, одновременно поднимая щит.

— Приготовиться! Держать строй!

Септимус встал с командиром бок о бок, а четверо солдат подняли копья, изготавливаясь разить через головы двоих офицеров. А по замусоренной площадке уже неслась орущая масса парфян, прямо на загородившие дверной проем щиты. Кастор напрягся, и нижняя часть его щита накренилась под тупым ударом. Тогда он врылся в земляной пол своими шипованными калигами[5] и мощно ответил встречным ударом, налегая на выпуклость в центре щита. Судя по тому как за щитом кто-то охнул, удар шишаком пришелся в точку. Над плечом мелькнуло острие и древко одного из копий, а с той стороны у входа кто-то страдальчески взвизгнул. Копье мгновенно втянулось обратно, окропив Кастору лицо и глаза теплыми каплями, которые он сморгнул, одновременно нанося из-за щита колющий удар. Рядом теснил вражью силу центурион Септимус, наддавая щитом и разя мечом любую плоть, неосмотрительно мелькнувшую между кромкой щита и дверной рамой.

Позиция этой их маленькой фаланги — впереди двое офицеров с мечами, сзади четверка солдат с копьями наготове — получалась такой выверенной, что врагу протиснуться никак не удавалось. С минуту Кастор испытывал вполне обоснованное торжество: удача впервые за сегодня клонилась на их сторону.

Мелькание внизу он различил слишком поздно, не заметил вовремя, как кто-то из парфян, пригнувшись к самому полу, подлез клинком под нижний край Касторова щита и подсек. Лезвие рубануло по лодыжке, разъяв понож, а за ним кожу и мышцу с костью. Ногу словно ожгло раскаленным прутом; от боли Кастор тяжело, с яростным криком шатнулся.

Септимус, краем глаза заметив, что командир просел на одну ногу, скомандовал:

— Следующий, в строй!

Ближний солдат, следя, чтобы ноги были прикрыты, вжался рядом с центурионом, в то время как его товарищи участили выпады с копьями, отгоняя врагов от входа. Внезапно из тьмы раздались встревоженные вскрики, которым вторил глухой тряский стук: это с башни на парфян валились каменные глыбы. На глазах у Кастора обтесанный для строительства камень размозжил одному вражьему отродью голову, а другого буквально вмял в землю. Камни и балки валились и сыпались на нападающих, давя насмерть и калеча тех, кто не успел отойти от башни на безопасное расстояние.

— Ай, красота, — рыкнул в умилении Септимус при виде отрадной картины. — Ну что, ублюдки? Не нравится получать подарки без надежды дать сдачу?

С отражением натиска камнепад прекратился, а тяжелая возня наверху сменилась посвистом и злорадным улюлюканьем солдат, на которое раненые, но недобитые враги отзывались лишь жалобными стонами. Септимус, осмотрительно выглянув наружу, жестом велел одному из пехотинцев занять свое место, а сам, прислонив к стене щит, на коленях подобрался к Кастору осмотреть рану. Ее он, напрягая глаза, оглядывал под тусклым светом звездного неба, сочащегося в проем входа. Руки центуриона нежно выявляли характер раны, нащупывая в изувеченной плоти острые обломки кости. Кастор стиснутыми зубами втягивал воздух, борясь с желанием истошно завопить.

— Не берусь пророчить, — поглядел на него Септимус, — но, похоже, вы свое отвоевали.

— Легко гадать, когда и так видать, — процедил Кастор.

Септимус сдержанно улыбнулся:

— Надо остановить кровотечение. Где бы взять какую-нибудь тряпку?

Кастор невозмутимо отодрал и подал длинный лоскут от подбоя своего плаща. Один конец лоскута центурион завел за голень и, испытующе глядя на начальника, сказал:

— Сейчас будет больно. Готовы?

— Да давай уже…

Септимус обернул ткань вокруг ноги, перевязал рану и как следует, узлом, затянул над лодыжкой. Боль была несусветная; Кастор такую испытывал, пожалуй, впервые. Несмотря на ночной холод, к концу перевязки он был весь покрыт испариной.

— На последний бой тебе придется прислонить меня к стенке, — невесело пошутил он.

— Сделаем, — кивнул Септимус, вставая с колен.

Секунду центурионы смотрели друг на друга, оценивая смысл только что сказанного. Теперь, когда оба смирились с неизбежным, Кастор чувствовал, что бремя волнения за вверенную ему когорту как-то облегчилось. Несмотря на мучительность раны, в душе он испытывал спокойную отрешенность вкупе с решимостью биться до конца. Септимус, посмотрев в проем входа, обратил внимание, что враг по площадке разбился на группки и бдительно удерживается вне досягаемости глыб и балок, которыми солдаты столь щедро одаривали неприятеля с высоты смотровой площадки.

— Интересно, что у них на уме? — спросил он задумчиво. — Взять нас измором?

Кастор медленно покачал головой. Здесь, на востоке, он прослужил достаточно долго и повадки заклятого врага Рима знал не понаслышке.

— Нет, этого они дожидаться не станут. Для них это сродни бесчестью.

— Тогда что?

— Скоро узнаем, — расплывчато ответил Кастор.

— Нет, а все же? — отвернувшись от входа, спросил Септимус после недолгой паузы. — Что это: набег? Начало нового похода против Рима?

— А тебе не все равно?

— Ну как? Хочется знать причину, ради которой идешь на смерть.

Кастор, поджав губы, взвесил положение.

— Может, это и набег. Скажем, возведение здесь римской крепости они сочли для себя вызовом. Хотя возможно и то, что они мостят дорогу через Евфрат для своего войска. Кто знает, может, это их первый шаг к тому, чтобы прибрать к рукам Пальмиру.

Ход мысли Кастора оказался прерван окриком снаружи.

— Римляне! Внемлите! — громогласно воззвал из темноты голос на греческом. — Парфия призывает вас сложить оружие и сдаться!

— Получи пук из бедра моего! — тоном оракула издевательски ответствовал Септимус.

Пропустив колкость мимо ушей, глашатай в темноте строгим голосом продолжил:

— Мой повелитель призывает вас сдаться! Если вы сложите оружие, вас ждет пощада! Таково его слово!

— Пощада? — тихо переспросил Кастор, прежде чем вслух крикнуть: — Вы пощадите нас и дадите нам вернуться в Пальмиру?

Голос возобновился лишь после некоторой заминки.

— Вам сохранят жизнь, но возьмут в плен!

— То есть в рабство, — рыкнул Септимус и сплюнул на пол. — Нет уж, рабом я не умру. — Он обернулся к Кастору. — Что сказать на его слова?

— Скажи ему, чтобы убирался в Аид.

Септимус улыбнулся, от чего зубы его в лунном свете матово блеснули. Повернувшись к проему, он прокричал ответ:

— Если вам нужно наше оружие, то приходите и попробуйте его забрать!

— Не ново, — поддел Кастор, — но вполне к месту.

Центурионы обменялись ухмылками; нервно заулыбались солдаты.

— Будь по-вашему, — прозвучало из темноты согласие. — Но тогда это место станет вашей могилой. Вернее — погребальным костром.

Дальняя сторона площадки трепетно замерла, и вот там уже вспыхнул огонек, выхватив из разом сгустившегося мрака силуэт воина, согнувшегося над своим огнивом. Огонек уверенно разросся в костер, разгораясь все сильнее и ярче, по мере того как люди спешно зажигали от него факелы, благо вокруг в изобилии рос сухой кустарник. После этого воины стали приближаться к башне, и вот уже первая стрела, обмотанная промасленной тряпкой, оказалась запалена от факела. Секунда, и лучник послал в сторожевую башню огненный росчерк. Пропев в безмолвном ночном воздухе, запальная стрела стукнула в деревянные подмостки, брызнув фонтанчиком искр. И вот уже в строение безудержно устремились огненные стрелы, с жарким треском втыкаясь в балки и горя, горя.

— О боги! — Рука Септимуса сжалась в кулак на рукояти меча. — Они хотят нас отсюда выкурить!

Воды в башне, понятное дело, не было. Кастор хладнокровно пожал плечами:

— Ничего не поделаешь. Созывай сюда тех, кто сверху.

— Слушаю.

Минуту-другую спустя, когда в тесном караульном помещении внизу башни сгрудились все, кто уцелел, Кастор поднялся на ноги и оперся о стену, оглядывая вверенных ему людей.

— Для нас, друзья, все кончено. Или оставаться здесь и заживо сгореть, или же выйти наружу и захватить с собой в подземное царство кого-нибудь из них. Вот и весь выбор. Так что когда я отдам приказ, следуйте из башни за центурионом Септимусом. Он теперь ваш старший командир. Сомкнитесь в строй и крушите врага без страха. Понятны мои слова?

Солдаты откликнулись одобрительными кивками и возгласами.

— А как же вы? — прокашлявшись, неуверенно спросил Септимус. — Вам же никак, с ногой-то?

— Я знаю. И потому останусь здесь, при сигнуме когорты. Им он, понятное дело, не достанется. — Кастор протянул руку к знаменосцу когорты. — Подай его мне.

Молодой сигнифер вначале было замешкался, но затем шагнул вперед и уступил древко своему командиру.

— Сила и честь! — произнес он с поклоном.

Кастор, кивнув, твердо взялся за древко сигнума с навершием-ладонью, попутно используя его как подпорку для безнадежно раненной ноги. Вокруг уже с тихим гудением потрескивало пламя, а потеплевший воздух дымно-оранжевым маревом озарял вокруг башни землю. Кастор заковылял к узкой угловой лестнице.

— Когда доберусь до крыши, даю вам сигнал к атаке. Пусть ни один укол копья и удар меча не пропадет даром, ребята. А будет скучно — ведите счет.

— Непременно, командир, — сказал негромко Септимус.

Центурионы на секунду сомкнули предплечья, после чего Кастор, стиснув зубы, тронулся наверх, не без труда взбираясь по деревянной лестнице. Воздух вокруг становился все жарче; завитки дыма курчавились в оранжевом свете, бойко играющем в окнах и щелях бойниц. К той поре как он добрался до верхотуры, ближний к неприятелю бок сторожевой башни уже вовсю полыхал. В огненных отблесках было видно, как снаружи нетерпеливо ждут развязки орды парфян.

— Центурион Септимус! — набрав полную грудь воздуха, выкрикнул Кастор. — Вперед!

Снизу из башни эхом донесся жидковатый хор боевых кличей, и стало видно, как парфяне поднимают луки, выбирают цель, и вот уже воздух полон густого мелькания их стрел. Сверху Кастору открылся вид на то, как через площадку бросается на врага компактное построение его людей, последних из уцелевших. Пригнувшись за своими щитами, они дерзко неслись прямиком на врага вслед за Септимусом, который ревел парфянам что-то оскорбительное. Между тем вражеские лучники, твердо держа позицию, со всем возможным проворством обстреливали подвижную мишень. Те из них, у кого еще оставались запальные стрелы, огненными бутонами выпускали их в сторону легковооруженных велитов.[6] Всаживаясь в щиты, стрелы продолжали гореть, высвечивая бегущих. На глазах у Кастора Септимус внезапно пошатнулся, выронив меч и ухватившись за наконечник стрелы, торчащей у него из шеи. Вместе с этим крик его прервался, а сам он пал на колени и распластался, слабо подергиваясь в такт уходящей вместе с кровью жизни.

Римляне сомкнулись вокруг его тела и подняли щиты. За происходящим Кастор наблюдал с горьким отчаянием. Напор броска угас вместе с Септимусом, и теперь солдаты один за другим падали под парфянскими стрелами, проникающими в зазоры между щитами. Скорей бы уж конец. Тяжело опираясь на древко сигнума, он перебрался на другую сторону настила и посмотрел с высоты кручи вниз, на реку. Далеко в низине туман рассеялся и луна переливчато сияла на водах бегущего по камням потока. Кастор обернулся и посмотрел вверх, на безмятежную глубину небес, вдыхая ночной воздух полной грудью.

Оглянуться его заставил мощный треск древесины на том конце башни; времени в обрез, если только есть желание, чтобы символ когорты не попал в руки врагу. Через колеблющуюся завесу дымного пламени проглядывали сталисто мерцающие ряды парфян. Понятно, что это всего лишь пролог, начало. Уже скоро гибельным огненным потоком хлынут они через пустыню, грозя поглотить восточные провинции Римской империи. Кастор обеими руками крепко сжал древко сигнума, захромал к самому краю настила и оттуда, скрежетнув напоследок зубами, с глубоким вдохом бросился в пустоту.

— Вот, значит, какие прелести преподносит нам жизнь. — Макрон, вытянув перед собой ноги, с улыбкой припал спиной к стене «Изобильной Амфоры» — корчмы, где имел обыкновение бражничать. — Наконец-то я получил назначение в Сирию. И знаешь что, Катон?

— Что? — шевельнувшись, приоткрыл глаза его товарищ.

— Отрадно, что она складывается именно так, как я и предугадывал. — Макрон, зажмурившись, блаженно подставил свое обветренное лицо ласковому солнцу. — Хорошие вина, женщины по вполне сходной цене, которые умеют тебя как надо ублажить, прекрасная погода без дождей. Библиотека, и та здесь приличная.

— Вот уж не думал, что ты пристрастишься к книгам, — хмыкнул Катон.

Последние месяцы Макрон в основном утолил свою эпикурейскую жажду[7] и развил у себя интерес к чтению. Увлекали его в основном пошловатые комедии и эротика, но это ведь тоже какое-никакое, а чтение, и кто знает, может, это приведет его к постижению и более серьезных материй.

— Пока меня здесь все устраивает, — признался с улыбкой Макрон. — Так бы жизнь шла и шла. Теплый климат, жаркие женщины. Знаешь, после того похода в Британию кельтов я готов не видеть всю свою оставшуюся жизнь. Ни единого.

— Вот уж что верно, то верно, — с чувством фыркнул центурион Катон, припоминая сырость и промозглые туманы над синеватыми болотами, через которые они с Макроном пробивались в составе Второго легиона, осваивая то самое недавнее приращение империи, будь оно неладно. — Хотя летом там не сказать чтобы так уж худо.

— Летом? — скептически удивился Макрон. — Это ты о толике погожих дней между тамошней зимой и осенью?

— Ничего, ничего. Несколько месяцев похода по пустыне, и те времена в Британии покажутся тебе сущим блаженством. Прямо-таки элизиумом.[8]

— Всяко может статься, — вздохнул задумчиво Макрон, припоминая их прошлое стояние на границе Иудеи, среди знойной пустоши. Воспоминание он предпочел отбросить. — Ну а пока подо мной когорта, жалованье префекта и перспектива приличного отдыха прежде, чем нам снова рисковать жизнью и конечностями от имени сенаторов и римского народа, — перефразировал он с усмешечкой святые для каждого римлянина литеры SPQR.[9] — К которому, между прочим, относит себя и этот коварный лукавец Нарцисс.

— Нарцисс?

При упоминании личного секретаря императора Клавдия Катон сел прямо и обернулся к другу.

— Что-то от него ответа до сих пор нет, — сказал он, понизив голос. — А ведь он уже должен был прочесть наше донесение.

— Ну да, — пожал плечами Макрон, — и что?

— А то. Как, ты думаешь, он поступит с проконсулом?

— Кассием Лонгином? Да никак. Ничего ему не будет. Свои следы Лонгин спрятал достаточно тщательно. Четких свидетельств, позволяющих уличить его в измене, нет, и, можешь быть уверен, он сделает решительно все для демонстрации своей преданности императору — особенно теперь, когда знает, что за ним прислеживают.

Катон как бы невзначай оглядел сидящих за соседним столом и, подавшись к Макрону, вполголоса сказал:

— Учитывая, что это нас с тобой Нарцисс послал следить за Лонгином, сомневаюсь, чтобы проконсул в случае чего пролил слезы по нашей кончине. Нам надо соблюдать осторожность.

— Убить нас он все равно не убьет, — отмахнулся Макрон. — Было бы слишком подозрительно. Так что расслабься, Катон, все идет прекрасно. — Согнув в локтях руки, он чуть отвел от стены плечи и с уютным зевком сунул ладони под голову.

Секунду-другую Катон поглядывал на друга, досадуя, что тот не в полной мере осознает опасность, какую может представлять собой Кассий Лонгин. Несколько месяцев назад проконсул Сирии запросил передать под свое начало три дополнительных легиона, якобы для противостояния растущей угрозе восстания Иудеи. С эдакой силищей за спиной Лонгин мог представлять для императора недюжинную опасность. Катон имел стойкое убеждение, что Лонгин собирается посягнуть на императорский трон. Во многом благодаря Макрону с Катоном мятеж тогда оказался подавлен прежде, чем успел охватить всю провинцию, и Лонгину ни к чему стало иметь под собой три дополнительных легиона. При этом было ясно, что такой властолюбец, как Лонгин, едва ли спустит тем, кто разрушил его алчные устремления, и какое-то время — на протяжении нескольких месяцев — Катон жил в опасении мести со стороны проконсула. Но теперь проконсул в самом деле оказался перед растущей угрозой, на этот раз со стороны Парфии, противостоять которой он сейчас мог лишь силами Третьего, Шестого и Десятого легионов с приданными им вспомогательными когортами. А если война разразится в восточных провинциях, то для борьбы с парфянами понадобится каждый, кто только может носить оружие. Катон вздохнул. Забавно: угроза из Парфии оборачивается даже на пользу. Она хоть как-то отвлечет внимание проконсула от мыслей о мести… — по крайней мере пока. Катон осушил чашу и прислонился к стене, озирая город.

Солнце клонилось к горизонту, поигрывая бликами на черепичных крышах и куполах Антиохии; свет постепенно убывающего дня придавал небу персиковый оттенок. Центр этого города — как и большинства тех, что подпали под владычество Рима (а до него греков, наследников завоеваний Александра Македонского), заполняли общественные здания, какие можно встретить во всех концах империи. За величаво-надменными колоннами храмов и портиков открывалась панорама красивых городских особняков, а дальше тянулись трущобы приземистых, с плоскими крышами обиталищ бедноты. Воздух на этих улицах веял всей гаммой запахов скученного человеческого жилья; именно здесь коротали свободное от службы время солдаты. Катон же с Макроном предпочитали относительный комфорт «Изобильной Амфоры», которая, находясь слегка на возвышенности, овевалась всеми дышащими на город ветрами — что гораздо приятнее.

Всю середину дня друзья просидели за вином, и в густой летней теплыни Катон впал в расслабленную дремоту. Весь этот месяц они неустанно муштровали свою вспомогательную когорту — Вторую Иллирийскую — в огромном учебном лагере у стен Антиохии. В чине префекта таким количеством людей Макрон командовал впервые и был настроен, чтобы его солдаты держали себя на высоте: маршировали быстрей, сражались смекалистей и упорней, чем любая другая когорта на всем востоке империи. Задача Макрона осложнялась тем, что почти треть личного состава у него составляли новобранцы, поступившие взамен тех, кто выбыл из строя в битве при Бушире. И с той поры как армия была приведена в повышенную готовность, все командиры когорт буквально прочесывали местность в поисках кандидатов, которые бы довели вверенную им центурию или манипул до должного уровня. В то время как Катон отвечал непосредственно за муштру когорты и донимал снабженцев насчет необходимого провианта и снаряжения, Макрон исхаживал побережье — от Пиерии до Цезарии — в поисках подходящих рекрутов. В эти свои странствия он прихватывал десяток самых дюжих своих воинов и сигнум когорты. В каждом городишке или порту Макрон захватывал себе местечко на местном форуме и толкал речь перед сборищем скучливой или, наоборот, не в меру ретивой мужской публики, без которой, как известно, не обходится ни одна городская площадь на просторах империи. Громким бравурным голосом он сулил им всем без разбора завидное довольствие, приличное жалованье, исправное пропитание, полную приключений жизнь, а если доживут, так перед отставкой еще и римское гражданство в награду за — смешно сказать — какие-то двадцать пять лет армейской службы. При некоторой подготовке они обретут такой же представительный и мужественный вид, как у тех воинов, что стоят сейчас за ним, их командиром. По окончании речи к нему начинали тянуться желающие попытать солдатского счастья, и Макрон отбирал из них самых подходящих, отсеивая слабосильных, тугодумов и староватых. Поначалу набор шел неплохо, но на протяжении своего странствия Макрон обнаружил, что его то и дело опережают другие офицеры, умыкая у него из-под носа самых лучших и годных. Но и при этом по возвращении в когорту он приводил с собой людей достаточно, чтобы довести численность до нужного уровня и обучить их до того, как пора будет выступать в очередной поход.

Остаток долгой зимы Макрон обучал новобранцев, в то время как Катон муштровал остальных изнурительным движением в походном порядке и упражнениями с оружием. Пока Вторая Иллирийская проходила подготовку, в Антиохию безостановочно прибывали другие части и становились лагерем за расположением Десятого легиона. С ними толпами подтягивались обозники и праздношатающиеся, а площади и рынки города оглашались криками зазывал и уличных торговцев. Все гостиницы и постоялые дворы были забиты солдатами, и оравы мужчин деловито ждали своей очереди у ярко размалеванных лупанариев, воняющих потом и дешевыми благовониями.

Взгляд Катона сонно скользил по панораме города. Несмотря на то что центурион едва разменял третий десяток, армии он уже успел отдать четыре с половиной года жизни, привыкнув и к солдатскому укладу, и к тому, как проход армии сказывается на жизни городков, через которые пролегает ее путь. Несмотря на невзрачное начало, солдатом Катон оказался хорошим, как будто заранее готовился к этому поприщу. Сыграли свою роль и смекалка с отвагой, преобразив изнеженного домашнего отрока в воина, способного командовать людьми. Удача тоже не подвела. При поступлении во Второй легион ему выпало очутиться в центурии Макрона — как оказалось, на счастье. Не угляди тогда центурион Макрон в этом худом, резковатом римском рекруте задатков и не возьми его под свое крыло, Катон вряд ли бы дожил до сегодняшнего дня — как тогда на германской границе, так и в последовавшем походе на Британию. С той поры они вдвоем успели уйти из Второго легиона и послужить — недолго — во флоте, а затем их обоих направили на восток, где Макрона ждало его теперешнее назначение.

В предстоящем походе они опять будут сражаться плечом к плечу в составе легиона. Катон чувствовал некоторое облегчение от того, что бремя самостоятельных решений будет с них таким образом снято; облегчение с толикой безотчетной тревоги, связанной с самим вступлением в новую кампанию. Куда более опытные солдаты, чем Катон, оказывались сражены стрелой, камнем из пращи или ударом вовремя не замеченного меча. Его самого покуда проносило; остается лишь надеяться, что удача не оставит его и теперь, если будет война с Парфией. Драться с парфянами ему уже немного доводилось в прошлом году, и теперь он хорошо знаком с их мастерской стрельбой из лука, быстротой и внезапностью их конных атак, когда они налетают словно из ниоткуда, а затем мгновенно исчезают, будто их и не было, оставляя римлян лишь дивиться да считать убитых. Эта их тактика ведения боя — серьезное испытание и для легионов, не говоря уж о Второй Иллирийской когорте.

А может, это и не совсем так. Может, у их когорты шансов против парфян больше, чем у легионеров. У велитов вооружение легче, к тому же их когорта на четверть состоит из верховых, так что парфянам при бросках на Вторую Иллирийскую надо быть начеку куда больше, чем при нападениях на неповоротливых тяжеловооруженных триариев[10] в легионах. Кассию Лонгину с парфянами надо держать ухо востро, а иначе можно повторить судьбу Марка Красса и его шести легионов, наголову разбитых лет сто назад. Красс тогда забрел глубоко в пустыню, и после нескольких дней изматывающих своей внезапностью атак парфян под яростным солнцем его армия оказалась разгромлена вместе с ее полководцем.

Когда солнце наконец село за горизонт и со стороны лагеря донесся медный глас буцин,[11] возвещающих о первой смене ночного караула, Макрон, зашевелившись, отлепился от прогретой за день шероховатой штукатурки стены.

— Давай-ка подаваться в лагерь, — сказал он. — А то я завтра вывожу в пустыню новобранцев. В первый раз идут, совсем еще птенцы. Интересно будет взглянуть, на что они гожи.

— Ты уж с ними полегче, — посоветовал снисходительно Катон. — Не хватало еще кого-нибудь потерять до начала похода.

— Полегче? — прищурился Макрон. — Скажешь тоже. Если давать им поблажку с самого начала, то в настоящем деле толку от них не будет никакого.

Катон пожал плечами.

— Я-то думал, нам в когорте нужен каждый.

— Каждый, да. Но из кремня, а не из кала.

— Все же это не Второй легион, Макрон, — заметил, помолчав, Катон. — Нельзя столь уж многого ожидать от вспомогательной когорты.

— В самом деле? — лицо Макрона сделалось жестче. — Вторая Иллирийская — когорта не какая-нибудь, а моя. И если я добиваюсь того, чтобы люди в ней маршировали, сражались и гибли так, как солдаты в легионах, то они будут это делать. Ты меня понял?

Катон кивнул.

— И ты в этом тоже примешь деятельное участие.

У Катона невольно распрямилась спина.

— Конечно да, командир. Разве я тебя когда подводил?

Секунду они пристально друг на друга смотрели, после чего Макрон неожиданно рассмеялся и плотно хлопнул товарища по плечу.

— Пока нет! У тебя, парень, не яйца, а шары из чистого железа! Вот бы всех мне таких, как ты, или хотя бы похожих!

— Было бы, наверное, неплохо, — рассудил Катон.

Макрон поднялся, растирая слегка занемевшие от долгого сидения ягодицы. Уютное место этот дворик, но деревянная скамья все же жестковата.

— Ну что, идем, — сказал он, подхватывая свой витой жезл центуриона.

Они направились через форум, который уже звенел голосами бордельных зазывал, торговцев дребеденью и свободных от службы солдат из лагеря. Молодые, еще с юношеским пушком на щеках, рекруты держались в основном шумными ватагами и дружно вваливались в ближайшие харчевни и таверны, где их тут же окружало прыткое, хитроглазое жулье и ворье, для которого вынуть у хмельного юнца-солдатишки кошель раз плюнуть. Рекрутов Катону было немного жаль, но известно одно: лишь горький опыт научит их тому, что требуется просто-таки вбить себе в башку. Так что больная поутру голова и потеря кошелька заставят их быстро усвоить урок на будущее. Если они до него доживут, конечно.

Как всегда, легионеры и ауксилиарии — солдаты вспомогательных когорт — держались друг от друга на расстоянии. У легионеров жалованье было на порядок больше, а к солдатне из неграждан они традиционно относились с легким пренебрежением — чувство, понятное Катону и всецело одобряемое Макроном. Из-за лагерного частокола оно просачивалось и на улицы Антиохии, где люди из когорт, как правило, держались от легионеров на почтительной дистанции. Хотя, похоже, не все. При повороте с форума на одну из улиц друзья заслышали невдалеке сердитую перебранку. Под мутноватым кругом фонаря при входе в одну из таверн теснилась небольшая толпа — оказывается, вокруг двоих драчунов, которые, выбравшись на улицу, без промедления покатились в сточную канаву, немилосердно мутузя друг друга.

— Ишь, чего-то не поделили, — хмыкнул Макрон.

— Думаешь вмешаться?

Макрон, пока приближались, с прищуром наблюдал за происходящим, после чего пожал плечами.

— Еще нам не хватало влезать. Пускай сами меж собой разбираются.

Как раз в эту секунду в руке у одного из дерущихся огнисто взблестнуло, и кто-то крикнул:

— Да у него нож!

— Вот погань, — Макрон досадливо цыкнул. — И не хотели, а придется. А ну-ка, быстро!

Он ускорил шаг, бесцеремонно оттолкнув с пути кого-то дюжего в красной тунике, вышедшего взглянуть, что там за шум.

— Эй, — сердито вскинулась туника, — смотри, куда прешь!

— Придержи язык! — Макрон поднял свой жезл центуриона, чтобы его разглядел и этот крикун, и все остальные, а сам между тем проталкивался к дерущимся в канаве. — А ну-ка, вы оба! Сейчас же расцепиться! Это приказ!

Драчуны, шумно возясь и пыхтя, наконец разнялись. Один из них, поджарый, в тунике легионера, по-кошачьи вскочил и тут же гибко сложился, готовый наброситься снова. Макрон двинулся на него, потрясая жезлом:

— Прекратить, я сказал!

Взгляд Катона упал на заостренную полоску металла в руке поджарого. Она уже не блестела, так как ее обволакивала маслянисто-темная, капающая с заостренного конца жидкость. Другой забияка на земле, приподнявшись на локте, вторую свою руку притискивал к боку. При этом он прерывисто дышал, морщась от сильной боли.

— Вот пес… А-а, больно-то как… Этот выродок меня пырнул!

Секунду посверлив легионера взглядом, он с мучительным стоном запрокинулся в неясном кругу фонаря.

— Я его знаю, — сказал негромко Катон. — Это один из наших. Кай Менат, из кавалерийской алы.

Присев рядом с ним на корточки, он ощупал рану. Туника пострадавшего липла к рукам из-за теплой, обильно струящейся крови. Катон, обернувшись, ожег взглядом сгрудившихся зевак.

— А ну, все назад! — прикрикнул он. — Дайте мне место!

Свой жезл он оставил в лагере: не любил вгонять в смущение бывалых служак, медливших подчиняться указаниям неприлично молодого центуриона. Однако те, кто служил с Менатом во Второй Иллирийской, признали своего офицера и сразу же отстранились. После секундного колебания последовали и остальные, и Катон опять повернулся к пострадавшему. Прокол в ткани был незначительный, но кровь текла обильно, и Катон задрал тунику, чтобы оглядеть вымазанный красным торс лежачего. Там была небольшая, мелким зевом вздувшаяся ранка; лоснясь под фонарем, она, пульсируя, исторгала наружу кровь. Катон рукой зажал место пореза, одновременно оборачиваясь к тем, кто стоял неподалеку:

— Вы двое, тащите какую-нибудь доску, понесете его на ней, живо! А ты беги в лагерь, отыщи там хирурга и быстро с ним в лазарет. Чтоб он был готов к тому моменту, как этот человек туда поступит. Скажи ему, что Мената ткнули ножом.

— Слушаю!

Недогулявший солдат отсалютовал и, повернувшись, припустил по улице в сторону городских ворот.

Пока Катон занимался Менатом, Макрон осторожно приближался к вооруженному ножом легионеру. Тот успел уйти от толпы на противоположную сторону улицы, где так и стоял в напряженной позе, диковато следя за приближением центуриона.

Макрон с улыбкой протянул на ходу руку:

— Отчаянный, хватит на сегодня. Дай-ка мне свой нож, покуда еще бед не понаделал.

— Ублюдок сам напросился, — упрямо мотнул головой легионер.

— Уверен, что так оно и было. Позднее разберемся. А теперь дай его сюда.

— Не-ет, — густым от вина голосом протянул легионер. — Ты меня арестуешь.

— Арестую? — фыркнул Макрон. — Да это для тебя еще пустячок. Брось нож, а то ведь хуже будет.

— Ты не понял. Он, — легионер махнул ножом в сторону лежащего, — сплутовал, когда мы с ним в кости играли.

— Чего? — возмущенно выкрикнул чей-то голос. — Лжешь! Он все по-честному выиграл!

Послышался нестройный гам сердитого единодушия и не менее гневливого несогласия.

— Тихо!! — рявкнул Макрон.

Под его гневным взглядом все тут же прикусили языки. Выразительно помолчав, Макрон снова обратился к правонарушителю:

— Каково твое имя, звание и часть, легионер?

— Марк Метеллий Крисп, оптион, четвертая центурия второй когорты Десятого легиона! — безошибочно отчеканил тот и даже сделал неудачную попытку встать навытяжку.

— Дай мне свой нож, оптион. Это приказ.

Крисп опять помотал головой:

— Да не пойду я под караул из-за этого вшивого плута!

Макрон, поджав губы, чопорно кивнул:

— Хорошо же. Тогда мы займемся этим с утра, первым же делом. Я поговорю с твоим центурионом.

Он начал отворачиваться, от чего Крисп уже успокоенно переступил с ноги на ногу. Одним быстрым, как вихрь, взмахом Макрон выхлестнул руку вбок и жезлом хряснул легионера по черепу. Крисп грянулся оземь, выронив при этом нож. Макрон встал сверху с поднятой рукой, но бездыханное тело внизу не шевелилось. Макрон с удовлетворенным кивком опустил жезл.

— Вы четверо, — жестом указал он на людей из Второй Иллирийской. — Соскребите этот кусок дерьма и отнесите к нам в караульную. Пусть потомится там, пока я улаживаю вопрос с его командиром.

— А ну, постой!

Выступив из толпы, на Макрона надвинулся некто дородный — выше на голову и соответственно шире в плечах; рыжеватый свет фонаря подчеркивал жесткость его черт. — Я забираю этого человека в расположение Десятого легиона. Мы там сами со всем разберемся.

Макрон, не тушуясь, оглядел нежданного миротворца.

— Я уже отдал приказ. Этот человек состоит под моим арестом.

— Нет, он отправится со мной.

— А ты кто, позволь поинтересоваться? — сдержанно улыбнулся Макрон.

— Центурион из Десятого легиона, который говорит тебе, как все будет, — ответил тот с язвительной ухмылкой. — Заметь, не вшивый центурионишка вспомогательной когорты. А теперь хорошо бы, чтобы твои вспомогатели потеснились и…

— Подумать только, как тесен мир, — мечтательно вздохнул Макрон. — Так ведь и я, надо сказать, не центурионишка вспомогательной когорты. Я, чтобы ты знал, префект Второй Иллирийской. А жезл при мне — так, воспоминание старых дней. Когда я еще дослуживал центурионом Второго легиона.

Какое-то время второй офицер оторопело оглядывал Макрона, вслед за чем вытянулся в салюте.

— Вот так-то лучше, — кивнул Макрон. — А ты кто будешь, язви тебя?

— Центурион Порций Цимбер, господин префект! Вторая центурия третьей когорты!

— Ну вот что, Цимбер. Этот человек пока отдохнет у меня. Найди своего легата и объясни ему, что произошло. Пусть его подчиненный себя не распускает, так вот пырять ножом одного из моих.

Макрона отвлек тягостный стон с земли, где пострадавший от ножа, отчаянно дернувшись, оторвал с себя руку Катона. Снова вольно брызнула кровь.

— Где доска? Я же просил! — раздраженно крикнул Катон, снова зажимая рану и склоняясь над Менатом: — А ты лежи!

— Холодно мне, — горячечно поводя глазами, сказал Менат, действительно трясясь. — Знобит всего… И больно, пес его дери, ох больно…

— Крепись, — твердо сказал ему Катон. — Рану будем врачевать. Ты поправишься.

Небольшая толпа солдат с вкраплением вездесущих горожан стояла и молча глазела на страдания Мената и на то, как он прерывисто, с сипом дышит. Вот его затрясло, затем тело пошло судорогами, он весь мучительно напрягся и наконец с долгим, словно прощальным, выдохом затих. Катон прильнул ухом к его окровавленной груди и чуть погодя отстранился, отведя от ножевого ранения руку.

— Всё. Он отошел.

Секунду толпа молчала. Затем кто-то из иллирийцев прорычал:

— Тот выродок его убил. Все, не жить ему!

С гвалтом разгневанных, взывающих к мести голосов толпа разделилась надвое — велиты против легионеров. По обе стороны стиснутые кулаки, прочно упертые ноги; плечи, напрягшиеся в готовности ринуться в драку. Макрон, решительно встав между обеими стенками, вскинул руки.

— А ну, стоять! Хватит! Держать дистанцию, я кому сказал! — Со свирепым лицом он смотрел то в одну, то в другую сторону: мол, только попробуйте ослушаться. — Центурион! — кивнул он Цимберу. — Уводите своих людей обратно в лагерь, быстрее!

— Слушаю!

Цимбер, салютнув, пихнул ближайшего по направлению ворот:

— А ну, пошли! Давайте, давайте! Покуролесили, и будет!

Сердитыми толчками он сбивал негодующих легионеров в кучу, прочь от таверны и лежащего на улице тела. Кто-то из иллирийцев крикнул им вслед:

— Ничего, мы еще встретимся! Поквитаемся с вами за Мената!

— А ну, тихо! — прикрикнул Макрон. — Закрыть рты! Центурион Катон?

— Слушаю!

Катон встал, отирая запачканные кровью руки о тунику.

— Дать легионерам фору, затем вести наших обратно в лагерь. И смотреть, чтобы с арестованным ничего не случилось.

— Как быть с Менатом?

— Его тоже взять. Санитарам из лазарета готовить тело к погребению.

Ожидая, когда легионеры отдалятся на безопасное расстояние, Катон подобрался к Макрону и тихо заговорил:

— Пахнет скверно. Не хватало еще, чтобы когорта выходила в поход с зубом на легион, а он — на нас.

— Да, правильно все, — мрачно согласился Макрон. — И Криспу со смертью нашего человека тоже жизни не будет.

— А что его ждет?

— За то, что зарезал своего? — Макрон лишь досадливо махнул рукой. — Приговорят к смерти, тут и к гадалке не ходи. Причем не думаю, что казнь Криспа положит всему этому конец.

— Вот как?

— Сам знаешь, каково оно, когда враждуют меж собой солдаты. Тут и в одном-то подразделении хлопот не оберешься. А уж если пойдет раздор между Десятым и Второй Иллирийской, тут уж… Помяни мое слово. — Макрон тяжело вздохнул. — Ладно. Мне сейчас писать донесение, чтоб его, проконсулу, и завтра с утра первым делом к нему. Так что я пошел. А ты еще чуток повремени и уж тогда веди наших ребят.

— Слушаюсь.

— Ну давай, Катон. До встречи.

Проводив взглядом Макрона, Катон посмотрел на тело, лежащее возле ног. Кампания еще и не начиналась, а армия уже потеряла двоих. Хуже того: если прав Макрон, одна лишь пьяная ссора может отравленной занозой засесть в сердцах людей. И это тогда, когда весь ум, вся рассудительность должны быть направлены на поражение парфян, а не на собственные распри.

Тело кавалериста было помещено на похоронные носилки, которые товарищи перед рассветом отнесли к погребальному костру. Костер был сооружен невдалеке от лагерных ворот. В почетный караул умершего солдата стала его центурия, а вообще проститься пришла почти вся когорта. От Макрона не укрылся мрачный, мстительный настрой людей, когда он произносил по Менату краткую надгробную речь и подносил к костру факел. Люди угрюмо смотрели, как языки пламени жадно лижут промасленное дерево и с треском вспыхивают, посылая в яркое небо кружащееся взвихрение дыма и искр. Затем, когда костер прогорел и стал осыпаться, Макрон кивком указал Катону подавать приказ возвращаться в лагерь. По команде центуриона солдаты развернулись и молчаливым маршем двинулись обратно.

— Настроение, я бы сказал, не из лучших, — определил общую атмосферу Катон.

— Верно. Тебе лучше их чем-нибудь загрузить. Пусть занимаются, пока я у Лонгина.

— А чем?

— Да откуда я знаю, — сказал неохотно Макрон. — Ты же у нас умник. Тебе и решать.

Катон удивленно покосился, но ничего не сказал. Он знал, что Макрон всю ночь провел за составлением донесения, да еще за подготовкой похорон. Плюс вчерашние возлияния, а от этого бодрости духа не прибавляется. Поэтому Катон ограничился кивком.

— Отработка боевых приемов. На тренировочном оружии. От этого пыл из них повыйдет.

Несколько часов махания деревянными мечами удвоенного веса и щитами из ивовых прутьев — от этого выдохнется и сильнейший. По лицу Макрона едва заметно скользнула улыбка:

— Вот и действуй.

Катон отсалютовал и вслед за своими людьми направился к лагерным воротам. Какое-то время Макрон смотрел ему вслед, размышляя, когда же его товарищ полностью овладеет техникой муштры, на которую у него самого ушел далеко не один год. Там, где Макрон теперь просто выкрикивал указания, сдобренные солеными словечками (если хотите, попробуйте сами поорать несколько часов кряду сквозь весь этот гам и стукотню на плацу), Катон, не развив еще у себя достаточной голосовой мощи, переходил с пояснениями от одного практиканта к другому, напоминая больше школьного учителя, чем центуриона-наставника, до которого дорос. Ну да ничего; еще несколько лет, и он, несмотря на молодость, освоит эту премудрость не хуже любого другого офицера. Только вот когда? Тут остается только вздохнуть. Потому что до этих пор Катону придется без устали доказывать соответствие своему званию, до которого из его ровесников добрались пока весьма немногие.

Макрон держал путь к воротам Антиохии. Под штаб проконсул реквизировал себе одно из красивейших зданий в городе. Не наспех сооруженный преторий; не тесный полководческий шатер, отличающийся от походной палатки разве что размером да мелкими удобствами… Макрон мрачно улыбнулся. Про предстоящую военную кампанию с уверенностью можно сказать разве то, с какой роскошью выступит в поход полководец-проконсул: с пышностью такой, какая и не снилась его легионам, бредущим в полном снаряжении, да еще под гнетом тяжелых тюков с припасами.

— Люблю людей, что следуют примеру, — тихо усмехнулся он, шагая на встречу с Лонгином.

В нескольких шагах от римских офицеров парфянин учтиво склонил голову и, отведя от лица тонкий шелковый платок, обнажил свои смуглые черты. Глаза у парфянина оказались слегка подведены, борода и усы аккуратно подстрижены. Улыбаясь уголками губ, он с легким акцентом заговорил на латыни:

— Мой повелитель царевич Метакс приветствует вас и хотел бы говорить с наместником сирийской провинции. По моему скромному разумению, — он бегло оглядел римских офицеров, — кто-нибудь из столь изысканно одетых особ мог бы передать ему эту покорную просьбу?

Лонгин напыщенно выпятил грудь:

— Я Кассий Лонгин, проконсул Сирии, и возглавляю армию на востоке империи. Что нужно твоему повелителю?

— Царевич Метакс послан нашим царем, да продлятся его дни, обсудить кое-какие разногласия между Парфией и Римом в надежде на то, что две наши державы смогут разрешить спор, не прибегая к помощи силы. Царь наш не желает наносить без нужды урон вашему столь великолепному войску.

— Вот как? — язвительно ухмыльнулся легат Амаций. — Что ж, хотелось бы взглянуть, как побегут его лошадники, когда встретятся с мощью Десятого легиона.

— Тихо! — Лонгин ожег подчиненного взглядом, после чего опять повернулся к парфянскому посланцу. — Я готов разговаривать с твоим повелителем. Проси его подъехать сюда.

Парфянин хитро улыбнулся.

— Увы, мой повелитель слышал, что кто-то из римлян в прошлом не всегда чтил традиции перемирия.

Лонгин потемнел лицом:

— Ты смеешь обвинять меня в такой низости?

— О что вы, мой господин, как можно! Разумеется, нет. Вас я ни в коем случае не смею обвинять.

— Тогда пусть твой повелитель подъедет сюда ко мне для разговора. Если у него нутра достанет.

— Нутра? — с ноткой растерянности переспросил парфянин. — Прошу простить, мой господин, но я не вполне понимаю это выражение…

— Передай своему хозяину, что я не буду вести разговор с его рабом. Скажи ему, что я буду разговаривать с ним здесь и сию же минуту, если у него хватит храбрости выбраться из-за спин своих телохранителей.

— Я с радостью ему это передам, однако смею догадываться, что он ответит примерно тем же. Но я уверен, что такой великий полководец, как вы, смел настолько, что без труда покинет опеку таких грозного вида воинов, — он округлым жестом обвел свиту из офицеров и кавалерию когорты Макрона. — Впрочем, из почтения к вашим вполне объяснимым опасениям мой повелитель позволил мне предложить вам от своего имени встретиться посередине между нашими двумя воинствами.

Лонгин мельком оглядел открытое пространство между лагерем и всадниками в богато расшитых плащах.

— То есть один на один?

— Да, мой господин.

— Проконсул, не делайте этого, — спешно вставил Амаций. — Это не иначе как какая-то уловка со стороны этих варваров. Трудно и представить, на какое коварство они способны.

— Едва ли, — усомнился Макрон. — Вряд ли этот царевич представляет собой какую-то опасность.

— Да что вы понимаете, префект! — вспылил легат. — Эти парфяне могут поразить проконсула стрелой еще до того, как он приблизится к назначенному месту!

— Не исключено, — пожал плечами Макрон. — Но они рискуют и своим переговорщиком. Кроме того, налицо потеря достоинства. Если проконсул уклонится от предложенного, то как на это отреагируют в Риме?

— Мои господа, — поднял руку парфянин. — Прошу простить за то, что встреваю в ваш спор, но если вы считаете, что подобная встреча чересчур рискованна, то могу ли я предложить, чтобы обе стороны отдалились на расстояние, недосягаемое для стрелы — скажем, и царевич, и проконсул с тремя сопровождающими от каждой из сторон? Быть может, это бы развеяло ваши подозрения и страхи?

— Страхи? — презрительно поглядел Лонгин. — Я не боюсь, парфянин. Римляне не знают страха ни перед чем, и уж тем более перед варварами с востока.

— Отрадно это слышать, мой господин. В таком случае я могу уведомить своего повелителя о вашем согласии насчет встречи? Вы и трое ваших почтенных соплеменников?

Катона втайне позабавило, с какой гладкостью хитрому парфянину удалось обставить проконсула в принятии решения. Лонгина это, напротив, взбеленило настолько, что он не сразу вернул себе самообладание. А заметив выражение лица Катона, тут же ткнул в него обличительным перстом:

— Центурион Катон — вы, я вижу, в веселом расположении? Ну так будете меня сопровождать. Вы, ваш друг Макрон и легат Амаций. Остальным присоединиться к кавалерийской але. Все остаются здесь. Если я дам знак, немедленно спешите к нам на помощь. Выполнять!

Повернувшись к парфянину, он надменно бросил:

— Скажи своему хозяину, что встреча состоится, как только остальные его люди отступят на безопасное расстояние.

— Будет сделано, мой господин, — парфянин склонил голову и, развернув всхрапнувшего коня, лихим галопом помчался к своим, не давая римлянину опомниться и поменять решение насчет условий встречи.

Макрон между тем придвинулся к Катону и вполголоса сказал:

— Ну, спасибо за то, что втянул меня в это.

— Прошу прощения, — с готовностью извинился Катон и указал в сторону конной алы: — А теперь мне бы э-э… лошадь.

— Ступай, выбирай — а то, не ровен час, еще чего-нибудь выкинешь.

В то время как Катон отходил в хвосте других офицеров, Амаций, Макрон и проконсул смотрели, как парфяне разворачивают и уводят своих коней, оставляя на месте только посланника, знаменосца и еще двоих. Макрон задумчиво потарабанил пальцами по луке седла.

— Чего же они все-таки хотят? Кто-нибудь знает?

— Лично я понятия не имею. — Лонгин помолчал, затем ворчливо заметил: — Ума не приложу, как они умудрились незамеченными так близко подобраться к нашему расположению. У нас что, в разъездах и на заставах служат слепцы? Кто-то за это ответит, — мрачно заключил он.

Все трое обернулись на стук копыт: это прибыл верхом Катон.

— Смотреть в оба, — обратился к офицерам Лонгин. — При первом же признаке опасности подавать сигнал криком и бросаться на этих выродков. Однако помните: у нас до сих пор перемирие. Движение можно делать лишь тогда, когда его сделали они. Поэтому руки держать на виду, к оружию не притрагиваться.

Амаций резко втянул носом воздух.

— Будем надеяться, что и царевич скажет своей челяди то же самое.

— Именно, — кивнул Лонгин и для успокоения сделал глубокий вдох. — А теперь всё, едем.

Каблуками сафьяновых сапог он нежно ткнул в бока своего коня, направляя его вперед. Остальные тронулись следом цепочкой, осторожно направляясь через пустошь навстречу парфянам. Держась чуть сзади и сбоку своего командира, Катон не без труда сдерживал соблазн положить ладонь на рукоять меча, но вместо этого сжимал обеими руками поводья. Спину он держал нарочито прямо, чтобы парфянам казаться надменным и бесстрашным — хотя у самого в животе все сжималось от страха, а сердце гулко стучало в ребра. Себя он презирал уже за то, что вообще вынужден выказывать эту фальшивую браваду. Случайный взгляд вбок открыл, что и Макрон пытливо смотрит на парфян, но скорее с любопытством и оценивающе, чем с боязнью или напряжением. И Катон как за спасение ухватился за мысль, что его бесстрашный друг даст фору любому парфянскому воину, каков бы тот ни был, если только он замыслил что-нибудь коварное.

Обе группы всадников сближались в полной тишине, нарушаемой лишь глухим стуком и поскрипыванием копыт по щербатой земле. В ярком свете дня отчетливо виднелся прихотливый орнамент на колчанах парфян, а также тонкая изысканность их одежд. Лошади под ними были несколько меньше, чем у римлян, но прекрасно ухоженные — гладкие, мускулистые, и двигались с эдакой текучей грацией. Знаки различия у парфян были непонятны; исключение составлял, пожалуй, только знаменосец, у которого к седлу было приторочено что-то вроде большой плетеной корзины. По молчаливому согласию стороны остановились друг от друга на двойной длине копья и вопросительно друг друга оглядели. После этого самый рослый из парфян неожиданно откинул от лица платок золотистого шелка и заговорил.

Посланник с вниманием выслушал, после чего почтительно склонил голову и лишь затем обернулся к римлянам:

— Царевич желает вам бесконечного здоровья и преуспеяния. Вам, вашему императору и всему вашему народу. Он также похвально отзывается обо всех тех прекрасных землях, которые вы заняли именем Рима. Он говорит, что несказанно впечатлен вашими линиями сторожевых башен и передовыми заставами, что обороняют подступы к Антиохии. Нам было не так-то просто подступиться и пройти через них незамеченными.

При последней фразе губы Лонгина сжались тонкой линией, а свободная рука на секунду стиснулась в кулак.

— Довольно любезностей, — вскинул он руку. — Я так понимаю, вы здесь не для того, чтобы восхищаться красотой окрестностей. Давайте по существу. Что желает царевич?

Между царевичем и посланцем последовал короткий обмен фразами, после чего последний заговорил снова:

— Парфия настаивает, чтобы Рим впредь воздержался от любых дальнейших попыток распространять свое влияние в сторону Евфрата.

— Рим имеет полное право оберегать свои границы, — твердо сказал Лонгин.

— Да, однако ваши границы имеют обыкновение неуклонно ползти дальше, подобно татям, влезающим во дворы своих следующих жертв.

— Как тебя понимать? Мы чтим наше действующее примирение.

— Между Римом и Парфией да, — согласился посланник, — но как у вас обстоят отношения с Пальмирой? Вы используете ее земли как свои собственные, а ваши солдаты маршируют уже у самих границ с Парфией.

— Пальмирский правитель Вабат подписал с Римом мир, — значимо напомнил Лонгин.

При переводе этих слов царевич язвительно хмыкнул, после чего разразился продолжительной тирадой, скептическая суть которой была римлянам ясна уже до того, как посланник взялся передавать слова своего повелителя. Макрон, встретившись исподтишка взглядом с Катоном, истомленно возвел глаза. Катон не ответил. Его друг был воином до мозга костей, но люто ненавидел любое проявление политиканства, и было очевидно, что его присутствие при этой дипломатической тяжбе — лишь дань преданному служению Риму. Катон округлил глаза и со своей стороны отправил другу предостерегающий взгляд. Макрон лишь на секунду вопросительно приподнял бровь, вслед за чем едва заметно пожал плечами, в то время как посланник излагал слова своего хозяина на латыни.

— Царевич Метакс говорит, что ваше истинное намерение за этим договором видно невооруженным глазом. Всем известно, что это просто шаг к последующему присвоению Пальмиры.

— Правитель Вабат вступил в договор по своей воле.

— А если бы правитель или его преемник решил, что из договора следует выйти? Что тогда?

Попавшись уже раз на уду, Лонгин, прежде чем ответить, поразмыслил.

— Но вопрос сейчас так не стоит. Пальмира и Рим просто добрые соседи.

Парфянский царевич на это желчно рассмеялся и при ответе ткнул в сторону римского наместника пальцем.

— Соседи, добрые? — перевел посланец. — Единственно добрые для вас — это сам Вабат и его выжившее из ума старичье. Что же касается пальмирской знати, то она этот договор открыто порицает. Во дворце есть даже такие, кто считает, что сам правитель без малого изменник. Ваш договор — бессовестная ширма, и недалек тот день, когда правитель будет вынужден его расторгнуть. А если у него этого не получится, то будьте уверены, что оковы, связывающие Пальмиру с Римом, непременно порвет его преемник. Если же Рим попытается вмешаться в дела Пальмиры силой, то тогда Парфия сделает все, чтобы защитить своего соседа от навязывания воли Рима!

Теперь рассмеялся уже проконсул.

— Парфия — защитник? Это что-то новое! Ваше желание прибрать Пальмиру к рукам лежит, можно сказать, на поверхности. Но откуда у вас мысли, что народ Пальмиры одобрит парфянское вторжение?

— У нас есть все основания так полагать. И мы открыто даем знать, что будем оберегать ее независимость как от Рима, так и от любого другого посягателя.

— Думаете, они вам поверят? Чего ради доверяться вам и вашим добрым намерениям им следует больше, чем нашим?

— Потому что мы не посылали своих воинов в их земли, чтобы возводить там крепости, которые медленно, но верно обратятся в прутья решетки. Вы уже недавно пытались возвести укрепление на берегу самого Евфрата, этой священной реки — не ровен час, и римские армии хлынули бы через нее подобно ножам, направленным в горло Парфии!

Макрон, подавшись к Катону, прошептал:

— Поэтично вещает, поглоти его Аид — ты не находишь?

— Чш-ш, — остерег Катон на максимально допустимой в данных условиях громкости. Парфянский посланник, проконсул и легат вопросительно обернулись на центурионов, вслед за чем парфянин возобновил обличительную речь своего хозяина.

— Столь открытого посягательства Парфия не потерпит. То укрепление было явным подтверждением истинных замыслов римлян, и мы требуем не допускать подобных выпадов впредь.

— А что такое? — встрепенулся Лонгин. — Что случилось с тем укреплением?

— Оно разрушено.

— А вспомогательная когорта, посланная на строительство, — что с ней?

— Уничтожена.

— Уничтожена? — Лонгин оторопело помолчал. — Ну а пленные? Где они?

— К сожалению, пленных нет.

— Ублюдки, — буркнул легат Амаций. — Гнусные убийцы.

— Сдаться они отказались, — пояснил посланник. — Нашим воинам оставалось лишь одно: стереть их с лица земли.

Какое-то время Лонгин подавленно молчал, а затем промолвил:

— Пятьсот человек и один из лучших боевых командиров армии… Центурион Кастор. — Он гневно воззрился на царевича. — Скажи своему хозяину: это недопустимые военные действия.

Переведенные посланцем слова вызвали у Метакса улыбку.

— Действия какие? Уничтожение вашей когорты или угроза, которую она составляла нашему царству?

— Не подменяй одно другим! — воскликнул проконсул. — Он прекрасно понимает, о чем я. Когда весть об этом дойдет до ушей императора, то нет такой силы, которая воспрепятствовала бы ужасной мести, что обрушится на Парфию. И эту участь вы навлекли на себя сами.

— У нас нет желания первыми начинать войну, о полководец.

— Вздор! — спесиво фыркнул Амаций. — Вы истребляете одну из наших когорт и говорите при этом, что не желаете провоцировать войну!

Рука легата легла на рукоять меча — жест, тут же замеченный парфянами. Один из телохранителей царевича с серебристым шелестом вынул из ножен меч; змеисто блеснуло на солнце длинное кривое лезвие. Под строгим окриком Метакса воин без особой охоты сунул оружие обратно в ножны.

— Я бы на вашем месте убрал руку с меча, — тихо посоветовал Катон легату.

Напоровшись на взгляд молодого центуриона, Амаций раздул ноздри, но кивнул и ослабил хватку.

— Что ж, ладно. Но за Кастора и его когорту вас ждет расплата. Когда-нибудь.

На посланца, судя по всему, это впечатления не произвело.

— Быть может, но только не в этой жизни. И не в том случае, если Рим действительно ценит мир на своих восточных границах. Мой повелитель говорит, что вам надлежит вывести из земель Пальмиры свои войска. А еще, что в дальнейшем вы не должны вмешиваться в ее внутреннюю политику. Нарушение хотя бы одного из условий вынудит Парфию на ответные действия. И несмотря на то что как царевич, так и его отец царь Готарз всецело желают мира, они будут вынуждены начать против Рима войну. И такая война встанет Риму дорого. Многие из ваших соплеменников разделят участь Красса и его легионов. Таковы слова моего повелителя, — посланник почтительно склонил голову. — Вы слышали это предупреждение, мой господин, и добавить к нему более нечего.

Парфянский царевич сказал еще что-то, а затем указал на корзину, притороченную к седлу его знаменосца. Тот отвязал ее от луки седла, и ноша тяжело шлепнулась к копытам его лошади. Затем парфяне развернули своих быстрых храпливых коней, и тогда посланник напоследок перевел римлянам:

— Мой повелитель предлагает вам принять дар. Подарок с берегов Евфрата. Считайте его провозвестником будущего, если вы все же решите пойти наперекор парфянскому царству.

Парфяне пришпорили коней и с места сорвались в галоп, обратно к своим товарищам, которые один за другим уже поворачивали и отдалялись от Антиохии обратно в лощину. С минуту римляне смотрели им вслед сквозь поднятые конскими копытами клубы пыли. Затем Лонгин перевел взгляд на плетеную корзину, лежащую на каменистой земле.

— Центурион Катон?

— Слушаю?

— Посмотрите, что там внутри, — указал проконсул.

— Слушаю.

Перекинув ногу через седло, Катон соскочил на землю. К корзине он подходил осторожно, как будто она была наполнена змеями и скорпионами. Сглотнув, потянул за ручки туго пригнанную крышку. Внутри находился простой глиняный кувшин размером с крупный арбуз. Донце у него при падении треснуло, и Катон учуял запах оливкового масла, которое медленно вытекало через прутья корзины. В кувшине жирно поблескивала темная спутанная масса, которая с утечкой масла как бы проседала и лоснилась внутри еще одного округлого предмета.

— Ну, что там? — нетерпеливо спросил Амаций.

Потянувшись внутрь и ухватившись за маслянистые темные щупальца, Катон почувствовал, как к горлу подкатывает комок желчи. Стиснув зубы, он поднял и предъявил в вытянутой руке увесистое содержимое кувшина. Масло стекало по землистой коже отделенной от тела головы, капало наземь с печально обвисших губ. При виде головы лицо у легата Амация исказилось.

— Центурион Кастор.

— Солдаты Рима! — Кассий Лонгин торжественно оглядел пиршественную залу своей резиденции. С возвышения, где он стоял, отчетливо различались лица собравшихся здесь центурионов, трибунов, легатов. — Войне с Парфией — быть!

Сдержанный рокот прокатился по зале; офицеры переглядывались меж собой, пока наконец в нависшей тишине все взгляды не оказались устремлены на проконсула Сирии. Весть об отряде парфянских всадников, как из-под земли возникшем давеча под самыми стенами Антиохии, бурей пронеслась и по лагерю, и по улицам города. Говорили разное: от заключения вечного союзничества между Римом и Парфией до наступления громадного парфянского войска, что марширует уже не более чем в одном дне пути от Антиохии с указанием безжалостно истребить всех мужчин, женщин и детей, а сам город сжечь дотла. Слова Лонгина внесли первую ясность в доселе расплывчатую картину, и теперь офицеры с напряженным вниманием вслушивались, рассчитывая узнать какие-нибудь детали. Дождавшись, когда воцарится полная тишина, проконсул продолжил:

— Несколько дней назад парфяне врасплох застигли одну из наших застав и истребили там гарнизон в составе одной когорты. Прежде чем в спешке улизнуть, недавние гонцы от неприятеля оставили нам якобы в подарок голову ее командира, центуриона Кастора из Десятого легиона.

Стоящие вокруг Катона и Макрона офицеры негодующе загудели, а Макрон, пихнув локтем своего товарища, сказал ему на ухо:

— Надобно пожалеть парфян, что окажутся напротив нашей позиции: пахнет для них могилой.

— Могилой, говоришь? — скептически усмехнулся Катон. — А вот я насчет предстоящей кампании твоего оптимизма не разделяю. Этих парфян так просто не возьмешь.

— Ой, да брось ты! И не таких бивали.

— Да неужто? Ну-ка, просвети.

Поглядев секунду на друга, Макрон поджал губы.

— Вообще-то замечание уместное, — признался он. — Парфяне в бою ох какие злючие. Но чем крепче орешек, — он жарко потер ладони, — тем приятней его раскалывать!

Катон внимательно поглядел на Макрона, а затем покачал головой:

— Иногда, клянусь богами, мне кажется, что ты все это воспринимаешь как какую-то игру.

— Игру? — переспросил Макрон удивленно. — Да ну, что ты! Это гораздо увлекательней игры. Это вызов; зов, если хочешь. Для истинных солдат в этом смысл жизни. А впрочем, тебе не понять. Ты же у нас философ — тонкие материи, все такое.

Катон вздохнул. По разумению Макрона, все то обширное образование, которое Катон получил до поступления на службу, являло собой скорее вред, чем благо — что он, кстати, не уставал Катону повторять. Сам же Катон чувствовал, что армия стала для него доподлинной семьей, но что для исправного исполнения служебных обязанностей тот культурный багаж, который он с собой носил, являлся лишь никчемным бременем, за исключением разве что тех редких случаев, когда его абстрактное знание вдруг неожиданно пригождалось на практике. И тогда даже Макрон ворчливо шел в их всегдашнем споре на попятную, хотя и пытался скрыть свой восторг перед ученостью друга.

Лонгин воздел руку, унимая возмущенный гвалт среди своего воинства.

— Солдаты! Я знаю, каково вам выслушивать подобные известия. Ваши горе и гнев я делю вместе с вами и клянусь всемогущим Юпитером Статором, что гибель центуриона Кастора и его людей будет отмщена. Мы предадим парфян огню и мечу — такому, что они более никогда не нарушат мир на наших землях и землях наших союзников. Наша цель — неумолимое уничтожение Парфии как военной державы, и мы не отступимся, пока их царь не падет перед нашим императором на колени с мольбой о пощаде!

Офицеры одобрительно затопали, и Макрон снова пихнул Катона в бок.

— Видал? Вот так-то. Нет, что ни говори, а Лонгин полководец что надо!

Катон нахмурился.

— Ты, наверное, забыл, для чего нас изначально направили на восток? — Он понизил голос. — Этот человек замышлял против императора.

— Мы так и не нашли тому доказательств.

— Верно, не нашли, — согласился Катон. — Решающих. Но мы знаем, что он затевал. Нам известна суть этого человека, Макрон. Я ему не верю. И тебе следовало бы в нем усомниться.

Макрон, взвешивая сказанное, потер себе подбородок исцарапанными костяшками пальцев.

— А может, это для него шанс искупить вину?

— Или же попытка обзавестись репутацией, затем влиянием, затем достаточной властью и наконец противопоставить себя императору. При любом из раскладов нам нужно быть с ним настороже. Если в этой войне он будет действовать безрассудно, то мы в большой опасности. — Катон с легким прищуром оглядел в зале других офицеров. — То есть мы все. Нужно, чтобы на парфян нас вел полководец-воин, а не заносчивый политикан. Кроме того, эта кампания дает ему роскошную возможность избавиться от нас с тобой. Помяни мое слово. Нам нужно быть начеку.

— Справедливо, — глубокомысленно кивнул Макрон.

Лонгин на возвышении снова призвал к тишине.

— Я разослал приказы Третьему и Шестому легионам срочно прибыть в наше расположение. Как только армия соберется воедино, мы двинемся на восток и сокрушим парфян. А до этих пор, соратники мои, мы должны готовить своих людей к войне. Пусть каждый офицер позаботится о полной готовности своего снаряжения, отзовет всех солдат из отпусков и выполнит все необходимые по артикулу предписания. Я намерен, как только армия достигнет необходимой готовности, немедленно сняться с лагеря. Все свои приказы по предстоящему походу вы получите в ближайшие несколько дней. На этом я заканчиваю… Пройдут годы, и когда мы уже состаримся, люди в торжестве и удивлении посмотрят на нас и скажут: «Посмотрите, вот они, те герои, что сокрушили старейшего и злейшего врага Рима!» И если мы одержим победу — точнее, когда мы одержим победу, ибо так оно и произойдет, — то это будет не просто победа. Это будет больше чем победа. Через деяния наши мы обретем бессмертие, ибо чего более может желать истинный римлянин? — Лонгин вынул меч и вскинул его высоко над головой. — За Рим и нашу победу!

Всюду вокруг офицеры вскидывали кулаки, с ревом подхватывая победный клич. Макрон, вскользь глянув на Катона, влился в общий ор и теперь с упоением надрывал глотку. Катон со вздохом тоже стал нехотя открывать рот, больше для виду. Уже не в первый раз, несмотря на выстраданное восприятие себя как солдата, он чувствовал себя далеким от службистского рвения остальных офицеров. А на возвышении этим угаром боевитости вовсю упивался Кассий Лонгин; обращаясь попеременно то к одной, то к другой части собрания, он картинно вскидывал в воздух свой меч. Наконец он сунул его в ножны и сошел с подиума, а вместо него туда поднялся старший центурион Десятого легиона и, стукнув витым церемониальным жезлом по известняковой плите, рявкнул:

— Разойдись!

Офицеры развернулись и зашаркали к дверям, оживленно беседуя о видах на предстоящую кампанию. Этот был по сути первый поход для многих, кто был из разных мест переведен служить сюда, в сирийскую провинцию. Хрупкое равновесие сил, существовавшее между Парфией и Римом со времен первого императора Августа, теперь перестало существовать. Долгая игра дипломатических ходов и ухищрений, осуществлявшаяся агентами двух империй, пошла прахом, и отныне конфликт решало столкновение двух великих армий.

— Префект Макрон! Центурион Катон!

От резкого, эхом отскочившего от стен оклика Катон невольно вздрогнул; вместе с Макроном они обернулись на старшего центуриона, который таращился им вслед.

— Задержитесь!

— О боги, — буркнул Макрон под любопытными взглядами ближних офицеров, — ну что там еще?

Катон пожал плечами и взялся протискиваться к подиуму против встречного течения покидающей залу толпы. От него не укрылось, как с возвышения на них с Макроном выжидательно поглядывают проконсул и легат Амаций.

— Все, ты можешь идти, — кивком отпустил Лонгин старшего центуриона, когда Катон и Макрон остановились рядом, а залу покинули последние офицеры.

— Слушаю, проконсул!

Центурион бойко отсалютовал, развернулся и, звонко печатая по плитам шаг шипованными подошвами, удалился вслед за остальными. Гулко хлопнули наружные двери, и тогда Лонгин обернулся к Макрону с Катоном.

— Насколько помнится, у нас перед выходом в поход остался еще один недорешенный вопрос, касательно судьбы легионера Криспа. Так вот, я с ней определился.

Подчиненные все втроем напряженно уставились на своего начальника, который между тем продолжал:

— Ввиду тяжести содеянного, а также крайней необходимости сохранить в данных обстоятельствах дисциплину, я решил, что Крисп должен быть казнен.

— Нет! — воскликнул Амаций. — Проконсул, я протестую. Вы подали мне надежду, что ему сохранят жизнь.

— Я ничего такого не говорил, — с упрямым наклоном головы сказал Лонгин. — С чего вы решили?

Амаций стиснутыми зубами втянул воздух.

— Но, проконсул… вы подразумевали. Как бы намеком.

— Намек еще не доказательство, — Лонгин со значением задержал взгляд на Макроне с Катоном, после чего продолжил: — Криспа забьют насмерть люди из его центурии, перед строем Второй Иллирийской. Завтра на рассвете. Вы, легат, доведите это известие до арестованного и удостоверьтесь, чтобы до исполнения приговора он был надежно заточен. Я слышал, прежде бывали случаи, когда осужденные бежали из-под стражи. Так вот, если вдруг скроется от правосудия Крисп, его место займут те, кто его охранял. Убедитесь в том, что караульщики правильно вас поняли. Я ясно выражаюсь?

Амаций проглотил свой гнев и с горечью обратился к Макрону.

— Представляю, какой восторг эта новость вызывает у вас.

Макрон, отвечая взглядом на взгляд, после секундной паузы сказал:

— Если вы это представляете, легат, то тогда, боюсь, вы никогда не поймете людей, которыми командуете.

Амаций еще раз сверкнул на Макрона взглядом, вслед за чем, расправив плечи, повернулся к Лонгину:

— Будут ли еще указания, проконсул?

— Это все. Товарищам Криспа завтра с первым светом быть на плацу у лагеря. Одеты в одни туники, вооружены палками.

— Слушаю.

Голос Амация звучал подавленно, и можно понять почему. Заносчивые легионеры будут унижены тем, что появятся перед ауксилиариями Второй Иллирийской — этими вспомогателями — без оружия и доспехов. Это делалось вполне намеренно. Армейская дисциплина вменяла, чтобы товарищи осужденного разделяли его стыд и от этого горели жаждой выместить на нем свое унижение. Поскольку уводить их из расположения Десятого, а затем присутствовать на казни надлежало Амацию, то толику их стыда, получается, нес на себе и он, а отсюда, понятно, углями тлеющая в глазах ненависть, с которой легат полоснул взглядом Макрона с Катоном, прежде чем грохнуть на выходе дверью.

С минуту висело молчание, после чего Макрон в знак признательности преклонил перед Кассием Лонгином голову.

— Благодарю, проконсул. Это было верное решение.

— В ваших словах я не нуждаюсь, — бросил Лонгин.

— Прошу простить. Но все равно спасибо. — Макрон помолчал. — Что-нибудь… еще?

— Больше ничего. Просто позаботьтесь, чтобы в будущем этого больше не повторилось. Вы вдвоем мне уже изрядно надоели своим вмешательством в мои дела здесь, в Сирии. Если б не парфяне, я бы уже от вас избавился. Вы бы сейчас уже давно ехали обратно в Рим, очно отчитываться перед тем змеем Нарциссом. Ну а пока… Мне нужен каждый меч, который я только смогу выставить против парфян. Победа моя была бы неоспорима, располагай я теми подкреплениями, которые запрашивал. Но у меня против них всего три легиона да горстка вспомогательных частей. Расклад незавидный. — Лонгин холодно улыбнулся. — Тем больше будет славы, если я преуспею. Ну а если нет, то для меня будет небольшим утешением сознавать, что вместе со мной примете смерть и вы оба.

Интересно, откуда такой перепад настроения от еще недавнего победного ухарства в обращении к офицерству. И тут Катон понял: все это многолетняя выучка римской аристократии — безукоризненно сыгранный спектакль с целью захвата публики, несмотря на собственные сомнения в деле, которое желаешь возложить на алтарь. Таков и Лонгин: ишь какой велеречивый. Пожалуй, лишь одного Катона не захлестнуло волной его риторики. Макрон и тот, даром что в курсе насчет политической двойственности проконсула, но все же минутно пошел на поводу у пресловутой «силы и чести».

— А теперь оставьте меня, — скомандовал Лонгин. — Ступайте и займитесь подготовкой экзекуции.

Он вяло махнул на дверь. Макрон с Катоном встали навытяжку, отсалютовали и, дружно развернувшись, зашагали в ногу, оставляя римского проконсула Сирии одиноко восседать в опустевшем триклинии,[13] приспособленном под публичные мероприятия.

Трибун вожделенно раскинулся на одном из складных стульев, расставленных дугой в кабинете проконсула; сидел и оглядывал прочих офицеров, созванных сюда по приказу Кассия Лонгина. Наряду с Амацием и командирами всех вспомогательных когорт лагеря здесь были также Макрон с Катоном (последний своим приглашением был не на шутку озадачен).

Лонгин жестом указал на трибуна, еще не успевшего отряхнуть пыль своей изнурительной скачки. Он едва успел подкрепиться, когда в резиденцию проконсула спешно стянулись офицеры.

— Кариний, просим. Расскажите им о том, что поведали мне, пока мы тут дожидались.

Кариний, откашлявшись, кивнул.

— Пять дней назад младший сын правителя Вабата, князь Артакс, заявил при дворе, что наследует трон своего отца. — Губы трибуна тронула улыбка. — Беда в том, что Артакс из троих сыновей самый младший, а потому наследовать трон ему мешают двое старших. При этом первому сыну, Амету, недостает в политике прозорливости, а второй, Балт, все свои дни проводит в охоте, пирах и утехах с женщинами. Артакс определенно мозг семьи, но одновременно и самая большая угроза Риму. В детстве его отослали на обучение к парфянскому двору. И похоже, где-то там в этом своем обучении он выучился страстно ненавидеть Рим и многих из пальмирской знати пропитал своими убеждениями.

— Понятно, — кивнул Амаций. — Но, разумеется, правитель не потерпит такого вызова своему могуществу?

Лонгин аккуратно постучал по столу вощеной дощечкой от римского квестора, состоящего при дворе правителя Вабата в качестве римского посланника.

— Правитель стар. А Артакс его любимый сын. И единственное, что стоит на пути у этой любви, — лояльность к Риму. Но кто знает, куда заведет эта лояльность при нынешнем положении? Семпроний говорит, что Термон, старший при дворе, действует от его имени. Он, хвала Юпитеру, хотя бы зависим. Так что свою мзду за покой он получает от нас вполне заслуженно. Так вот, по словам посланника, этот самый Артакс затребовал венец правителя себе, причем в одночасье. Мало того, он сумел переманить на свою сторону одного из военачальников правителя, и в его распоряжении теперь без малого тысяча воинов. Термон же мог рассчитывать лишь на начальника стражи и на тех вельмож, что сохранили правителю верность. Ну и, понятно, на Семпрония с его свитой. Они все отступили в цитадель, вместе с правителем и старшим его сыном.

— А средний где, который охотник? — поинтересовался Катон. — Что сталось с ним?

— Да, действительно? — посмотрел на трибуна Лонгин.

— Когда Артакс сделал этот выпад, Балт охотился на холмах к северу. На тот момент как квестор послал меня к вам, от него еще не было никаких известий.

— Плохо, — рассудил Макрон. — Он бы нам сейчас как раз пригодился.

— Я бы так утверждать не стал, — заметил трибун. — Балт любовью к Риму не пылает. Хорошо еще, что парфян он ненавидит, а нас только недолюбливает.

Макрон слегка накренил голову:

— Я насчет того, что враг моего врага… ну и так далее. Сгодиться он бы нам, пожалуй, все-таки мог.

— Может быть, — не стал спорить Лонгин. — Но используем мы его лишь тогда, когда в этом действительно будет необходимость. А то не хватало еще Риму устранить одну угрозу лишь для того, чтобы на ее место насадить другую… Итак, на сегодня нам известно, что правитель и его сторонники заперлись в цитадели Пальмиры. По описанию Семпрония, там у них есть достаточный запас воды и пищи, и если только у Артакса не окажется в наличии осадных приспособлений, цитадель они могут какое-то время удерживать. Разумеется, можно предположить, что нашим друзьям парфянам о намерениях Артакса было известно уже заранее, — а если и нет, то эта весть долетит до них в считаные дни после того, как она достигла нас. Поэтому при наилучшем раскладе у нас есть уместный повод начать действовать. Мы должны выслать правителю Вабату помощь.

— Но проконсул, — качнул головой Амаций, — армия не готова. Два других легиона еще даже не снялись со своих лагерей. Десятый и тот пока не готов выступить. Многие мои люди в отпусках и разъездах, так что комплектование легиона займет еще несколько дней. То же самое и с большинством вспомогательных когорт. Некоторые из них еще только что прибыли.

— Ничего, — заносчиво поглядел Лонгин. — Есть у нас одна когорта, вполне готовая к выходу. Вторая Иллирийская. Я верно говорю, префект?

Макрон, слегка опешив от неожиданности, тем не менее с кивком подался вперед на стуле.

— Мои рубаки могли бы выйти на марш хоть через час, проконсул. Если так и поступить, то у Пальмиры мы могли бы оказаться уже через десять дней.

— Отрадно слышать. Вот так мы и поступим, — определился Лонгин. — Вторая Иллирийская выходит на Пальмиру сей же час, а остальная армия пока готовится выйти маршем. Остальные легионы подтягиваются следом сразу по мере готовности.

— Все это очень хорошо, проконсул, — учтиво вмешался Катон, — но что именно Второй Иллирийской надлежит делать, когда она подойдет к Пальмире? Нас будут превосходить числом, к тому же велика вероятность, что мятежники займут городские стены. Как и чем нам помочь тем, кто заперт в цитадели?

— Ваша задача их подкреплять, центурион. Помогите Вабату продержаться до подхода главных сил.

— Но, проконсул, даже если мы сумеем проникнуть в город, к цитадели нам придется прорываться по враждебным нам улицам.

— По всей видимости, именно так.

Катон в замешательстве смотрел на проконсула. Этот человек, видимо, понятия не имеет, чего ему надо от Второй Иллирийской.

— Центурион прав, проконсул, — пришел на помощь Макрон. — Это неосуществимо. Во всяком случае, силами одной когорты.

— А кто вам сказал, что я посылаю одну лишь Иллирийскую? — усмехнулся Лонгин. — Неужто я настолько глуп, Макрон? Я очень даже понимаю, какое это нелегкое задание. И посылать кого-то на самоубийство — нет уж, увольте. Рим посмотрит на это неблагосклонно. Так что вдобавок ко Второй Иллирийской я отряжаю когорту от Десятого легиона, заодно с ее конными разведчиками. В связи с гибелью в походе центуриона Кастора его когорте нужен новый командир. И мне подумалось, что нет на это место никого лучше Макрона. Он же возглавит и силы по снятию осады.

— Кто же поведет Вторую Иллирийскую? — растерялся Макрон.

Лонгин вельможным жестом указал на Катона.

— Ваш адъютант. Он будет префектом до окончания боевых действий.

— Этот? — поднял брови Амаций. — Но он слишком молод. Неопытен. Пускай Макрон остается во главе своих ауксилиариев, проконсул; я же подыщу на место Кастора офицера из своего легиона.

— Все, решение принято. Лучше Макрона претендента на эту должность я не вижу. Кроме того, у нас нет времени дискутировать. Когорта Кастора и Вторая Иллирийская собираются тотчас же. Таковы мои приказы, офицеры. Макрон, свои дальнейшие указания вы получите через рассыльных, непосредственно перед выходом из лагеря. Остальным приказы поступят в должное время. Все, разойтись.

— Клянусь Поллуксом, как тебе это нравится? — шагая с Катоном по улице, Макрон негодующе ткнул большим пальцем в сторону резиденции проконсула. — Посылать наступательную колонну, и для чего? Чтобы спасти задницу старика правителя Пальмиры! Нет, я с такой чудовищной глупостью сталкиваюсь впервые.

— Так отчего ты об этом не сказал открыто?

Макрон остро глянул на друга:

— Мы не ведем политику, Катон, мы лишь исполняем приказы. Кроме того, задача в общем-то посильная. Если только суметь как-то пробраться к цитадели.

— Если, — горько усмехнулся Катон. — То-то и оно, что — если.

Помолчав с минуту, Макрон издал короткий смешок.

— Нет, а как он все-таки выразился — ты слышал, Катон? Если, мол, кто-то и сможет с этим справиться, так это только я. А? Лучший претендент на должность — он так, кажется, сказал?

— И ты поверил?

— Если б оно и вправду так, то было бы неплохо. — Макрон поджал губы. — А что? Может, Лонгин действительно так считает.

— Может, — блекло отозвался Катон. — А может, считает, что это для него прекрасная возможность от нас избавиться.

— Да ну?

— Право, впору восхититься его сметливости, — продолжал мысль Катон. — Было б легко обречь нас на смерть, просто отрядив на Пальмиру одну Иллирийскую. Но он прав: Нарцисс моментально его раскусит. Намеренное уничтожение двух его соглядатаев в Сирии — а значит, подозрения насчет Лонгина обоснованны. Тут же он сможет возразить: дескать, колонну он выслал достаточно сильную. Кто в Риме усомнится, что с задачей не совладает когорта легионеров? Если дело выгорит, он пожнет все плоды за свою быстроту и решительность. Если нет, вина падет на нас — дескать, могли, да не справились. И то если мы уцелеем. Ну а если нет, то наша гибель лишь добавит ему оснований для запрашивания подкреплений, чего он и так уже давно добивается… Да, в проницательности этому Лонгину точно не откажешь.

Макрон неожиданно остановился.

— Катон, — сказал он другу, — ты в самом деле это сейчас придумал?

— А что, — спросил встречно Катон, — разве это, по-твоему, лишено оснований?

— Ну а по-твоему? — вздохнул Макрон устало. — Неужели не может быть так, что проконсул на самом деле верит в удачу этого предприятия? Что сила у нас по прибытии окажется достаточной для того, чтобы выручить правителя и продержаться до подхода легионов?

— При условии, что Лонгин с его легионами подоспеют вовремя для нашего спасения.

— Цербер тебя разорви, Катон! — вспылил Макрон. — Почему тебе везде чудится заговор? Почему ты полагаешь, что любой чином выше центуриона метит в императоры?

На них уже поглядывали уличные прохожие, и Катон тихо шикнул:

— Да будет тебе!

— Что — будет! Или кто-то сообщит о нас шпионам Нарцисса? Да мы же и есть те шпионы, Катон! Поэтому говорить я могу все, что мне, язви его, вздумается. Почему ты считаешь, что в римском сенате решительно все участвуют в заговоре?

— А откуда ты знаешь, да или нет?

— Ой, да брось ты! — Макрон рассерженно махнул рукой и зашагал дальше. — Нет у нас на это времени. Идем уже.

Они шли в молчании, которое минуту спустя нарушил щелчком пальцев сам же Макрон:

— Ну а что бы ты сказал о Веспасиане?

Катону вспомнился легат, под которым они служили во Втором легионе при походе в Британию. Род Веспасианов тогда только поднялся до сенаторского чина, так что легат бесспорно знал толк в людях, которыми командовал.

— Ну, так что скажешь? — допытывался друг. — Ведь прям был, как скала, ни перед кем не гнулся. Солдат до мозга костей. Ни унции политиканства. А?

Подумав, Катон покачал головой:

— Все равно аристократ, как и все они. Ох уж эта политика: они вскормлены ее грудью. Но с тобой я согласен. Веспасиан был человек на вид прямой. Но и то я бы не удивился, если б он взял и в конце что-нибудь выкинул.

Макрон насмешливо фыркнул, и дальше их быстрый путь к лагерю проходил уже в тишине.

Сразу по прибытии Макрон созвал своих центурионов и обрисовал им положение, а также подтвердил временное назначение Катона префектом.

— Увидимся на дороге за лагерем, — подмигнул он другу. — Идти всем налегке; оружия и снаряжения по минимуму. Рацион пусть едет следом на легких повозках.

— Слушаю. Понимаю: только все самое необходимое, остальное вдогонку.

— Что ж, тогда все, — подытожил Макрон, приобнимая Катона за плечо. — Пора мне воссоединиться с «орлами».

Своего подчиненного он оставил за распоряжениями насчет выхода из лагеря, а сам отправился в Десятый легион принимать командование когортой Кастора. У штабной палатки его дожидался рассыльный от проконсула: чувствуется, от резиденции Лонгина он бежал во всю прыть и сейчас, подавая опечатанную дощечку Макрону, тяжело переводил дух.

— Поздравляю со вступлением в должность… а также прошу принять указания верховного!

Макрон коротко кивнул и вошел в палатку. Там за столами сидели двое ветеранов, с появлением офицера тут же сделавшие вид, что заняты по уши.

— Ты, — с ходу указал Макрон ближнему из них, — созови мне офицеров, пусть явятся не мешкая. Скажи им, что у когорты теперь новый командир. А ты, — обратился он ко второму, — оповести их оптионов и скажи, чтобы они готовили людей к трудному походу, — он улыбнулся, — и еще более трудной битве!

Свои две когорты Макрон вел безостановочным темпом, все дальше и дальше удаляясь по выжженным холмам на восток от Антиохии. Днем колонну стегало своим безжалостным зноем солнце, а к ночи температура падала так, что люди жались поближе к кострам, где вяло нажевывали вяленое мясо и сухари. В первый вечер солдаты роптали, что спать им приходится под открытым небом, а после неуютного ночлега их уже снова ждал путь под еще не успевшими истаять в бархатной вышине звездами. Первые два дня короткий привал делался только в полдень и тогда, когда колонна останавливалась, уже не видя света, а люди были измотаны настолько, что на нехватку палаток и не сетовали. Довольствовались уже тем, что не выходя из рядов скидывали снаряжение и сворачивались на земле, тут же засыпая. На ночной караул будили друг друга сами, по очереди.

В приказах Лонгина подчеркивалась важность скорости. Людям Макрона приходилось маршировать по много часов кряду, не обустраивая под конец дня походного лагеря. Как солдат с недюжинным боевым опытом, Макрон крайне отрицательно относился к необходимости поступаться безопасностью ради проворства. Для того чтобы как-то компенсировать отсутствие рвов и валов, он на ночь выставлял двойные караулы, пешие и конные. Бремя усиленных вахтенных обязанностей вкупе с изнурительными дневными переходами привело к тому, что уже на третьи сутки небольшая группа людей начала отставать, настигая основную часть лишь к позднему вечеру.

— Дальше будет только хуже, — пробурчал Катон, различая темные фигуры в густеющем сумраке, шаткой поступью бредущие по каменистой земле в поисках своих подразделений. — Через день-другой они уже не смогут нас настигать. Растянутся по всему ходу движения. Легкая добыча и для врага, и для разбойников.

— Ничего не поделаешь, — заметил Макрон с зевком, приспосабливая под голову седельную суму и укрываясь тяжелым военным плащом. — Бездельники, они есть во всякой когорте. Еще несколько дней, и мы их всех выведем на чистую воду.

— Бездельники? — Катон покачал головой. — Я видел, как из колонны сегодня выбывает и кое-кто из вполне приличных солдат. Если мы будем держать эдакий темп, то те, кто дойдет до самой Пальмиры, будут уже не в состоянии драться.

— Драться? — живо переспросил Макрон. — Драться-то они будут. Драться или погибать.

— Мне бы твой оптимизм.

Макрон обернулся к Катону; в зыбком свете звезд на его губах играла ироническая усмешка.

— Что? Что тут такого смешного?

— Кто тебе сказал, что я оптимист? Просто я говорю все как есть. Как оно всегда обстояло и обстоит с солдатом в походе. Ты считаешь, нам было тогда трудно в Британии? Так вот, в сравнении с пустыней это было прогулкой по форуму. Здешняя земля для нас ничуть не меньшая опасность, чем сам враг. Когда доберемся до Халкиды, до Пальмиры нам оттуда все еще предстоит идти больше сотни миль. — Макрон перевернулся на спину и подсунул под голову руку. — Так что эта часть пути еще легкая. Подожди, когда мы выйдем в открытую пустыню. Вот там-то и у тебя и у людей оснований для жалоб ох как прибавится. В дороге, по сведениям от проконсула, нет почти никакой воды. Людям при выходе из Халкиды предстоит нести на себе запас воды на пять или шесть суток. Понятия не имею, в каком состоянии они прибудут в Пальмиру. Но одно я знаю наверняка: там их ждет бой не на жизнь, а на смерть.

— Тогда, может, не мешало бы дать им перед сражением хоть какой-нибудь отдых? — предложил Катон. — Эти сдвоенные караулы не несут ничего хорошего. А от Пальмиры мы еще далеко.

— Катон, ты видел, с какой легкостью этот парфянский царевич со своим отрядом просочился через наши заставы и оказался на самом пороге у консула? — Макрон ткнул пальцем на горизонт. — Кто возьмется сказать, что они сейчас не наблюдают за нами оттуда? Ждут подходящего момента, чтоб напасть. Лично я так рисковать не стал бы. Мне думается, — сказал он, — нам бы не мешало с завтрашнего дня перестать зажигать костры. А вдруг там враг? Пусть уж лучше мои люди будут продрогшими и усталыми, чем мертвыми. Кроме того, — он протяжно зевнул, — у нас есть и другие сиюминутные трудности.

— Это какие же?

— А вот какие. Офицеры и солдаты моей когорты что-то не очень довольны моим назначением их новым командиром. Мало того что казнен их сослуживец Крисп, так им в начальники еще и суют бывшего командира того убитого солдата, из-за которого весь сыр-бор. Эдакая пощечина. Напрашивается мысль, уж не специально ли проконсул озаботился подкинуть нам хлопот на дорожку.

— Я бы не удивился, — устало вздохнул Катон. — Еще один проворот ножа. Так что именно поговаривают твои парни?

— В лицо — ничего. Тут скорее тон голоса и то, с каким недовольно-кислым видом они держатся, когда я нахожусь поблизости. Само собой, на их чувства мне плюнуть и растереть. Лишь бы только выполняли то, что я им говорю. Но все равно, надо смотреть в оба за тем, чтобы ничего не стряслось между легионерами и вспомогательными. Не хватало еще, чтобы они глядели себе за спину вместо того, чтобы глядеть на врага.

— Вот уж точно.

Катон напоследок еще раз оглядел лагерь, после чего улегся и поворочался, устраиваясь под плащом поудобнее. Несмотря на дневную жару, ночи были холодные, знобкие. Поскорее бы заснуть, если получится.

— Макрон?

— М-м? — сонно протянул его товарищ. — Ну, чего тебе?

— А какие у тебя планы, когда мы подойдем к Пальмире?

— Планы? — не сразу ответил Макрон. — Насчет этого Лонгин особой ясности не внес. Ну, прорваться к цитадели и удерживать ее до его подхода.

— Это если Артакс со своими ее еще не взял.

— Ну да.

— А если взял?

— Тогда мы считай что попали. Вода у нас к той поре уже закончится, так что отступать будет и некуда, и незачем. Придется или брать Пальмиру своими силами, или сдаваться, — Макрон хмыкнул. — Все как всегда. Смерть или бесчестье. Хорош выбор, да?

— Ох и хорош, — тихо согласился Катон.

— Но ничего не поделаешь, — заключил Макрон. — А сейчас сделай одолжение, заткнись, пожалуйста, и давай поспим. Тут спать-то всего ничего.

Макрон повернулся к Катону спиной, уйдя своей кряжистой фигурой в плащ, как в кокон. Минута — и он уже заливисто храпел, вторя тихим голосам тех, кому не до сна, да отдельным всхрапываньям и ржанию у коновязи. Но сон к Катону не шел, а шли нелегкие мысли о теперешнем положении. В существующем раскладе проглядывало все больше минусов. И хотя шаг проконсула насчет помощи Пальмире можно понять, но уж больно это похоже на жест отчаяния. Правитель Вабат, возможно, уже мертв, а вместе с ним и посланник со своей мелкой свитой. Артакс, не исключено, уже сейчас утверждается на троне, кидая свое маленькое царство в жадные объятия Парфии. Если это произойдет, то хрупкое равновесие сил, что удерживало мир на востоке империи, пошатнется. Парфия сможет вывести свое быстрое громадное войско на самую границу с Сирией и оттуда угрожать римской территории от Армении до Египта. Император Клавдий будет вынужден укреплять свои восточные армии, что дастся ох какой немалой ценой: переброской легионов с Рейна, вдоль которого они уже и так вытянуты тонкой цепочкой. А иначе никак: или это, или отдать огромные пространства Парфии, да еще и вызвать гнев толпы и вспышку политического противостояния в Риме.

А ведь всего этого можно было избежать. Если б только Рим удовольствовался тем, что оставил Пальмиру буфером между двумя империями, то какой-никакой мир, глядишь, был бы сохранен. Но с того момента, как оказался подписан договор с Вабатом, столкновение с Парфией стало неминуемым. Катон ощутил прилив холодной ярости, представив себе политиканов Рима, жирующих в роскоши вдали от последствий своих интриг. Быть может, они сочли, что их виды на Пальмиру оправдывают риск спровоцировать парфян — эдакие беспечные игроки в кости: а ну как свезет. Но здесь на границе эта ставка в игре измерялась жизнями людей, спящих сейчас в темноте. Людей, чья выносливость подвергается в эти дни непомерным испытаниям, и это даже до того, как им доведется сразиться с врагом. Если они победят, то во дворце Клавдия в Риме чуть сдвинется фигурка на символической карте империи. Если проиграют, фигурка будет небрежно сметена и выброшена.

Эта мысль вызвала у Катона горькую улыбку, и он проклял себя за эту свою всегдашнюю склонность рассматривать вещи в широкой трактовке. Какое-то время он не без зависти смотрел на силуэт спящего Макрона. Наконец, спустя уже изрядно времени после того, как умолкли все остальные солдаты, Катон забылся тревожным сном на холодной жесткой земле.

Каждый день начинался с одного и того же. Едва на горизонте начинало светлеть, как дежурный центурион каждой когорты будил остальных офицеров. Те в свою очередь проходили вдоль спящих в ряд людей с выкриками «Подъем! Становись!», поминутно приостанавливаясь толкнуть ногой того, кто замешкался. Люди, со стонами расправляя холодные затекшие конечности, отряхивали с себя налетевший за ночь песок и поднимались, прилаживали к раздвоенным на концах палкам свои походные сумы; из своего заплечного рациона наспех завтракали вяленым мясом и сухарями, запивая трапезу несколькими глотками воды. Центурионы с оптионами были в курсе насчет скудости ее запасов, а потому тщательно следили за нормой расхода, которую солдаты потребляли из своих фляг.

Как только люди разбирались по своим центуриям, следовала беглая перекличка, и тогда Макрон отдавал приказ приступить к дневному переходу. Воздух под розоватым рассветным небом был пока еще недвижен и прохладен, и когорты ритмично шли, тяжелым хрустом шипованных калиг создавая фон неровному позвякиванию незакрепленного снаряжения и приглушенному разговору. Ранние утренние часы были для марша самыми удобными, и Макрон намеренно держал ритмичный темп, прежде чем пустыню начинала обдавать своим палящим дыханием дневная жара. До этой кампании Катон считал рассвет самым красивым временем суток. Теперь же, когда солнце всходило над горизонтом, заливая равнину исполинскими тенями, становление дня он уже скоро стал воспринимать как источник мучений.

Тени постепенно укорачивались, а свет вызревал в слепящее марево, под которым при ходьбе приходилось щуриться и опускать взгляд.

А зной все наливался, густел. Быстро вытесняя остатки прохладного воздуха, он окутывал уже обе когорты. Теперь и закаленный ветеран, и зеленый рекрут начинали равно ощущать гнетущую тяжесть своего снаряжения, вес вдавленной в плечи поклажи; лица застывали в суровые маски, ноги иноходью выставлялись одна перед другой; при этом изгонялась сама мысль о растянутой впереди протяженности дня. Солнце на небе взбиралось все выше и выше, и отсыревшие от пота плечи под туниками начинало немилосердно щипать и покалывать — ощущение, становящееся невыносимым на протяжении бескрайнего дня.

Когда солнце наконец достигало зенита, Макрон командовал — привал, и люди, с тягостными вздохами и стонами роняя с плеч ношу, валились и отпивали из фляг свою дневную порцию воды. Затем из щитов и плащей они как могли сооружали затенение и отдыхали до ухода полуденной жары, а затем следовал приказ возобновить движение. Поднимаясь на ноги, солдаты снова брали свою поклажу и выстраивались в колонну. Опять звучал приказ, и они на негнущихся от усталости ногах трогались и шли без перерыва весь остаток дня, пока солнце не скрывалось за горизонтом. Лишь с угасанием его света дневной переход заканчивался.

На исходе третьего после выхода из Халкиды дня Катон, выставив караулы, отправился доложиться Макрону. У него на марше отстало еще несколько человек, а три кавалерийских лошади охромели. При обычных обстоятельствах животных бы забили, а мясо распределили на пищу между солдатами. Но при отсутствии походных лагерей Макрон запретил разводить и костры (да и костра-то толком не разведешь из той чахлой разлапистой поросли, что иногда попадалась у тропы), так что животных убили, а трупы — к вящей радости пустынных хищников — бросили сзади на пути.

Макрон стоял не небольшом отлогом холме, невдалеке от своих людей, и сквозь сумерки озирал впереди окрестность. На шаги Катона он обернулся и, изобразив потрескавшимися губами улыбку, помахал рукой:

— Еще два дня, Катон, и это все закончится. Всего два дня.

— Оно и так должно закончиться, — уточнил Катон.

— Верно. Но с положением в Пальмире мы уж как-нибудь совладаем; главное сейчас хотя б добраться дотуда.

Чувствуя измотанность друга, Катон ограничился кивком:

— Конечно. Давай вначале просто доберемся.

Макрон, внимательно посмотрев, рассмеялся взволнованности в голосе Катона:

— Ты прямо как моя мать. Не волнуйся, со мною все в порядке. — Он продолжил оглядывать пустыню. — Я вот думаю: отчего кто-то горит желанием владеть этой землей? Ведь здесь сплошная пустыня.

— Пустыня, — согласился Катон, — но с городом, выгодно расположенным у оазиса на перекрестке торговых путей.

Макрон, поджав губы, медленно кивнул:

— А, ну да. Если рассуждать в этом ключе, то…

Внезапный всплеск гневных криков заставил их обоих обернуться к лагерю. Там вокруг повозки, где наполнялись фляги, скопилась группа людей. Из сумрака на крики выныривали еще люди.

— Песьи отпрыски! Опять что-то неладное, — отреагировал на перебранку Макрон. — Ну-ка, пойдем. А то шум такой, что по всей пустыне слышно.

Спустившись с холма, оба заспешили к повозке.

— А ну, прочь с дороги! — с максимально допустимой громкостью прикрикнул Макрон. В полутьме, да еще в людской сумятице, его алый гребень префекта различить было сложно. Катон, с силой схватив за руку, отпихнул с дороги какого-то солдата:

— Куда смотришь, остолоп! Пропустить верховного командира, живо!

Впереди в жестокой схватке барахталась горстка людей, тузя друг друга руками и ногами. Макрон, выхватив, махнул своим жезлом-витисом; тот, кому досталось, с криком отлетел, схватившись руками за голову.

— Прекратить сейчас же эту блажь! — выкрикнул Макрон, попутно врезав еще двоим охотникам помахать кулаками. — Я кому сказал!

Свара тут же прекратилась; драчуны расцепились, а Макрон твердо встал у повозки, гневно оглядывая самовольный сбор ауксилиариев и легионеров.

— Что здесь, Цербер вас сожри, происходит? Где оптион, отвечающий за раздачу воды?

— Здесь, господин, — с земли хмуро поднялся офицер-иллириец.

— Что все это значит? Доложить!

Оптион застыл навытяжку. Мелькнув глазами на окружающее сборище, он нервно сглотнул.

— Слушаю! Произошло недоразумение…

— Смею об этом догадываться! — желчно фыркнул Макрон. — Только в чем его суть?

Оптион понял, что за рядовое происшествие дело уже не сойдет, и повел дежурный бубнеж:

— Я находился при исполнении, заведовал раздачей воды. Первыми прибыли водовозы Второй Иллирийской, как раз перед парнями из Второго легиона. И вот как раз когда я начал розлив по флягам, в очередь врывается один из легионеров и требует, чтобы я обслужил вначале его сопалаточников, а уже потом моих парней. Вначале, мол, по правилам причитается легионерам, так что моим ребятам придется потесниться перед… ну, настоящими солдатами, как он сказал.

— Кто это сказал?

Оптион поглядел Макрону через плечо, но на легионера указать не успел: тот вышел сам.

— Это был я, господин префект.

Макрон, обернувшись, быстро его оглядел.

— Ты у нас кто?

— Децим Тадий, господин префект. Шестая центурия.

— Что дало тебе право так действовать, солдат?

— Как он сейчас и сказал, господин префект: легионы в походе всегда берут свою долю первыми.

— Это когда речь идет о военной добыче, Тадий, и ты это знаешь. А не о рационе. И уж тем более не в нашем положении. Здесь каждый, покуда я командую, получает свою причитающуюся ему долю. Будь он хоть иллириец, хоть легионер. — Макрон, сделав шаг, жезлом постучал Тадия по нагрудным пластинам. — Уяснил?

— Уяснил, господин префект.

— Вот и хорошо, потому что, если ты себя еще так проявишь, я выставлю тебя из моей когорты и определю служить во Второй Иллирийской. Уж там тебя кой-чему научат.

Тадий с уязвленным видом открыл было рот, на Макрон его перебил:

— Помолчи! А теперь всем — вы слышите, всем — встать и дожидаться воды в порядке очереди. Выполнять!

— Стой, — негромко скомандовал Катон Тадию в тот момент, как все начали расходиться. — Тадий, приказываю тебе задержаться.

— Что ты делаешь, Катон? — рыкнул Макрон. — Дело решено.

— Пока нет, господин старший префект. Этот человек ослушался приказа оптиона. А это прямое нарушение артикула.

Макрон оглядел солдат: ближние, делая вид, что заняты своими делами, с тайным любопытством поглядывали. Макрон, придвинувшись, вполголоса сказал:

— Послушай, вопрос решен. Никто не пострадал. Нет смысла разжигать из-за этого страсти.

— Но и махнуть на это рукой мы тоже не можем. Он пререкался со старшим офицером перед свидетелями. Такое нельзя спустить. Этот человек должен быть наказан.

Макрон досадливо выдохнул:

— Послушай, Катон. У меня нет на это времени. У нас и без того хлопот полон рот, а тут еще забивать себе голову каким-то полевым наказанием…

— И тем не менее. Я настаиваю, чтобы этот легионер был наказан в соответствии с уложением.

Макрон раздраженно почесал бровь, после чего процедил:

— Что ж, будь по-твоему. — Он повернулся к Тадию и уже в полный голос звучно сказал: — Легионер Тадий!

— Слушаю!

Макрон проворно думал. Штраф, наряды, порка? Здесь, в пустыне, они бессмысленны. В данных условиях приемлемо лишь одно наказание, причем такое, какое Тадий прочувствует до глубины души.

— Ты лишен суточного рациона воды. Возвратиться в свою когорту.

— Слушаю, — сглотнув, сквозь сжатые зубы произнес легионер.

Он отсалютовал, перекинул через плечо порожнюю флягу, развернулся и порывисто пошагал прочь; в каждом его шаге читались скрытая ярость и чувство обиды.

— Продолжай, — кивнул Макрон оптиону у повозки.

Когда скудные порции воды заструились в протянутые фляги, Макрон взглядом позвал Катона, и они вместе пошли от солдатской очереди. На достаточном, уже не на слуху, расстоянии Макрон остановился и свирепо воззрился на своего друга:

— Что это, Аид тебя поглоти, было?

— Дисциплина, господин старший префект.

— Перестань паясничать, когда рядом нет посторонних.

— Изволь, — кивнул Катон. — Я тебя не понимаю. С каких это пор ты вот так, запросто, отпускаешь с миром нарушителя? Да будь мы в лагере, у тебя этот Тадий сральни бы чистил до конца своих дней!

— Может быть, — не стал возражать Макрон. — Но мы не в лагере. И каждый день рискуем жизнями так, как еще, пожалуй, никогда. Тут у моих с твоими и так вражды хоть отбавляй — не хватало ее еще и разжигать!

— Моих с твоими? — повторил Катон. — Ты рассуждаешь так, будто мы даже не на одной стороне.

— Вот, понял? И если наши люди в походе вот так, по-вражьи, относятся друг к другу, то при встрече с настоящим врагом мы считай что пропали. Мелкая грызня для нас сейчас непозволительная роскошь.

— А как же быть с дисциплиной?

— Иногда приходится ею поступаться. Ты вот сейчас, похоже, о ней уже позаботился. — Макрон вздохнул. — И если день без воды Тадия не доконает, то ты считай что нажил врага на всю жизнь. Поздравляю.

Катон хотел что-то ответить, но в эту секунду со стороны лагеря раздался оклик:

— Конный патруль!

— Да что ты будешь делать… — Макрон сокрушенно мотнул головой. — Оставят меня нынче в покое или нет? Идем, что-то стряслось.

Дробный стук копыт по жесткой земле возвестил о возвращении одного из конных разъездов Катона. Двое офицеров уже спешили туда, где возле спящей колонны осаживали коней декурион со своими людьми.

— Где префект? — взволнованно спросил декурион.

— Здесь. — Катон на ходу поднял руку. — Что случилось?

— Замечен большой отряд верховых, господин префект, — доложил декурион. Тяжело переводя дыхание, он придерживал свою лошадь, все еще всхрапывающую после галопа. — Там, к югу.

— Как далеко отсюда? — бросил Макрон.

— Мили две, не больше. Едут как будто в нашу сторону.

— Ты их разглядел?

— Слишком темно, господин. Я отследил, куда они движутся, и сразу к вам, доложиться. Нас они, скорее всего, не замечают.

— Верховые, говоришь? — вклинился Катон. — А на лошадях или на верблюдах?

— И то и это, — прикинув, ответил декурион.

— Тогда это, вероятно, не парфяне, а кто-нибудь из Пальмиры. У парфян в ходу лошади. — Катон мельком глянул на Макрона. — По моим источникам, господин старший префект.

— По каким таким источникам?

— Библиотечным, из Антиохии.

— Ну, если библиотечным, — съязвил Макрон, — тогда бесспорно. Ну что, уходить у них с дороги мы не успеваем. Поэтому остаемся здесь и лежим тихо, пока они не проедут.

— А если они выедут прямо на нас? — спросил Катон.

— Тогда подивим их так, как они еще в жизни не видели.

Катон отозвал конных и патрули и направил кавалерию обратно по тропе, в мелкую низину, через которую колонна не так давно прошла на пути к ночлегу. Если предстоит бой, то нельзя рисковать, чтобы своя конница спуталась в темноте с неприятельской. Сигнал к воссоединению с колонной — зов буцины. А пока пехота — и вспомогательная, и легионеры, — надев снаряжение, вынула мечи и залегла рядом со своими щитами. Бой, если до него дойдет, будет ближний и достаточно спутанный. От громоздких копий проку здесь мало, но как нельзя более сгодится верное оружие римской армии — короткие мечи-гладиусы. Офицеры внаклонку прошли по рядам, резким шепотом предупреждая, чтобы до команды не было ни звука, ни шевеления. Макрон с Катоном выбрались слегка вперед, в направлении близящихся всадников, и присели, чутко вглядываясь в монотонный, почти неразличимый простор впереди.

— Если это неприятель, — тихо сказал Макрон, — у нас только один шанс на внезапный бросок. Если они от нас оторвутся, сохранив боевой порядок, то колонна с первым же светом станет кормом для стрел.

— Я знаю.

— Поэтому как наступит момент, бросайся со своими всей мощью.

— Мог бы и не напоминать, — кольнул Катон. — Я свое дело знаю.

Старший товарищ, обернувшись, осклабился. В неясном свете звезд зубы у него, казалось, сияли неправдоподобной белизной, оживляющей непроглядность ночи. Он потрепал Катона по плечу:

— Кто б сомневался: на чьем примере рос?

Оба разулыбались; Катон почувствовал, что нервное напряжение вроде как слегка отпустило. Если бою быть, то нет отрадней ощущения, когда рядом бьется центурион Макрон. Катон вдруг застыл, щурясь через простор пустыни.

— Вон! — он подался к Макрону, чтобы тот видел направление, куда указывает его палец. Поначалу Макрон на горизонте ничего не различал. Моргнув для верности, он снова уставился.

— Ни зги не видно. Ты уверен?

— Ну еще бы, — раздраженно ответил Катон. — Ты глаза-то разуй.

На этот раз Макрон различил — точнее, заприметил — темное пятнышко на еще более темном фоне тьмы, в расстоянии не больше полумили. Постепенно картина становилась отчетливей; различались как будто даже светловатые султанчики песка из-под конских копыт. С приближением верховых Макрона посетила еще одна мысль.

— Как они тихо идут, — прошептал он. — Словно призраки.

От этой мысли по спине сквознул неуютный холодок. В самом деле, пустыня эта так щедро полита кровью, что по ней впору рыскать неупокоенным духам тех, кто здесь сгинул.

— Успокойся, — тихо одернул Катон. — Пока, как видишь, они очень даже живы. А вот что бесшумны, это да. Вопрос в том, какого Аида им здесь надо? И зачем они рыщут в потемках? Они не с караваном, это ясно. Так что может статься, настрой у них враждебный.

— Откуда такая уверенность?

— Мы здесь единственные римляне, и единственные друзья, которые у нас есть, отсиживаются сейчас в пальмирской цитадели. Кроме того, — Катона пробрала нелегкая догадка, — ощущение такое, будто они намеренно что-то выискивают — может статься, и нас. А это лишь усугубляет уверенность, что намерения у них не дружеские.

— Нас? С какой стати им искать нас? Они ведь не знают, что мы здесь. Во всяком случае, пока.

— Почему? Кто-нибудь в Халкиде с легкостью мог нас обскакать и поднять в их стане тревогу.

— Змеи Горгоны, а ведь ты прав. — Макрон стиснул в кулаке горсть песка. — Но если они нас ищут, — он поднял взгляд на Катона, — то почему не силами разведчиков?

Катон подумал.

— Может, они не думают, что мы продвинулись уже настолько далеко. Так это или нет, — Катон пихнул друга в бок, — но они близятся. Пора нам обратно к колонне.

Оба префекта стали согбенно перебираться вспять к своим когортам, следя за тем, чтобы песок не осыпался из-под ног и не выдавал их присутствия. Макрон тихо прокрался назад к своим легионерам, а Катон залег возле своего сигнифера, вынул меч и подтянул поближе щит. Оглянувшись по сторонам, он отметил: иллирийцы лежат к земле настолько впритирку, что в темноте, вполне вероятно, могут остаться незамеченными, если только всадники не проедут слишком близко или, чего доброго, случайно не наедут на кого-нибудь из укрывшихся римлян. Сердце в груди стучало молотом; волнение окатывало жаркой волной от вида, звучания и запахов холодной пустынной ночи. Секунду-другую ничего не происходило, но вот послышалось тихое и глухое, словно ватное, постукивание копыт, и на фоне едва освещенного горизонта показалось начало колонны всадников.

Один из ближних солдат что-то пробормотал, и Катон чутко дернул в его сторону головой, издав стиснутыми зубами что-то вроде «чш-ш-ш». «Узнаю кто — изобью завтра в кровь», — подумал он злобно. Хотя, понятно, до утра обоим надо еще дожить.

Теперь на слух различалось поскрипывание седел, тонкое позвякивание сбруи, всхрапы грызущих удила коней, близящихся к римлянам под углом. Катон отчаянно пытался определить их путь и с тошнотным ощущением неизбежности понял: всадники едут прямиком на Макрона и его когорту, расположенную слева от Катона.

— Дер-рьмо, — процедил он себе под нос и тут же адресовал это ругательство себе за то, что издал его пусть тихо, но вслух. Сжав губы, он до боли стиснул в руках меч и щит.

А конники все близились, густея живой чернотой; теперь уже ясно проглядывали отдельные шлемы, копья и щиты в походном положении сбоку. Слышались даже приглушенные обрывки разговоров, по мере того как всадники приближались к выжидающим римлянам.

Внезапно лошадь впереди колонны ржанула и вскинулась на дыбы, едва не сбросив седока. Тьму пронизал крик боли: лошадь наступила на римлянина.

— Все вперед, бить их насмерть! — проревел голос Макрона, на который из безмолвия пустыни, как из ниоткуда, взметнулся темный вал вооруженных людей и с оглушительным ревом прянул на всадников.

— Вторая Иллирийская, в бой! — вскакивая, крикнул во всю глотку Катон.

Вести бой в когорте никто не пытался. Иллирийцы просто перли всем скопом вперед на дрогнувших от неожиданности конников, помня приказ: не давать им опомниться. Какой-то момент ошеломленные внезапностью конники, оцепенев, сидели в седлах, в то время как римляне из чрева пустыни рвались к ним спереди и с фланга. Катон мельком оглянулся удостовериться, что сигнифер и солдаты бегут за ним, и сам набросился на ближайшего всадника. Тот находился так близко, что различалось его изумленно взирающее сверху лицо — темное, чернобородое. Вот он, гортанно крикнув на своем языке, схватил копье и вознес его для удара над плечом. Катон, подскочив, двинул всадника в бок щитом, одновременно вогнав меч в брюшину коню и вырвав его оттуда в фонтане жаркой крови, лоснисто-черном под ночным небом. Всадник, качнувшись, вылетел из седла: животное от раны утратило устойчивость.

— Лошади! — крикнул Катон. — Колите лошадей!

Вот ведь болван: надо было дать этот приказ раньше, еще при подготовке людей к бою. Если это парфяне или пальмирские повстанцы, сражаться пешими им будет куда сложней. Если же им удастся отбиться и затем пустить в ход свои луки, расклад будет уже иной. Кое-кто из ближних к Катону солдат понял указание и теперь пронзал лошадям мечами внутренности или подсекал жилы под коленями, отчего раненые животные с тревожным ржанием валились в пыль, столбящуюся вокруг неистовой схватки.

Держался Катон осмотрительно, то и дело сторожко поглядывая по сторонам, чтобы не сшибли и не затоптали. Ощутив ухом внезапную струю жаркого воздуха, он обернулся как раз в ту секунду, когда над правым плечом у него нависла конская голова. Всадник привставал в стременах, делая замах кривым мечом. Катон крутнулся, ободом щита дав снизу вверх по конской морде. В тот момент, как животное отпрянуло, клинок всадника просвистел у Катона над самой головой, шелестнув по плюмажу шлема. Центурион под углом ткнул мечом вверх, сквозь ниспадающие одежды, и вбок; чувствовалось, как клинок, чиркнув о ребро, легко скользнул в легкое и дальше в сердце. Человек со стоном опрокинулся, выпустив из пальцев поводья, а лошадь шарахнулась крупом в смертную толчею других коней и их седоков.

Катон отстранился на несколько шагов и невдалеке углядел над головами своих солдат колышущийся сигнум когорты.

— Сигнифер, ко мне!

Дожидаясь штандартоносца, Катон наспех оглядел схватку. Видимость была сильно ограничена, но в целом угадывалось, что натиск римлян достаточно успешен. Макрон со своими легионерами вмялся в голову конного строя и теснил его назад, в то время как иллирийцы под углом врезались неприятелю во фланг. Стиснутые с двух сторон всадники не имели возможности перестроиться для отражения атаки и лишь пытались как-то уцелеть под мощным броском пехотинцев, с одинаковой беспощадностью разящих и секущих и людей и коней. Навязываемый стиль боя был им чужд; более того, совершенно для них нежелателен. Положение у них было проигрышным, и если им сейчас как-то не вырваться из тисков римлян, то их здесь просто порубят в куски. Со своей стороны, пехотинцы упоенно пользовались случаем порубать этих конных лучников, чей излюбленный прием — осыпание издали стрелами — римляне считали по отношению к себе и немужественным, и несправедливым.

При взгляде направо Катон разобрал, что хвост вражеской колонны ускользает от его людей, галопом уносясь в ночь.

— Держите их! — выкрикнул он. — Пихайте их вглубь, ребята, смыкайте кольцо!

Кивнув сигниферу, он на вдохе скрежетнул зубами и снова метнулся в гущу боя. Иллирийцы шли за ним по пятам, примыкая сзади к первой волне своих товарищей. Свежий натиск проложил сквозь строй всадников новую дорожку, расчленив их на мелкие группки, окруженные со всех сторон. Слышно было, как где-то слева ревет своим легионерам Макрон:

— Кончай их, ребята! Дави поганых! Чтоб ни один не ушел!

Катон пробирался через наваленные на земле людские тела и туши коней. Некоторые лошади уже околели, но многие были просто ранены или изувечены; они с пронзительным, полным муки и ужаса ржанием лягали копытами воздух, а над всем этим стоял лязг, сталистый скрип и звон оружия вперемешку с криками людей. Впереди Катон увидел, как его солдаты атакуют группу всадников, и поспешил вклиниться в схватку. Проталкиваясь в гущу, для утяжеления центра тяжести он слегка пригибался и шел под прикрытием своего щита, выставив меч чуть сбоку. Уцелевшие всадники уже оправились от растерянности и держали свои щиты и копья наготове, уверенно отражая нападающих. Непосредственно перед Катоном воин на более рослом и крепком, чем у остальных, коне сноровисто им лавировал, отмахиваясь мечом от всех и каждого, кто пытался к нему подлезть. Стоило Катону придвинуться к воину поближе, как тот свесился в седле и его меч вжикнул в воздухе блесткой дугой, смахнув по локоть выставленную руку одного из солдат. Тот с криком упал, а его отрубленная рука, по-прежнему сжимая гладиус, шмякнулась ему в ноги. Всадник что-то крикнул через плечо, и несколько его товарищей, сделав разворот, пришпорили коней и устремились прямиком на Катона и его сигнифера.

— О боги! — успел лишь выдохнуть сигнифер, прежде чем на них напустился враг.

Катон вскинул щит, и мгновение спустя оказался сбит вбок: скакун шарахнул по щиту своей могучей грудью. От удара рука у Катона отнялась по самое плечо и ручка щита выскользнула из пальцев. Вместе с тем удар сбавил спесь и у коня — немного, но достаточно. Позади Катона сигнифер, припав на одно колено, уставил вперед заточенное древко штандарта, и скакун неминуемо, с хрустом переломив поперечину, на него напоролся. Крупно дрогнув, конь завалился на бок. Седоку не оставалось ничего иного, как с криком досады пасть на Катона. Оба тяжело рухнули наземь; от удара у центуриона занялось дыхание. Вокруг остальные всадники отчаянно пытались протаранить конями разрозненные ряды иллирийцев, и внимания на пыльную возню префекта с одним из всадников обратить было некому.

Жаркое чужое дыхание обдавало Катону лицо; предплечьем воин прижимал его грудь к земле, а другой рукой, выпустив меч, нашаривал притороченный к поясу кинжал. Катон правой рукой по-прежнему сжимал меч, но никак не мог развернуть его острием и безуспешно молотил воину по боку рукояткой. Взгляд непроизвольно подмечал, что вместо шлема на голове у бородача что-то вроде колпака, а глаза навыкате горят алчным желанием прикончить иноземца.

Змеистый шелест возвестил о том, что кинжал выхвачен из ножен; на спасение оставалось не больше секунды. Катон как мог напряг шею и со всей резкостью вскинул голову. Глаза воина изумленно округлились, а хищный рык прервался: железной кромкой шлема Катон размозжил врагу переносицу и вышиб глаз. Взвыв, тот инстинктивно ослабил жим предплечья, дав Катону возможность наддать снизу правым коленом и ударить кулаком по скуле, от чего бывший всадник с горестным стоном скатился на бок.

Катон отпихнул его и поднялся на ноги. Сердце ухало, смазались мысли — их затмила угрюмая ярость и жажда убивать. Подступив к поверженному, Катон отвел меч для разящего удара. При этом он не увидел, а скорее учуял краем глаза движение: бросок фигуры с тусклым взблеском клинка и утробным звериным рыком. Крутнувшись к новой угрозе, Катон машинально выкинул перед собой меч. Острие пришлось поверх кольчуги, повредив кому-то ключицу и проткнув мышцу плеча. Возникла тягостная пауза, на протяжении которой Катон яростно смотрел в расширенные от шока глаза человека в римском шлеме. Катон, ахнув, выдернул меч, как будто за счет этой быстроты мог перечеркнуть нанесенный удар. Клинок с чмоком выскользнул обратно, а из раны хлынула кровь, вместе с чем иллириец с озадаченным видом опустился на колени. Вот он медленно, словно в сомнении, покачал головой и осел на землю.

Катон стоял над ним, в одной руке держа окровавленный меч, а другой загородив лицо, как для защиты. Но момент душного страха миновал, и Катон тотчас огляделся. Ближайшие иллирийцы толпились к нему спиной, хватая и стягивая с седла очередного всадника. Получается, никто ничего не увидел.

Катон, нервно сглотнув, опустился на колени, воткнув меч рядом с собой в песок, чтобы при необходимости быстро выхватить. Раненому он торопливо развязал шейный платок и взялся перетягивать рану с хлещущей кровью. Почувствовав неудобную тугость, раненый вскрикнул и как клещами сжал Катону запястье.

— Ай! Больно, — процедил он сквозь стиснутые зубы.

— Пусти, — буркнул Катон. — Я пытаюсь тебе помочь. Ты ранен. Если рану как следует не перевязать, ты истечешь кровью.

Человек кивнул и ослабил хватку. Затем глаза у него расширились и он, воззрившись на Катона, прошипел:

— Так это был… ты?

— Тихо, — резко бросил Катон. — Береги дыхание.

— Это был ты, — повторил солдат, после чего зажмурил глаза и со стоном откинулся назад.

Катон склонился над ним, неловко затягивая повязку (одна рука на платке, другая у меча). Оглянувшись, он увидел, как немногие уцелевшие всадники уносятся прочь, а тех, кому не повезло, со всех сторон атакуют пехотинцы, среди которых конники бесцельно лавируют, парируя многочисленные, хотя и беспорядочные удары. В этом неравном противостоянии они были обречены; последнего из них сбили с лошади в считаные минуты. Иллирийцы подняли мечи, победными кличами провожая истаивающий в ночи стук копыт.

— Эй, там! — крикнул Катон ближнему солдату. — Ко мне!

На зов префекта подбежали сразу несколько.

— Этот человек ранен, — указал Катон на распростертое по земле тело. — Отнесите его к повозкам.

— Слушаем, господин префект.

Солдат опустил оружие, чтобы заняться своим товарищем, а Катон, поднявшись, поспешил прочь. Когорта тем временем добивала раненых и обшаривала убитых в поисках поживы.

Катон поднес ко рту сомкнутые ладони:

— Центурион Парменион!

Тот появился на второй оклик, затягивая на бегу тряпицу на правой руке.

— Ты ранен? — первым делом осведомился Катон. — Как рука?

— Да ничего, кость цела. И мечом махать могу. В отличие от этих конников, пес их возьми. Ишь, порскнули, как зайцы…

— Ну, это пока, — рассудил Катон. — Возможно, нам еще придется с ними хлебнуть.

— Вы так думаете? — переспросил центурион.

Удивленность была с оттенком недоверия, что уязвляло.

— Лучше не обольщаться, верно? А теперь надо собрать наших раненых и устроить их по возможности удобнее. Когорту сформировать вокруг них. Понятно?

— Понятно, господин префект.

— Центуриона Макрона видел?

— Старшего? Видеть не видел, а слышать слышал. — Парменион указал себе через плечо.

— Да уж, такого не услышать сложно, — усмехнулся Катон и хлопнул подчиненного по плечу. — Выполняй.

Он направился через место недавней схватки, где переступая, где обходя людские тела и конские трупы, беспорядочно разбросанные по утоптанному песку. Первые из встреченных легионеров были еще слегка шалые от внезапного и жестокого боя, а потому понятия не имели, где находится их командир. С растущим смятением Катон пробирался вперед, пока не нашел одного из офицеров Макрона.

— Что у вас тут? — сердито спросил Катон. — Почему не перестраиваете людей?

— Так неприятель-то отбит. Лично я не вижу нужды…

— Где Макрон?

— Возле штандарта. Вон там.

— А, вижу, — коротко кивнул Катон, углядев смутный силуэт сигнифера когорты. — А теперь, центурион, постройте ваших людей. Со всей возможной быстротой.

Слова эти он сказал фактически на ходу.

— Макрон? Вы здесь, господин префект?

— Катон! — из потемок вынырнула кряжистая фигура. — Клянусь богами, славно мы им намяли бока! Как пить дать половину из них порубили, никак не меньше.

— Может быть, но меня теперь волнует вторая половина.

— Ты видел, как у них пятки сверкали? — Макрон добродушно рассмеялся. — Сомневаюсь, что до рассвета они вообще остановятся.

— Сдается мне, остановятся, причем еще задолго, — спокойно заметил Катон, указывая на одного из всадников, плашмя лежащего вблизи своего коня. — Видишь, при этом колчан. И таких, как он, среди них уйма.

Макрон изучающе оглядел тело, ткнув в него словно для проверки калигой.

— Это что, парфянин?

Катон взглядом окинул труп в просторных одеждах, с матерчатым шлемом-колпаком.

— Все может статься. Хотя это скорее кто-нибудь из пальмирских повстанцев. Парфяне не могли подойти к месту так быстро, — добавил он осторожно. — Так ведь?

Макрон озадаченно наклонил голову.

— Н-да, действительно. Надеюсь, что нет… Иначе положение у нас совсем уж незавидное.

— Так это или нет, но мы имеем дело примерно с теми же всадниками и с той же тактикой. Может, мы и взяли их внезапностью, но как только они отойдут на безопасное расстояние и перестроятся, снова жди от них налета.

— Налета, на нас? — усомнился Макрон. — После эдакой-то засады? Да ну, вряд ли.

— Внезапность срабатывает только раз, и мы этот раз уже использовали. А дальше они возьмутся за луки и будут отстреливать нас одного за другим. — Катон красноречиво хлопнул себя по бедру. — Иное дело, если б мы уложили их всех.

— Ничего, им и так хорошо досталось, — успокоил Макрон. — Ну да ладно, скомандую-ка я своим сделать построение. На всякий случай. Когорты меж собой лучше соединить, а раненых поместить посередине.

— Решение мудрое. Пойду дам своим команду стягиваться.

— Как поступим с нашей конницей?

Катон подумал.

— Лучше ее пока не трогать. Все еще есть риск, что она смешается с конными лучниками. А при необходимости мы сможем ее достаточно быстро подозвать.

— Хорошо. Ну что, тогда за дело.

Центурионы с оптионами созвали своих солдат, и ряды выстроились под своими сигнумами, в то время как те, кто был отряжен переносить раненых в безопасное место, снесли их в небольшую ложбину, подмеченную Макроном в качестве позиции, где две когорты должны были дожидаться рассвета. В случае нападения врагу для того, чтобы как следует разглядеть цель, пришлось бы пойти на сближение. Кто знает, мрачно прикидывал Макрон, может, неприятель даже бы сунулся в пределы досягаемости дротиков и пращей, за что уже вскоре поплатился бы. Пока же раненые лежали в центре мелкого углубления из камня и зыбучего песка, куда подогнали и повозки с припасами. Вот обе когорты встали в оборонительное каре за заслоном из щитов, бдительно озирая окутанную мраком пустыню.

Оба префекта стояли сбоку построения, глядя в ту сторону, куда отступил враг, и чутко улавливали царящее вокруг напряженное ожидание.

Люди получили приказ стоять молча, и единственный шум доносился со стороны раненых, которым не под силу было сдерживать боль. Отдельные особо тягостные стоны или всхлипы страдания бередили и без того измотанные нервы остальных, так что в конечном итоге солдаты начали втихомолку поноси€ть своих раненых товарищей.

При мысли об этом Катону немедленно вспомнился иллириец, которого он ранил, и внутри тут же гадко вспучилось ощущение вины. Может, признаться во всем Макрону? Ведь это была не более чем случайность. Хотя это не умаляло ее трагичности — того, что для офицера с боевым опытом недопустимо. Кстати, жив ли он вообще, тот человек? И если да, рассказал ли он своим товарищам об офицере, ткнувшем его в приступе слепой паники мечом? На секунду сквозь жгучую призму стыда Катон ощутил, что желает тому солдату смерти, за что тут же себя проклял. А позыв узнать о состоянии того человека сделался таким нестерпимым, что ближе к исходу ночи Катон обратился к Макрону:

— Господин префект, мне бы хотелось проверить своих раненых.

— Сейчас, сию минуту? — в глазах Макрона отразилось недоумение. — Но зачем?

Катон, силой принуждая себя к хладнокровию, сказал:

— Пока я в своей когорте действующий префект, мне нужно знать, что мои солдаты получают все, что им положено. Сюда же относится и удобство для раненых.

— Ну да… наверное. Хорошо, ступай. Только смотри, сразу назад.

Катон со скрытым облегчением повернулся и бесшумно зашагал в сторону раненых, рядами уложенных возле обозных повозок.

— Каковы дела у эскулапа? — спросил Катон хирурга когорты, сухопарого грека всего в нескольких месяцах от увольнения и уютного житья в отставке.

Темокрит выпрямился, вытер окровавленные руки о тряпку и лишь затем отсалютовал префекту.

— Пока умерло четверо, — жестом обвел он скорбное лежбище. — Ранено восемнадцать. Трое почти наверняка умрут, остальные, думаю, поправятся. Хотя будут ходить калеками.

— Понятно, — кивнул Катон. — Покажи мне тех, у кого раны смертельны.

В глазах у Темокрита мелькнуло удивление.

— Слушаю. — Он поманил рукой. — Идемте сюда.

Катона он отвел на край рядка раненых, уложенных на песке. Большинство из них лежало неподвижно и безмолвствовало; лишь некоторые мучительно стонали и вскрикивали. Над ними склонялась стайка подчиненных хирургу санитаров, которые делали все возможное — обрабатывали раны, накладывали шины на размозженные конечности, останавливали кровоток. Те, у кого раны наиболее тяжелы, лежали особняком от остальных; один из них безмолвно, неровно, навзрыд дышал. Еще за двумя присматривал один из темокритовых санитаров. Завидев приближение офицеров, он с легким подобострастием застыл навытяжку.

— Доложи, — распорядился Катон.

— Один недавно отошел, господин префект. Истек кровью. Другому уж тоже недолго осталось.

Он указал на раненого возле своих ног, в котором Катон не сразу, но распознал черты того, кому нанес рану. Кулаком стукнуло сердце, вновь обдав жарким стыдом и ощущением вины (хорошо еще, что не развиднелось и в бледном мерцании звезд нельзя было разобрать выражения лица Катона). При этом чувствовалось, что санитар пристально на него смотрит.

Кашлянув, Катон спросил:

— Как звать этого человека?

— Гай Прим, господин префект, — после некоторой паузы ответил санитар.

Катон присел возле раненого на корточки и, помедлив, нерешительно похлопал его по здоровому плечу. Солдат слабо дернул головой и стеклянисто поблескивающими глазами уставился на Катона.

— Не беспокойся, Прим, — вызвав на лице улыбку, сказал ему Катон. — О тебе позаботятся. Клянусь.

Иллириец поморщился, словно слова начальника причинили ему боль. Нервы у Катона холодно полыхнули от злости: надо же, какая безмозглость, ляпнуть такое. Он попытался придать своему голосу ободряющей уверенности:

— За тобой будет уход.

— Ты, — выдохнул Прим и тут же сморщился от нахлынувшей боли, стиснув зубы для того, чтобы ей противостоять.

Внезапно его пальцы накрепко, как клещами, обхватили Катону запястье. Пока раненый превозмогал муку, Катон силился высвободиться, однако не к лицу было прилагать чрезмерные усилия на глазах у санитара. Он принялся медленно, бережно отгибать от своего запястья пальцы, дивясь такой силе в руках смертельно раненного.

Тут что-то с легким жужжанием резко ткнулось в песок; поискав глазами, Катон буквально в локте от своей калиги увидел торчащую из песка стрелу.

Санитар боязливо отшатнулся, и Катон мгновенно осознал нависшую над всеми опасность. На Прима времени у него больше не оставалось; выдернув руку, он резко выпрямился:

— Стрелы! Всем укрыться!

Воздух в секунду наводнил звонкий шелест, подобно листве на стремительном ветру; люди, непроизвольно пригибаясь, искали прибежища под своими щитами. Точно так же поступил и Катон — вскинул руку со щитом, еще раз выкрикнув при этом приказ. Всюду вокруг неуловимо сеялись темные тонкие стрелы — словно колосья смертоносных злаков, — молотя по щитам с хлестким перестуком прутьев или розог. Вскрикнул кто-то из солдат, оказавшийся недостаточно расторопным. Оглядевшись, Катон увидел, что и раненые и санитары под градом стрел совершенно беззащитны. Уже в первые секунды у него на глазах две стрелы впились в раненых. Одна из них зазубренным наконечником прошила лоб стонущему, мгновенно оборвав его стенания. Катон яростным взмахом поманил к себе ближних солдат:

— Вы! Прикрыть раненых! Шевелитесь!

Люди неохотно подлезли к неподвижной цепочке раненых и мертвых и как могли прикрыли щитами себя наряду с товарищами. Убедившись, что санитары со своими подопечными худо-бедно под защитой, Катон возвратился к своей когорте. К началу обстрела она уже была выстроена и отреагировала быстро, встав на колено и укрывшись за щитами.

— Центурион Парменион!

— Слушаю! — донеслось сбоку.

— Ко мне!

К нему поспешил темный силуэт.

— Парменион, остаешься за старшего. Я иду искать Макрона. Надо стянуть людей, чтобы цель была меньше. А ты здесь покомандуй.

— Слушаю.

Катон начал пробираться вдоль рядов своих людей, пока не вышел на первого из легионеров Макрона, после чего за их спинами бочком стал продвигаться к штандарту. Поначалу кучные, но неровные залпы стрел выровнялись в стойкий град, со стуком сыплясь в такт тому, как конные лучники выхватывали из колчанов стрелы, прицеливались и с разной скоростью натягивали тетиву. Поверх легионерских шлемов и щитов враг виделся лишь отдаленным мельканием теней: лучники на скаку проносились вдоль строя римлян, пуская стрелы. Кстати сказать, с таким же успехом они могли бы просто стоять там на месте и даже спешиться и оттуда спокойно целиться в обе когорты. Хотя понятно, воюют как умеют. На расстоянии дальше броска дротика им, в сущности, мало что грозит. Причем стоит им это осознать, как римляне окажутся в еще более незавидном положении: через час-другой, с восходом, цель будет перед лучниками как на ладони.

Добравшись до присевшего у штандарта Макрона, Катон, как положено, отсалютовал.

— Ишь, как пуляют, с огоньком! — невесело осклабился Макрон. — Похоже, теперь их черед задать нам трепку.

— Похоже на то. Надо бы что-нибудь предпринять, пока до них не дойдет вся сила их преимущества.

— Предпринять? — Макрон задумчиво пожевал губами. — Изволь: давай удвоим ряды.

— В самом деле, так бы и надо поступить, — согласился Катон и кивнул в сторону повозок: — А еще можно пустить в ход пращи — глядишь, эти стрелометатели малость поостынут.

— Хорошая мысль. Я дам команду.

— Как ты думаешь, они долго будут нас так посыпать? — задал вопрос Катон, поглядывая на стрелу, только что звучно стукнувшую ему в щит.

— Видимо, пока запас не иссякнет.

— Ну ты и сказал.

— Ну ты и спросил, — усмехнулся Макрон. — Расклад тебе и самому известен. Лучники пытаются нас проредить. Пока мы держим строй, мы способны стоять. Но стоит ему нарушиться, как они тут же налетят и изрубят нас в капусту.

— Подавать ли сигнал нашей кавалерии, господин военачальник?

— Пока рано. Только когда развиднеется и станет ясно, кто есть кто. Не хватало еще, чтобы наши зацепили по ошибке своих.

— Понято, — кивком отреагировал Катон. — Ну что, я пошел?

По возвращении в свою когорту Катон отдал приказания, и как только центурии расположились в четыре ряда, стена щитов вокруг повозок и раненых, которых за ночь значительно прибыло, существенно уплотнилась. Макрон распорядился выдать пращи — по одной десятке на каждую свою центурию, — и легионеры, довольно смутно различая конных лучников, размахивали кожаными ремнями и метали камни мелкой дугой поверх голов своих товарищей — по сути наобум, целя лишь в общем направлении врага. Невозможно было в темноте угадать, имел ли место недолет или перелет, поражали ли камни конников или хотя бы их коней — хорошо, если они хоть как-то удерживали неприятеля на расстоянии и мешали ему безнаказанно целиться. Постепенно град стрел шел на убыль — очевидно, враг решил приберечь их на потом, — и обе стороны обменивались лишь разрозненными выстрелами в ожидании, когда ночь доползет до рассвета.

Макрон поднес ко рту сведенные ладони и трубно огласил разделяющее каре и конницу пространство:

— Вот так хватит! Теперь остановитесь!

Крикнул он на греческом. Всадник вскинул руку, от чего конная лавина, колыхнувшись, затормозила; сам же он продолжал дерзко скакать на стену из римских щитов. На секунду Макрону показалось, что верховой не понял фразы. Хотя на востоке греческий в ходу, даром что родной язык здесь арамейский. Невдалеке один из легионеров начал крутить над головой пращу; жужжащим диском вращался кожаный ремень с утяжеленной кошелкой.

— Опустить пращу! — рявкнул Макрон. — Никто не стреляет до моего приказа! Награду в динарий временно отзываю!

Последнее было встречено язвительным смехом, особенно у тех, кому не выпало возможности сменить щит на пращу. Удивительно, с каким нарочитым удовольствием солдаты реагируют на неудачи своих сослуживцев (мысль, от которой Катон с кислой ухмылкой покачал головой). Легионер опустил руку, и невыпущенный заряд тюкнулся оземь. Вновь тишина нависла над рядами римлян; одинокий всадник между тем продолжал как ни в чем не бывало скакать, открыто презирая прозвучавшее указание.

— Смельчак, надо сказать, этот погонщик ослов.

— Что ж, по крайней мере, он не приказывает остальным бросаться на нас.

Макрон вскинул палец — так, чтобы это видела приближающаяся с фланга кавалерия.

— Немудрено: вон они, наши ребята, на подходе.

— Что-то он не похож на того, кому внушает страх римская кавалерия.

— Поглядим, — пожал плечами Макрон и выступил из строя вперед. — Остановись здесь! — властно ткнул он пальцем в сторону всадника, до которого оставалось не больше полусотни шагов. — Предупреждать больше не буду!

Всадник наконец-то натянул поводья и сдержал скакуна. В наступившей тишине он свирепым взглядом оглядывал римские когорты. Темные одежды всадника были исключительно тонкой выделки — может статься, из шелка; они струисто колыхались в такт тому, как его норовистый конь бил копытом в землю. Всадник, судя по всему, был недюжинного сложения; сильное широкое лицо окаймляла темная, аккуратно подстриженная бородка. Был он ненамного моложе Макрона.

— Кто вы? — оглядывая кряжистого римского офицера, спросил он на греческом. — Помимо того, что римляне.

Звучный богатый голос был без призвука акцента.

— Я центурион Макрон, четвертая когорта Десятого легиона. Префект осадной колонны, посланной на помощь правителю Вабату, союзнику Рима.

— Союзнику Рима? — всадник саркастично поднял брови. — Скажи уж лучше, собачонке Рима.

— Ну а ты кто, свет моих очей? — проигнорировал язвительность Макрон.

— Я Балт, пальмирский князь, а это, — он указал на ждущих сзади конников, — это моя свита, в основном охотники. Еще с месяц назад мы охотились по холмам на джейранов и серн, а теперь охотимся на изменников и врагов Пальмиры. Вроде тех собак, — он мотнул головой через плечо, — которых мы уложили там, в песках.

— Ну, так значит мы друзья, князь, — Макрон вытянул руку.

— Друзья? — Балт, фыркнув, сплюнул. — Рим Пальмире не друг.

— Но и не враг, — откашлявшись, вклинился Катон. — В отличие от Парфии и тех в вашем городе, кто толкает Пальмиру под власть парфян.

Балт, прежде чем сказать, воззрился на Катона.

— Это еще как сказать, римлянин. Ни для кого не секрет, что ваш император домогается Пальмиры, как вор — чужого богатства.

Макрон покачал головой:

— Не тем словом ты нас, друг, нарекаешь. Мы не воры. Мы здесь для того, чтобы помочь вашему правителю. Избавить его от тех, кому не терпится предать его Парфии.

— В самом деле? — со зловещим подрагиванием губ улыбнулся Балт. — И как это вы думаете спасти его эдаким жалким числом?

Макрон выпятил грудь:

— Нашего числа для этого более чем достаточно.

— Так ли, центурион? Это вас надо было спасать еще минуту назад. Не вмешайся я, ваша гибель от рук изменников была считай что предрешена.

— Вот уж нет. Сила была на нашей стороне. Мы лишь дожидались первого света, чтобы бросок совершила наша кавалерия. — Макрон указал на конников Второй Иллирийской, что сейчас во весь опор скакали в сторону когорт.

Катон за передним рядом иллирийцев обернулся к Пармениону и тихо сказал:

— Надо бы отрядить к центуриону Аквиле скорохода. Нежелательно, чтобы наша кавалерия по недоразумению ринулась на них.

— Слушаю.

В то время как Парменион давал указания, Катон вышел за строй и присоединился к Макрону, сносящему сейчас насмешки князя, который сейчас потешался с высоты седла.

— Римская кавалерия? Ох, ты меня насмешил! Ты думаешь, она повлияла бы на исход боя?

Макрон в пятнах гневного румянца сделал к Балту шаг:

— Ты, прежде чем смеяться, посмотри: мы вполне могли бы дать им отпор.

Катон, даром что разделял уязвленность друга, сознавал, что сейчас для обид нет ни времени, ни места. Он громко прокашлялся — настолько, что Балт с Макроном на него обернулись.

— Что, муха в рот попала? — прорычал Макрон.

— Прошу простить, господин префект: пыль, не более. Вместе с тем я полагаю, что мы, несмотря на разногласия, с князем все же на одной стороне. Надо бы обсудить с ним положение в Пальмире.

— Ты так думаешь?

— Непременно, — спешно кивнул Катон. — Самым определенным образом.

Макрон еще побуравил Катона взглядом, а затем повернулся обратно к Балту.

— Ну хорошо. Если ты велишь своим верховым спешиться, я прикажу своим людям опустить оружие и мы сможем поговорить более спокойно.

— Так и поступим, центурион, — кивнул Балт.

Обернувшись, он властно что-то крикнул своему отряду. В следующую секунду воины поспрыгивали с седел и тихо присели на корточки возле своих лошадей, готовые по окрику Балта метнуться обратно. Подвоха в их действиях все-таки не наблюдалось, и Макрон, повернувшись, выкрикнул команду об отбое тревоги. Солдаты опустили щиты и копья, настороженно поглядывая на пальмирцев, которые в это время лезли себе в переметные сумки за нехитрой снедью — черствым хлебом, куском вяленины, — чтобы успеть перекусить до поступления дальнейших приказаний. Невдалеке от каре центурион Аквила остановил своих людей, и те, прежде чем примкнуть к товарищам, тоже слезли с коней. Явственно ощущалась напряженность между двумя разноплеменными и разнородными силами, но это хоть как-то сглаживало остроту молчаливой враждебности между легионерами и вспомогательными. Эта мысль вызвала у Катона улыбку.

Князь Балт соскользнул с седла и подозвал одного из своих присмотреть за скакуном, а сам решительно зашагал по песку к двум римским офицерам. Подойдя вплотную, он взыскательно оглядел их темными глазами и опустился на корточки, жестом призывая сделать то же самое. Макрон нахмурился, не имея ни привычки, ни желания идти на поводу у инородца, каким бы высокопоставленным тот ни был. Катон безропотно опустился на землю, скрестив ноги, и Макрон с досадливым вздохом последовал его примеру.

— Ну, — нетерпеливо, как будто разговор длится уже битый час, повел атаку Балт, — и так-то Рим чтит договор с моим отцом? В минуту крайней нужды ваш наместник отряжает какую-то горстку людей для спасения его царства? Предупреждал я его: Риму нельзя доверять.

— Мы лишь передовой отряд, — натянуто заметил Макрон. — Проконсул Лонгин выступит на Пальмиру сразу, как только соберется его армия.

— А каково назначение этого, так сказать, передового отряда?

— У нас есть приказ прорваться к цитадели и защищать правителя и находящихся там римских граждан до прибытия основных сил.

— Вот как, — кивнул Балт. — Пресловутая римская обстоятельность достойна похвалы.

Катон поморщился ироничности тона; Макрон откровенно помрачнел.

— И как же вы намереваетесь войти в город? — наседал Балт. — Каким путем думаете прорываться по улицам к цитадели?

— Определимся, как доберемся до места.

— Хотя, — ввернул Катон, — мы, разумеется, были бы благодарны, если б князь оказал нам какое-либо содействие словом, а еще лучше делом в осуществлении наших намерений.

— Да уж конечно. Полагаться на римскую благодарность можно так же, как на обещания римлян помочь моему отцу. — Прежде чем Макрон успел отреагировать на эти слова, Балт как ни в чем не бывало продолжал: — Извольте, я помогу вам добраться до цитадели. Но с условиями.

— Условиями? — бдительно переспросил Макрон. — Какими такими условиями?

— Прежде всего, осадную колонну, покуда та благополучно не окажется в цитадели, буду вести я.

Макрон покачал головой.

— Исключено. Командование ею вверено мне. И я этим не поступлюсь.

— Центурионы, в данный момент вы нуждаетесь в моей помощи куда как больше, чем я в вашей. Без моих людей вы вряд ли вообще дойдете до Пальмиры, не говоря уже о том, чтобы прорваться по ее улицам к цитадели. Стоит вам еще раз встретить конных лучников, и боюсь, что вы с вашими людьми подвергнетесь участи, от которой я вас только что уберег.

Он сделал нарочито длинную паузу, чтобы слова его отложились у римских офицеров и они оба убедились бы, что он и правдив, и прав. Затем он продолжил:

— Так что эту колонну поведу я. Вы будете выполнять мои приказы и возобновите командование своими людьми тогда, когда мы доберемся до цитадели.

— Уверен, что твой отец оценит такой жест, — усмехнулся Макрон. — Преданный сын приходит на помощь, да еще во главе римской колонны… Это подаст тебя ему в самом выгодном свете.

— Разумеется. Мне нужно изобразить всю возможную преданность, если я в самом деле рассчитываю стать его преемником.

— Ты, преемником? — удивился Макрон. — Но ведь ты второй его сын, а не первый. То есть не прямой наследник.

— Пока, — иронично улыбнулся Балт.

— Я так полагаю, это второе твое условие, — высказал предположение Катон. — Ты желаешь, чтобы Рим утвердил тебя в качестве преемника.

— Да. И еще, — князь заговорил тише. — Я хочу, чтобы Артакс был казнен сразу же, как окажется подавлен мятеж. Если попадет в плен, разумеется.

— Безусловно, такое требование ни у кого в Риме не вызовет возражений, — ухмыльнулся Макрон.

— А еще я хочу, чтобы мой старший брат был отправлен в изгнание.

— В ссылку? — поднял брови Катон. — Но как? Зачем? Ведь он сейчас в цитадели с правителем. Он ему верен.

— Да, и это печально. А еще то, что Амет глуп.

— Вот уж не знаю. — Макрон покачал головой. — Насколько мне известно, глупость правлению не помеха… Хотя бывают и исключения.

— Точно так. Я не глупец, центурион, и поэтому в интересах и Рима, и Пальмиры, чтобы преемником отца стал именно я. — В глазах и голосе князя тлел неутолимый голод. — Когда мятеж будет подавлен, я стану правителем. Царем. Естественно, отцов договор с Римом я тоже буду чтить — разве что в несколько измененном виде.

— О да, разумеется.

Сарказм в голосе Макрона Балт пропустил мимо ушей и, слегка откинувшись, сказал:

— Таковы мои условия. Без всяких оговорок.

Макрон поджал губы, обдумывая услышанное.

— Мне кажется, требования справедливы, — подал голос Катон.

— Может быть, — не сразу откликнулся старший префект. — Но я не могу заключать подобные соглашения без одобрения Лонгина. Я могу лишь дать слово, что доведу твои слова до своего начальства. Это приемлемо?

— Сойдет и слово, центурион, — согласился Балт. — Слова римского офицера для меня достаточно. За это я с моими людьми сопровожу вас до Пальмиры и проведу к цитадели, а уж там снова командуйте вы.

— Будь по-твоему. — Макрон с кивком протянул руку. — Я согласен.

В тот момент как они рукопожатием скрепляли сделку, на губах у князя мелькнула улыбка. После этого, переливчато блеснув своим легким темным одеянием, он вскочил на ноги.

— Раз так, то вам лучше готовить своих воинов к походу, центурионы. Уже рассвело, и до полудня нам надо покрыть как можно больше миль.

Макрон с Катоном поднялись на ноги и чуть склонили головы, когда пальмирский князь с грозной целеустремленностью пошагал обратно к своему отряду. Подождав, когда Балт отдалится за пределы слышимости, Макрон тихо спросил:

— Ну, что думаешь?

— От такого соглашения сложно отказаться.

— Но?.. — выжидательно посмотрел на друга Макрон.

— Я ему не верю.

— Вот и я тоже. — Макрон еще секунду смотрел Балту вслед, после чего протяжно выдохнул: — Ну что, давай готовить солдат к дневному переходу.

После короткой передышки на прием пищи раненых уложили на повозки, куда впрягли оставшихся мулов. За ночь несколько животных оказалось убито или покалечено стрелами, и потому вместо них были запряжены лошади, взятые у одной из кавалерийских колонн. Князь Балт со свитой успели разжиться определенным числом вражеских коней, доставшихся после боя в качестве трофеев. Что до мертвых, то их наспех погребли в утлой могиле, укрыв ее камнями от падальщиков пустыни, этих всегдашних поругателей человеческого праха. Затем построились обе когорты: впереди легионеры, за ними повозки, дальше ауксилиарии с кавалерийскими турмами по обоим флангам. Когда построение завершилось, Макрон оглядел колонну и произнес:

— До чего хорошие люди. Даже не скажешь по ним, что провели ночь в бою. Как дойдем до Пальмиры, покажем этому князьку, на что способны настоящие солдаты.

— Непременно, господин префект, — подтвердил Катон и сдержанно добавил: — Пока же нам нужны и он, и его люди. Они для нас лучшая, если не единственная, возможность увидеть, чем все это кончится.

— Катон, товарищ мой, — покачал головой Макрон, — наше положение я понимаю ничуть не хуже тебя. Постараюсь держаться без нареканий.

— Да я не о нас с тобой, — смущенно сказал центурион. — Я о людях. Надо за ними приглядывать. Чтобы не учинили чего-нибудь с местными. Если Балт таков, каким кажется, то по прибытии в Пальмиру сколь-либо радушного приема ждать не приходится, неважно, союзники нам горожане или нет.

— И рад бы возразить, да нечем, — с глубоким вздохом отозвался префект. — Вот на этой согревающей сердце ноте и давай выдвигаться в путь.

Колонна двинулась вперед, в сторону ожидающих пальмирских конников. Вскоре Балт прокричал команду, и его люди, растянувшись впереди, повели колонну через пустыню в сторону дальнего города. Путь лежал мимо места той рассветной схватки княжьей стражи с конными лучниками; римляне с любопытством косились на трупы людей и коней (и тех и других десятки), раскиданные по песчано-каменистой равнине.

Поглядывая на разбросанные трупы, Катон ощущал пробегающий по хребту холодок.

— Любопытно, — сказал он, — тебе не кажется?

— Что именно? — обернулся к другу Макрон. — Что тут любопытного?

— То, что не было пленных. Или сколь-либо серьезно раненых среди людей Балта.

— Ну так что? Они застигли их врасплох и навтыкали как следует.

— Это я понял, — согласился Катон. — Но ведь наверняка кто-нибудь из повстанцев не прочь был сдаться, да и среди воинства Балта должны были быть какие-то потери. Так где же они?

Оба обернулись на мертвецов, безучастно лежащих под набирающим яростную силу утренним солнцем. Первым заговорил Макрон:

— Похоже, этот самый Балт еще более безжалостный выродок, чем я себе представлял.

Катон кивнул:

— Хорошо, если он наш безжалостный выродок.

— А если нет?

— Тогда то, что нам уготовано в Пальмире, обернется для нас наихудшим кошмаром, — тихо рассудил Катон.

— Вид что надо, — сказал Макрон, умеренно приложившись к своей фляге.

Балт и Катон лежали рядом, в тени кривых разлапистых кустов, что росли вдоль выходящего на Пальмиру протяженного гребня. Его скалистый склон круто уходил вниз, где встречался с равниной, тянущейся к оазису, которому город был обязан и именем своим, и преуспеянием. Город густым поясом окаймляла солнечная зелень пальм и участки орошаемых угодий. К югу пролегала тесная долина с разрозненными башенками гробниц. Матово сияющие под солнцем городские стены плавным изгибом охватывали купола и черепичные крыши жилищ и общественных зданий, все в знакомом греческом стиле. Главный рынок, богатые дома и храмы сосредотачивались в западной части города, а на восточной его оконечности, вздымаясь на возвышенности, над крышами зданий главенствовало большое, окруженное стенами сооружение.

— Цитадель? — указывая пальцем, спросил Катон.

Балт кивнул.

— Как к ней лучше всего пройти?

— Через восточные ворота. Вон там, видишь?

— Э-э… — Катон напряг глаза. — Ага. Теперь вижу.

Ворота были встроены в стену без единой башни, и вообще их наличие выдавала лишь жидкая вереница утренних посетителей города. Грозным такое укрепление назвать язык не поворачивался. Строения — все больше лачуги — за восточными воротами тянулись низенькие, и было ясно, что это беднейший квартал города. В Катоне тут же взыграло подозрение.

— А ведь улицы там, должно быть, узкие?

— Узкие, — согласился Балт. — Но это самый прямой путь к цитадели, а главные казармы и дворцы все как есть на другом конце города. Если суметь проникнуть через восточные ворота до того, как поднимется тревога, и двигаться быстро, мы сможем пробиться через окружающую линию мятежников и подойти к цитадели.

— Вот-вот, если суметь проникнуть, — подчеркнул Катон. — При атаке колонны мы должны твердо знать, что ворота обороняет наименьшее число стражников. То есть понадобится отвлекающий маневр. Гарнизону цитадели надо будет сделать вылазку.

— Вылазку? — обернулся Макрон. — Ты, должно быть, забыл? Они там в меньшинстве, да к тому же в засаде.

— Я знаю. Но они должны отвлечь внимание неприятеля от ворот, чтоб была хоть какая-то возможность колонне прорваться к цитадели.

— Он прав, центурион Макрон, — князь кивком указал на Катона. — Надо, чтобы гарнизон нам помог.

— В самом деле? — Макрон облизнул губы. — Очень уж все у тебя гладко.

— Неужто солдаты великой Римской империи спасуют перед такой ничтожной заминкой?

— Пасовать никто не собирается, — твердо ответил Макрон. — Только как нам подобраться к воротам, не привлекая к себе внимания? На равнине мы как на ладони, нигде не укрыться. Приближаться надо под покровом темноты.

— Безусловно, центурион. — Князь слегка нахмурился. — Я сейчас именно об этом и хотел сказать. Мы двинемся вдоль гребня и дойдем вон дотуда, — он указал на невысокий отрог, шпорой упирающийся в равнину милях в двух, не больше, от северного изгиба городской стены. — Копыта коней обмотаем тряпьем, а телеги бросим у отрога. Не хватало еще, чтобы нас выдал скрип колеса или оси.

— А как быть с ранеными? — бдительно спросил Катон. — Их мы бросить не можем.

— Они нас очень замедлят. А если кто-нибудь из них вскрикнет от боли? Вы представляете: рисковать всеми из-за какого-то бесполезного калеки?

— Мы берем их с собой, — отрезал Катон. — А уж они позаботятся, как не подвести себя и своих товарищей, когда речь идет о жизни и смерти. Так что криков не будет.

Взгляд Балта переместился на Макрона.

— Такова твоя воля, центурион?

— Да. Все именно так, как сказал Катон.

— Что ж, будь по-вашему. Но если наше приближение раскроют и придется скрываться, то я с моими людьми буду вынужден стоять только за себя.

— Иного, князь, никто и не предполагает.

— Это я к тому, чтобы мы поняли друг друга, римлянин.

— Никто в этом не сомневается, — заключил Макрон и стал от куста отодвигаться к склону. — Пойдемте, пора возвращаться к колонне.

Втроем они оставили город за чертой видимости и спустились к ждущему у скалистого склона воинству. Пехоте разрешено было нарушить ряды, и солдаты теперь отдыхали в той тени, какую только могли отыскать или создать себе сами за счет наброшенных на воткнутые копья плащей. Всадники — как римляне, так и пальмирцы — сидели в тени своих коней, одной рукой держа их за поводья. К гребню колонна подошла рано утром и встала в ожидании, пока трое командиров поднимутся по склону и проведут изучение местности. С их возвращением колонна снова тронулась, держась за гребнем, пока ближе к полудню не достигла той самой шпоры, где опять встала.

— Почему мы все время останавливаемся? — осведомился Макрон.

— А вот почему. — Балт указал на белесую пелену пыли, висящую над колонной. — Нам нельзя выдавать свое присутствие, даже намеком. Сам гребень достаточно высок, чтобы скрывать нас от дозорных на башнях, но едва мы через него переберемся, как им станут видны даже легкие клубы пыли из-под наших ног. Поэтому мы, прежде чем опять двинуться, должны вначале дождаться сумрака.

— Что ж, пусть так, — согласился Макрон. — Сумрак так сумрак.

Вслед за выставлением на гребне караула последовал привал под палящим полуденным солнцем, а когда пылколикий Гелиос сошел с зенита достаточно, Макрон отдал приказ готовиться к ночному маршу на восточные ворота. Все, что можно было нести с собой, сняли с повозок и распределили по легионерам и ауксилиариям. Небольшой запас строительного дерева и копийных древков пошел на сооружение носилок для раненых, а также нескольких штурмовых лестниц. Тем временем Катон распорядился, чтобы всадники обернули копыта коней кусками ткани от своих плащей.

— Нынче ночью они вам не понадобятся, — с натянутой улыбкой сказал он центуриону Аквиле и прочим кавалерийским офицерам. — Если у нас все получится, вас ждет теплый постой в цитадели Пальмиры. Ну а если сорвется, в Аиде плащи нам ни к чему.

Шутка, ясное дело, не из удачных, но офицеры все равно разулыбались. Несмотря на молодость, Катон командовал людьми уже достаточно, чтобы знать ценность прибаутки и эдакой легкой бесшабашности. Оставив Аквилу доводить приказ до исполнения, он возвратился к Макрону. Оставалось организовать кое-что еще, последнее. Надо было доставить весть правителю и его окружению, чтобы они были готовы принять в цитадель небольшую колонну подкрепления. Понятно, что гонцом предстояло отправить кого-то из людей Балта, что вызывало у римских офицеров новый прилив недоверия к своему новоиспеченному союзнику.

— Не нравится мне это, ох не нравится, — не унимался Макрон. — Понятно, он неплохо помог нам с теми лучниками, но подставить этому человеку спину мне все-таки сложно. А как выйдем к тем воротам, так мы и вовсе в его руках. И если он нас предаст, то, как говорится, вот мы и приехали.

— Это так, — кивнул Катон. — Но предавать нас ему резона нет. Ставка на подавление мятежа у него такая же, как и у нас, ничуть не меньше. Меня больше волнует, как бы парфяне не заключили с ним более выгодной сделки, чем Рим. Однако ты прав: нам следует остерегаться.

— Хорошие слова — еще не хорошие дела, Катон. Что, по-твоему, нам следует предпринять?

Молодой префект задумался, и ход собственных мыслей вызвал у него неприязнь. Мало того: вывод, который напрашивался, вызывал оторопь. И вместе с тем был в этой затее некий трепетный привкус опасности. Оказывается, рисковать ему, Катону, даже нравилось, причем чем дальше, тем больше. Дело, видимо, в некоей извращенной грани характера — той, что искрится азартом; причем эта жажда риска так сильна, что готова поразить и рассудок. Мутной волной нахлынуло отвращение и презрение к себе. Ведь если все это так, то он не вправе командовать другими людьми, брать на себя ответственность за их жизни. Лучше, если они будут состоять под кем-то другим — так безопасней. Как ни странно, решение от этого далось куда более легко, даже бесшабашно:

— Если мы не верим Балту, то с тем гонцом надо послать кого-нибудь из наших. Лишний раз подстраховаться, что тот не сбежит и что защитники цитадели будут готовы к нашему приходу.

Макрон какое-то время взвешивал сказанное, а затем повел на Катона печальным, каким-то усталым взором.

— Я знаю, что именно ты собираешься сказать. Знаю уже сейчас, когда ты еще ничего и не произнес. Нет, ты не пойдешь. В тебе нуждаются твои люди. А если совсем уж откровенно, в тебе нуждаюсь я. Этой ночью предстоит бой, и мне будет легче от мысли, что Вторая Иллирийская находится в надежных руках.

Секунду Катон смотрел на своего друга, исполненный горькой нежности к этому грубоватому, насквозь честному человеку, благодаря которому он освоил ремесло солдата, сделался командиром. В сущности Макрон был для него идеалом, истинным воплощением воина; и сами слова о том, что Макрон, это воплощение опытности и доблести, от него, Катона, еще и зависит, звучали выше всяческих похвал и комплиментов. Катону непросто было скрыть свою гордость и польщенность.

— Но ведь есть центурион Парменион. Он может вести людей ничуть не хуже, чем я.

— Нет, — покачал головой Макрон и с лукавинкой добавил: — Он это делает еще лучше. Не хочу перед ним срамиться. Куда как удобней иметь пару в лице тебя.

Оба рассмеялись, а затем Катон продолжил:

— И все-таки идти надо именно мне. Убедиться, что на том конце все готово. В случае предательства лучше потерять меня одного, чем обе когорты.

— Но как я узнаю, что замыслу Балта можно довериться?

— Я об этом думал. Если я благополучно доберусь до цитадели, то на самой высокой башне загорится огонь. Это и будет сигнал к вашему с Балтом броску на ворота. Если же до первого света сигнала не последует, значит, у меня ничего не вышло. Смею ли я рассчитывать на ваше согласие, господин старший префект?

Официозность тона была намеренной. Понятно, что последнее слово исключительно за Макроном, и в случае его отказа любые дальнейшие дискуссии исключены.

Макрон поскреб щетину на щеке.

— Так, ладно. Даешь Пармениону указания и являешься ко мне. Я буду с нашим драгоценным другом князем, и сообща мы решим, что именно передать правителю.

Они перевалили через вершину и спустились с внешней стороны гребня, держась позади каменной шпоры, вытянутой по направлению к Пальмире. Солнце уже село, и в быстро сгущающихся сумерках они молча шли, вглядываясь в затенения. Катон держался за Карпексом, зорко высматривая признаки человеческого жилья и вражеских дозоров. Однако земля по эту сторону города была голой и скудной; лишь редкие обитатели пустыни попадались навстречу. Вот, пронзительно скульнув, шарахнулся в чахлую поросль шакал; лениво чертил в воздухе круги гриф (ничего, потерпите, падальщики; скоро ждет вас обильное пиршество — такое, на котором вам жировать целые дни).

Когда последний проблеск света истаял в небе, они добрались до оконечности шпоры и приостановились, оглядывая помигивающую цепочку светильников на городской стене, а также тускловатое мерцание в окнах и на плоских крышах жилищ в черте города. Неясным созвездием горело у ворот несколько костров — там, где расположились на ночлег странники и купцы, которым нет дела до политических распрей внутри Пальмиры; был бы лишь доход от торговли. Каменная громада цитадели грозно возвышалась над восточной оконечностью города.

— Куда теперь? — тронул своего спутника за плечо Катон.

Карпекс указал на мелкую канавку, змеящуюся через пространство равнины от холмов к городу. Несколько дней в году проливные дожди превращали этот, а также несколько других арыков в бурные ручьи, питающие собой оазис. Сейчас, впрочем, канавка была совершенно суха и удобно скрадывала приближение.

— Держитесь за мной, хозяин. Если на пути кто-нибудь встретится — ни слова, хорошо?

— Знаю. Идем.

Мелко семеня, закраиной узкой канавки они спустились на ее дно, гладкое и сухое, по которому двинулись быстро и почти бесшумно, повторяя его извилистый путь. Один раз Катону показалось, что он слышит голоса; он остановил Карпекса, пока не убедился, что никого там нет, и тогда они снова осторожно продолжили движение. После того как за спиной остались примерно три мили,[16] на протяжении которых арык постепенно сужался, канавка иссякла, и они опять вышли на равнину, теперь не более чем в полумиле от города. Впереди пальмовая роща обозначала место, где приток воды с холмов заканчивается; здесь Карпекс поманил Катона в густую тень высоких тонких стволов, изгибающихся под кронами своих саблевидных листьев. Листья ерошил слабый ветерок, под шорох которого оба лазутчика забрались в рощицу и осторожно пробирались меж шершавых стволов на ту ее сторону.

Внезапно Карпекс присел и жестом велел Катону сделать то же самое. Когда префект попробовал придвинуться сбоку, его спутник, обернувшись, гневно сверкнул в темноте глазами и поднес палец к губам. Не более чем в тридцати шагах, там, где пальмы помельче и пореже, на земле безошибочно угадывались силуэты коленопреклоненных верблюдов. Невдалеке от них темной кучкой сидели люди и при свете звезд приглушенно переговаривались на арамейском.

— Повстанцы? — шепнул Катон.

Карпекс качнул головой:

— Купцы. — С минуту он, накренив голову, прислушивался, затем сообщил: — Сетуют, что восстание затрудняет их торговлю.

— Мне б их заботы, — чуть хмыкнул Катон. — Что сейчас делаем? Надо бы их как-то обогнуть.

— Сейчас. Сюда. — Карпекс низко пригнулся и вприсядку тронулся вдоль кромки деревьев, сноровисто избегая сухих палых листьев. По дороге он обернулся к Катону и прошептал: — Осторожней, римлянин. Здесь могут быть скорпионы и змеи, ночью они выползают на охоту.

— Змеи?

— Да, гадюки. Живей, живей…

Катон полез следом, стараясь не содрогаться от мысли, что на тропе может подкарауливать какая-нибудь гадкая ядовитая тварь. При этом он сторожко поглядывал на верблюдов и их хозяев, что сидели чуть в сторонке. Был момент, когда Катон тревожно замер: один верблюд повернулся к нему и фыркнул, намолачивая челюстями. Впрочем, вскоре животное утратило интерес и отвернулось, мирно нажевывая свою жвачку. Отдалившись от торговцев на безопасное расстояние, они выпрямились и продолжили путь к городу. Слева ветвилась дорога на восток, в сторону Парфии, и Карпекс двинулся к ней.

— Стой, зачем? — Катон ухватил его за руку. — Нас же там увидят.

— Понятно, что увидят. Отсюда в Пальмиру идет кто угодно. А вот если увидят, что мы держим путь от холмов на севере, это может вызвать подозрение. Доверьтесь мне, хозяин.

Катон с глубоким вздохом кивнул:

— А что мне еще остается.

— Вот именно. А теперь прошу: ни слова больше.

Выйдя к дороге, лазутчики повернули по ней в сторону города. Довольно скоро навстречу им попался длинный караван, шествующий под благодатной сенью ночной прохлады, этим неоспоримым преимуществом любого путешествия. Карпекс, не сбавляя шага, радушно обменялся несколькими фразами кое с кем из погонщиков, а когда караван миновал, повернулся к Катону:

— Похоже, купцы вывозят из города все более-менее ценное. Многие из знатнейших семей Пальмиру уже покинули. Всех тревожит слух, что быть большой беде, большой войне. Быть может, хозяин, они уже прослышали, что ваш наместник Лонгин ведет сюда свое войско?

Катон кивнул. Если дело дойдет до сражения или осады, более всего пострадают жители Пальмиры. Немудрено, что они спешат уехать из города, покуда не уляжется противостояние. И как всегда, выдерживать кровавую бурю, грозящую здесь разразиться, обречены прежде всего бедняки, которым некуда податься и у кого нет средств ни противостоять, ни выстоять перед напастью.

На подходе к восточным воротам стало заметно, что все еще есть смельчаки, которые как ни в чем не бывало спят на земле по обе стороны дороги. Несмотря на восстание, кое-кто из горожан по-прежнему отваживался входить и выходить из города — из заботы о своем мелком хозяйстве или просто убедиться, что ничего не случилось с их козами на выпасе. Сами ворота оставались открыты, но их караулили тяжеловооруженные стражники с круглыми щитами и копьями, ограничивающие проход в ночные часы. В колеблющемся свете воткнутых в скобы факелов и жаровен по бокам от ворот различалось, что поверх свободных одежд и шальвар на стражниках поблескивают чешуйчатые панцири, а на головы надеты конусовидные шлемы. Путь в город стражники преграждали решительно всем.

— Что теперь? — спросил вполголоса Катон.

— Делайте, как я говорю, хозяин. Хорошо?

Катон кивнул.

— Следуйте за мной и не произносите ни слова. Когда подойдем к воротам, я скажу, кто я такой. Вероятно, они меня и без того опознают. Я скажу им, что вы еще один раб, сбежавший вместе со мной из свиты князя Балта. Я скажу, что стан моего хозяина разбит невдалеке к востоку. Скажу, что его точное местонахождение я выдам лишь после того, как получу награду за сведения, которые у меня припасены для князя Артакса. Они нас запустят и поведут через ворота на встречу с принцем. Дорога будет лежать через городские трущобы. Улицы там узкие и извилистые. По моему слову мы бежим — я впереди, вы за мной. Погоню мы легко стряхнем и затеряемся среди проулков, но только вы, хозяин, не должны терять меня из виду, иначе вы заблудитесь и непременно попадетесь им в руки.

— И это вся твоя придумка? — отчаянно прошептал Катон. — А если она не сработает?

— А у вас есть что-нибудь получше? — застроптивился Карпекс.

— Нам нужно сейчас же уносить отсюда ноги и придумать что-нибудь толковое! — кипел Катон. Но было уже поздно. Времени на что-либо иное попросту не оставалось. — Что, если они вместо того, чтобы запустить нас в город, возьмут и за кем-нибудь пошлют? Что тогда?

— Тогда? — в глазах у Карпекса мелькнула растерянность. — Тогда нас, хозяин, безусловно раскроют и казнят.

Катон лишь покачал головой на столь опрометчивую уловку своего попутчика, в глухом отчаянии от того, что путь назад уже отрезан. Они находились уже так близко от стражников, что их выхватывал изменчивый свет факелов, и повернуть назад значило тотчас навлечь на себя подозрение. Катону оставалось лишь перевести дыхание в надежде, что головной убор хотя бы скроет в потемках его римские черты.

Карпекс ускорил шаг и, нервно глянув через плечо, заспешил к восточному входу, а следом за ним Катон. Разумеется, их тут же завидел кое-кто из стражников; наклонив копья, острия они уставили в идущие навстречу фигуры. Тишину расколол резкий окрик, и рядом встали остальные стражники, держа наготове оружие перед застывшими у ворот непрошеными гостями. Один из повстанцев шагнул вперед, строго крича. Карпекс, воздев руки, пал на колени и что-то понес испуганной скороговоркой. Катон у него за спиной тоже опустился на колени и склонил голову, полагая, что это поза покорного раба. Какое-то время между Карпексом и стражником шел обмен фразами, причем тон последнего с враждебного сменился на удивленный, а затем и на взволнованный; он жестом указал Карпексу встать и следовать за ним. Катон тоже поднялся на ноги и держался за рабом максимально близко, в то время как их обоих беспрепятственно пропустили мимо других стражников в проем ворот.

Внутри свет стенных факелов выхватывал древнюю улочку в парше отбросов, петляющую меж неказистых грязных построек. После нескольких дней в пустыне несносное городское зловоние шибало в нос так, что приходилось невольно задерживать дыхание. Старший стражник зажег небольшой факел и спешным шагом повел гостей вверх по улице. Карпекс с Катоном шли за ним, а замыкали шествие еще двое копьеносцев в чешуйчатых панцирях и шлемах. Главная уловка сейчас состояла в том, чтобы оторваться достаточно быстро, избегнув при этом тычка, а то и броска копья, если только стражникам хватит бдительности вовремя отреагировать на такой выпад со стороны беглецов. Улочка огибала общественный колодец, после чего плавно поднималась в ту сторону, где, судя по всему, должна была находиться цитадель. Все это время Катон неотрывно следил за Карпексом в ежесекундной готовности рвануться с места. Шагов через двадцать слева открылся узкий проулок, куда по приближении как бы невзначай сместился Карпекс. Поравнявшись с проулком, он запнулся и с криком боли упал на четвереньки. Передний стражник на это обернулся и, хмуро что-то бросив задним, продолжил идти вперед. Один из замыкающих прошел мимо раба и приостановился в нескольких шагах приглядеть за Катоном. Второй потянулся и грубо взволок Карпекса на ноги. Тот вдруг вскочил и с неожиданной резкостью швырнул стражу в лицо ком грязи вперемешку со щебнем, заставив того с удивленным вдохом инстинктивно отпрянуть.

— Бежим! — крикнул Карпекс на греческом и скакнул в проулок, а следом за ним и Катон.

Стоило им вырваться за кружок факельного света, как мир канул в плотных потемках. Проулок был узкий, не пройти и двоим, а вонь гнилых отбросов, дерьма и пота — такой несусветной, что даже мчась что есть мочи мимо зевов дверных проемов и бельмастых окон, им приходилось частично задерживать дыхание. Сзади выкрикивал приказания начальник стражи, и вот уже сзади прерывисто замерцал свет: стражники устремились в проулок.

— Не отставай! — прошипел Карпекс, и они понеслись, держась середины проулка, в рискованной надежде не удариться о какой-нибудь выступ или препятствие, торчащие здесь отовсюду с обеих сторон. Сзади тяжело стучали башмаки стражи, настигающей добычу.

Вот Карпекс поскользнулся и потерял равновесие, но устоял, а налетевший сзади Катон чуть снова не сшиб его с ног.

— Они настигают, — процедил он, — надо что-то делать.

— Бежим, бежим! — выдохнул Карпекс. — Мы от них оторвемся. Доверьтесь мне!

Но было уже ясно, что попытка оторваться от преследования грозит неудачей: слишком много в проулке препятствий. Рано или поздно они на бегу споткнутся, грянутся плашмя, и тут их сграбастают. Впереди смутно наметилась перемена в тенях: проулок резко уходил влево. Пока туда сворачивал Карпекс, Катон лихорадочно прикидывал, что можно сделать — иначе они обречены, а вместе с ними и люди в обеих когортах. Он ухватил Карпекса за руку: «Жди здесь!» — и указал на середину проулка, в нескольких шагах от угла. Затем, откинув полы одежды, выхватил меч и распластался в ближайшей стенной нише. Набат сердца был таким гулким, что близящийся стук башмаков Катон различал не без труда. Он сознавал, что шанс наброситься на преследователей у него всего один. Бить надо жестко и быстро, именно так, как действовал бы в данных обстоятельствах Макрон. Он сделал глубокий, всей грудью, вдох: красноватый свет факела трепетно осветил ближний поворот.

Вот он вырвался из-за угла, где в нишу вдавился Катон, и мгновенно озарил проулок. Начальник стражи тут же увидел Карпекса и, победно взревев, устремился к нему. Спустя секунду появился второй стражник, как раз в тот момент, когда первый миновал Катона. С грозным криком римлянин выпрыгнул, уставив поднятый меч преследователю в лицо. Не тратя время, он выкинул руку вперед, норовя попасть стражнику в щеку, под левый глаз. Клинок легко прошил плоть, сокрушил кость и вонзился глубоко в череп. Свирепым рывком Катон выдернул меч, сопроводив движение дикарским воплем. Старший стражник наполовину обернулся, застыв в свете факела с изумленным и испуганным лицом. Тут острие меча вонзилось ему между кольчугой и закраиной шлема. Удар наискось был настолько мощным, что через шею и ключицу достал до позвоночника. Ноги у стражника подкосились, и он с озадаченным лицом рухнул на колени и кулем завалился набок.

Глухой стук заставил Катона оглянуться; в эту секунду он как раз выдергивал меч. Первый из пораженных им преследователей только что упал и еще конвульсивно дергал ногами, когда на угол прибежал еще один, третий. Он уже собирался ринуться за угол, но вид двоих сраженных товарищей и пригнувшегося над ними, готового к прыжку Катона с окровавленным клинком подействовал так, что он попятился и, скрывшись обратно за угол, припустил во всю прыть, оглашая улицы заполошными криками. Упиваться этой мелкой победой не было ни времени, ни смысла; Катон проворно отер меч о полу одежды и подозвал к себе Карпекса:

— Быстро. Скидывай свое тряпье и полезай в одежду вот этого, старшего.

— А? — слегка ошарашенно переспросил Карпекс в пригасшем свете факела, шипящего на кучке отбросов.

— Одежду, говорю, натягивай! — резко скомандовал Катон, срывая с себя долгополый халат и нагибаясь над телом стражника. Отстегнув застежку, он снял с его головы шлем, подкладку и отстегнул пояс с мечом. Карпекс под его взглядом опустился на колено и после неохотной паузы стал проделывать то же самое с начальником стражи.

На стражнике была громоздкая кольчуга, стянуть которую с груди, плеч и головы было не так-то просто; Катон сдергивал ее яростными рывками. Наконец это удалось, и он продел в ее проймы голову и руки; дальше кольчуга соскользнула под своим недюжинным весом сама и облекла тело. Прежде чем надеть и застегнуть под подбородком конусовидный шлем, он нахлобучил на голову подкладку. Карпекс все еще возился со своей кольчугой; пришлось ему помогать. Затем Катон подхватил факел и сунул его своему спутнику и, наконец, нагнувшись, поднял копье стражника.

— Ну вот. Так нам хотя бы не грозит избыток нежелательного внимания. А теперь, Карпекс, веди в то подземелье.

Раб повернулся и затрусил по проулку; Катон за ним, почти вплотную, чтобы видеть высвеченное факелом пространство впереди. Карпекс, несмотря на сумрак ночи, уверенно вел его по лабиринту приглушенных улочек. Местные жители на пути не попадались ни разу — видимо, таились у себя за запертыми дверями, молясь, чтобы бунтовщики их не тронули. Вот лазутчики ступили в проход пошире, который вывел их на рыночную площадь с голыми торговыми рядами. Где-то из темноты послышалось ворчливое бормотанье, и обернувшись на звук, Катон с Карпексом успели заметить невдалеке фигуру, которая тут же исчезла, прошелестев в ночи быстрыми шагами.

— Наверное, кто-то из нищих, — предположил вполголоса Карпекс. — Они частенько ночуют на базарах. Нам сюда, хозяин. — Он указал на каменное строение с низкой сводчатой дверью, как раз посредине площади.

— Что это?

— Один из входов в канализацию города. Иногда им пользуются землеустроители, а так он почти всегда заперт. — Раб улыбнулся. — По крайней мере, так они полагают.

— Заперт? — с глухим отчаянием переспросил Катон, пока они приближались к тяжелой клепаной двери, плотно вделанной в каменную арку. — Как же нам быть?

— А вот смотрите, — усмехнулся Карпекс, изучая взглядом железную скобу, под которой засов надежно уходил в каменную кладку. Вынутым кинжалом раб кое-где зачистил зазоры меж камней и беспрепятственно вставил лезвие туда, где должен находиться скрепляющий раствор. Воткнутый кинжал он некоторое время с усилием покачивал туда-сюда, пока квадратный кусок камня не начал понемногу выпрастываться наружу. Как только появилась возможность ухватить камень за края, Карпекс вынул его и аккуратно опустил на землю. Засов теперь обнажался полностью, и можно было открыть запертую дверь. Дно двери скрежетнуло о плитняк; протяжно, как спросонья, застонали железные петли. Лазутчики, поморщась, пришипились, но погодя довели дело до конца и проскользнули в образовавшуюся брешь.

— Как ты узнал насчет двери? — полюбопытствовал Катон уже внутри.

— Это я так устроил, чтобы мы с князем могли без постороннего ведома проникать и изникать из этих ходов. Если к тому камню не приглядываться специально вблизи, то и не узнаешь, что его можно выдвигать. Идемте.

Карпекс нырнул под низкий свод, освещая перед собой дорогу факелом. Внутри находилась небольшая каменная площадка, откуда вниз к ходу вело несколько щербатых ступеней.

— Хозяин, дверь лучше прикрыть.

Катон, стараясь, чтобы петли ныли как можно тише и плавней, вставил дверь обратно в арку.

— Ну вот, — кивнул он Карпексу. — Теперь можно идти.

Верхние ступени были сухи, но несколько нижних покрывал осклизлый налет, и под низкий свод туннеля Катон ступил не без опаски. Дыхание перехватывало от вони нечистот; чахлый огонек факела и тот, казалось, задыхается. В его мигающем неверном свете подземный ход тянулся в обе стороны насколько хватает глаз. Ступени исчезали в неспешном и каком-то вязком течении тухлой воды, в которую после некоторого колебания первым ступил Карпекс; она доходила ему до середины голеней. Раб тронулся по зловонному течению направо; Катон следом. В жирно смердящем воздухе Катон поминутно сглатывал, мучительно перебарывая тошноту.

— А идти долго?

— Несколько сот шагов, хозяин, — и мы уже под цитаделью.

Они прошли не больше полусотни, когда сзади в глухом ватном воздухе ржаво визгнули петли, заставив их обоих приостановиться и вслушаться. Сырым эхом донесся до слуха гул голосов, а чуть погодя там, где сзади шли наверх ступени, красновато очертился арочный свод.

— Шакал он, этот твой нищий, — процедил Катон. — Должно быть, кого-то привел. Да быстро как… А тот недобиток, верно, поднял на ноги весь город.

— Что будем делать?

— Ты в темноте путь отсюда найти сможешь?

— Нет.

— Тогда вперед, и без задержки!

Они двинулись спешным шагом, шлепая по гнилостному ручью в переливчатой огнистой ряби факельного света. Вот сзади донесся окрик, резкий и властный в спертом пространстве коридора, а ему вторила гулкая возня нескольких человек, идущих по следу двоих.

— Далеко еще? — нетерпеливо выдохнул Катон.

— Недалеко. Сейчас вот прямо, а там ответвление направо.

Катон пригляделся к стене хода; на пределе рыжеватого отсвета факела зиял черный зев ответвления.

— Вижу!

Они с удвоенной силой зашлепали к тому месту и свернули в ответвление.

— Теперь куда?

— Еще немного идем, затем ход изгибается и мы попадаем в лаз, который как раз ведет к старым конюшням цитадели.

— Ясно.

Катон следовал за спешащим рабом по пятам. На секунду преследователи исчезли из виду, и даже звук их поступи приутих: Катон с Карпексом попали в новый отросток хода. Но вот уже и сюда проник набирающий силу отсвет их факелов, а чуть погодя мятежники свернули и в боковой проход. Но впереди, как и сказал Карпекс, уже маячил тот самый изгиб. Когда они, плеща, зашли за поворот, преследователи опять пропали из виду.

— Вон там! — пальцем указал Карпекс. — Гляньте!

Небольшое ответвление выводило в главное русло канализации, размером в половину коридора, которым они до этого брели. Когда добрались, Катон заглянул внутрь и увидел, что каменный лаз плавно загибается вверх.

— И куда он идет?

— Этот — прямо в казармы, хозяин. Упирается в самую решетку.

— Ага. — Катон взял у Карпекса факел и подтолкнул раба к лазу: — Сначала ты. Лезь со всей быстротой. Но если заслышишь мятежников, сиди как мышь.

Карпекс с кивком поднырнул под низкую закраину и полез по лазу вверх.

Катон локтевым взмахом швырнул факел по коридору как можно дальше. Тот огненным веером фыркнул по темному воздуху, чиркнул в граде искр о стенку и, шипя, упал в смрадную воду, где и загинул, а вокруг воцарилась чернильная непроницаемая тьма. Катон на ощупь определил вход в лаз и согнулся, пробуя втиснуться. О том, чтобы находиться здесь в полный рост или хотя бы на корточках, не было и речи — на четвереньках, и то хорошо. Правда, и воды в этом покатом желобе было всего ничего, но была она особо поганая, в сгустках слизи и комках какого-то мусора. Слышно было, как впереди, пыхтя, карабкается Карпекс. Дыхание вырывалось натужными спазмами, немилосердно мешала своей тяжестью кольчуга. Силы от этого быстро шли на спад. Они осилили примерно тридцать локтей, когда до слуха донесся глухой шум погони.

— Карпекс! — шикнул Катон вверх со всей допустимой громкостью. — Чш-ш!

В лазе мгновенно стихло — наружу прорывалось лишь дыхание; между тем было слышно, как преследователи поравнялись с закраиной лаза. Вот ее озарил секундный отсвет, а затем погоня прошла мимо. Катон еще немного подождал, после чего шепотом скомандовал:

— Давай.

В кромешной тьме они полезли дальше — и тут Катон заслышал, что преследователи возвращаются. Вот зыкнул голос, и по лазу зашебуршало: кто-то торопливо карабкался вверх. Хорониться было уже бессмысленно, и Катон в голос крикнул:

— Они лезут сюда! Шевелись!

Они как могли заспешили на четвереньках, не обращая внимания на гадкую слизь и отходы. Преследователи, светя себе факелами, продвигались быстрее; их сопение и выкрики в узкой горловине доносились снизу с такой четкостью, будто они уже в самом деле дышали в шею. Но это и подгоняло. Стал понемногу различаться рельеф стен — значит, мятежники в самом деле близились; если настигнут до верховины лаза, то дело худо: развернуться для отпора нет никакой возможности. При Катоне был только короткий меч, а среди преследователей наверняка отыщется хотя бы одно копье. Им ничего не стоит просто ткнуть им снизу: увернуться-то все равно некуда.

Лаз постепенно выравнивался; более того, где-то впереди вроде как слышались голоса.

— Уже вот-вот! — ободрил сверху Карпекс.

Катон не без труда оглянулся; сзади, в каком-то десятке шагов, с факелом угрожающе карабкался первый из преследователей. Голоса впереди становились все слышней; вот уж и клин зыбкого света пролег откуда-то сверху. Карпекс, наддав, проворно одолел остаток расстояния, где горловина расширялась, и, вытянув руки, ухватился за прутья железной решетки. Та не шелохнулась. Подоспевший Катон тоже схватился, жестоко оцарапав при этом руку о сломанный прут. Вдвоем они отчаянно ее трясли. Усилия оправдались: сверху зыбучей струйкой посыпалась известковая крошка, и решетка, скрежетнув, с гулким звоном грохнулась на плиты пола. Карпекс ловко толкнулся и, уцепившись за край, подтянулся и перевалился за закраину лаза. Катон глянул вниз: ближайший мятежник был уже совсем рядом. Бросив факел, он с оскаленным лицом силился вынуть меч — хорошо еще, что ему мешала теснота.

В эту секунду помещение наверху заполонил гвалт удивленных голосов; слышно было, как издал вопль Карпекс. Тем не менее Катон, невзирая на опасность, метнулся вверх, чтобы избегнуть неминуемой гибели от рук своего преследователя. С кряхтением неимоверного усилия он подтянулся и выпростался из теснины лаза. Римлянин вылез уже наполовину, когда его взгляд ухватил простертого на каменном полу Карпекса — бесчувственного, с тупым удивлением в глазах и кровавой ссадиной на голове. А вокруг с яростными криками смыкались люди в синих туниках — по виду эллины, некоторые из них с оружием. Один, с уже вынутым мечом-фалькатой,[17] подскочил и замахнулся.

— Стой! — провопил Катон на латыни, рукой прикрываясь от взмаха серповидного клинка. — Остановись! Я римлянин!

Как только угас последний отсвет дня, Макрон с князем Балтом повели колонну на город, хотя и не таким прямым путем, каким шли Катон и Карпекс. Всадники — и римляне и пальмирцы — шли пешими, коней с обмотанными тряпьем копытами ведя в поводу. Пехоте было приказано всю поклажу оставить в пещере у подножия холма и двигаться не в ногу; при себе только оружие и доспехи. Любое не пригнанное снаряжение приторочить так, чтобы оно на ходу не издавало звуков; в строю ни в коем случае не разговаривать. Шагающие рядом со своими людьми центурионы и оптионы чутко следили, чтобы приказ неукоснительно соблюдался; за малейшее нарушение порка.

За мерным шествием колонны Макрон наблюдал со скрытой гордостью. Еще бы, ведь столь многое сделано: осталась позади пустыня, причем с трупами поверженных врагов; впереди как на ладони конечная цель. Однако если только Катону не удалось пробраться к гарнизону цитадели и выбить из него согласие на отвлекающую вылазку, то цель, можно сказать, как была, так и осталась, в сущности, на том же месте. Подобно линии горизонта. А при мысли о Катоне Макрона и вовсе охватывало сожаление, что он вот так запросто согласился отпустить своего юного друга с рабом Балта. С этим заданием вполне мог справиться и еще кто-нибудь из офицеров, а Катон был нужен своим людям здесь, в когорте. Сказать по правде, был он нужен и самому Макрону. В обстоятельствах, как никогда требующих быстрой сметки, прозорливости и своевременного принятия решений, Катон был для него незаменим. Жаль, что он осознал это слегка запоздало. В прямом, открытом противостоянии врагу Макрону не было равных, и мало кто из других офицеров мог сравниться с ним в силе, напористости и отваге. В предвкушении желанной битвы он ловил себя на мысли, что нет упоения большего, чем чувствовать в жилах разлив этой огненной неги. В отличие, кстати, от Катона, который битву считал лишь необходимым средством для достижения конечной цели.

Или, по крайней мере, он так считал раньше, размышлял Макрон с тревогой. Нынче же, когда Катон настойчиво добивался разрешения сопровождать в Пальмиру того раба — до безрассудства опасное предприятие, на которое мог вызваться разве что отчаянный сорвиголова, — глаза юноши впервые блистали жадным, взволнованным, поистине охотничьим азартом. И вот теперь Макрону приходилось переживать за безопасность своего друга. Не потому даже, что тот уходил в самое пекло, в самое гнездилище подвластного врагу города, а потому, что Макрон не был до конца уверен в истинно бойцовской сущности Катона. Уж слишком много в его друге от мыслителя. Все это вычурное философствование, чтение ученых манускриптов, в которых одна заумь, а практической пользы ни на грош; да что там пользы — хотя бы развлечения (то ли дело комедии — читая их, хоть развеяться можно).

С той поры как Катон несколько лет назад обучил Макрона грамоте, тот пускал свое новое благоприобретение в основном на рутинные нужды военной бюрократии. С недавних же пор (спасибо мирному и приятному назначению в Антиохию) Макрон начал почитывать и в свое удовольствие. Латинские переводы Сократа и Аристотеля, которые ему подсовывал из местной библиотеки Катон, он втихомолку откладывал в сторону, предпочитая им комедии или чего посочней (до нынешнего осложнения с Парфией, что вылилось в этот нежданный поход на Пальмиру, Макрон как раз приступил к комедиям Плавта).

Макрон рывком возвратился к действительности: навстречу из-за вытянутой в равнину каменной шпоры спешил разведчик. На бегу он вскинул руку, стопоря ход колонны. В темноте та остановилась не сразу, а громоздко и постепенно, с налезанием задних на впередиидущих. Разведчик из кавалерии Второй Иллирийской, отсалютовав, начал было докладывать, но Макрон его прервал:

— Говори на греческом, — он кивнул на князя Балта, — чтобы было понятно нам обоим.

— Слушаю, господин префект.

Солдаты вспомогательных подразделений, размещенных на востоке империи, изъяснялись в первую очередь на греческом, а уже потом на латыни, и то в пределах служебной надобности.

— Вон в той стороне мы набрели на вражеский отряд, господин префект, — разведчик указал рукой. — Не больше чем в полумиле от кончика шпоры. Вон там, где пучок пальм.

— Отряд, говоришь? И большой?

— Десятка два мечей, не больше, господин префект.

— В каком направлении он следовал?

— Он, смею сказать, особо никуда не следовал. Все по большей части спали, а двое стояли на карауле.

— Аид их поглоти, — буркнул Макрон. Мятежники устроились ночевать как раз на пути колонны.

— Их можно обогнуть, — высказал мысль Балт. — Как выходим из-за шпоры, с полмили идем прямо, а там пробуем в обход.

Макрон покачал головой.

— На это уйдет слишком много времени. К городу надо подойти до света. Кроме того, — он повернулся к плоской равнине за оконечностью шпоры, — огибать их придется с запасом, чтобы они точно нас не увидели. Ведь стоит им нас заметить, они сразу же пошлют кого-нибудь предупредить своих в Пальмире. А если и проворонят, то нам все равно придется сделать изрядный крюк, прежде чем снова повернуть на восточные ворота. К тому же там, на равнине, наверняка расположились ночлегом какие-нибудь пастухи, купцы или паломники. Любой из них может поднять тревогу.

— Справедливо сказано, центурион. Что же ты предлагаешь делать?

Макрон подумал.

— Идти лучше напрямую. Так и быстрей, и безопасней — при условии, что мы вначале истребим тот отряд.

— Истребим отряд? — похоже, удивился князь.

— Именно. Причем быстро. Можно застичь их врасплох и перебить прежде, чем они успеют отправить кого-нибудь в город с тревожной вестью. Вот здесь-то, между прочим, и сгодятся твои рубаки.

— Что ты имеешь в виду?

— Они обходят ту стоянку с обеих сторон. Изготовившись, могут сесть на коней и с налета перебить мятежников подчистую, пока те даже не забрались в седла. Из клещей не упустить никого — это крайне важно.

— Не беспокойся, римлянин. Ставки мне известны. — Балт помолчал, затем продолжил: — А что, если кто-то все же ускользнет и поднимет тревогу? Что тогда?

— Тогда надо будет решать. Или отходить обратно к холмам и ждать еще одной возможности войти в город — хотя, откровенно говоря, она вряд ли представится: мятежники будут уже упреждены о нашем присутствии близ Пальмиры. Более того, они поставят себе задачу выискать нас и уничтожить. Или же, — Макрон пристально, со значением посмотрел князю в глаза, — мы продолжаем натиск и вонзаемся в мятежников до того, как они изготовятся для серьезного отпора. Понятно, что если они все-таки удержат ворота, все наши усилия пойдут насмарку. В общем, таков примерный расклад, если кто-нибудь из отряда ускользнет из сетей. Ну а ты бы как поступил?

Сам Макрон с решением уже определился, но ему хотелось испытать Балта: станет ли сын правителя Пальмиры биться или побежит?

Балт ответил без колебаний:

— Если кто-нибудь все же уйдет на Пальмиру, я считаю, следует выдвигаться со всей возможной быстротой. А поскольку войском до прихода в цитадель командую я, — он хлопнул себя по груди, — то так мы и поступим.

— Вот это слова истинного воина, — улыбнулся Макрон. — В таком случае, думаю, тебе не мешает распорядиться насчет броска на тот отряд.

Балт молча кивнул и зашагал через пустыню к своему воинству, темной цепью растянувшемуся невдалеке от римской колонны. Макрон, проводив князя взглядом, возвратился во главу колонны, где отделил от своей когорты передовую центурию под началом центуриона Горация и отправил ее вслед за разведчиком вперед, в сторону вражеской стоянки, со строгим приказом двигаться бесшумно. Было видно, как слева из-за шпоры в пустыню скрытно вышла цепь пальмирских всадников, брать мятежников в клещи. Справа неровный гребень шпоры плавно сходил в равнину, заканчиваясь нагромождением валунов. А там, в отдалении, под щедрой россыпью звезд смутно различались перистые контуры пальмовой рощи.

— Римлянин? — спросил воин по-гречески, приопуская изогнутый меч-фалькату. — Что римлянин позабыл у нас в клоаке? Кто-нибудь может мне это объяснить?

— Вытащи меня отсюда! — властно бросил Катон, слыша сзади возню и тяжелое сопение преследователей.

Воин слегка замешкался, невольно преграждая путь своим наседающим сзади товарищам. Затем он сунул меч в ножны и, схватив Катона за руку, выдернул его через закраину лаза в похожую на каземат казарму. При этом он по-прежнему с сомнением на него поглядывал.

— Ну а этот, что ли, тоже римлянин? — указал он на Карпекса, ничком лежащего в желобе водостока, что опоясывал помещение. — Что-то мне не верится.

— Я потом все объясню. — Катон ткнул пальцем на дыру лаза: — Там внизу мятежники!

— Он тебе зубы заговаривает, Архелай, — фыркнул кто-то. — Оба они шпионы — и тот и этот. Дай-ка ему, чтоб заткнулся.

Воин, что повалил Карпекса и вытащил из канализации Катона, взялся было за меч, но остановился и заглянул в лаз. Катон, обернувшись, увидел там отсвет факела, а затем в поле зрения мелькнул наконечник копья.

— А ведь он прав, там кто-то есть! К оружию!

В секунду казарма пришла в неистовое движение; те, кто еще не был вооружен, ринулись к своим лежакам за оружием. Между тем копье вынырнуло из лаза, а за закраину схватилась рука; следом над полом показалась голова в шлеме. Архелай одним скачком подлетел и рубанул фалькатой. Лезвие, тускло звякнув, с хрустом вмялось в шлем и в череп повыше лба. Вспученные глаза потускнели, а лицо окатилось кровью. Архелай, уткнув ногу повстанцу в плечо, выдернул клинок, и бесчувственное тело вместе с копьем рухнуло обратно в горловину лаза. Снизу донеслись разъяренные крики, но уподобиться участи своего товарища из преследователей, похоже, никто не хотел.

— Что это? — требовательно спросил Катон, указывая на котел, что висел над железной печью в углу, отведенном, судя по всему, под солдатскую кухню. Над котлом вились облачка пара. — А ну тащите его сюда: пустим в дело!

— Еще чего! — воспротивился один из воинов. — Это ж наша похлебка, почти готова!

На это Катон, вставший уже в полный рост, скомандовал:

— Ты и ты, тащите котел сюда, живо!

Двое воинов вопросительно повернулись к Архелаю, который махнул им кровавым клинком:

— Не до еды! Действуйте!

Двое поспешили к котлу, обмотали железные ручки тряпьем, подняли его с печи и, постанывая от напряжения, засеменили со своей тяжелой ношей к лазу. Когда один из греческих наемников попытался заглянуть в горловину, оттуда ему в лицо мелькнул наконечник копья — не успей он увернуться, не миновать бы ему увечья. Подобравшись к горловине, греки тяжело поставили котел и, прихватив его край тряпками, напряглись, накреняя увесистую посудину набок. Сверху густой струей полилось буроватое варево, шлепнулось несколько кусков мяса. Снизу пронзительно завизжали (ни дать ни взять как ошпаренные), а отсвет факела погас. Вместе с воплями боли и ярости кверху всплыл клуб пара. После этого стало слышно, как повстанцы спешно шуршат по лазу вниз, пока на них сверху не опрокинулось что-нибудь еще.

Архелай заливисто расхохотался:

— Вот мы их и сварили, до готовности! А теперь ставим решетку назад. Кротон, ты будешь ее сторожить. — Грек перевел взгляд на Карпекса, который, приподнявшись на локте, тяжело тряс головой. — Не обессудь, приятель, но если будешь вот так без предупреждения высовываться всякий раз из клоак, рано или поздно не сносить тебе головы. Так что вини себя сам.

Карпекс с тихим стоном поднял зашибленную голову.

Архелай, заметив у него на лбу выжженное клеймо, обратился к Катону:

— Это твой раб, римлянин?

— Нет. Он принадлежит князю Балту. Князь велел ему сопровождать меня в цитадель. У нас послание к правителю. Мне надо срочно с ним встретиться.

— Не так споро, приятель, — воздел руку Архелай. — Вначале скажи мне, кто ты и что вообще все это значит.

Катон сдержал в себе порыв наорать на этого любопытного и затребовать срочной встречи с правителем. Чтобы как-то себя унять, он сделал глубокий вдох.

— Я префект Второй Иллирийской когорты. Это часть противоосадной колонны, которую послал сюда проконсул Сирии. Сама колонна стоит сейчас у стен города и ждет сигнала, чтобы через восточные ворота прорваться к цитадели. Все, я сказал тебе достаточно. А теперь мне нужно видеть твоего правителя.

Наемник-грек сузил глаза.

— Ай да история… При обычных обстоятельствах я бы не поверил ни единому твоему слову. Но уже сама необычность твоего появления свидетельствует в твою пользу. Мы, кстати, только что из караула. Появись ты здесь хоть чуточку раньше, помочь тебе было бы некому. — Архелай повернулся к лазу. — Теперь ты, похоже, указал мятежникам ход в цитадель… Ну да ладно, это можно исправить достаточно просто. А ну-ка! — Он поманил одного из своих людей. — Возьмешь себе подручных и закидаешь хорошенько этот ход каким-нибудь мусором. Заполните его до отказа, а решетку придавите затем чем-нибудь тяжелым. Ну а ты, римлянин, ступай-ка за мной.

Карпексу Архелай помог подняться на ноги, брезгливо морща при этом нос.

— И давайте-ка избавьтесь для начала от этого тряпья.

Катону не терпелось без промедления предстать перед правителем, но, видимо, некая толика формальности для создания благоприятного образа все же не вредила. Вместе с Карпексом они скинули засаленное провонявшее тряпье и наспех, как могли, очистили себя от сточной грязи. После этого они вслед за Архелаем вышли из казармы. Помещение, куда они попали из канализации, оказалось одним из десятка подобных, выходящих во внутренний двор цитадели за царскими покоями. Когда-то, в более отрадную мирную пору, в теперешних казармах содержались самые чистопородные на всем Востоке скакуны. Теперь же в бывших лошадиных обиталищах ютились люди. Покашливание и приглушенные обрывки разговоров лишь оттеняли ночной покой.

— Кто все эти люди? — поинтересовался Катон.

— Есть которые из дворца. Но в основном верные правителю подданные, укрывшиеся с ним здесь, когда вспыхнул мятеж. Мы уж и так впустили сколько могли, пока правитель не велел закрыть ворота. Больше уже не вмещалось.

— А были и другие желающие?

— Сотни. Застрявшие у ворот, когда мятежники сомкнулись у цитадели.

— И что с ними сталось?

— А ты как думаешь? — резко, вопросом на вопрос, ответил Архелай. — Хочешь, чтобы я тебе живописал? Скажем так: князь Артакс не запомнится как милостивец.

Некоторое время они шли молча, пробираясь мимо беженцев, после чего снова заговорил Катон:

— Как у вас в целом обстановка? В Антиохии нам сообщили, что вы здесь держитесь своими силами.

— Так оно, в сущности, и есть, — ответил Архелай. — Бунтовщикам этих стен в обозримом будущем не одолеть. Людей у нас для обороны хватает с лихвой. На ближайшие дни хватает и пищи. Единственная незадача с водой. Вон там, под царскими покоями, есть два резервуара. — Он указал на величавую колоннаду с двумя башнями спереди по краям. Рядом возвышался храм Бела,[18] окруженный наружной стеной, ограждающей от нечестивых взглядов святилище самого почитаемого божества Пальмиры. — В обоих на случай необходимости содержался запас воды, — продолжал Архелай. — И вот выяснилось, что в одном вода протухла, а другой наполнен лишь наполовину. Но на нужды гарнизона хватает и того, что есть.

— А сколько у вас в целом людей может держать оружие? — спросил Катон.

— Когда начался мятеж, дворцовая стража насчитывала около пятисот воинов. Больше сотни мы потеряли, когда отступали из дворца и пробивались через город к цитадели. С той поры тоже были потери. Сейчас, — Архелай помолчал, прикидывая, — сейчас нас осталось примерно три с половиной сотни. Моя синтагма понесла в том бою самые тяжелые потери.

— Синтагма?

— Дворцовая стража состояла из двух синтагм, по двести сорок человек в каждой; во всяком случае, так было до мятежа. Каждая синтагма состоит из четырех тетрархий по шестьдесят воинов. Я как раз одной из них и командую, — он ткнул себя большим пальцем в грудь. — Я тетрарх.

— А, понятно, — кивнул Катон. — А помимо стражи правителя, есть кто-нибудь еще, способный сражаться?

— Есть горстка знати со своими приближенными, — Архелай пренебрежительно пожал плечами. — Хотя, по мне, с ними приходится быть начеку едва ли не больше, чем с мятежниками. Затем еще с полцентурии ауксилиариев, что охраняли римского посланника с его семьей и свитой. Итого четыре с небольшим сотни мечей, ну и по меньшей мере с полтысячи горожан, готовых взять в руки оружие.

Катон мысленно прикинул: если нынче ночью все сложится как задумывалось, то гарнизон разбухнет за счет тысячи с лишним римских солдат и людей князя Балта; да еще если взять во внимание всех их лошадей…

— На сколько хватает воды? — повернулся он к Архелаю.

— Еще дней на двадцать, это если ее распределять. О! — застыв на полушаге, он поглядел на Катона. — Так это до того, как к нам присоединится ваша колонна.

— Или, с учетом этого… меньше десяти дней.

— Н-да, великолепно, — Архелай даже не сразу сориентировался, куда идет. — Представляю, как обрадуется правитель, когда все это выяснит.

На подходе к инкрустированным бронзой дверям царских покоев поднялись со своих скамей стражники и каменно встали, вытянув копья. Один из них, выйдя навстречу Архелаю, отсалютовал. Прежде чем вновь обратиться к тетрарху, он оглядел Катона с Карпексом.

— Куда изволим следовать, господин?

— Эти двое гонцов только что попали в цитадель. Говорят, что с посланием к правителю.

— Правитель почивает, господин.

— Неудивительно, — тонко улыбнулся Архелай, — среди ночи. Но послание у этих людей весьма срочное.

Стражник, неуверенно помолчав, пришел к решению:

— Я пошлю за дворцовым распорядителем.

— Тогда делайте это быстро! — бросил раздраженно Катон. — Дорога каждая минута.

Стражник, взметнув брови, секунду-другую смотрел на Катона, после чего перевел взгляд на Архелая.

— Делайте как он говорит, — кивнул тот.

— Слушаю.

Стражник махнул одному из своих сотоварищей, и тот, не без труда приоткрыв одну из громоздких дверей, скользнул в образовавшийся зазор. Воцарилась напряженная тишина: все ждали ответа из царских покоев.

Катон, повернувшись, оглядел внутренний двор. Стены над скученными группками беженцев вздымались ввысь темной толщей. На башнях различались силуэты часовых, наблюдающих за подходами к цитадели. На каждой из башен горело по нескольку факелов, однако часовые держались от их света на разумной дистанции, чтобы не представлять собой живые мишени. Мощь укреплений впечатляла, но никакие стены не помогут, когда закончится вода. И тогда защитникам придется выбирать между смертью от жажды, сдачей мятежникам (что равносильно гибели) и отчаянной попыткой прорыва из города в случае, если проконсул Сирии со своей армией не подоспеет к Пальмире прежде, чем этот выбор придется сделать.

Шум близящихся шагов заставил Катона обернуться. Бронзовые двери отворились, и в свете масляных светильников предстали посланный стражник и еще один человек — высокий, худой, с всклокоченной седой бородой. Человек обратил взгляд вначале на Катона, затем на Карпекса. При виде последнего в глазах у него мелькнуло узнавание, и он обратился к рабу на греческом:

— Ты ли это, Карпекс? Как поживает твой хозяин? Все охотится со своими приятелями-бражниками?

Карпекс отвесил низкий поклон.

— Мой хозяин, господин, сейчас стоит у стен города и ждет, когда можно будет прийти на помощь своему отцу.

— Вот как? — высоким голосом переспросил царедворец. — Неужто у него так быстро иссякли деньги на увеселения?

Карпекс собирался что-то ответить, но благоразумно промолчал, оставшись в согбенной позе. Распорядитель между тем перевел внимание на Катона:

— Ты, должно быть, римлянин. Думаю, тебе не мешает объясниться, какими судьбами ты здесь.

— Времени на изъяснения как такового нет, — сказал со вздохом Катон. — Здесь, у стен города, ждет римская штурмовая колонна, готовая по сигналу прорваться через восточные ворота. Но сперва вы должны отвлечь от ворот внимание мятежников. Тогда можно будет подавать сигнал.

Дворцовый распорядитель пристально вгляделся.

— Тебе лучше пройти со мной. Этот верный пес Балта пускай остается здесь.

— Слушаю, хозяин, — Карпекс склонился еще ниже.

— А как быть мне, господин? — спросил Архелай.

— Ты, тетрарх, можешь возвращаться в казармы, — непринужденно махнул вельможа. — Римлянин, следуй за мной.

Через бронзовые двери он провел Катона в короткий коридор. Пол здесь был из нешлифованного, в красных прожилках мрамора; стены украшали изображения порывистых, вроде как на скачках, многоногих коней. Коридор через арку выходил в обширное, выложенное плитняком помещение. С одной стороны оно переходило в двухъярусную галерею, где по стенам на равных промежутках помаргивали в скобах факелы. Сбоку располагалось несколько удобных трапезных лож вдоль большого стола со следами угощения. Несколько рабов все еще убирали блюда и кубки, в то время как еще несколько дожидались, когда закончит возлияние горстка подзадержавшихся гостей. Здесь все еще слышались разговоры и приглушенный смех.

Распорядитель провел Катона к ступеням, восходящим в подобие большой приемной залы.

— Сядь здесь, — указал он на опоясывающую помещение каменную скамью.

Катон послушно сел, а распорядитель прошел через приемную и бесшумно скрылся за дверью. Снова наступила тишина, несносная от мысли, что где-то там, у городских стен, сейчас нетерпеливо дожидаются сигнала когорты Макрона и конники того князя. Наконец из-за двери невнятно послышались голоса. Дверь отворилась, и распорядитель поманил его рукой:

— Поди сюда.

Катон, сдерживая раздражение от такой бесцеремонности, зашагал через залу. В сущности, это большое квадратное помещение трудно было назвать залой, а уж тем более тронным залом богатого и могущественного правителя — впрочем, это был не дворец Вабата, а всего лишь убежище: высокие стены без орнамента, скромный плиточный, как и в том коридоре, пол. В дальнем конце полукругом располагались жесткие кресла, два из которых были уже заняты. Распорядитель подвел Катона к открытому пространству перед сидящими, а сам сел в сторонке. На кресле что повыше восседал дородный тучноватый мужчина лет шестьдесяти — седовласый, с сонно-усталым лицом. На нем, помимо алой накидки на плечах, была простая белая туника и сандалии. Второй был моложе — не старше сорока, — в тоге с широкой пурпурной полосой посередине. Был он сух и жилист, а держался с роскошной томностью римского аристократа. Ясно было, что это посланник Луций Семпроний.

Катон встал перед ним навытяжку, а тот, прокашлявшись, чопорно произнес:

— У тебя к нам послание?

— Да, к правителю.

— А, ну да, к правителю, — тонко усмехнулся Семпроний. — Дай-ка его сюда.

Катон замешкался, глядя на Вабата в ожидании одобрения, но тот лишь флегматично поглядывал, и Катон, вынув из укрытого под одеждой подсумка вощеную дощечку, протянул ее римскому посланнику.

— От князя Балта и моего командира центуриона Макрона, Десятый легион.

— А сам ты?

— Квинт Лициний Катон, господин посланник. Действующий префект Второй Иллирийской когорты.

Семпроний оглядел его с вежливым скепсисом.

— Действующий префект, говоришь? Что-то ты молод для такой должности, скажу я тебе, — произнес он с ноткой подозрения.

— Проконсул был вынужден послать два наиболее готовых подразделения, — пояснил Катон со всем терпением, которое у него оставалось. — В Десятый легион центурион Макрон был назначен из Второй Иллирийской, на срок текущей необходимости. Я же был там его адъютантом и заместителем.

— Ах вон оно что. Значит, по необходимости. — Семпроний пожевал губами. — Получается, мое сообщение до Лонгина все-таки дошло. И теперь, я полагаю, у него от усердия горит под пятками земля. Настолько близко его армия поспешает за вашими двумя когортами?

— Не имею понятия, господин посланник. Он сказал, что выйдет сразу же, как только появится возможность. Между тем моя когорта и когорта центуриона Макрона были посланы, чтобы поддержать здешний гарнизон. По дороге мы сплотили силы с князем Балтом и его людьми. Непосредственно сейчас, пока я с вами разговариваю, они приближаются к восточным воротам и…

— Балт? — встрепенулся правитель. — Что толку в этом недотепе? Мне нет дела до гуляки, который только и знает, что тешится вином, охотой и блудницами. Не желаю иметь с ним ничего общего. Услать его прочь. — Поглядев не на, а как бы сквозь Катона, он печально изрек: — Ну почему из всех моих сыновей изменником оказался не Балт? Почему, о боги? По этому моту и бездельнику я бы не пролил слез…

Вабат сокрушенно потупился. Катон исподтишка взглянул на посланника в ожидании намека, как на это реагировать, но тот лишь качнул головой. Возникла неловкая пауза, которую Семпроний прервал покашливанием:

— Прошу, — обратился он к Катону, — продолжай.

Видя неприятие со стороны правителя, тот решил больше не упоминать о его сыне.

— Мои начальники велели мне просить гарнизон цитадели устроить отвлекающую вылазку, чтобы отвлечь силы мятежников от восточных ворот. Это нужно сделать как можно скорее, пока есть возможность для прорыва римлян сюда, к вам. Сейчас когорты ждут моего сигнала: огня на самой высокой башне цитадели…

Катон перешел на латынь и тихой скороговоркой сказал:

— Господин посланник, заклинаю. Используйте все влияние, какое только у вас здесь есть, чтобы вылазка началась немедленно. Если центурион Макрон не прорвется через город, вся колонна под стенами Пальмиры окажется изрублена на куски.

Семпроний со спокойным кивком произнес:

— Сделаю все от меня зависящее, префект Катон. Мое тебе слово.

Затем он как ни в чем не бывало обернулся к сидящему в выжидательном молчании распорядителю и на греческом сказал:

— Термон, друг мой, ты все слышал. Нужно вызвать начальника гарнизона. Срочно. Вылазка должна состояться как можно скорее. По приказу правителя, ты меня понимаешь?

Распорядитель, кивнув, вопросительно повернулся к Вабату:

— Мой повелитель?

— А? — Вабат устало поднял глаза и, видя, что от него чего-то ждут, вяло махнул рукой — дескать, делайте что хотите.

Распорядитель, проворно пятясь, с поклоном вышел.

— Префект, — подался в кресле Семпроний. — Как я понял, с тобой находится один из рабов князя?

— Точно так, господин посланник.

— Пусть отведет тебя в воротную башню. Там есть площадка для сигнального огня. Его ты сможешь зажечь сразу, как только гарнизон начнет атаку. И кстати, — он кивнул на поврежденную решеткой руку Катона, — тебе не мешало бы позаботиться и об этом.

— Знак! Вон он, знак! — Балт возбужденно вскочил и не сводил сейчас глаз с башни.

— М-м? — промямлил Макрон, шевелясь в местечке, которое уже успел обжить. Он сейчас чуть не совершил то, чему нет прощения: задремал в карауле. Да что же это такое нашло? Может, причина в недосыпе те последние дни перехода из Антиохии? А ведь бывали походы и схватки потруднее — и ничего, держался. Возраст, видимо. С этим печальным выводом Макрон подобрался к князю. Балт указывал через стену туда, где над городом растянулась цитадель. Выше поблескивающих у бойниц факелов разгоралось пламя куда крупней и ярче — такое, что не спутаешь.

— Ты уверен, что это он? — переспросил Макрон на всякий случай.

— Ну а как же!

— Тогда давай действовать.

Макрон обернулся к офицерам, которые сидели на некотором расстоянии, а теперь подтянулись на взволнованный возглас Балта. Макрон выпрямился в полный рост, потирая свои занемевшие от долгого сидения ягодицы.

— Соратники, схватка будет быстрой и кровавой. Указания вы уже имеете; прошу лишь в точности им следовать. Никакой путаницы или растерянности, когда начнется атака. Поднимайте солдат, и за дело.

Обменявшись салютом с офицерами, он возвратился к князю Балту.

— Мы двинемся за твоими людьми сразу, как только ты завяжешь бой. Удачи тебе… господин.

Балт, скалясь улыбкой, хлопнул Макрона по плечу:

— В удаче, римлянин, недостатка у меня никогда не было. Так что нынче жертвую тебе свою долю.

Шелестя одеждами, Балт бегом поспешил к своему скакуну, выхватил поводья из рук держащего их наготове воина и запрыгнул в седло. Сзади в темноте повскакал на коней весь его отряд, и князь, убедившись в общей готовности, вынул кривой клинок и поднял над головой, взывая к вниманию. Картинно помедлив, он указал клинком в сторону городских ворот и с гортанным криком пришпорил скакуна. То же самое проделали все его конники, темной лавиной устремляясь за князем по ночной пустыне на восточные ворота Пальмиры.

Вслед за этим броском Макрон во все горло рявкнул обеим своим когортам приказ наступать. Грузноватой трусцой римляне припустили за конницей. Макрон на бегу разглядел, как с дальних укреплений цитадели росчерками огнистых дуг брызжут стрелы, а значит, отвлекающая вылазка идет должным образом. Сердце наполнило радостное воодушевление от осознания, что у Катона все получилось. Люди Макрона скрывались не более чем в четверти мили от восточных ворот, чтобы достичь их прежде, чем враг спохватится — замысел, способный, впрочем, сработать лишь в случае быстродействия людей Балта.

Впереди, в свете горящих над воротами факелов, под стрелами конных лучников уже падали первые повстанцы. Кое-кто из охраняющих ворота стражников вскидывал щиты и копья, готовясь защищаться. Были и такие, кто бежал под прикрытие городских стен, в то время как по стене рассыпалась цепочка воинов, всполошенная грозным гулом мчащейся к воротам конницы. Самые отважные из оставшихся подняли щиты для защиты от стрел, сыплющихся со стороны конников. Один офицер-повстанец с достойным похвалы присутствием разума и духа призвал защитников сомкнуть ряды, и к тому моменту как лавина всадников подкатилась к воротам, их там уже встречала стенка из щитов с торчащим из нее наискось частоколом копий, перед которым всадники вынужденно бросали своих коней в стороны.

— Вперед! — вынув меч, крикнул через плечо Макрон.

Те, кто сзади, ринулись за ним бегом; тяжелое дыхание сливалось с позвякиванием доспехов и стуком калиг по жесткой земле. Пока люди Балта обступали тех, кто защищает ворота, немилосердно рубя их щиты и древки копий, ворота начали медленно смыкаться: те, кто в городе, налегали на тяжелые, окованные железом деревянные плиты изнутри. Макрон на бегу в отчаянии за этим наблюдал, хотя уже успел поравняться с самыми задними конниками князя, которые сейчас, придерживая лошадей, поднимали луки и обменивались выстрелами с лучниками на стене поверх ворот. Макрон обогнул вставшую на дыбы лошадь, всадник на которой хватался за древко стрелы, приткнувшей ему ногу к седлу. Лавируя среди конницы, Макрон с передовой центурией легионеров мчался к воротам. Впереди открылась прогалина, в которой стали видны последние из защитников, уходящие в сужающийся зазор, который еще оставался у них за спинами.

Макрон, стиснув зубы, рванулся под бешеный стук сердца, продираясь сквозь кучу-малу из всадников и через полоску открытой земли, отделяющую их от повстанцев. Он с ревом ринулся на троих стражников, что все еще находились снаружи ворот. От громового боевого клича те вздрогнули, но не отошли, а накренили готовые к удару копья. Макрон, прикрываясь, резко повернул щит по горизонтали и ощутил, как по нему вскользь пришелся удар копья; одновременно с этим он ударом меча отбил соседнее древко, от чего то уткнулось вниз и уже не угрожало. Третий копейщик попытался ткнуть Макрона копьем в лицо и сделал бы это, если б тот не дернул головой вниз, от чего копье зловеще скрежетнуло по шлему чуть выше наушника (ощущение не из приятных). Тогда Макрон, как ядро из катапульты, шарахнул ближнего из троих копейщиков: сшибся с ним щит к щиту, от чего тот отлетел и грянулся о внешнюю обшивку одной из воротных створок. От отдачи Макрона самого пронесло мимо второго воина, и, выставив на лету руку вправо, он завел ее назад и хватнул повстанца мечом по прилегающему к лопаткам чешуйчатому панцирю. Удар плашмя против брони оказался бессилен, но сама сила удара вышибла из стражника воздух и оглушила, от чего одному из идущих следом легионеров оказалось вполне по силам сбить его ударом по шлему на колени и прикончить уколом в шею.

Последний из защитников в отчаянии бросил свое копье, чтобы проскользнуть в оставшийся зазор. Макрон подхватил оружие и всадил его в зазор. Створки с упругой дрожью ударили по древку так, что казалось, оно сейчас лопнет, как прутик. Попутно Макрон всадил меч в бок стражнику, который все еще не мог втиснуться в ворота, а когда тот упал, наконец всем весом обрушился на одну из створок.

— Ко мне! — проорал он через плечо. — Держать ворота!

Сзади уже проталкивались легионеры и кидались на тяжелое кованое дерево, а им в спины наддавливали другие, скребя для опоры калигами землю. Слева и справа от ворот осадные группы оперли о стены штурмовые лестницы, чтобы по ним карабкаться на укрепления. С той стороны стены слышались крики: командиры мятежников подгоняли людей, отчаянно пытаясь закрыть ворота и пресечь врагу доступ в город.

— Ну! — ревел Макрон. — Давите, жмите, ублюдки! Спиной, передом, всем, чем можно!

Вокруг ревели от натуги сбившиеся в кучу легионеры, изо всех сил налегая на ворота. Первую минуту створки немного, но заметно потеснили их до опасной отметки, когда в зазор уже не мог бы протиснуться человек. Затем, когда легионеров прибыло, а один из оптионов взялся отсчитывать ритм, римляне свели усилия защитников к нулю. Массивные створки замерли, стиснутые с обеих сторон свирепым нажимом защитников и нападающих. Было видно, как по обеим штурмовым лестницам взбираются первые легионеры. Вот передний попал в тускло-рыжие блики стенных факелов и оказался тут же снят выстрелами лучников над воротами, слетев вниз в темном оперении стрел. Но за ним уже карабкался следующий, прикрываясь на ходу щитом.

Макрон ощутил, что створка под натиском вроде как слегка поддается, а глянув в зазор, убедился, что створки и в самом деле разомкнулись пошире, а затем еще и еще. Сердце зажглось победной радостью, и он стал криками подбадривать людей, пыхтящих в усилии открыть ворота.

— Дело сдвинулось! Ну-ка, ребята, поднатужились! Давай еще!

Ноги Макрона изо всех сил скребли по истертым плитам мощеного прохода. Медленно, но верно римляне брали верх: тяжелые железные петли стонали под стойким неистовым натиском. Зазор, поначалу узкий, продолжал шириться; теперь с той стороны различались плотные ряды повстанцев. Вот ближний из них, заметив алый плюмаж центуриона, бросился в попытке поразить Макрона своим острым клинком. Тот вовремя откинул голову, и клинок, мелькнув возле нащечника шлема, втянулся обратно.

— Ого, — процедил Макрон, — так и убить можно.

Он предусмотрительно отстранился от пространства зазора и снова налег плечом на створку.

— Жмем, ребята! Осталось всего ничего!

Натиск был неотступен, и римляне все уверенней отыгрывали вершок за вершком. Как только в зазор мог уже пройти один человек, Макрон приказал тем, кто вблизи, охранять брешь от посягательств, но не спешить внутрь. Мятежников надо крушить сплошной волной, с полновесностью идущих сзади рядов, а не тщедушной цепочкой, которую, безусловно, рассекут и искромсают в первую же минуту после вступления в Пальмиру.

Кто-то из легионеров кинул в ширящийся проход дротик, и вот уже воздух наполнился всевозможными метательными снарядами: теми же дротиками, стрелами, камнями из пращей и из мостовой. Теперь брешь была уже достаточно широка для троих, и передние легионеры сомкнули щиты, прикрывая тех, кто по-прежнему теснил створки. Близилось время броска, и Макрон отстранился от полотнища ворот.

— Эй там, потесниться! Ты, займи мое место!

Он протолкнулся через людскую массу, уже обретающую строй, и взял на изготовку меч.

— По моей команде…

Легионеры вокруг напряглись, подняли щиты, приопустили головы, руки сжали рукояти мечей. Макрон сделал глубокий вдох:

— Вперед!

Он издал звериный вопль, моментально потонувший в оглушительном реве тех, кто напирал сзади; легионеры хлынули в город. Едва почувствовав натиск римлян, защитники оставили ворота, створки которых без встречного давления распахнулись и с треском ударились о стены, расплющив одного из повстанцев, не успевшего вовремя отскочить. Офицер, командующий обороной ворот, сумел собрать с полсотни воинов для встречного броска, и теперь они, издав свой боевой клич, метнулись навстречу легионерам, выставив свои более мелкие круглые щиты. Горстка защитников оказалась стиснута меж двумя прущими друг на друга лавинами и была смята и раздавлена в жутком оре, треске дерева, лязге металла и стоне плоти.

Макрон находился во втором ряду центурии, возглавляющей приступ; на миг у него мелькнул соблазн рвануться вперед и повести людей за собой. Однако рассудок возобладал: он, префект, командует тысячей человек. От него зависит, останутся они живы или нет, и было бы верхом безрассудства поступиться своей жизнью в этой стычке; эдакое преступное самолюбование. Макрон с глубоким вдохом упрятал меч в ножны и отошел от схватки на небольшое расстояние. Оглядевшись, он увидел, что фланговые центурии уже проникли по обе стороны ворот на стены и теперь выбивают из укреплений неприятеля, в то время как остальная колонна готовится пройти снизу в ворота. Он не увидел, а скорее почувствовал, как кто-то навис у него над плечом, и, резко обернувшись, увидел Балта, который, свесившись с седла, сказал:

— Истинно люди в легионах дерутся как львы.

Сказано было от души, и Макрон ощутил прилив гордости, а также — что греха таить — некоторого самодовольства, особенно после того унизительного спасения в пустыне отрядом князя. Впрочем, ощущение было мимолетным, и Макрон с прищуром глянул поверх голов дерущихся вдоль улицы, в направлении цитадели.

— Дело еще только началось, князь. Идти нам еще вон аж докуда.

— Это так, — улыбка сошла у Балта с лица. — Как только очистите эту улицу от нечестивцев, дальше воинов поведу я.

— Так и поступим… Извини, хлопот полон рот.

Макрон, повернувшись, зашагал туда, где кипела схватка. Перевес был на стороне штурмующих, что неудивительно: повстанцам хватало храбрости, но оружие их и доспехи были чересчур легки и не так годны для боя. Легионеры надвигались стеной широких щитов, при необходимости выставляя их вперед и тесня врага. А меж щитами алчными серебристыми языками мелькали лезвия коротких мечей, которые кололи и секли скопище тел, оттесняя повстанцев все дальше по улице. Толпа защитников начала подаваться назад — вначале неохотно, затем все быстрей, и вот они уже побежали, ныряя от погибели в проулки. Макрон удовлетворенно кивнул, наблюдая, как под мечами падают последние из тех, кому хватило храбрости или глупости продолжать сопротивление. И вот уже улица была в руках римлян.

— Первая центурия, перестроиться! — рявкнул центурион Гораций, и солдаты из трех колонн образовали четыре, тянущиеся вверх по улице. Когда в ворота прошла следующая центурия, Макрон дал указание командиру построиться за людьми Горация, а сам возвратился к Балту.

— Князь, надо бы, чтоб твои молодцы мелкими группами разместились между каждой из моих центурий.

— Зачем?

Макрон указал на тесно обступивший улицу лабиринт построек.

— Не знаю как тебе, а мне уже доводилось испытать, что такое уличные бои. С нашим углублением в город повстанцы перестроятся и непременно нападут снова. Будут метать чем ни попадя из проулков, с крыш… Твои люди превосходные стрелки, они это уже наглядно показали. — Балт польщенно хмыкнул на похвалу. — Лучше их нападающих не сумеет сшибать никто. Чтоб не подлезали слишком близко.

Балт кивнул:

— Понял. Распоряжусь.

— При этом им придется спешиться, а коней временно передать моей кавалерии.

В свете факелов темные глаза князя сверкнули подозрением.

— Моя свита, центурион, с конями так просто не расстается.

— Понятное дело, князь. Но даю тебе слово, за ними будет хороший догляд.

— Слово даешь? Что ж, ладно, будь по-твоему.

Балт тронул коня обратно за ворота, а Макрон поднялся в воротную башню и послал за командирами фланговых центурий. Пробираясь по занятым укреплениям, он оглядывал разбросанные в разнообразных позах тела: что и говорить, борьба за башню и прилегающие к ней участки стены выдалась кровавая. Дождавшись обоих центурионов, Макрон дал им указания:

— Вы опекаете фланги до тех пор, пока в город не войдут ауксилиарии, все до единого. После этого становитесь замыкающими. Держать построение и оставаться на улице. Без нужды в бой с повстанцами не ввязываться, на подначивания из проулков и боковых улиц не отвечать. Если колонна будет вынуждена застопориться, то инициатива перейдет к неприятелю. А тогда пиши пропало. Все понятно?

— Да, господин префект, — в один голос отозвались центурионы.

— Вот и хорошо. И кстати, — Макрон жестом обвел следы кровавой схватки, — славная работа. Молодцы.

— Благодарим, господин префект.

К возвращению Макрона улицу позади передовой центурии стали заполнять первые из лучников Балта, с колчанами наготове. К ним примкнул и сам Балт со своим затейливо украшенным, но тем не менее смертоносным луком.

— Все готовы?

— Да, центурион. Сейчас идем вверх по той улице, до рынка, а от него через арку поворачиваем налево. Оттуда открывается путь к цитадели.

— Понял тебя. — Макрон поднес ко рту сведенные ладони. — Колонна! Вперед!

Времени на перестроение ушло всего ничего, но и его повстанцам хватило, чтобы возникнуть на дальнем конце улицы, и не успел римский авангард туда приблизиться, как в щиты переднего ряда застучали стрелы. На это тотчас ответили выстрелами люди Балта, и мятежники, не мешкая, улизнули.

— А вот теперь мы влипли, — пробурчал Макрон.

— Это еще с чего? — поглядел на него Балт.

— Сейчас увидишь. — Взгляд префекта скользнул по нестройному ряду лачуг вдоль улицы. На одной из крыш там мелькнуло движение, и Макрон ткнул в ту сторону пальцем: — Глянь!

По приближении колонны к месту, где на уличных булыжниках лежали пущенные лучниками князя стрелы, с одного из каменных фасадов сорвался кусок кладки. Макрон остерегающе крикнул, но поздно: тот уже угодил по плечу сигнифера первой центурии, сшибив его ударом на колени. Сигнифер со стоном перехватил тяжелое древко другой рукой, но сигнум колыхнулся и начал заваливаться набок. Макрон в прыжке едва успел подхватить и спасти штандарт от падения. Обернувшись, он махнул рукой двоим ближним легионерам:

— Ты понесешь сигнум, а ты помоги сигниферу отойти в тыл колонны.

Нести штандарт выпало жилистому юноше, в глазах которого светилась нескрываемая гордость от такой чести.

— Ты знаешь, что почем, — не тратя время на наставления бросил ему Макрон. — Держи его на виду у товарищей и оберегай всей жизнью.

— Сила и честь, господин префект!

— Вот и давай, — Макрон кивнул вслед продвинувшейся центурии. — Смотри не отстань.

Юный штандартоносец сорвался с места как раз в тот момент, когда кто-то тревожно вскрикнул: куски кладки слетали уже с крыш домов, что напротив.

— Щиты! — взревел Макрон. — Всем укрыться под щитами!

Поднятые и частично сомкнутые щиты легионеров образовали защитную преграду. У людей Балта такой защиты не имелось, хотя им сейчас, собственно, было и не до нее: они посылали стрелы во всех, кто мелькал сейчас на крышах. Внезапно один из лучников вякнул и рухнул наземь возле ног Макрона, сраженный камнем из пращи. Проверять, насколько тяжела рана, при движении колонны было невозможно. Впереди уже различалось место, где улица выходит на рынок. Там сейчас появилась и быстро выстроилась в боевой порядок цепь пальмирских воинов, уставив дерзкие копья на подступающих римлян. Макрон указал на них Балту, и князь выкрикнул приказания. Его люди моментально обернулись в сторону заслона и стали пускать стрелы. Однако эти повстанцы были не из ополчения, а из небольшого, но действенного войска Пальмиры: часть дворцовой стражи, что изменила своему правителю. Подобно римлянам, они дружно подняли щиты, и стрелы беспомощно заклацали по их бронзовой обшивке.

— Копейщики спереди! — окриком предупредил Макрон.

Вражьи копьеносцы плотным строем встали по ширине улицы и мерно тронулись вперед темпом, который задавал их командир. Навстречу им надвигались легионеры — щиты впереди, поднятые мечи чуть сбоку, готовые к удару. Один из солдат начал плашмя отстукивать по кромке щита ритм своих шагов, и вот уже вся передовая центурия ритмично лязгала клинками так, что эхом звенели стены по обе стороны улицы. Макрон по мере продвижения колонны чутко оглядывал каждый боковой проулок, где вспугнутыми тенями мелькали какие-то смутные фигуры. То и дело оттуда вылетали то стрела, то шальной камень, но и те и другие без урона отскакивали от щитов или от панцирей солдат — озорство, а не опасность. Единственную угрозу составляла горстка людей, что орудовала на крышах примыкающих к улице домов, откуда на колонну то и дело слетало что-нибудь тяжелое.

По мере того как расстояние между двумя воинствами сокращалось, Макрон через ряды пролез ближе к голове центурии, где вынул меч, приподнял до линии бедра и пошел в такт солдатам, которые продолжали ритмично выстукивать клинками по кромкам щитов. Небольшой отряд врага впереди, поблескивая доспехами в свете факелов (огонь несли и пальмирцы, и римляне), внезапно замер, вскинул по команде копья и изготовился жалить остриями. Легионеры Макрона на это приподняли щиты чуть выше и на ходу смотрели поверх них. Вот они сблизились на боевую дистанцию, и тогда повстанцы с воинственными криками бросились колоть наступающих. Римляне заученно пригнулись, так что теперь из-за покатых дверообразных щитов врагу виднелись лишь гребни шлемов. Ужасающе острые наконечники копий втыкались в щиты или безопасно отскакивали от шлемов, в то время как римляне продолжали смыкаться на расстояние удара мечом. Еще секунда, и передовая центурия с оглушительным ревом бросилась атаковать повстанцев — щит о щит, мечом по древку, а там и по его владельцу — все это с жестоким, безудержным упоением боя.

— Молоти, коли их, ребята! — подбадривал выкриками Макрон. — Жестко, быстро!

С другим врагом тренированные копьеносцы, возможно, и совладали бы, но легионеры умело отбивали их удары, одновременно при этом смыкаясь, так что длинные копья теперь были повстанцам не столько помощью, сколько обузой. Некоторые из воинов предусмотрительно их бросали или же метали в сторону римлян, вслед за чем выхватывали свои мечи. Оказывается, вооружены они были фалькатами — короткими, вогнутыми в нижней части клинками с тяжелым заточенным лезвием. Вокруг уже завязался ожесточенный ближний бой, с ударами щита о щит и кровавой возней рубящих и колющих ударов везде, где только между щитами открывалась роковая для одного из дерущихся щель.

Протискиваясь между своими в передний ряд, Макрон обратил внимание на неожиданное преимущество фалькаты в ближней схватке. Выпуклость вперед к острию позволяла наносить ею удар с импульсом топора, при этом она сохраняла режущий клинок меча — и то и другое смертельно для того, кто лишь высунется из-за щита. Вот прямо перед Макроном под хрустким ударом фалькаты оказались расколоты и шлем и череп одного из легионеров — он рухнул мешком, выронив меч и почив под своим щитом. Префект, рванувшись через труп, заполнил брешь в строю и вытянул руку уколоть того, кто сейчас убил легионера. Повстанец, заметив краем глаза отблеск клинка, вскинул щит как раз вовремя и отразил удар, но тут на него опустился тяжелый легионерский щит Макрона, от чего повстанец покачнулся. В драку с обеих сторон рвались задние ряды, сдавливая меж собой тех, кто сейчас обменивался ударами. Сражаться в такой сутолоке было почти невозможно, и Макрон лишь наддавал щитом, рыча от усердия и упираясь перед толчком калигами. Вокруг в тщетной попытке оттолкнуть друг друга натужно пыхтели римляне и пальмирцы. У себя за щитом Макрон слышал натруженное дыхание того, с кем сейчас бился. Наносить в таком положении удары было крайне затруднительно, и схватка сейчас представляла собой просто испытание на число и выносливость.

— Лупите жестче, волчье семя! — надрывно крикнул своим префект. — Наддавайте!

Какое-то время перевеса не было ни на чьей стороне, но затем — поначалу медленно — начали сказываться кованые калиги и совокупный вес римлян, так что Макрон, наддавая, сумел сделать шаг вперед; сначала один, затем второй, затем еще и еще, и вот уже римляне упорно теснили врага вверх по улице, в сторону рынка. Все это происходило под нескончаемым градом всякой всячины с крыш и из смежных проулков, в то время как князь и его лучники делали все от них зависящее для того, чтобы пригвоздить врага к земле.

— Ломим, ломим!

Быстрый взгляд поверх щита дал понять, что неприятель оттеснен уже к рынку. Макрон снова нырнул за щит и приналег. Сопротивление римской колонне шло на спад, а повстанцы из задних рядов начинали постепенно отпадать и рассеиваться по пустым торговым рядам. Беглецам что-то сердито вопил их командир, но вот его голос осекся: в горло крикуну попала стрела. Выронив меч, он пошатнулся, судорожно хватаясь за зубчатое древко, но оно переломилось, и тогда наружу фонтаном хлынула кровь, а командир упал бездыханный. Люди его разбежались по всему рынку, подальше от римлян. Лучники Балта пустили им вслед несколько стрел, после чего снова переключились на тех, кто орудовал на крышах. За беглецами припустил кое-кто из впередиидущих легионеров.

— А ну, назад! — орал им Макрон. — Назад, я сказал! Не то жилы ваши на шнурки пущу!

Довольно скоро солдаты прекратили погоню и с пристыженными улыбками возвратились в свои ряды, где их ехидным улюлюканьем встречали товарищи.

— Ну, хватит, — одернул весельчаков Макрон. — Теперь сомкнуться и налево. Вон туда.

Макрон поднял меч и указал в сторону стрельчатой арки входа на базарную площадь. Колонна быстро выровняла ряды и двинулась проходом меж торговыми рядами — широким, видимо для повозок. Некоторое время Макрон, тяжело переводя дух, стоял сбоку, оглядывая проходящих. Полосу проезда освещали уже тускнеющие звезды и ущербный полумесяц — свет достаточный, чтобы люди различали близлежащие улицы, а также поле ближнего боя. В отдалении за аркой, по направлению к цитадели, край темного неба румянился невидимым отсюда пожаром. У Макрона напрягся живот. В предутренней полутьме издали плыли звуки боя.

— Видимо, отвлекающая вылазка, — послышалось над ухом.

Макрон, вздрогнув, обернулся и увидел у себя за плечом Балта.

— Как ты неслышно, пес тебя возьми, — выдохнул облегченно Макрон. — Хорошо, что ты на нашей стороне.

— Это пока, — поглядел зеркально-черными глазами Балт. — Во всяком случае, пока не усмирим Артакса, а парфяне не оставят мой народ в покое.

— А потом?

— Потом? — Балт тонко улыбнулся. — Потом посмотрим.

— Ну и ладно, — кивнул Макрон. — Пока все как есть. Кстати, насчет…

Его внимание отвлекли внезапные крики где-то впереди; повернувшись, на той стороне площади он разглядел черные тени, как из-под земли выросшие поперек улицы, что вела к цитадели.

— Колонна, стоять! — вскинув к губам руки, прокричал Макрон. — Поднять щиты! К бою! Князь, где твои лучники? Стрели!

Покои, отведенные для гостей правителя, были наспех превращены в лазарет для раненых гарнизона. Войдя в укромный дворик, Катон увидел, что большинство комнат здесь уже занято людьми, лежащими на топчанах или же просто на соломенных подстилках. Из раненых некоторые лежали в забытьи, другие метались в бреду, а некоторые стенали в мучениях. За ними как могли присматривали несколько санитаров и женщин-сиделок. Катон моментально почувствовал, что он здесь лишний и находиться здесь не имеет права. Он нервно глянул на глубокий порез в своей левой ладони. Кровь почти уже не сочилась, запекшись по краям раны неприглядной коростой. И хотя ладонь болезненно пульсировала, Катон стыдился пустяковости этой ссадины в сравнении с ранениями, а то и увечьями тех, кто лежал сейчас в лазарете. Он хмурился от презрения к себе и уже подумывал незаметно скрыться, когда из комнаты неподалеку показалась фигура женщины.

— А ну-ка, — произнес на греческом тихий голос, — позволь взглянуть.

— На что?

Катон неясно видел ее силуэт, подсвеченный горящими в глубине коридора масляными светильниками.

— На твою руку. Позволь мне ее осмотреть. — Женщина шла в его сторону.

— Да ладно, необязательно, — торопливо ответил Катон. — Мне идти надо.

Женщина уже успела подойти и одной рукой нежно взять его под локоть.

— Пойдем туда, под лампу, там ее можно будет как следует разглядеть.

Катон покорно дал себя отвести по опоясывающей дворик колоннаде; там они вышли под свет светильников, и женщина стала видна яснее. Молодая, длинные каштановые волосы стянуты сзади тесьмой. Под простой коричневатой столой[19] в темных помарках пятен угадывалось стройное тело. Когда они остановились в оранжевом озерце света и женщина, пытливо оглядывая руку, склонила голову, Катон разглядел и ее макушку, и тонкие, изысканные очертания скул и носа. Подняв на него прозрачно-серые глаза, она мимолетно улыбнулась:

— Противный.

Катон растерянно вытаращился:

— Э-э… кто? Я не…

— Порез. Как это случилось? Рана не от меча: я бы узнала. Я их насмотрелась за последние дни.

— А, это. — Катон застенчиво отвел глаза из-под ее близкого взгляда: — Да так, напоролся в подземном лазе.

— Напоролся в лазе? — Она покачала головой. — Эх, мальчики-мальчишки, и когда же вы повзрослеете? Ссадина на ссадине.

Катон решительно вынул свою руку из ее ладоней и распрямился, чтобы смотреть на нее с высоты всего своего роста.

— Ну так я сам с ней справлюсь.

— Да перестань ты, — устало усмехнулась она. — Я же так, пошутила. А теперь, если серьезно: рана должна быть срочно очищена и перевязана. Ступай за мной.

Она повернулась и, не дожидаясь, пошла к дверному проему в конце колоннады. После недолгого колебания Катон со вздохом двинулся следом. Дверь вела в комнату, середину которой занимал большой деревянный стол в мазках крови. У оконечности стола в чахлом свете светильника поблескивали какие-то медные инструменты. Сбоку стояла жаровня, где все еще дотлевали багровые угли. На ней стоял железный горшок, заполняя воздух едкой привонью вара. Под столом в полумраке смутно виднелась большая корзина, где угадывались скрюченные пальцы руки, еще какая-то культя… Катон быстро отвел глаза, в то время как женщина поманила его к боковому столику с чашей, в которую она сейчас наливала воду.

— Иди-ка сюда. Прочищать будем.

Катон подошел, протянул ей над чашей руку. Она сунула его ладонь в воду и, бережно омывая, стала очищать рану чистой тряпицей.

— Ты не местный, даже не греческий наймит, — вскользь на него глянув, сказала женщина. — Получается, римлянин. — Она перешла на безукоризненную латынь. — Я тебя прежде не видела. Ты точно не из свиты посланника. Так кто ты?

Катона размаривала усталость, и вообще он был не в настроении отвечать на эти расспросы. Как раз в эти минуты греческие наемники, готовясь к вылазке, бесшумно строились у ворот цитадели, и Катону хотелось быть с ними в ту минуту, когда на башне возжется сигнальный огонь. Однако не было смысла и о чем-либо умалчивать с этой врачевательницей.

— Я послан сюда проконсулом Сирии для снятия осады и пришел вместе с армейской колонной.

Женщина, приостановившись, распахнула глаза.

— Значит, послание дошло? Хвала богам, мы спасены!

— Не вполне, — оговорился Катон. — Колонна всего лишь передовая. Основная армия отсюда еще в нескольких днях пути.

— Ах вот как…

Она вновь сосредоточилась на руке Катона и стала прочищать рану несколько глубже, удаляя въевшуюся грязь. Катон поморщился, но рукой не дрогнул.

— Ну а ты? — перевел он глаза на женщину. — Что римлянка делает здесь, в Пальмире?

Та в ответ пожала плечами:

— Путешествую со своим отцом.

— А кто твой отец?

— Луций Семпроний. Посланник.

Катон пригляделся внимательней: надо же, дочка как минимум сенатора, а ухаживает за ранами обычных солдат.

— А как звать тебя?

Она поглядела с лукавинкой, обнажив в улыбке ровные белые зубы:

— Юлия. А тебя?

— Квинт Лициний Катон, префект Второй Иллирийской. Пока еще, правда, временно назначенный. — Теперь улыбнулся уже он. — Кстати, можешь звать меня Катоном.

— Мог бы это и не подчеркивать. Здесь у нас околичностям не место. Во всяком случае, так считаю я. Крепость в любой момент могут занять мятежники, и тогда нас всех под меч. Неважно, с чинами или без, — добавила она как ни в чем не бывало, еще одним куском тряпицы промакивая ему ладонь. Из отдельной корзины Юлия достала матерчатую повязку и стала умело обматывать Катону руку. — Значит, ты префект? Звание такое высокое, не правда ли?

— Для меня — да, — хмуро подтвердил Катон.

— А не молод ты для него?

— Есть маленько, — кивнул он и дерзко заметил: — Ну а дочери сенатора по чину ли ухаживать за простыми солдатами?

Закончив обматывать, Юлия для плотности еще раз дернула завязки, от чего Катон невольно стиснул зубы.

— Префект, — сказала она, — это далеко не простой солдат. Хотя манеры у тебя вполне простецкие. Даже, я бы сказала, бесцеремонные.

— Я не хотел никого уязвить.

— В самом деле? — Юлия отступила на шаг. — Ну что ж, твоя рана перевязана. А со своей работой я справляюсь со всеми наряду, несмотря на неудобства, в которые меня ставит мое патрицианство. Ну а теперь, префект, с твоего позволения, я занята.

Катон зарделся от раздражения на такую отповедь и от стыда за свое мужланство. Юлия между тем прошла мимо и через проем вышла обратно в коридор. Катон обернулся ей вслед:

— Благодарю тебя… Юлия.

Ее спина чуть напряглась. Юлия приостановилась, но затем решительно повернула в одну из комнат и скрылась из виду.

— Каков молодец, — в приступе самоиронии покачал головой Катон. — Мало того что окружен врагами, так еще и обзаводишься ими дополнительно. — От досады он хлопнул себя по бедру и тут же втянул зубами воздух от мгновенного прострела боли: — С-сучье вымя!

Сердито цыкнув, он размашистым шагом вышел из лазарета и отправился к сторожевой башне. Убедившись, что люди там его правильно поняли — сигнал римлянам подается лишь после того, как отвлекающий маневр набирает силу, — Катон вышел к отряду, что выстроился непосредственно у ворот цитадели. Задачу осуществить вылазку командир гарнизона возложил на одну из синтагм дворцовой стражи; сейчас эти люди тихо стояли в прерывистом свете факелов, крепящихся в железных скобах над воротами. Воины были в тяжелых доспехах, а при себе имели те же большие круглые щиты и толстые копья-сариссы, что были когда-то в ходу у их предков в дни Александра Великого. Длинные высокие гребни их шлемов смотрелись как-то чересчур вычурно (во всяком случае, в глазах Катона, привыкшего к практичным шлемам римской армии), но одновременно придавали им стати и грозности — атрибут, от которого тоже не отмахнуться.

— Ба-а! Мой друг из сточной клоаки!

Катон огляделся и увидел, что ему радушно машет стоящий чуть сбоку офицер.

— Архелай, ты?

— Он самый! — улыбчиво отозвался грек. — Присоединяйся к нам — увидишь, каковы в бою настоящие воины.

— Да вот, ни щита со мной, ни шлема.

— Это мы исправим. — Архелай обернулся к кому-то из своих: — А ну-ка, принеси что есть из экипировки нашему римскому другу.

Воин поспешил обратно в казармы выполнять приказание, а Архелай тем временем протянул Катону свою сариссу и щит.

— Давай я объясню тебе, как ими пользоваться.

Сзади посередине щита имелась лямка, через которую рука вначале продевается и уже затем обхватывает ручку возле края щита. В отличие от римского, греческий щит был предназначен исключительно для защиты, а не для того, чтобы наддавать им и теснить врага. Вместе с тем он хорошо прикрывал туловище и бедра; Катон несколько раз оценивающе его приподнял, соизмеряя вес и баланс. Затем он принял от Архелая сариссу. Она оказалась примерно на пару локтей выше его роста, с твердым толстым древком и длинным каплевидным наконечником. Противоположный ее конец увенчивал небольшой железный шип. Катон сомкнул пальцы на кожаной ручке сариссы и попробовал вес — тяжелый; исключительно колющее оружие, в отличие от копий легионеров, которые можно использовать и как пики, и как дротики.

— Держи ее торчком, — пояснил Архелай. — Мы их держим в таком положении, пока приближаемся к врагу. Так ты не ранишь своих товарищей, да к тому же древками можно сбивать стрелы и камни из пращей, которые мечет издали враг. Когда же мы сближаемся и звучит приказ «рази», передний ряд чуть отделяется вперед и переводит копья в наклонное положение. — Он взял сариссу у Катона и ловко сронил ее на согнутую руку, так что острие теперь находилось на уровне глаз. — Из такого положения ты колешь, вот так. — Он с мгновенной силой выбросил острие вперед и отдернул назад, снова взяв сариссу на изготовку. Затем он перехватил древко, нагнул острие и возвратил копье Катону: — На-ка, попробуй.

Катон попытался воспроизвести такой же горизонтальный выпад. С мечом было бы, понятно, привычнее, но у сариссы имелось и неоспоримое преимущество: разить врага с большего расстояния.

Из казармы возвратился посланный Архелаем за снаряжением воин, и Катон возвратил греку щит и копье. Как только он застегнул снизу шлем, надел щит и взял сариссу, командир выкрикнул приказ сомкнуть ряды. Катон обратил внимание, что кое-кто из воинов ближнего ряда несет на себе небольшие заплечные сумки.

— Поджигательный материал, — пояснил тихонько Архелай, видя вопросительный взгляд римлянина. — Мы сейчас идем к тарану, который мятежники сооружают перед храмом на той стороне агоры.[20] Его надо пожечь. И его, и все, что может чем-нибудь пригодиться нечестивцам.

Командир, ступив в передний ряд построения, выкрикнул еще один приказ. Несколько греческих воинов, поднатужась, с кряхтением подняли бревно запора. Высокие, массивные клепаные створки из тяжелого дерева с тугим скрипом подались. Командир поднял над головой сариссу и, оглянувшись, воззвал:

— А ну, покажем им!

Передний ряд синтагмы выдвинулся впереди остальных, за ним через ворота густо двинулась остальная колонна. Катон вышагивал сбоку от Архелая, в нескольких рядах позади передового. На выходе из ворот сердце вторило шагам неистовым стуком. Если недавно насчет своего участия в вылазке он еще сомневался, то теперь ради помощи своему другу, ради всей Второй Иллирийской он чувствовал себя просто обязанным приблизить этот жизненно важный прорыв колонны к цитадели. И вот Катон, пригнув голову и стиснув зубы, шагал с копьем и щитом в составе выкатывающей из ворот колонны; шел на завалы, сооруженные мятежниками с целью перегородить улицы, ведущие от цитадели к агоре.

Макрон похолодел: это был крик Катона.

— Стойте! — тотчас рявкнул префект Балту и его людям. — Не стрелять! — Он отчаянно простер руку к смутным фигурам, скрытым за круглыми щитами: — Это наши сторонники!

Князь опустил лук и выкрикнул приказание своим людям, которые, ослабив тетиву, сняли уже готовые к пуску стрелы. Довольный тем, что опасность миновала, Макрон протолкнулся через передние ряды и заспешил по уклону вверх к своему другу, не забыв крикнуть колонне приказ продолжать движение.

— Катон, Катон! Ты где, дружище?

Постепенно замедляя бег, он приблизился к людям, осторожно вылезающим из-за своих щитов. Один из эллинских воинов лежал навзничь, со стрелой в горле. Еще у одного обломок стрелы торчал из бедра, а третьего, раненного в плечо, бережно поднимал один из его товарищей, уже успевший выдернуть стрелу.

— Катон?

К нему обернулся один из эллинов, в котором Макрон с неимоверным облегчением узнал своего друга.

— Мог бы и догадаться, — с нервным смешком укорил себя префект, — что такой, как ты, увернется от любой стрелы!

— Просто чудо, что мы тут все не полегли, — хмуро отреагировал на остроту Катон.

— Ну так, — Макрон чуть пренебрежительно взмахнул рукой, — кто ж знал, что нам до подхода к цитадели попадутся свои. Да и вообще в потемках легко спутать друга с врагом, это всем известно.

Под холодным взглядом друга Макрон от души пожалел о том, что сейчас сорвалось с языка. Чтобы как-то скрыть смущение, он торопливо взялся со своего бока помогать человеку, которого сейчас поднимал на ноги Катон.

— Ну-ка, дай я…

— Да погоди.

Но Макрон уже просунул руки эллину под мышки и дернул вверх. Тот при этом издал мучительный стон — оказалось, что стрела из раны не вынута, а просто у нее коротко обломлен черенок.

— Ой, извини, брат. Я и не приметил.

Греческий наемник, стиснув зубы, со сдавленным стоном закатил глаза; как видно, терпеть жгучую боль в плече ему было невмоготу.

— Ну ты молодец, — покачал головой Катон.

— Я лишь пытался помочь, — сварливо проворчал Макрон. — А вообще, какова обстановка и что это ты тут поделываешь во всех этих причиндалах?

— По-твоему, я должен был лезть в Пальмиру во всем моем центурионском облачении? А вообще, если по правде, — Катон, поддерживая Архелая, поглядел куда-то в сторону, — мне за стенами просто не сиделось. Я хотел хоть чем-то помочь нашей колонне благополучно пробраться к цитадели.

Эта бескорыстная забота о товарищах Макрона глубоко тронула. Одновременно с тем его охватила растерянность, которую ему сразу же захотелось скрыть, прежде чем ее не разглядел Катон. Отвернувшись, он строгим окриком поторопил колонну и лишь после этого опять обратился к другу:

— Эти твои греки, я смотрю, вояки хоть куда. Надеюсь, в цитадели таких большинство?

— Это не мои греки. А служат они под началом Архелая, — он кивком указал на эллина, которому сейчас помогал.

— Архелай, значит? Будем знакомы, — Макрон протянул руку, но эллин, все так же не разжимая зубы, поглядел вниз на свою рану, а затем, вопросительно, на Катона.

— Ах да, — улыбнулся Макрон неловко. — Тем не менее рад знакомству.

— Ну что, — Катон крякнул под тяжестью раненого. — Если обмен любезностями у вас закончен, то давайте поспешим в цитадель.

— Однозначно. А эти воины могут примкнуть к нам. — Макрон деловито поглядел вверх по улице, куда со стороны агоры доносился шум боя. — Что там впереди?

— Стража правителя держит для вас ворота цитадели, — пояснил Катон. — Но надо спешить: долго им не продержаться.

Колонна продолжила подъем навстречу звукам боя. Минуя агору, Макрон поглядел направо, где греческие наемники постепенно, шаг за шагом, отступали под натиском врага, исступленно рубящего стену их щитов. Со стен цитадели на головы мятежников летело и сыпалось все, что только можно метнуть — стрелы, дротики, камни пращей, ядра баллист, — за счет чего ряды мятежников к моменту броска на греков несколько редели.

— Живее, живее! — прикрикивал Макрон на своих солдат, невольно притормаживающих, чтобы получше рассмотреть потеху. — Вы что, язви вас, в цирк пришли? А ну, шевелитесь!

Колонна ускоренным шагом двигалась к открытым воротам, где Макрон отошел чуть в сторону и энергичными взмахами торопил людей. Двоих греков Катон вместе с Архелаем отослал в лазарет, а сам возвратился к Макрону. За легионерами в ворота проследовали верховые: Балт со своими конниками, затем турмы Второй Иллирийской. Во главе арьергарда, состоящего из пехоты иллирийцев, шагал центурион Парменион. Он еще издали узнал Катона и, проходя мимо, с улыбкой отсалютовал.

— Рад вас видеть, господин префект.

— И я тебя, центурион. Как сдюжили?

— У нас все было гладко. Трудились-то в основном парни из Десятого. Они и ворота взяли, и через повстанцев просеку прорубили. — Поглядев на Макрона, он с ворчливой завистью заключил: — Поработали на славу.

— Ну а как же, — пожал плечами Макрон, — они ж легионеры. Хотя ребята Второй Иллирийской могли бы управиться не хуже, — тактично добавил он. — Да еще Балт со своими рубаками помог. Словом, куда ни кинь, всюду спайка и взаимодействие.

— А ты, я погляжу, дипломатом стал, — с улыбкой поглядел на друга Катон.

— Дипломатом? — Макрон презрительно фыркнул. — Видал я их всех… Пусть уж этим занимаются словоблуды в тогах. Мне для того недостает их раздвоенного змеиного языка и умения лизать им задницу.

— Образ, прямо скажем, непоэтичный, — рассмеялся Катон.

— Зато самый прямой. — Макрон легонько пихнул друга кулаком в плечо. — Давай-ка сейчас не об этом, а? Не самое подходящее время и место для умничанья.

— Слушаю, господин старший префект.

Макрон собирался что-то сказать, но тут со стороны вражеских рядов донесся очень уж торжествующий рев. Офицеры обернулись все втроем и увидели, что правый фланг наемников смят беспощадным натиском повстанцев. Несколько мятежников уже прорвались и теперь безжалостно разили греков. А за ними лезли еще, пытаясь расширить брешь в обороне, и было видно, что синтагму сейчас могут взять в клещи, окружить и уничтожить. Опытный глаз Макрона моментально оценил положение.

— Префект, а ну-ка, пусть твои ребята заполнят брешь. Сию же минуту.

— Слушаю, — кивнул Катон, без промедления отбегая ко все еще втягивающейся в ворота колонне. — Вторая Иллирийская! Стой! Напра-во!

Месяцы жесткой муштры, которой подвергали своих солдат Макрон с Катоном, не прошли даром: когорта тут же отделилась от колонны и построилась. Катон с паузой на вдох выкрикнул приказ:

— По полцентурии разомкнись!

Послышалось дружное шарканье, и когда между шеренгами образовались промежутки, Катон вынул меч и указал им на утратившую прочность фалангу:

— Вперед!

Вторая Иллирийская стройным шагом двинулась по агоре под бдительным оком идущих сбоку офицеров, все ближе и ближе к изнемогающим под вражеским натиском наемникам. Командир синтагмы, оглянувшись, увидел, что к нему на выручку поспешают римляне, а также, что в их шеренгах имеются зазоры, и сразу все понял. Обернувшись к своим, он поднес руку ко рту и кинул клич:

— Отходим! Все назад в цитадель!

Греки начали пятиться от повстанцев, отчаянно тыча сариссами, чтобы создать какой-нибудь промежуток между собой и врагом. Едва кому-то из них удавалось отбиться, как они поворачивались и бежали навстречу людям Катона, что мгновенно повергало в опасность их менее расторопных товарищей, поскольку в быстро ломающийся строй тут же врывались мятежники. Некоторые из эллинов уже оказались отрезаны и окружены; на них наседали со всех сторон, и им оставалось лишь бешено крутиться, пытаясь отразить удары врагов. Но неизбежно тут или там укол клинком достигал своей цели, и тогда, стоило воину покачнуться от полученной раны, как его валили наземь и он исчезал под градом рубящих ударов и уколов копьями. Вот наступающей линии римлян достигли первые из бегущих и устремились в спасительные коридоры между шеренгами. Катон снова вынул меч и занял место в середине шеренги, рядом с Парменионом. Ступая по брусчатке, он огляделся по сторонам, выверяя нужный момент. Как только в коридор влетел последний из уцелевших греков, префект подал команду:

— Сомкнуть строй!

Люди из задних рядов торопливо заполнили бреши за те секунды, пока на них неслись орущие повстанцы.

— Щиты вперед! — провопил Катон перед самым столкновением, и тут же на пути у орды мятежников взметнулась стена из широких римских щитов с надраенными шишаками. Вдоль линии щитов взблестнули острия мечей. Завидев такое, передние повстанцы на мгновение притормозили, и бросок тут же потерял свой порыв. Две силы сошлись в хорале стука щитов о щиты, мечей о покрытое шкурой дерево и ломкого звона клинков о клинки.

Катон пригнулся за наспех одолженным у кого-то щитом и напряг ноги. По краю щита кто-то увесисто грохнул, от чего сам щит хлопнул нашего префекта по шлему, да так, что искры из глаз посыпались. Катон, по сути, вслепую выкинул вперед руку с мечом. Выпад пришелся в пустоту, и он тотчас отдернул руку назад, пока никто из повстанцев не изловчился рубануть по неприкрытой плоти. С обеих сторон натужно пыхтели и прихрюкивали при ударах дерущиеся; кто-то в голос выкрикивал боевые кличи, ругательства или просто бессвязные, сопровождающие выпад или парирование возгласы. Все это мешалось со вскриками, всхлипами и стонами получивших в данное мгновение рану, увечье или смерть. Катон сосредоточился на своем местоположении спереди когорты, твердо сознавая, что покуда держится строй, Вторая Иллирийская будет стоять незыблемо, несмотря на численное меньшинство.

Бросок повстанцев остановил наступление римлян, и теперь они встали, твердо уперев ноги и выбрасывая перед собой щиты при одновременном выпаде на любого из врагов, кто дерзнул приблизиться лишку. В прибывающем свете Катон увидел взблеск лезвия, возносящегося над его щитом, и инстинктивно выставил меч, чтобы блокировать удар. Спустя миг на его короткий меч обрушилось тяжелое лезвие фалькаты, чуть не выбив меч из руки. Рука от удара занемела, и Катон изо всех сил сжал кулак, чтобы удержать рукоятку оружия. Фальката поднялась снова, под торжествующий рев размахивающего ею мятежника.

На этот раз Катон успел вскинуть щит и отбил им клинок, при этом коротким секущим взмахом ударив атакующего по выставленной ноге. Удар произошел одновременно с тем, как сверху звякнул шишак щита, едва не угодившего по шлему. Припав на одно колено, Катон расслышал, как мятежник взвыл от боли и ярости — оказывается, меч рассек ему бедро, разрубив мышцы до самой кости. Человек пошатнулся и пал на землю. Оружие он при этом выронил и схватился пятерней за свою рану, тщетно пытаясь остановить брызнувший фонтан крови. Затем вперед выпрыгнул кто-то еще и закрыл собой упавшего. Катона за предплечье схватила чья-то рука и, подняв, утянула обратно в строй. Мельком глянув, Катон понял, что это Парменион.

— Никак ранены, господин префект?

— Никак нет.

Парменион, не успев кивнуть, дернул головой вбок: совсем рядом с головой мелькнул наконечник копья. Катон ударил по древку, сбив острие к земле, а вторым ударом секанул по сжимающей копье руке, перерубив суставы и сухожилия, так что копье выпало из уже бесчувственных пальцев.

— Отходим с места! — скомандовал Катон. — Парменион, считай!

— Раз! — прокричал центурион, и когорта дружно отступила на шаг. — Два! Раз! Два!

Вторая Иллирийская начала ровно отходить по направлению к цитадели, а Катон через ряды солдат пролез к сигниферу и встал рядом с ним. Отход был, пожалуй, одним из самых сложных маневров. Если построение нарушится или распадется, пальмирские повстанцы изрубят их всех на куски. Катон видел, как в цитадель возвратились последние из наемников и что теперь под массивной аркой в одиночестве стоит Макрон, приглашающе помахивая. Рядом продолжал отсчитывать темп Парменион, и когорта медленно оттеснялась в сторону ворот. Левый фланг был защищен вздымающейся стеной, откуда повстанцев осыпали стрелами лучники со стрелометчиками, а камнями — пращники и стрелки баллист. А вот правый фланг вскоре начнет схлопываться, и его смогут по краю обойти повстанцы, а там недалеко и до окружения, как недавно произошло с греками.

— Парменион, ко мне!

Как только заместитель пробрался сквозь ряды, Катон указал на правый фланг.

— Я приму командование фланговой центурией. Как только левый наш край достигнет ворот, заводи их внутрь по одной центурии. Я буду вас прикрывать, пока не дойдет моя очередь.

— Слушаю, господин префект, — кивнул Парменион. — Удачи.

— Она мне не помешает.

Катон трусцой побежал в тыл когорты, пока не оказался в первой центурии, состоящей из самых опытных солдат. Командовал ею центурион Метеллий, который появление префекта приветствовал взмахом руки.

— Жаркое выдалось утречко, — заметил он.

— Ничего, денек будет еще жарче, — мрачно, с ухмылкой успокоил его Катон. — Мы будем прикрывать отход наших в ворота. Когда я дам приказ, надо будет, чтобы твоя центурия сформировала клин. Будем постепенно втягиваться в ворота и удерживать перед собой пятачок в несколько локтей, пока не войдет вся остальная когорта.

— Понял, господин префект, — невозмутимо произнес Метеллий. — Мои молодцы не подведут.

— Я знаю, — кивнул Катон с улыбкой.

Он обернулся и увидел, что последние раненые когорты, а также предназначенная для прикрытия флангов кавалерия уже втекают в ворота, а ауксилиарии смещаются к цитадели. Настало время первой центурии отделиться от строений справа, открывая таким образом для врага путь в обход фланга. Катон кивнул Метеллию:

— Отдавай приказ.

Метеллий, набрав в грудь воздуха, проревел:

— Первая центурия образует клин! — И, просчитав тихонько до трех, добавил: — Выполнять!

Край центурии, перестроившись, образовал вторую и третью стороны клина, так что теперь во все три стороны громоздились щиты и готовно торчали острия мечей. Повстанцы, само собой, тут же бросились в открывшиеся проемы и стали обтекать центурию, неистово молотя по выставленным щитам.

— Первая центурия! Выдвигаться к воротам!

Под отсчет Метеллия клин начал сдвигаться с агоры, а вокруг него с победными криками бесновались мятежники, словно хищные звери, чующие неминуемую гибель загнанной добычи. Как и рассчитывал Катон, давление на остальные центурии ослабло, и они теперь без особых хлопот уходили в ворота, в то время как мятежники всю свою силу и напор направили на остаток римлян, которые под вражьим натиском продолжали медленно продвигаться к воротам. Глядя через сомкнутые ряды солдат, Катон видел, что большинство наемников вокруг легко вооружено. То есть в бой пока не вступало регулярное войско Артакса. Но вот агору огласил басовитый рев рога, и стала видна колонна воинов, деловитой трусцой спешащих проявить себя у ворот цитадели.

— Надо ускориться, — объявил Катон. — Метеллий!

— Я их вижу, префект, — скороговоркой буркнул центурион и повел своим людям отсчет более частый: — Раз, два! Раз, два!

До ворот оставалось не более полусотни локтей. Макрон отошел внутрь арки; алый поперечный гребень его шлема виднелся в плотном построении легионеров непосредственно за входом в цитадель. Сверху на стенах появление новой вражеской колонны сразу же приковало внимание лучников. В спешащую на римлян мятежную силу полетели темные тростинки стрел, с цокотом падая на брусчатку, а то и вонзаясь в цель. Особенно картинно смотрелись попадания стрелометов — раскалывая щиты, они навзничь сшибали бегущих сразиться с остатком отступающих римлян.

Между тем начинало сказываться само давление людского скопища на небольшой клин: продвижение замедлилось, несмотря на исправность ударов щитов и мечей в тесное вражье месиво. Внезапно один из повстанцев, видимо, смелее остальных, ухватился за верхнюю закраину щита солдата, что рубился поблизости от Катона. Прежде чем тот успел перебить наглецу пальцы, мятежник дернул щит на себя, а нижний его край пинком впечатал воину в голени. Солдат задохнулся от боли, и в этот момент промедления верхняя часть корпуса у него приоткрылась, и в нее с налета вонзилось копье еще одного мятежника — прямо в горло, так что окровавленный наконечник высунулся с той стороны из-под назатыльника шлема. Как только сраженный рухнул на колени, копейщик проворно скакнул в образовавшийся зазор.

— Ишь, прыткий, — буркнул себе под нос Катон и в несколько шагов прорвался к удальцу. Кинув свой вес на щит, покатой его поверхностью он оттеснил чиркнувшее о шишак копье и так рубанул смельчака, что тот кубарем отлетел в толпу. Сам Катон оказался на месте павшего солдата — в переднем ряду, между еще двумя товарищами. Сердце тугим кулаком било под ребра.

— Идем, движемся! — криком подстегнул он. — Если остановимся, нам конец!

Люди спереди еще раз поднажали, отчаянно работая щитами и мечами. Получилось протиснуться еще с десяток локтей, пока построение не застряло снова, в мучительной близи от ворот. В это время первые вражеские подкрепления из регулярного войска влились в толпу, прокладывая себе путь в сторону римлян. И тут Катон с каменной неизбежностью понял: дальше к воротам первая центурия не продвинется ни на шаг. Он машинально двинул кого-то щитом, махнул мечом, и тогда рискнул мельком взглянуть на ворота. Они были по-прежнему открыты, и туда уже поворачивал кое-кто из повстанцев: а вдруг получится.

— Запирайте ворота! — провопил Катон шершавой пересохшей глоткой. — Макрон, спасай людей! Закрывайтесь!

Тупой удар по щиту заставил его пошатнуться, и в этот миг его хватило ледяное спокойствие: убить как можно больше врагов, прежде чем погибнуть самому.

— Ну держитесь, твари, — процедил он. Кулак до боли обхватил рукоять меча, и Катон снова ринулся в передний ряд, полосуя лица скованных сутолокой врагов.

— Вторая Иллирийская! Вторая Иллирийская! — как заклинание орал он, и этот клич подхватывали те, кто бился рядом. Стиснутый со всех сторон клин выгнулся в овал, сгрудившийся вокруг своего штандарта. В эту минуту подоспели свежие силы повстанцев. Построение римлян было теперь не таким действенным, и они падали под ударами все бо€льшим числом. Их товарищи, спотыкаясь о тела, как могли смыкали строй и, натужно дыша, с горящими от усталости ногами, не отираясь смаргивали пот вперемешку с кровью, постепенно, неохотно уступая врагу.

Руку Катона — ту, что со щитом — ожег удар; краем глаза он успел заметить отскочившую от кольчуги фалькату. С зубовным скрежетом испустив утробный стон боли и ярости, он слегка неверным, но сильным ударом выбил оружие из неприятельской руки. Следующим секущим взмахом — навыверт — Катон расшил хламиду, а заодно и плоть мятежника, оставив на ней клинком багровый росчерк.

Со стороны ворот раздался неистовый рев (Катон в этот момент как раз отражал очередной удар погрузневшим щитом: усталость брала свое, силы покидали). Покосившись на звук, он увидел, как из ворот высыпает густая колонна легионеров. Во главе ее шел Макрон, раскрыв рот в беззвучном на фоне общего гула крике. Тяжеловооруженные легионеры как хлам отбросили жидкие ряды повстанцев, что подкатились к воротам, и теперь пропахивали кровавый коридор через толпу, окружавшую небольшой очажок из оставшихся легионеров. Под свирепой силой броска повстанцы несколько оторопели, чем немедленно воспользовался Катон, крикнув своим:

— За мной! Туда!

Опустив меч, он щитом саданул в поредевшую массу повстанцев, что отмежевывали ауксилиариев от когорты Макрона. Солдаты за спиной, с усталыми возгласами рубя неприятеля, продирались следом к своим собратьям-легионерам. Ударом щита Катон свалил кого-то из повстанцев; впереди открылась еще одна спина во взмокшем хитоне. Катон вогнал меч врагу под лопатку, а навстречу через спину неожиданно вылез скользко-темный от крови кончик еще чьего-то меча. Вырвав клинок, Катон тем самым сдернул тело и с того, другого меча. Труп повалилился, а за ним — подумать только! — открылся Макрон: глаза выпучены, сам весь в кровяных брызгах, щерится как безумный.

— Ба-а, вот так встреча! Ну-ка, давай своих за ворота, мы здесь сами управимся!

Катон, молча кивнув, махнул своему воинству; легионеры при этом расступились и образовали живой коридор, сдерживая наружный натиск. Ауксилиарии, обессиленные, шаткой поступью пробрели за ворота и там изнеможенно попадали у стен. Катон зашел последним и наблюдал изнутри, как ровно, в дружном порядке отступают легионеры, не сгибаясь под яростным натиском противника, разъяренного и обиженного тем, что римлянам удалось ускользнуть. Вот легионеры втянулись под арку, своды которой сухо зазвенели перезвоном клинков.

— Готовимся закрыть ворота! — проревел через плечо Макрон, и легионеры за массивными створками подставили к кованому дереву плечи и уперлись калигами в плиты пола.

— Давай! — рявкнул старший префект, вкатываясь с последними из арьергарда. Легионеры, крякнув, наддали, и массивные створки ворот под натужное пение петель пошли навстречу друг другу. Зазор все сужался, пока отсекать ближних повстанцев не остался один лишь Макрон, кроя их при этом на чем свет стоит. Катон из опасения, как бы друг не застрял между створками, сунул меч в ножны и, бросившись вперед, ухватил Макрона за тунику и потянул что есть мочи назад. Рука с мечом покачнулась, а сам Макрон в попятном движении, не оборачиваясь, рявкнул:

— Э, пес вас возьми! Вы чего?

В эту секунду грохнули сомкнувшиеся створки, а легионеры проворно накинули толстенную балку запора.

Крикотня повстанцев как-то враз заглохла, и римляне получили наконец возможность отдышаться. Катон выпустил лямки щита, и тот с громким звоном упал на плиты. Отпущенный на волю Макрон обернулся, тяжело переводя дух.

Какое-то время они глядели друг на друга, словно виделись впервые, и наконец оба зашлись раскатистым смехом в восторженном удивлении просто от того, что все еще живы. Макрон кинул клинок в ножны и ткнул большим пальцем на ворота:

— Ну а что, разве не лихо получилось?

Катон разулыбался, пока его взгляд не упал на уцелевших из центурии Метеллия — избитых, в крови, едва способных держаться на ногах.

— Хотя и лиха тоже хлебнули, — сказал он тихо.

— Да, — улыбка Макрона потускнела. — Но все-таки нам удалось. И с нашим приходом жизнь князя Артакса пусть и немного, да усложняется. — Его взгляд прошелся по кровоточащей руке Катона. — Ого. Тебе бы надо показать ее лекарю. А уже потом доложимся посланнику.

— Покажу. Когда в лазарет поступят остальные мои раненые.

Прежде чем отойти для дачи дальнейших распоряжений, Катон остановился и пристально поглядел на друга:

— Зачем ты вообще это сделал?

— Что именно?

— Ну, вышел нас сейчас спасать.

Макрон отмахнулся: дескать, дело житейское.

— Нам и так людей не хватает. Не хватало еще потерять центурию хороших солдат, даром что вспомогательных. Вот затем и вышел. Да и дружба, по-твоему, на что? Можно подумать, ты б ради меня не поступил бы точно так же.

Катон кивнул, а отойдя на шаг, скорчил шутливую гримасу: мол, ну и запах от тебя — не продохнуть.

— Если ты сейчас же не пойдешь и не почистишься, я в следующий раз, возможно, хорошенько подумаю, прежде чем тоже кидаться тебе на выручку.

— Ха! Дуй-ка в лазарет, воин, пока я тебе синяков не понаставил сверх того, что уже есть.

Лазарет ломился от раненых. Даже отведенная под них колоннада перед комнатами представляла собой сплошное лежбище, где и у стен, и на голом полу лежали раненые. Такой наплыв умирающих и увечных, безусловно, ошеломлял горстку санитаров из стражи правителя и римской колонны. Раненым по очереди помогал хирург легионеров, возглавивший работу лазарета; тех же, кто безнадежен, сносили через внутренний двор в небольшой угловой покой, больше похожий на каземат. Опуская одного из своих раненых для осмотра на пол, Катон спросил:

— А что с ними в том покое делают?

Хирург, с тихой укоризной на него поглядев, односложно ответил:

— Обрывают их мучения.

— А-а… Понятно.

Катон с тяжелым сердцем посмотрел на раненого. Копье угодило ему в уязвимое место панциря и пропороло живот. От загнивших внутренностей и выделений шел тошнотворный запах. Раненый лежал, изможденно прикрыв глаза, и лишь тихонько постанывал, прижимая к ране обе руки. Катон обернулся к хирургу и успел заметить мелькнувшие в его глазах жалость и смирение.

— Поверьте мне, господин, — негромко сказал грек, — все происходит с малой болью и очень быстро.

Прозвучало как-то неубедительно. Катон выпрямился и отступил от раненого, снедаемый беспомощным стыдом. Хирург подозвал санитаров с носилками и указал на раненого.

— Несите в эмпиреи, — изрек он со значением, вслед за чем нагнулся и с напутственной нежностью притронулся к плечу страждущего. — О тебе позаботятся, друг мой. Ты успокоишься, и боль твоя пройдет.

Он выпрямился, давая санитарам переложить раненого на носилки. Они подняли их и понесли. Хирург между тем накренил голову и критически оглядел руку Катона.

— Ну что, давайте посмотрим.

— Да пустяк, — с деланой беспечностью сказал Катон. — Всего-то в мякоть. Кость цела.

— Об этом позвольте судить мне. Стойте тихо, пока я осматриваю.

Хирург закатал Катону рукав туники до самого плеча и внимательно осмотрел порез, чутко пробуя ранение пальцами. Катон, стиснув зубы, смотрел перед собой, пока врач сам не выпустил руку.

— Рана достаточно чистая. Заживет, если ее заштопать.

— Что сделать?

— Наложить швы. — Хирург похлопал Катона по плечу и указал на комнату в конце коридора. — Вам сейчас туда. У меня есть один очаровательный врачеватель, который о вас позаботится.

— Мы с ним уже встречались, — догадался Катон.

— Вот как? Ну и хорошо. Пусть вас не обескураживает то, что это женщина. Мне говорили, от нее здесь больше толку, чем от всех санитаров, вместе взятых.

— Справедливо, — кивнул Катон, и хирург, извинившись, заспешил к своим пациентам.

Катон отправился по коридору не в самом лучшем расположении духа от предстоящего возобновления знакомства с этой острой на язык дочкой посланника. Когда он вошел, в комнате через высокое окно уже дымчато сиял луч утреннего солнца, заполняя пространство чудным золотистым светом. Юлия заботливо обматывала тряпицей голову пехотинцу из Второй Иллирийской.

— Сейчас освобожусь, — не оборачиваясь, устало сказала она. — Подождите за дверью.

Катон приостановился в глухом раздражении: вот незадача. Ведь надо поскорее возвратиться к Макрону и попасть на разговор с посланником. Да и перспектива очутиться наедине с этой своенравной зазнайкой действовала угнетающе. Типичная представительница своего сословия: чопорная, заносчивая, непреложная в своей уверенности, что все и вся должны ей с ходу подчиняться. Так и тянет ей перечить. Катон для успокоения глубоко, но тихо вздохнул и, вместо того чтобы выйти, присел на скамью у двери. Дочь посланника между тем не отрывалась от своего занятия.

— Ну вот, — сказала она солдату, аккуратно довершая перевязку. — Теперь тебе нужен покой, денек или два.

— Покой, моя госпожа? — рассмеялся тот в ответ. — Да я был бы счастлив. Только сомневаюсь, что это допустит мой префект. Он у нас ох как крут.

— В самом деле? — улыбнулась Юлия. — Такой уж строгий?

— О-о, спасите меня боги, госпожа. Суров, как Цербер, глазаст, как Аргус.[21] Гоняет нас, как рабов, с той самой поры, как мы вышли из Антиохии. На лицо вроде и молод, а в душе такой, знаете, деспот, что…

Катон звучно кашлянул, и они оба на него обернулись. Солдат мгновенно вскочил и застыл навытяжку, таращась Катону куда-то поверх макушки. Рот у него приоткрывался и закрывался в ожидании вероятного разноса. Катон секунду-другую неподвижно на него смотрел, после чего перевел взгляд на женщину.

— У вас с ним все?

— Да, префект Катон. А у вас?

— Он солдат, и будет выполнять свой долг сообразно тому, как укажу я, видя его в строю.

— Но никак не раньше, чем он готов будет встать в строй?

— Позвольте решать это мне, — чопорно сказал Катон. — Солдат, ты свободен. Возвращайся к себе в центурию.

— Слушаю, господин префект.

Пехотинец отсалютовал и быстрым шагом вышел из комнаты, подальше с глаз деспота-командира. Катон все это время сидел на скамье. Юлия какое-то время безмолвно на него смотрела, после чего нетерпеливо уперла руки в бедра.

— Ну, так что у нас на этот раз?

— На этот раз от меча, — Катон глазами указал на подсохшую кровавую струйку у себя на руке.

— Тогда подходите сюда, — отрывисто сказала она. — На свет, чтобы я могла как следует рассмотреть. Не заставляйте меня ждать, префект; меня ждут еще и другие.

«Их-то ты привечаешь с улыбкой», — раздраженно подумал Катон, поднимаясь со скамьи и подходя к ней. Дочь посланника взяла его за локоть и подвела к лучу льющегося в окно света.

— Ну что сказать, — подытожила она после недолгого осмотра. — Эту руку вы, похоже, потеряете или сразу, или по частям.

Катон угрюмо поджал губы. Юлия взглянула на него, как ему показалось, с плохо скрытой смешинкой. Насмехается, значит. Ему стало горько.

— Солдат получает раны по долгу службы, госпожа. Причем неважно, рядовой ли это пехотинец, как тот, что только что от вас ушел, или офицер. Это входит в понятие о чести. Хотя, может статься, некоторым особам знатного происхождения оно знакомо не вполне.

До Катона лишь сейчас дошло, какой вопиющей бестактностью могут показаться эти слова. Глаза Юлии вспыхнули, но ответила она вполне сдержанно:

— Мой долг мне известен, префект. А ран я последнее время навидалась столько, что и рада бы забыть, да не могу. Была бы признательна, если б вы это учитывали.

Их глаза встретились, и Катон пронзил ее светло-стальным взглядом, какой приберегал для укрощения новоиспеченных рекрутов. Юлия все-таки отвела глаза и возвратилась к ране.

— Повреждены только мягкие ткани. Рана достаточно чистая, но все равно надо ее промыть и заштопать. Позвольте, — она потянулась к стоящей на столе чаше с водой, вынула из нее мокрую тряпицу и, отжав, занесла над резаной раной. — Ну что, давайте по новой. Порядок вы знаете. Будет больновато, но коли уж вы так круты нравом, то вам и боль нипочем.

Катон строптиво зарделся, но на колкость не ответил.

— Меня сейчас ждет с докладом ваш отец. Поэтому был бы признателен, госпожа, если бы вы поскорее закончили перевязку и отпустили меня исполнять мои прямые обязанности.

— Прекрасно, — сухо сказала Юлия.

Она заготовила иглу, суровую нитку и тотчас взялась за работу, протыкая Катону кожу и ровными стежками стягивая рану. Постепенно там образовывалась лиловатая полоска, а отрезок окровавленной нити становился все короче. Все это время Катон со стиснутыми зубами неотрывно смотрел в угол, исправно терпя боль. Наконец Юлия резким узелком поставила в работе точку.

— Ну вот и все, префект.

Вместо слов благодарности Катон ограничился кивком и взял курс на дверь с тайным облегчением от того, что избавляется от общества этой врачующей патрицианки. На выходе в спину ему донеслось:

— Так что, до следующей раны?

— Мгм, — выдавил из себя Катон, прежде чем выскочить в коридор.

Снаружи хирург наставлял своих подопечных перед отправкой за дневным рационом питания и воды для лазарета. Когда Катон с ним поравнялся, эскулап поднял бровь:

— Ну как, господин, полегчало?

— Полегчало? — иронично переспросил Катон. — Да уж куда там. Это ж рана от меча, а не от чиха.

— И все же согласитесь, — заметил грек, — эта женщина как никто умеет отвлечь мысли от боли.

— Вот уж точно, — усмехнулся Катон. — Я бежал от нее, не помня себя.

— Я не это имел в виду, — сконфуженно пытался пояснить хирург.

Но Катон уже шел дальше, хмуро обдумывая перспективу совместного заточения в цитадели с этой занозистой гордячкой — дочерью римского аристократа. И словно мало одного ее зазнайства, так ведь она еще и внешностью наделена такой, какая способна отвлечь от службы офицеров и прозябающих в цитадели вельможных персон. Эта мысль явилась как-то невзначай, и после минутного ее обдумывания Катон неохотно вынужден был признать, что дочка посланника весьма недурна собой, а если совсем уж точно, то красива.

«Красива», — язвительно хмыкнул он сам себе. Ну и что с того? Какая разница, как она выглядит. В лучшем случае это раздражает или отвлекает. А в худшем? В груди как будто полыхнуло, на что Катон, сердито ткнув себя кулаком в бедро, зашагал на поиски посланника.

Стражи грохнули дверями, и под высоким потолком залы приемов еще какое-то время гуляло эхо. Ненадолго воцарилась тишина, нарушить которую отведено было дворцовому распорядителю Термону, который, встав, торжественно оглядел небольшой круг из римских чиновников и пальмирских вельмож. Правитель Вабат, судя по виду, успел расстаться со своей меланхолией и теперь покровительственно восседал, давая своему приближенному открыть собрание. Распорядитель заговорил на греческом, чтобы все понимали, о чем идет речь.

— Правитель выражает вам свое радушие и признательность. В особенности оно распространяется на храбрых командиров римской освободительной колонны. Прибытие свежих сил чрезвычайно его ободрило, а весть о том, что в пути сюда находится римское войско, чтобы сокрушить бунтовщиков, преисполнило его сердце надеждой. Благодарен он и князю Балту, вставшему на сторону нашего дражайшего венценосца в пору этой смуты. Надеемся, что он и впредь будет достойным образом оправдывать свое венценосное происхождение, противостоя мятежникам в это сложное для нас время.

Катон поглядел на Балта и увидел, что князь держится со спокойной твердостью, похвалу в свой адрес встретив чуть заметным кивком. Справа от него сидел еще один пальмирец в богато расшитой тунике. Был он худ, а изящные черты ему чуть портил слабый подбородок; тем не менее между ним и Балтом угадывалось семейное сходство — стало быть, это не кто иной, как князь Амет. У Амета явно не было взвешенной силы младшего брата, а одна его ступня неустанно притопывала, словно в такт невидимым мыслям (или воображаемым мухам, которых он сейчас, приоткрыв рот, считал на потолке).

— Наш венценосец созвал этот совет, чтобы сообща рассмотреть, какие пути для нас открыты при существующем осадном положении. Этим утром, после того как в цитадель вошла союзная колонна, мы получили извне ставшее уже привычным требование сдаться. Только на этот раз мятежники вынесли предупреждение еще и римлянам. В нем говорится, что каждый римский гражданин и солдат в цитадели должен оставить город к завтрашнему утру, иначе по взятии цитадели все они будут казнены. — Термон сделал паузу и взглянул на Семпрония, который уже подбирал край своей церемониальной тоги, чтобы встать и держать речь — часть собрания наверняка подготовлена заранее. Посланник картинно оглядел залу, после чего перевел взор на венценосного правителя и заговорил в четкой размеренной манере, какая преподается римским аристократам на занятиях риторикой.

— О венценосец, — Семпроний почтительно преклонил голову, — с какой усмешкой встречаю я эти жалкие вопли наших врагов. Рим твой союзник, и союзник этот чтит свои обязательства перед своими друзьями, в какую бы цену они ни обходились. Я говорю это от имени каждого из римлян, что находятся здесь в цитадели. — Он величавым жестом обвел Катона с Макроном. — Пока эти доблестные офицеры и их храбрые солдаты способны держать оружие, победы над венценосным Вабатом врагу не видать. Мы не сдадим великую Пальмиру, какими бы гнусными угрозами ни досаждал нашему правителю подлый враг. Вместе мы удержим цитадель до подхода проконсула Сирии, который со своим войском не оставит от мятежников мокрого места!

Прежде чем Семпроний сел, как раз из-за спины князя Амета поднялась еще одна фигура — дюжий широкогрудый мужчина, чье атлетическое сложение не скрывали складки тонкого одеяния. Склонив голову перед правителем, он затем обратился к римскому посланнику.

— Могу я спросить нашего римского союзника, как долго нам дожидаться прихода Кассия Лонгина?

Семпроний, отвечая, намеренно развалился в кресле, всем своим видом демонстрируя высокомерное пренебрежение:

— Командир колонны говорит, что проконсул будет здесь со дня на день, Крат.

— Со дня на день? А сколько их именно, этих самых дней? — Взгляд силача сместился на Макрона, и он поднял руку, перебивая посланника, который собирался что-то сказать: — Я обращаю свой вопрос к центуриону. Так сколько же дней?

Под направленными на него взглядами Макрон замешкался. Он поглядел на Семпрония, который взмахнул рукой:

— Будь честен, центурион.

Макрон, сглотнув, крепко задумался, сколько же времени может уйти у проконсула на то, чтобы сосредоточить все свои силы и маршем пройти через пустыню. Да еще и с обозом, который тормозит любое продвижение. Наконец он с глубоким вздохом дал ответ:

— По крайней мере, еще пятнадцать, господин посол. А то и все двадцать.

— Двад-цать дней! — с чувством воскликнул Крат.

Семпроний, чуть подавшись к Макрону, тихонько прошипел:

— Ну не настолько же честно, центурион! Помилуйте меня боги.

— Двадцать дней! — воздев руки, иронично повторил Крат. — Да как эта цитадель простоит еще двадцать дней?

— Мы уже и дольше этого продержались, — воинственно заметил Семпроний. — Чего нам стоит простоять еще двадцать?

— На чем? — сверкнул глазами Крат. — Запасы воды вот-вот иссякнут, и пищи у нас немногим больше. После прибытия князя Балта с его товарищами и наших римских союзников — спасибо им — у нас теперь прибавилась еще тысяча ртов, не считая сотен приведенных ими лошадей. Римляне наше положение не только не спасли, но еще и усугубили! К той поре как сюда подтянется армия проконсула, мы уже все умрем от голода и жажды, а принц Артакс со своими людьми будут собирать наши кости.

Термон пресек его стуком посоха по полу:

— Хорошо, Крат, слова твои понятны. Так что же ты предлагаешь делать?

— Вступить с повстанцами в переговоры. Договориться с ними так, чтобы те, кто укрылся в цитадели, удостоились пощады.

— Даже если ценою этому станет отречение нашего венценосного правителя? И разрыв договора с Римом?

— Да, даже если, — кивнул Крат. — Хотя преданность моя венценосцу не знает границ, он должен признать, что за счет своего столь длительного правления он разобщает Пальмиру. Как и князь Артакс, если бы тот захватил цитадель и объявил себя правителем. По моему мнению, из создавшейся дилеммы есть один выход. Предложить народу Пальмиры компромисс: правителя, не подвластного ни Риму, ни Парфии. В качестве нового правителя мы должны предложить им князя Амета. — Сделав шаг вперед, Крат положил руку старшему принцу на плечо. Тот затравленно обернулся, но под ободряющей улыбкой Крата туманно кивнул и опять ушел в зыбь своих мыслей.

Крат, прокашлявшись, продолжил:

— Князю Амету надлежит соблюдать равновесие сил с обеими великими империями, меж коими волею судеб утиснута Пальмира. А наш венценосный правитель, да продлят боги его дни, пускай уступит трон в пользу своего старшего сына и прямого наследника. И тогда князь Амет возвратит на нашу землю мир и благоденствие.

— Мир? — вставая, презрительно фыркнул Балт. — Ну уж нет. Никакого мира при моем брате не будет, и ты это знаешь. Амет — недоумок, им легко помыкать. Особенно тебе, Крат. Тебе стоит лишь потянуть поводок, а Амет уже семенит за тобой, как побитая собачонка. Всем это известно. Как и то, что ты подстелился бы под любую империю без разбора, лишь бы она предложила тебе побольше золота.

От Катона не укрылось, что тираду брата Амет, можно сказать, пропустил мимо ушей. Как можно с такой безропотностью сносить оскорбления? Разве что быть для этого совсем уж конченым простаком.

Глаза Крата полыхнули яростью, однако он заставил себя улыбнуться и небрежно махнул рукой.

— По-моему, князь забывается. Уж не мой ли род неизменно поддерживал правителя Вабата и его предшественников с безукоризненной преданностью? И меня ли поучать верности тому, чье единственное чувство долга — это потворство своим желаниям?

Балт запальчиво подлетел к вельможе, по привычке протягивая руку к бедру, и только тут вспомнил, что сдал свой меч при дверях страже. Иметь при себе оружие в зале приемов не разрешалось никому, кроме самого правителя и его телохранителей. Более рослый Крат отшатнулся, Балт же, ярясь, ткнул ему пальцем в лицо.

— Воистину ты смрадный пес и сын собаки, — прорычал он, по-волчьи скалясь. — Перед отцом я весь как на ладони. Буду сражаться за него и приму смерть по одному мановению его руки. Я верен чести. Ты же — золоту.

Холеное лицо Крата закаменело, руки сжались в кулаки. Катон насторожился: не хватало еще, чтобы в рядах осажденных произошел раскол. Обмен колкостями грозил перерасти в потасовку. Но тут венценосец поднялся и громогласно воскликнул:

— Довольно! Повелеваю вам обоим сесть, сейчас же!

Полоснув друг друга ненавидящими взглядами, Крат и Балт неохотно заняли свои места. Правитель какое-то время гневливо на них смотрел, после чего негромким голосом заговорил. Катона, видевшего Вабата накануне старой никчемной развалиной, удивила та внезапная сила и твердость, которая, судя по всему, выдавала в нем Вабата прежнего, правившего Пальмирой в лучшие дни.

— Никаких переговоров с мятежниками не будет, об этом говорю вам сразу и недвусмысленно. Я знаю своего сына, князя Артакса. К предложившему переговоры он не будет испытывать ничего, кроме презрения. И он не пойдет на то, чтобы моим преемником стал Амет. — Голос правителя чуть слышно дрогнул, после чего венценосец продолжал: — Я-то надеялся, что Артакс станет при своем брате главным советником и военачальником. Когда-то он сулил большие надежды. А ныне? Ныне он мне, старику, не более чем бремя бередящих душу воспоминаний. — Правитель, помолчав, мучительно сглотнул. — Правителем, когда настанет срок, будет Амет.

— А… я? — натянуто произнес Балт.

— Ты? — казалось, с удивлением спросил правитель. — Когда закончится осада, ты, я уверен, станешь тем же, кем был всегда: беспутным прожигателем жизни.

Балт, сжав губы в нитку, впился руками в подлокотники кресла.

— Несправедливо, — вполголоса пробормотал Макрон. — Он превосходный воин.

— Тихо, — цыкнул Семпроний. — Ни слова больше.

Макрон умолк, но, переглядываясь с Катоном, взглядом дал понять другу о своем несогласии.

Правитель в эту минуту смотрел на своего среднего сына.

— Если я заблуждаюсь в своем суждении, то ты сам, сын мой, должен будешь своими делами его опровергнуть.

— Я сделаю это, — холодно откликнулся Балт. — И тогда ты подавишься своими словами.

Большинство собравшихся опешило от такой ремарки. Сам правитель воззрился на сына, сумрачно сведя брови. Нависла грозовая тишина, которую, кашлянув, прервал лишь Термон.

— О венценосец, нам еще многое предстоит обсудить.

Правитель отвел взгляд от Балта и раздраженно остановил его на распорядителе.

— Вопрос со снабжением, о венценосец, — подсказал Термон. — Нам необходимо на нем остановиться.

— Да, необходимо, — правитель, словно приходя в себя, откинулся на спинку своего небольшого трона. — Продолжай.

Термон с поклоном повернулся к собранию.

— Как верно указал Крат, наши запасы на исходе. Рацион гарнизона урезан уже наполовину. Простые беженцы довольствуются еще меньшим и едва волочат ноги. Теперь же нам предстоит кормить куда большее число ртов. Вопрос в том, как это делать?

Последовала пауза: советники правителя обдумывали вопрос.

Неожиданно заговорил Балт:

— Очистить цитадель от беженцев. Отправить их обратно в город.

— Мы не можем этого сделать, — воспротивился Термон. — Их, скорее всего, перебьют мятежники.

— Кто знает — может, мой брат их все-таки пощадит. А если и нет, — Балт пожал плечами, — им все одно умирать. Зато мы сбережем рацион воинам и защитим правителя. Или у кого-то есть мысли поудачней? — Балт обернулся и оглядел собрание.

— Убить лошадей, — сказал во всеуслышание Катон.

— Что? — непонимающе склонил голову Балт.

— Убить лошадей, — повторил Катон. — Они потребляют воду, которой мы могли бы найти более достойное применение. Да и на их мясе гарнизон и беженцы могли бы протянуть какое-то время. Пусть не до прихода проконсула, но, во всяком случае, хоть сколько-то.

Катону собственное предложение показалось вполне разумным, но пальмирская знать отчего-то косилась на него сейчас как на чумного.

— Я сказал какую-то крамолу? — тихо спросил он у Семпрония.

— В этих краях лошади весьма ценятся, — пояснил посланник. — Многие здесь ставят коней на порядок выше, чем женщин.

— О, прямо как мой отец, — брякнул Макрон.

Тем не менее Катон не отступался. Вставая, он поднятой рукой попытался унять сердитый ропот среди пальмирцев.

— Вы позволите? — обратился он к распорядителю.

Царедворец кивнул и постучал посохом по полу, призывая своих земляков умолкнуть. Катон терпеливо дождался тишины и тогда заговорил:

— Сейчас не время беречь второстепенное в ущерб главному. Прежде всего нам нужно думать о том, как удержать цитадель и продержаться в ней как можно дольше. Лошади — это выбор между выживанием и поражением. Если мы оставим их и будем расходовать на них наши запасы, это лишь приблизит наш конец. Поэтому ими нужно поступиться, — настойчиво сказал Катон. — В конце концов, это всего лишь животные.

— Животные, говоришь? — желчно переспросил Балт. — Для вас, римлян, может, оно и так: стоит лишь взглянуть на ваших убогих кляч. Поэтому если вам взбрела на ум такая дикость, то забивайте своих. А к моим скакунам вы не притронетесь.

Знать одобрительным рокотом поддержала Балта, однако Катон стоял на своем.

— Значит, ты предпочитаешь лучше кормить своих коней, чем людей? Я верно тебя понимаю? — Он повел головой из стороны в сторону. — И как долго, по-твоему, люди будут это сносить? Когда их дети начнут пухнуть от голода и у них самих начнет сводить внутренности, ты думаешь, они хоть на минуту посочувствуют твоей страсти к благородным скакунам? Да они тебя самого на куски разорвут. И ты ради своих коней будешь вынужден их всех поистребить. А когда об этих твоих деяниях прознает Артакс, он уж позаботится, чтобы об этом услышали все, от Сирии до самого Евфрата — и мужчины, и женщины, и дети, все поголовно. Чтобы он в их глазах предстал не бунтовщиком, а освободителем.

Катон сделал паузу, чтобы эти слова отложились в головах, и обвел глазами собрание. Макрон тайком ему подмигнул — мол, хорошо сказал. Катон глубоким вдохом унял неистовый стук сердца и несколько более спокойным тоном продолжил:

— Вы должны пожертвовать лошадьми, или потеряете все. Но есть и еще одна причина, почему они должны быть забиты. Это станет четким сигналом всем в цитадели, что не будет никакого выхода, никакой попытки прорваться и ускакать восвояси, в безопасное место. Вместе мы будем биться, пока не придет Кассий Лонгин, или же мы все вместе умрем на защите цитадели.

Катон опустился обратно в кресло и скрестил руки. Макрон незаметно пихнул его в бок:

— Славная работа. Даже, пожалуй, слишком. Ты уверен, что по возвращении в Рим не бросишь солдатчину и не займешься юриспруденцией?

— Как низменно. Даже для тебя, Макрон.

Семпроний, уяснив реакцию зала на короткое обращение Катона, удовлетворенно кивнул.

— Вероятно, ты одержал над ними верх, префект, — обернулся он. — Воззвание к рассудку — тяжеловатое, прямолинейное, с упором на страх, без особых стилистических изысков. Но тем не менее оно, похоже, возымело действие. — Секунду-другую он взыскательно оглядывал Катона. — Я тебя, признаться, недооценивал. Если мы все здесь уцелеем, ты далеко пойдешь.

— От души на это надеюсь, — пробормотал Катон. — Чем дальше отсюда, тем лучше.

Вабат в это время о чем-то тихо переговаривался с распорядителем. Вот он с угрюмо-решительным лицом выпрямил спину, и Термон развел руки, привлекая к себе внимание знати.

— Прошу тишины! Будет говорить венценосец.

Когда зала снова замерла, правитель, оглядев собрание, прокашлялся и изрек:

— Вот вам моя воля: лошади в цитадели должны быть забиты, все до единой. Исключений быть не может. Всем сдать своих коней начальнику стражи. Балт, это относится и к тебе.

— В самом деле? — мрачно усмехнулся князь. — А как насчет скакунов в твоей конюшне, мой повелитель?

— Они пойдут под нож первыми. — Правитель жестом указал на Катона. — Римский офицер прав. Мы все в этом задействованы. Судьба в этой цитадели у всех и каждого одна. И Артакс, когда услышит об этом, поймет, что мы преисполнены решимости его одолеть или погибнуть в бою. Таково мое приказание. Быть посему. Аудиенция окончена.

Грянул о плиты посох Термона:

— Всем встать перед венценосцем!

Задвигались кресла; знать и римляне встали и склонили головы. Правитель Вабат грузно поднялся и, пройдя через залу к укромной угловой двери, скрылся из виду. Термон, немного подождав, обернулся к собранию и дал разрешение расходиться. Пальмирские вельможи, цепочкой покидая залу, переговаривались тихими невеселыми голосами. В конце концов остались только трое римлян и сторонники князя Амета за его креслом.

На Катона гневно воззрился Крат:

— А ведь мы могли прийти с повстанцами к соглашению, спасти множество жизней. — Он улыбнулся с горестной язвительностью. — Мы бы даже смогли уберечь лошадей, о которых так печется князь Балт. А что теперь? Ты убедил правителя сражаться до конца, а значит, мы все здесь обречены. Думаю, ты должен быть доволен, римлянин.

Катон натянуто молчал. Секунду висела недобрая тишина, вслед за чем Крат презрительно фыркнул и повернулся к князю Амету:

— Нам пора уходить.

Амет с отсутствующим видом кивнул и встал. Крат указал на дверь, и князь удалился, а вслед за ним вышел и Крат со своей немногочисленной свитой.

— Насчет Крата не беспокойтесь, — сказал негромко Семпроний. — Влияния на правителя у него особо нет, да и при дворе его не сказать чтобы жалуют. Иное дело его власть над Аметом.

— Я насчет него и не беспокоюсь, — взвешенно ответил Катон. — Если кто для нас и представляет настоящую угрозу, так это его брат.

— Принц Артакс? — поднял брови Семпроний. — Само собой.

— Нет, не он, — произнес Катон. — Балт. Как бы оно ни сложилось, он не простит мне того, что я встал между ним и его отцом. Боюсь, мы только что нажили нового врага.

— В самом деле? — пожал плечами Макрон. — Теперь уж не принципиально: одним больше, одним меньше. Кроме того, — он облизнулся, — похоже, нынче у нас получится разговеться свежим мясцом.

Забой лошадей начался уже вскоре: как и распорядился Вабат, вначале на царской конюшне. Силачи удерживали животных толстыми кожаными вожжами, а мясник с кухни правителя взрезал им шеи, собирая кровь в широкие деревянные лохани; ее предстояло использовать в качестве загустителя похлебки, что ежедневно раздавалась простым беженцам. Туши быстро освежевывали и потрошили. Несъедобные части телегами подкатывали к стене и сбрасывали с подветренной стороны; мясо чисто срезали с костей и укладывали в чаны с соляным раствором, что готовился в подвалах под царскими покоями. Все, что можно было сварить для хранения впрок, шло в дымящие над кострами котлы в казармах стражи.

У Катона с Макроном день прошел в размещении людей, составлении расписания дежурств и инвентаризации имущества, что еще осталось. Все это время воздух вокруг, густой от дыма кострищ и запахов варева, пронизывало ржание перепуганных животных — настолько, что Макрон к концу дня, по его словам, как-то даже утратил аппетит к свежатинке. Впрочем, когда дежурный солдат принес префектам кус жареной конины и добрую кварту разбавленного водой вина, он быстро позабыл свои сетования и с живейшей охотой взялся трапезничать, разделив предварительно еду на две равные порции.

Разместились префекты вдвоем в одной из каморок конюшни, где, судя по все еще крепкому потному запаху, раньше хранилась конская сбруя. Остальные ауксилиарии и легионеры заняли все подчистую помещения конюшен, а также внутренний двор. Сейчас, после всех немыслимых тягот предшествовавших дней, большинство людей уже вповалку спало.

— Это ты хорошо придумал, — голосом доброго людоеда прорычал Макрон, уплетая кусок за куском. — А то я, признаться, от сухарей и вяленины был уже в шаге от запора.

Катон в это время кинжалом разрезал свою порцию на более мелкие кусочки.

— Хорошо-то оно хорошо. Только сомневаюсь, что это прибавило мне среди знати сколько-нибудь друзей.

— Да и черт с ними. Ты ведь был прав. Если они не видят ничего дальше своих, язви их, побрякушек да коняшек, то они их и недостойны. — Макрон хмыкнул. — То выражение на их физиономиях было поистине бесценным. О, я бы многое отдал, чтобы лицезреть его когда-нибудь снова.

Между тем выражение лица самого Катона к шуткам едва ли располагало. Макрон, жуя, уже без прежнего азарта по инерции добавил:

— Ну ты им дал. Зрелище было что надо.

— Я лишь сказал то, что счел нужным, — пожал плечами Катон, — только и всего.

— Да знаю я. Просто дело не в том, что ты сказал, а как сказал. У меня бы так никогда не получилось.

Макрон ревниво пришипился, поймав себя на том, что сознается в слабости. Обращаться со словом так гладко и оборотисто, как его юный друг, он никогда не умел и вряд ли когда сумеет. Несмотря на то что он, Макрон, был хорошим солдатом, дослужиться до высокого звания ему вряд ли светило. Хотя в душе он — как, наверное, и многие в легионе — лелеял надежду стать когда-нибудь примипилом — самым высоким по рангу центурионом легиона, во главе первой центурии первой когорты. Очень немногим доставалась эта почетная должность. Большинство из тех, кто рвался к ней, встретили до срока смерть или увечье и вышли в отставку еще задолго до воплощения своей заветной мечты. Мало того, рассматривались на это место лишь воины с безупречным послужным списком и сундуком наград за храбрость. А что он? Макрон кисло подумал об истекших двух годах, что они с Катоном провели в качестве исполнителей особых поручений Нарцисса. Сама тайность такой работы подразумевала, что их никогда не наградят публично за те опасности, которым они подвергали себя в своем служении Риму. И какими бы архиважными ни были те задания, их не поставят и в грош, когда они с Катоном возвратятся к службе в легионах.

А до этих пор будь доволен тем, что хотя бы временно справляешь свою теперешнюю вполне приличную должность в надежде, что ее надлежащее выполнение будет отмечено в твоем послужном списке. Такой вот на сегодня, по всей видимости, предел мечтаний. С другой стороны, Катон, при его уме, просто неизбежно должен быть переведен из центурионов в постоянные командиры одной из престижных вспомогательных когорт. А это означает постепенное вхождение в ряды эквитов — сословие всадников, второе по значимости в Риме; выше только патриции. И наследники Катона, если он до них доживет, смогут уже избираться в сенат — перспектива поистине головокружительная. Так думал Макрон, осторожно поглядывая на своего друга. Получается, что Катон по службе когда-нибудь его переплюнет. Зависть кольнула булавкой, вызвав секундное неприятие. Впрочем, Макрон тут же ее устыдился и даже озлился на себя за то, что эта мысль вообще пришла ему в голову.

— Ну да ладно, — Катон аккуратно подцепил кусочек мяса и отравил его себе в рот. — Теперь это не так уж важно. А важно то, чтобы мы продержались до подхода Лонгина. Если он задержится, то и забитых лошадей окажется недостаточно. Придется делать то, что предложил Балт.

— Гм. — Катон секунду припоминал, затем изогнул бровь. — Ты имеешь в виду избавиться от беженцев?

— Получается так.

— В твоей подаче звучит довольно резко.

— А что нам еще остается? — Катон устало вздохнул. — Если мы оставим их здесь и вместе с ними оголодаем настолько, что не сможем сражаться, цитадель падет, а Пальмира подпадет под Парфию. Император этого не допустит и разразится война, в которой погибнут десятки тысяч. Так что если мы поступимся одними беженцами, то это в конечном итоге хоть как-то себя оправдает.

— Может, и так, — отозвался Макрон. — Но сейчас есть вопрос и понасущней этого.

— Какой же?

— Не будем забывать, что для нас уготовил князь Артакс, если он только займет цитадель.

— Я это помню.

Макрон пожал плечами:

— Если дойдет до выбора между беженцами и нами, у меня вопроса не возникнет.

Катон не ответил. Ему сейчас подумалось об угрозе царственного отпрыска перебить всех римлян, какие только отыщутся в цитадели. А это значит, что сюда войдет и дочь посланника Юлия — причем прежде чем расправиться, ее бросят на потребу артаксовым воякам. При мысли об этом в Катоне поднялась тяжелая ярость, а с ней, как ни странно, что-то непередаваемо нежное, какая-то сладкая истома в сердце. Катон потянулся к кувшину и сделал из него несколько крупных, жадных глотков.

Макрон смешливо за ним наблюдал.

— Эк дорвался. Ты что, вино в первый раз видишь?

Катон опустил кувшин.

— Да так, чего-то захотелось. День выдался долгий.

— И не только, — рассмеялся Макрон. — Ох уж эта твоя страсть к приуменьшениям…

Засмеялся и Катон. На какой-то момент напряжение всех этих дней отлегло; было отрадно, что в предстоящей борьбе они будут вместе, бок о бок. И чем бы она ни увенчалась, какова бы ни была вероятность поражения и смерти, у Макрона всегда каким-то образом получалось внушить, что из заварухи они в очередной раз выйдут целыми и невредимыми. И как это у него выходит.

Катон встал и, крякнув, сладко потянулся.

— Куда-то пошел? — спросил Макрон.

— Пойду еще разок проверю часовых на сон грядущий. И сразу назад.

— Смотри у меня. Тебе нужен отдых. Он всем нам не помешает.

— Ты мне за мать родную?

— Вовсе нет. Просто я твой вышестоящий начальник. И приказываю тебе как следует выспаться.

Катон с улыбкой вытянулся в комичном салюте:

— Слушаю, мой господин!

Уже с первым светом защитники цитадели заняли места на стенах, напряженно следя за приближением повстанцев к воротам. Вскоре должен был начаться приступ. Запас стрел, дротиков и камней для пращей и баллист был заготовлен и распределен на равных промежутках между башнями, а вдоль перешейка над воротами лежали еще и каменные глыбы. Тяжелый запах раскаленного масла разливался из котлов, лениво курящихся вблизи казарм греческих наемников. Макрон с Катоном в компании начальника дворцовой стражи Деметрия — жилистого ветерана — и князя Балта стояли над воротами и смотрели, как вокруг дощатого настила тарана выстраивается вражье воинство.

— Быстро же они устранили неполадку, — ехидно заметил Балт.

Деметрий недовольно поморщился.

— Мы сделали что могли за отпущенное нам время. А его было всего ничего, мой князь.

— Ну да. Досадно только, что выиграли мы всего лишь день, а тебе это обошлось в три десятка человек.

Деметрий строптиво поджал губы, чтобы невзначай не выпалить дерзость.

— Точно так. Досадно, мой господин.

— Ладно, что есть, то есть, — вклинился Макрон. — Они надвигаются, и мы должны сделать так, чтобы дать им от ворот поворот. Время расходиться по своим людям. Удачи всем. — Он повернулся к Катону и сомкнулся предплечьем сначала с ним, затем с остальными. — Ну-ка, вставим им по полной!

Макрон направился к лестнице, нисходящей во внутренний двор за воротами. Там его ждали легионеры, плотным строем вставшие вблизи массивных кованых створок. Если повстанцам удастся взломать ворота, задача не пустить врага внутрь ляжет на лучших солдат в цитадели. За легионерами заняли место небольшие группы людей с толстыми циновками и крючьями на длинных шестах; эти люди готовы будут сразиться с любым пожаром, вызванным зажигательными снарядами. На стене слева от ворот изготовились люди Балта, справа — греческие наемники. Катону с его людьми доверили оберегать башни по обе стороны от ворот и тянущиеся между ними перешейки стен. Остальные ауксилиарии под началом центуриона Пармениона рассредоточились по стенам цитадели.

Катон сомкнулся предплечьем с Балтом, затем с Деметрием, после чего отправился к своим. Усталость так до конца и не сошла; ныла, особенно на сгибе, неподатливая из-за ранения рука. Тем не менее Катон, встряхнувшись на ходу, скинул с себя квелость. Людей уже покормили; обходя строй, он с удовольствием отметил на их лицах решимость и внимательность. Снаряжение, перепачканное и запылившееся за время перехода из Антиохии, было снова чистым, а шлемы и шишаки щитов бодро поблескивали под ранним утренним солнышком.

— Не переживать, ребята, — улыбался при обходе Катон. — На этот раз между нами и этими безмозглыми стреляльщиками толстенная стена. Ну а если момент встречи все же настанет, то римская сталь быстро посбивает с них спесь.

Кое-то из солдат откликнулся ворчливым согласием, припоминая тучи стрел, под которыми им приходилось пригибаться во время той стычки в пустыне. Теперь преимущество было на стороне римлян, и цена со стороны повстанцев обещала быть высокой.

— От нас зависит, — твердо продолжал Катон, — чтобы ворота крепости остались нераспечатанными. Пусть рассудок ваш будет холоден, щиты подняты, а мертвый враг пусть остается гнить под стенами. Вторая Иллирийская! — Катон вынул меч и потряс им над головой. — Вторая! Иллирийская!

Солдаты вскинули оружие и громогласно повторили клич когорты, звучным эхом отлетевший от стен цитадели. Его подхватили те иллирийцы, что расположились на стенах. А встречно уже гремел дружный рев легионеров Макрона, плашмя отбивающих яростный ритм мечами по ободам щитов: «Десятый! Легион!»

«Вот это дух», — довольно ухмыльнулся Катон. Ишь, как у людей играет кровь: остается лишь пожалеть первые ряды повстанцев, что сунутся на расстояние римского гладиуса.

— Они двинулись! — выкрикнул резкий голос с левой башни, и ликование тут же смолкло, а Катон, сдерживаясь, чтобы не сорваться на бег, поспешил к ступеням, ведущим на верхотуру башни. Там люди из-за зубцов оглядывали агору.

— А ну расступись! — бросил он на ходу. — Быстро, кому сказал!

Люди не сразу, но разомкнулись, и взгляд Катона упал на храмовый двор как раз в тот момент, когда агору раскатисто огласил рев рогов и бой барабанов. Сотни людей мурашами суетились у навеса осадного орудия. Вот они облепили громоздкие, похожие на оглобли балки, окаймляющие конструкцию с боков; при этом длинное кованое бревно тарана грузно колыхнулось. Под ритмичный стук барабанов люди налегли на оглобли, и махина тяжело заколыхалась по площадным плитам в направлении цитадели. По бокам ее вооруженные люди хлопотливо опускали кожаные закраины, вдоль которых суетилась ребятня с кувшинами и ведрами, окатывая кожу водой, до того как в нее вонзятся первые зажигательные стрелы, пущенные с крепостных стен. Повстанцы, это было заметно, заготовили и свои собственные зажигательные снаряды. Из улиц, что устьями выходили на агору, выдвигались колонны людей, влачащие за собой на веревках повозки где со стрелометом, где с катапультой — орудия для серьезного штурма легковатые, но метнуть снаряд через стену им вполне по силам. А следом шли те, кто нес тяжелые жаровни с пылающими углями, воздух над которыми жарко мерцал.

Самыми последними появились люди с большими толстыми загородками от стрел. С ними семенили лучники, держа под мышками охапки боезапаса. Загородки спешно водружались одновременно с тем, как шло наведение осадных орудий, обслуга которых уже наматывала на шкивы торсионные веревки. Слева от Катона окриком прозвучала команда, и первые из лучников Балта выпустили стрелы. Их темные полоски устремились навстречу мятежникам — одни, не долетев, отскакивали от мостовой, другие вонзались в установленные загородки. К стрельбе защитников повстанцы отнеслись с должным почтением: укрылись за загородками и, разложив рядом свои стрелы, начали запаливать первые из них, готовясь отправить их на укрепления.

— Поберегись! — крикнул Катон. — Летучие огоньки!

Ауксилиарии пригнулись за своими щитами или нырнули под защиту каменных зубцов. Секунду спустя над стеной огненным росчерком мелькнула стрела и, оставив за собой дымный следок, по дуге соскользнула на крышу царских покоев, где при ударе о черепицу разлетелась на огненные брызги. Дальше больше: целая тучка стрел зацокала по крышам и стенам, без урона падая наземь, но были и такие, что воткнулись в деревянные наличники и двери, и на них тут же набросились пожарники, сбивать огонь.

— Господин префект?

Обернувшись, Катон увидел, как к нему, пригнувшись, спешит центурион Аквила. После забоя лошадей он со своими людьми был теперь задействован в пехоте, и Катон выставил его вместо себя командовать обороной ворот.

— Что у тебя?

— Может, приказать, чтобы наши пращники ответили им, заодно со стрелометчиками на башнях?

Катон покачал головой.

— Нет смысла раскрывать до срока наших людей. Пусть повстанцы поистратят свой запас: нам от этого ни холодно ни жарко. Подождем, пока на расстояние выстрела не придвинется таран. Вот тогда начнем из пращей прицельно бить по лучникам.

— Слушаю, — с несколько разочарованным лицом сказал Аквила. — Пусть будет так.

— Не беспокойся, Аквила. У людей еще будет возможность понаделать в них дырок, причем довольно скоро.

— Не могу уже дождаться, — буркнул тот, быстро выглянув из-за зубца. — Пора воздать этим мерзавцам за лошадок.

— Лошадок?

Командир кавалерии был определенно из числа тех, кто глубоко переживал потерю четвероногих друзей. Ну да если он в их гибели винит повстанцев, то оно только к лучшему.

— Центурион, когда все кончится, я обещаю тебе на выбор любого из коней врага — и тебе, и твоим людям.

— Благодарю, господин префект, — осклабился Аквила. — Было б неплохо.

Внизу со стороны агоры что-то глухо стукнуло, и спустя секунду через стену пролетел огнистый метеор камня, обмотанного полыхающим тряпьем. Этот снаряд рухнул на ту часть цитадели, что была отведена под лазарет; пробив черепицу, он пропал из виду. У Катона перехватило горло при мысли о том, что что-нибудь может случиться с Юлией; однако сейчас, при вражеской атаке, он был не в состоянии не только ее защитить, но даже проверить, все ли с ней в порядке. Поэтому мысли о ней Катон как мог пригасил и, сделав вдох, высунулся проверить, как там обстоит с продвижением «черепахи».

Таран уже преодолел примерно треть пути. Лучники Балта, не переставая, осыпали его огненными стрелами, так что обитый шкурами навес напоминал уже не столько панцирь черепахи, сколько щетину ежа. Стрелы тлели во влажной коже, но разгораться не успевали: их окатывали водой малолетние тушильщики. Стон от осей этой махины стоял такой, что перекрывал даже скрежет кованых ободьев колес по плитняку. Барабаны продолжали выбивать стойкий ритм, по которому ориентировались те, кто внутри навеса тащил «черепаху» вперед, на цитадель.

— Приготовить стрелометы! — скомандовал Катон. — Зарядить зажигательными!

Обслуга баллисты в левой башне выскочила на огневую площадку — двое заработали рычагами натяжки, один поднес длиннющую, почти с копье, стрелу к огню жаровни, что стояла позади площадки. Промасленное тряпье вокруг древка, сразу за железным наконечником, вспыхнуло, а ауксилиарий поспешил со своей ношей к стреломету и бережно поместил ее в желоб, в то время как командующий расчетом оптион целил в навес тарана. Лучники повстанцев уже заприметили суетящуюся у орудия обслугу и постреливали по башне. В раму стреломета с упругой дрожью впилась стрела. Промасленная пакля у наконечника потрескивала чадным огоньком.

— Погасите ее хоть плевком! — бросил оптион, возвращаясь вниманием к орудию. Удовлетворившись наводкой, он выпрямился и потянулся к пусковому рычагу. — Посторонись!

Обслуга отступила на шаг, и в следующее мгновение натяжные рычаги дернулись вперед, шлепнув о подбитые кожей упоры. Пламенеющая стрела рванула с орудия и на почти плоской траектории понеслась над агорой. Там она жахнула по кожаной обшивке тарана и, прошив ее, исчезла внутри. Обслуга победно вскинула кулаки, но оптион сердито прервал ликование:

— У вас что, язви ее, поденная оплата? А ну перезарядить оружие! И я кому сказал загасить эту хренову кадильницу?

Падение стрелы Катон проводил довольным взглядом.

— Похвально, оптион. Так держать. Стреляйте со всей возможной быстротой. Уже скоро они подтащат таран так близко, что со стены его вашими стрелами и не достанешь.

— Слушаю, — ответил тот. — Будем стараться как можем.

И тут солдат спереди площадки, поливавший из своей фляги горящую стрелу, резко гыкнул округлившимся ртом. Фляга у него выпала, а сам он неверным шагом попятился, силясь дотянуться до торчащей из-под лопатки мохнатой стрелы.

— Осторожно! — крикнул Катон. — Держите его!

Но было поздно. Запнувшись лодыжками о закраину площадки, бедолага опрокинулся и, растопырив руки, исчез из виду. Судьба над ним смилостивилась: вопль его был короток, однако все слышали увесистый удар, с каким он приземлился у подножия башни. Оптион с зубовным скрежетом подошел к стреломету спереди, выдернул все еще тлеющую стрелу и швырнул ее в сторону неприятеля, после чего, возвратившись, прорычал своим подчиненным:

— Следующего осла, который такое с собой вытворит, отдам под трибунал, понятно? Помните, голова вам не для того, чтобы думать, а чтобы вовремя ее пригибать!

Послышался щелчок, и Катон, повернувшись, увидел, как еще одна стрела прянула в сторону навеса. Медленно руля к воротам под углом, «черепаха» заполучила в свой панцирь еще несколько таких стрел — прямо сквозь обшивку и прямо сквозь скученные ряды тех, кто находился внутри, или же в древесину каркаса, где их исхитрялся гасить кто-нибудь из водоносов. А за навесом тарана уже тянулся кровавый след и лежали недвижные тела, указывая на урон, нанесенный стрелометами цитадели.

Односторонний обстрел с башен, понятное дело, не мог длиться вечно, и когда навес тарана приблизился настолько, что стрелометчики уже не могли увеличить угол наклона своих орудий, один из вражеских стрелометов, размещенных на повозках вдоль агоры, произвел прямое попадание. Наконечник мощной стрелы разворотил станину орудия, что на левой башне, и повредил ползун. От перегрузки торсионная веревка звонко лопнула, а метательное плечо с куском распорки, сорвавшись по дуге, безудержным ударом проломило голову близстоящему солдату и разбило руку еще одному. Градом полетели обломки, обдав всех, кто находился вблизи. Ранило еще троих, из которых один с воплем вынул из глаза острую щепку.

— Убрать раненых! — распорядился Катон. — Вниз, в лазарет. Оптион!

— Слушаю? — оптион, морщась от боли, вытаскивал из предплечья щепу размером с наконечник копья, никак не меньше.

— Оттащить орудие, «плечо» восстановить.

— Восстановить? — оптион озадаченно оглядел стреломет. Вместо «плеча» рядом с кольцами торсионной веревки торчал расщепленный обрубок. — Так он же… того.

— Того, сего!.. Убрать с глаз неприятеля и починить. Он нам пригодится.

Оптион, застыв навытяжку, кивнул:

— Слушаю. Эй, ребята! Все слышали слова префекта? Делать как сказано.

Катон пошел дальше, в то время как уцелевшие из обслуги, обступив сломанную станину, утаскивали орудие с площадки.

Неподалеку пара-тройка ауксилиариев помогала раненым дойти до лестницы, а с нее спуститься во внутренний двор. Катон поднял щит и прошел вперед еще раз взглянуть на продвижение тарана. Повстанцам удалось приблизить его к стене настолько, что он уже не подпадал под огонь стрелометов, и вместе с тем еще недостаточно близко для возможности сбрасывать на него глыбы и горючие смеси. Все это время лучники и стрелометчики повстанцев вели с агоры неустанный обстрел укреплений, а катапульты продолжали время от времени запускать полыхающие снаряды, которые высокой дугой перелетали через стену и обрушивались на строения и на людей внутри цитадели.

Таран пока был вне досягаемости защитников, но вскоре ему неизбежно предстояло придвинуться к воротам, и тогда он стал бы полностью открыт для тех, кто находится наверху. Князь Артакс отдавал себе в этом отчет, а потому существенное число лучников и стрелометчиков уже переместилось на новые позиции для прикрытия «черепахи». Катон сбежал по ступеням на широкий перешеек непосредственно над воротами. Перегнувшись через край, он крикнул во внутренний двор:

— Раскаленное масло наверх! Живо!

Катон повернулся к людям, которые с вилами дежурили возле жаровен и груд сухого трута и куч просмоленного тряпья. Им он велел разжечь огонь и приготовиться запаливать пропитанный зажигательной смесью хворост. В то время как одни вилами вскидывали вязанки вверх на воротное укрепление, другие с помощью мехов раздували огонь; игривые фонтанчики искр взвивались над золотистым блеском углей в жаровнях.

— Жги! — крикнул Катон, и оптион, схватив факел, поднес его к жаровне, а когда тот как следует разгорелся, прошелся им вдоль разложенных вязанок хвороста, покуда сквозь них с жарким треском не проросли рыжие космы дымного огня. — Швыряй за стену!

По приказу префекта люди стали вилами подхватывать и прицельно метать со стены гудящие сгустки пламени — одну за одной, одну за одной. Маленькие водоносы внизу с ужасом глядели вверх и бросались наутек, в то время как вязанки падали на обшивку тарана и распадались, обдавая ее градом пылающих обломков и обрывков.

— Живей, веселей! — подбадривал Катон.

С площадки воротной башни вязанки падали в основном на навес тарана, но некоторые шлепались и мимо на плитняк. Одна из них на глазах у Катона сбила с ног мальчишку-водоноса, на котором от горящей смолы мгновенно воспламенилась одежда. Воздух пронзил заполошный визг, с которым мальчуган извивался и бился о землю. Его бежавших от огня сверстников гнали обратно плетьми солдаты. Мальчишки сновали вокруг обитого кожей навеса, плеща на места возгорания воду и пускаясь врассыпную, как только сверху с гудением низвергался пламенный болид в виде вязанки; там их уже поджидали с кнутами и гнали обратно. А все это время неразличимые под крышей навеса люди настойчиво пододвигали таран к воротам.

Последняя из вязанок полетела за стену, и Катон бегом побежал узнать, как там обстоит с раскаленным маслом. Четверо подносчиков — двое сзади, двое спереди — все еще одолевали последний пролет ступеней, неся на плечах длинные балясины, продетые сквозь круглые уши большущего котла.

— Сюда, скорее! Шевелитесь!

Когда они добрались до площадки, башню сотряс первый удар тарана, глухо стукнувшего в ворота.

— Катон! — тревожно окликнул снизу голос Макрона.

— Да? — перегнулся тот сверху.

— Давай его камнями, маслом, всем чем можешь!

— Слушаю.

Катон повернулся к тем, кто в башне, и указал на кучу разнокалиберных глыб, наваленных вдоль укрепления:

— Камни за стену!

Люди, покидав в угол свои вилы, присоединились к Катону, который сейчас покрякивал под весом одной из глыбин; подняв, он согбенно засеменил с ней к краю площадки. Ткнув глыбину с коротким выдохом на самый край стены, он рискнул выглянуть наружу, где внизу находился таран. От ворот там влачилась длинная кожаная пелерина. С очередным ударом барабана воротная башня вновь грузно сотряслась от удара.

Сверху различалось единственное существенное повреждение, нанесенное одной из вязанок: небольшое прободение ближе к голове «черепахи», сквозь которое смутно проглядывали лоснящиеся от пота торсы повстанцев, раскачивающих бревно тарана. Катон дождался, когда подойдут помощники, каждый из которых подтянул с собой по грубому метательному снаряду.

— А ну!..

С каменным скрежетом глыбы сковырнулись и полетели на крышу навеса, где пробили зияющие бреши в обшивке и балках, а заодно размозжили тех, кому не повезло находиться снизу.

— Так держать! — одобрил Катон, после чего обратился к подносчикам котла, над закопченными боками которого поднимались густые пахучие клубы дыма и пара: — Сюда его!

Теперь ауксилиарии ворочали и сбрасывали на крышу тарана глыбы, а Катон помогал подносчикам уместить котел на краю стены, непосредственно над тараном. Справившись с этим, он подозвал дополнительную подмогу из солдат; вместе они налегли на заднюю балясину, приподнимая ее так, что котел начал медленно крениться в сторону врага. В облаке пара раскаленная жижа тягуче заструилась вниз, обдавая порушенную крышу и через прогалины изливаясь на людей. Под душераздирающие вопли повстанцы спешно покидали места у бревна и выскребались из-под навеса сзади. Им вдогонку посылали стрелы люди Балта, повалив нескольких, пока остальные не укрылись за загородками у своих лучников. Те попытались заставить стрелков пригнуться; в воздухе с обеих сторон столкнулись два косых дождя стрел.

Пока внимание неприятеля было отвлечено от ворот, Катон оглядел картину разрушения внизу и понял, что раскаленное масло сделало свое дело. Таран занялся огнем, языки которого быстро распространялись по поврежденному деревянному каркасу. Маленькие водоносы бежали вместе с воинами, и сбивать пламя было некому. Рот Катону кривила улыбка злорадства, но лишь до того момента, пока в лицо не дохнула первая волна жара, заставив нутро тревожно сжаться: он вдруг вспомнил пламенеющие ворота той укрепленной германской деревушки, которую они несколько лет назад отвоевывали вместе с Макроном. Поспешив по перешейку, он нагнулся и крикнул в сторону легионеров внизу:

— Господин префект! Таран горит! Прямо-таки пылает!

— Ай, хорошо! — широко осклабился тот.

— Но он возле самых наших ворот! — тревожно уточнил Катон.

Улыбка Макрона потускнела.

— Вот как? О боги! Как там сейчас дела за воротами?

— Враг отогнан… пока.

— Что ж. Тогда остается одно. — Макрон, набрав в грудь воздуха, рявкнул: — Открыть ворота!

Передовая центурия мелким шагом протеснилась вперед, чтобы поднять из петель балку запора и размотать тяжеленные цепи, утягивающие ворота внутрь. С тяжким скрежетом толстенные створки клепанного железом дерева стали медленно расходиться, сразу же впустив густые струи дыма. В зазоре мелькнул объятый пламенем деревянный каркас «черепахи». Кожаная обшивка уже выгорела, остался лишь изломанный остов внутри да сам таран с кованой мордой, все еще висящий, несмотря на то что его канаты вовсю горели.

Макрон сунул меч в ножны и пошагал, часто моргая в дыму, от которого щипало глаза.

— За мной!

Жар от осадного орудия бил в лицо словно кувалдой. Макрон поднял щит и, наддав им по одному из угловых столбов махины, мотнул головой своей первой центурии:

— Эдак вот! Налегайте щитами! Надо отпихнуть эту кучу дерьма от ворот!

Люди, болезненно щурясь от жара, прикладывались к тарану щитами и давили изо всех сил. Стенобитное орудие с удручающей медлительностью, но все же поддавалось, и, по мере того как на махину своим весом налегало все большее число людей, ее здоровенные колеса стали мало-помалу скрежетать по плитняку в обратном направлении.

— Так, так, ребята! — возгласил Макрон, поперхнувшись при этом дымом и закашлявшись (в легкие будто кто насыпал толченого стекла).

Чем больше таран поглощало пламя, тем нестерпимее взбухала жара. Пахнуло паленым: оказывается, у Макрона затлел его центурионский гребень из конского волоса. Инстинкт внушал отодвинуться подальше от опасного зноя, опаляющего лицо, но таран все еще не был отодвинут на безопасное расстояние и огонь вполне мог перекинуться на ворота.

— Давай, давай! — надсадно кашляя, понукал Макрон. — Шевелись, волчье семя!

Что-то клацнуло по земле возле самых ног; посмотрев вниз, Макрон увидел черенок стрелы. Рядом клацнула вторая. Выглянув из-за щита, он увидел, что вражеские лучники переключили внимание с людей Балта на римлян, пытающихся отодвинуть таран от крепостных ворот. А рядом с лучниками уже закончилось построение отряда, который скорым шагом выдвигался по агоре. Оглянувшись, Макрон увидел, что полыхающую махину удалось оттеснить от ворот локтей на двадцать.

— Еще, еще немного, — процедил он сквозь зубы.

Не столько расслышав, сколько почувствовав тяжкое содрогание земли от удара, Макрон увидел, что канаты, удерживавшие таран на подвесе, лопнули, и кованая колодина грянулась оземь. «Черепаха» замерла.

— Все, бросаем! — крикнул своим людям Макрон. — Назад, в цитадель!

Они стали отстраняться от тарана и отступать, подняв щиты навстречу уплотнившемуся потоку стрел и валу жара от дымно-оранжевых снопов огня, беснующихся в воздухе. Как только повстанцы поняли, что легионеры отходят, их командир выкрикнул приказ, и враги с кровожадным криком устремились к воротам. Едва дождь из стрел начал терять напор, Макрон обернулся и крикнул своим:

— А ну бегом!

Стук калиг легионеров звонким эхом прогремел под каменными сводами воротного прохода. Колонну замыкал Макрон; обернувшись, перед лицом врага, он вынул меч.

— Закрыть ворота! — рявкнул он. — Быстрее, язви вас!

Первые неприятельские солдаты уже неслись мимо горящего тарана, отчаянно стремясь добраться до ворот до того, как римляне успеют их замкнуть. Вновь под натужный стон железных петель створки начали смыкаться. Зазор становился все у€же, и Макрон, видя, что повстанцы вовремя уже не успевают, злорадно осклабился:

— Ха! Опоздали, ублюдки!

Створки с грохотом сомкнулись, и легионеры тут же накинули на место засов. Буквально секунду спустя с той стороны ворот донеслись приглушенные крики, а кто-то в беспомощном отчаянии заколотил по створкам снаружи.

Макрон, сунув меч в ножны, обернулся к солдатам:

— Молодцы, ребятки!

Люди из первой центурии, тяжело переводя дыхание, встретили похвалу нервными улыбками. Кое у кого из легионеров незащищенные руки и ноги оказались поражены стрелами; эти люди с трудом сдерживались, чтобы не закричать от боли.

— Эй! — позвал Макрон тех, кто стоял в первом ряду следующей центурии. — Помогите им дойти до лазарета.

Сверху со стены торопливо спускался Катон.

— В порядке ли у нас господин старший префект?

— В полном.

Катон, оглядывая друга, покачал головой.

— А мне вот кажется, что тебе таки поддали огоньку, — с улыбкой заметил он. — Особенно гребню твоего шлема.

Макрон, опустив щит, расстегнул на шлеме застежки и, сняв его, увидел, что роскошный красный гребень теперь стал черным, а конский волос под пальцами ломко крошился.

— Ах они мерзавцы, — пробурчал он. — Он мне в Антиохии влетел в круглую сумму. Знатный был шлем… Ну да ладно, с этих тварей я за него жестоко взыщу.

— Глянь-ка, — Катон указал Макрону на руку, и тот только сейчас заметил у себя на коже волдыри и багровые пятна ожогов. Вместе с этим пришло и жжение. Катон кивнул в сторону раненых, которым сейчас помогали добраться до лазарета:

— Не мешало бы и тебе к ним присоединиться, подлечить свои подпалины.

— Сейчас. Ты мне только скажи, достаточно ли мы отодвинули от ворот таран?

— Достаточно. Возгорание им больше не грозит. А еще он теперь будет здорово мешать супостатам, если они решатся еще на одну попытку.

— А в остальном?

— В остальном они отошли. Лучники, пехота, метательные орудия. — Катон кивнул на группы огнеборцев, довершающих тушение очагов возгорания от снарядов повстанцев. — Повреждения сравнительно небольшие, потери у нас тоже невелики. На этот раз мы их отбили.

— На этот, — кивнул Макрон. — Но они располагают роскошью повторять свои попытки. А для нас и первое поражение становится последним. Одно могу сказать наверняка: повторная попытка будет, причем сразу, как только у них появится возможность.

— О, еще один офицер-римлянин, — покачала головой Юлия, пока Макрон усаживался возле стола на складной стул. — Скажите, вы оба всегда такие невезучие или просто так получается, что вы все время оказываетесь в самой гуще боя?

— Дело, видимо, в ранге, юная госпожа, — пожал плечами Макрон. — Не думаю, что нам прилетает чаще, чем другим офицерам. А хотя, — он, задумчиво помедлив, качнул головой, — кто его знает. Что-то нам с этим парнягой действительно частенько перепадает с той поры, как нас с ним жизнь свела.

Юлия склонилась над его вытянутыми руками, оглядывая ожоги.

— Правда? И давно вы уже вместе?

— Да уж четыре года. Я, когда появился Катон, служил во Втором легионе на Рейне. — Макрон улыбнулся, припоминая тот журчащий дождем промозглый зимний вечер, когда в крепостные ворота протащилась колонна из свежих рекрутов. — Он тогда был худющий, как обоссанная сосулька. — Макрон виновато покосился. — Вы уж простите мне эти словеса, госпожа, но ведь так оно и было. Видели б вы его тогда. Обмотан насквозь промокшим плащом; в одной руке узелок с вещами, а в другой — письменный прибор и несколько свитков. Самое опасное, что он до той поры держал в руках, это разве что стило. Я, признаться, думал, что он и года не протянет. — Макрон раздумчиво повел головой из стороны в сторону. — А он, этот Катон, всех нас удивил. Стал одним из лучших офицеров в легионе.

— Руки можете опустить, — сказала, выпрямляясь, Юлия и взяла со стола горшочек с жиром. — С ожогами надо будет несколько дней обращаться бережно. Руки какое-то время поболят, но думаю, вы сделаете вид, что этого не замечаете.

— Вы меня будто насквозь видите, юная госпожа, — рассмеялся Макрон.

— Почему. Не только вас, а вообще солдат. Вы в основном все считаете себя твердыми, как спартанцы.

— Спартанцы? — Макрон презрительно фыркнул. — Эти сраки в юбках? Да они и четверти часа не продержатся против наших легионеров.

— Вам виднее. — Юлия выскребла из горшка комочек жира. — Сейчас потерпите.

Макрон сжал губы, в то время как она наложила мазь и стала втирать ее в сырые багровые ожоги на руках. Было и в самом деле больновато, но Макрон скорее принял бы смерть на колесе, чем дал об этом знать. Он даже заставил себя непринужденным тоном вести в процессе разговор:

— А вы давно уже врачуете в хирургии?

Юлия тихонько усмехнулась:

— Вообще-то хирургом меня называть рановато. А вот один из рабов отца в Риме, тот действительно им был. Он обучил меня основам, а до остального я сама дошла за прошлый месяц, непосредственно при работе.

— Я вижу, вы знаете толк в том, что делаете, — с ворчливым благодушием признал Макрон. — Во всяком случае, для женщины. Ведь все-таки не женское это дело. Особенно для дочери сенатора.

— Ерунда. Отчего бы дочери сенатора не послужить империи в меру своих сил? Кто-то даже сказал бы, что это мой долг. Во всяком случае, я так хочу.

Макрон с лукавинкой улыбнулся:

— Госпожа, наверное, всегда добивается того, чего хочет?

Перехватив его взгляд, Юлия тоже с улыбкой ответила:

— Всегда.

— Небось вашему отцу сладить с вами не так-то просто.

— Я бы не сказала. Я верная дочь, и отца никогда не посрамлю. Но я знаю, что делаю, и он относится к этому в общем-то с уважением.

— Не уверен, смог бы я позволять своей дочери такое своенравие.

— Тогда получается, хорошо, что я не ваша дочь. — Она достала из горшка еще мази. — Прошу вторую руку.

Нежно втирая мазь, Юлия с минуту помолчала.

— Кстати, ваш друг Катон воин не вполне обычный.

— Это вы мне рассказываете? Однако, несмотря на все свои причуды, солдат из него великолепный. В бою отважен, как сама ярость, а на марше своей выносливостью загонит в могилу любого. Кроме меня, само собой. И голова у него на плечах добрая. Единственный в нем недостаток — задумчив чересчур. Слишком уж он ею, этой самой головой, порою думает.

— Да, натура он довольно чувствительная.

— Чувствительная? — Макрон повторил это слово как какое-нибудь оскорбление, которым оно, в его понимании, и было. Хвати у кого-нибудь дерзости бросить это слово в лицо Макрону, он выбил бы этому смельчаку все тридцать два зуба. Потом бы, вероятно, его пожалел — но это только если б стало жалко. — Не знаю насчет чувствительности, — с укором поглядел он на Юлию, — но у него в самом деле есть и сердце, а не только голова. Если это то, что вы имеете в виду.

— Да, я именно это имею в виду, — тактично ответила Юлия. — Мне отчего-то кажется, что быть офицером — значит не оставлять в своей жизни особого места под семью.

— Верно сказано. Особенно если служба у тебя протекает в походах, а не в гарнизонной рутине. За время знакомства с Катоном я уже побывал в походе на Британию, послужил во флоте, а затем меня перевели сюда.

— Значит, вы не женаты, — заключила Юлия. — А ваш друг Катон? Он… женат?

Макрон в ответ покачал головой.

— И его не ждет никакая женщина в Антиохии, Риме или где-нибудь еще?

— Едва ли. Мы с ним нигде подолгу не задерживались, или же просто для этого дел было невпроворот; отдельных шлюх не считаем.

— Ой.

— Так что, госпожа, — проницательно поглядел Макрон, — если кому-то интересно, то он свободен.

Юлия зарделась и быстрыми движениями закончила втирать мазь — так ощутимо, что даже Макрон был вынужден поморщиться. Отойдя на шаг, она тряпицей стала вытирать ладони.

— Ну что ж, вот и все. Постарайтесь не притрагиваться: на какое-то время она успокоит ваши ожоги. Я пришлю в ваше расположение еще один горшочек. Втирайте ежедневно, в начале и в конце дня.

— Благодарю вас, госпожа, — учтиво кивнул Макрон.

— Тогда ступайте, — с ноткой дерзости сказала Юлия. — А то меня уже другие дожидаются.

«Еще бы», — подумал Макрон, вставая. Он уже успел ее разглядеть: пригожа, даже красива, но этот ее господский вид действовал на префекта как-то остужающе. Слишком уж благовоспитанна, умна и независима; нет, такие нам не пара. А вот для кого-нибудь из своей ровни, глядишь, и составила бы счастье. Улов что надо.

Труп лежал на низком столе в караульной, что возле ворот. Катон сбегал за Макроном, и они вдвоем перенесли тело сюда. Вскоре туда прибыла и Юлия со своим отцом.

— Да, так оно и есть, — заключил со вздохом посланник, отведя полу одежды и разглядев испачканное кровью лицо убитого. — Князь Амет.

Юлия, вскользь глянув на застывшее лицо, торопливо отвела глаза.

— Бедняга.

Семпроний надвинул полу одежды обратно так, чтобы та скрывала рваный рубец на горле, но оставляла открытым лицо Амета.

— Н-да. Это несколько осложняет положение.

— В самом деле? — Макрон скрестил на груди руки. — Я бы подумал, что это, наоборот, все упрощает. При одном сыне-изменнике, а втором до срока ушедшем к праотцам дорога к престолу расчищается перед князем Балтом. Хотя и делает его главным подозреваемым — видимо, так?

— Именно так.

Катон, воссоздав в памяти окончание пира, покачал головой.

— Едва ли. Балт ушел одним из последних, сразу перед нами — да еще не один, а с кем-то из знати. Он этого сделать не мог. У него на это просто не хватило бы времени.

— Может, оно и так, — не стал возражать Макрон, — но ведь все лежит на поверхности. Он сам находился вроде как с нами, а кто-то совершил убийство по его приказу. Балт человек решительный, нашего склада. К тому же у него были на то все основания. Ты же помнишь, Катон, что он нам сказал на пути сюда? Что он готов на все, лишь бы с нашего благословения взять трон и избавиться от своего братца. Похоже, ждать дольше он был не готов.

Катон в медленной задумчивости кивнул:

— Да, видимость, безусловно, такая.

— Видимость? — нахмурился Макрон. — Кто же, по-твоему, мог за всем этим стоять?

— Не знаю.

— Вы посылали кого-нибудь известить правителя? — осведомился Семпроний.

— Нет, — ответил Катон. — Мы подумали, что лучше вначале известить вас. Чтобы вы могли подготовиться.

— Что значит — подготовиться? — вскинул брови посланник. — К чему? Вы, уж надеюсь, не считаете, что во всем этом был задействован я?

— Таких мыслей, господин посланник, у нас не было. Но всегда, видимо, лучше иметь время обдумать положение, прежде чем предпринимать какие-то шаги.

— Это так. Но все равно венценосца лучше уведомить. Префект, надо, чтобы ты отыскал Термона. Расскажи ему о случившемся, и пусть он сейчас же поставит в известность правителя. Затем надо выставить пост из самых проверенных ваших людей возле покоев князя Балта. Без навязчивости, не на виду, но пускай за ним будет догляд — так, на всякий случай. Я понятно изъясняюсь?

— Точно так, господин посланник.

— Тогда ступай. Юлия, — Семпроний размотал складки своей тоги и отбросил ее на сторону, — помоги мне очистить тело князя. Не хотелось бы, чтобы старик застал его в таком виде.

— Да, отец.

Юлия, обернувшись, успела перехватить взгляд Катона как раз перед тем, как он вышел за дверь. Она лишь печально качнула головой — дескать, видишь, как все у нас вышло, на что Катон понимающе кивнул и поспешил из караульной.

— Как ты думаешь, что они там затевают? — задал вопрос Макрон, с прищуром глядя на отдаленное копошение по ту сторону агоры, на купеческом дворе. Катон стоял рядом на воротном перешейке и тоже смотрел в ту сторону, сделав руку козырьком от ярящегося солнца. В паре сотен шагов суетились повстанцы, а из-за стены купеческого подворья доносился звук пил и молотков.

— Наверное, делают еще один таран, — пожал плечами Катон. — Времени у них было достаточно, чтобы заготовить материалы.

С предыдущей попытки мятежников проломить ворота, как и со смерти Амета, минуло восемь дней. Все это время правитель скорбел по своему сыну — срок не самый разумный, поскольку труп, даром что лежал в одном из самых прохладных хранилищ под цитаделью, все равно быстро разложился. Наконец Вабат дал указание жрецам храма Бела умастить тело благовониями и обрядить для погребения на костре, приготовленном во внутреннем дворе за царскими покоями. Общая нехватка дерева вынудила дворцовых слуг изломать кое-что из мебели и дверей, чтобы соорудить кострище, достойное венценосного наследника. И нынче с заходом солнца тело Амета должно было возлечь на костер, взлетев затем в вихре очистительного пламени прямехонько в ночные небеса.

Таким же вихрем пронеслась по рядам оголодавших солдат и беженцев молва о смерти князя, и различные лагеря в цитадели поглядывали теперь друг на друга со взаимным недоверием и чуткой настороженностью. Катон впервые ощутил ее на себе, когда через два дня после гибели царственного отпрыска пошел навестить в лазарете Архелая. Грек, когда он его нашел, сидел на постельной скатке в колоннаде и смотрел на внутренний двор. Рука у него была на перевязи, плечо плотно замотано, а ввалившиеся глаза взирали на мир с усталой скучливостью. Катон на подходе с улыбкой приподнял кувшинчик вина, который принес приятелю для поправки настроения.

— Вот тебе снадобье.

— О, — сдержанно улыбнулся Архелай. — Его-то мне и недоставало.

Катон присел рядом и с утомленным вздохом прислонился к стене, протягивая тетрарху кувшин.

— Как там у вас дела? — поинтересовался Архелай. — Что-то не слыхать шума со стен.

— Это точно, шума нет. Повстанцы что-то успокоились. Опять же, может, они могут себе это позволить. У нас заканчиваются запасы еды, вода на исходе, а они ждут себе в помощь парфянское войско. Наше счастье, если Лонгин успеет сюда до парфян.

— А это, по-твоему, вероятно? — Архелай вынул зубами затычку и как следует приложился к вину.

— Не знаю, — как-то вяло отмахнулся Катон. — Ну да ладно. Как плечо?

— Побаливает, римлянин. Ишь, рука вон обвисла. В бой мне теперь никак. Во всяком случае, до поры.

— Эх, жалко. Нам сейчас нужен каждый, кто может держать меч или копье. Между прочим, судя по тому, как все складывается, народ тут в крепости может повернуть оружие друг на друга с таким же успехом, как и против повстанцев.

Воцарилась неловкая тишина, которую, отхлебнув еще раз из кувшина, прервал Архелай:

— Тут поговаривают, князь Амет пал от руки своего брата. Это так?

Катон чуть подвинулся, чтобы смотреть на грека не искоса.

— Прямо так и говорят? — переспросил он. — Вообще-то эта смерть Балту на руку. Устраняя соперника на наследование трона, он получает очень многое. Хотя на момент убийства он сидел со всеми на пиру.

— Тогда приглядись к тому его рабу, Карпексу.

Катон, подумав, кивнул:

— В самом деле, не мешало бы перекинуться с ним словцом. Может, он и впрямь что-нибудь знает.

— Кстати, есть и такие, кто говорит: убийство князя — дело рук римлян. В частности Крат, один из советников правителя. Он говорит, что теперь, расправившись с Аметом, вы убьете еще и Балта, а там дело дойдет и до самого венценосца. Так Пальмира окончательно подпадет под Рим.

Катон на это рассмеялся, но увидев, с какой каменной серьезностью смотрит на него Архелай, откашлялся и сказал:

— Но хоть ты-то, надеюсь, не покупаешься на эти россказни?

— За что покупаю, за то и продаю, — поджав губы, ответил грек. — Говорю то, что на слуху. Меня-то это напрямую не касается, как и других наемников из дворцовой стражи. Покуда нам деньги платят. Беда, правда, в том, что если слухи не врут, то мы можем в случае чего потерять работу. Так что смотри в оба, префект, когда будешь находиться в обществе правителя или князя. Их телохранители к измене так и принюхиваются, готовы муху на лету засечь. Вначале рубанут, и лишь затем спросят.

— Только этого нам не хватает, — пробурчал Катон, — на тени с ножом бросаться.

— Но ведь кто-то же убил князя. И у них были свои причины.

— Да, далеко мы так зайдем, — сказал Катон со вздохом. — Ладно, мне пора. Давай тут, попивай свое винишко. — Он встал и, потягиваясь перед уходом, приятельски кивнул: — И береги себя.

— Ты тоже, римлянин. Особенно свою спину.

— Не премину.

Катон зашагал по проходу и после минутного колебания свернул в комнату на конце колоннады. Там Юлия у окна застирывала в бронзовой ванне какие-то повязки.

— Ты что, вообще не приседая? — спросил Катон с порога.

Юлия обернулась с виновато-усталой улыбкой:

— Как видишь. А ты?

Пока префект проходил по комнате, она проворно отерла руки о свою длинную тунику. В наклонном луче солнца, струящемся из окна, ее черты лучились неким таинственным светом, какой Катон прежде не замечал; сердце у него по приближении тревожно и сладко забилось. А затем произошло нечто совершенно неожиданное. Катон, ни о чем не раздумывая, взял ее за руки и, придвинувшись лицом, поцеловал в губы. Он почувствовал, как Юлия изумленно застыла, но только на мгновение, а затем отозвалась на поцелуй и высвободила свои стройные руки лишь для того, чтобы охватить ему спину и нежно обнять. Катона охватила такая легкость, что казалось, ступни сейчас сами собой оторвутся от пола; между тем судорожный трепет страсти прошел по всем жилам. Он прижал ее к себе, любяще и крепко.

— Ой, — отстранилась вдруг Юлия. — Этого, пожалуй, не надо.

— А? Ты о чем?

Юлия, видимо, сама только что сообразила, в чем дело, и, смешливо фыркнув, указала на рукоятку Катонова меча.

— Да вот эта вот тыкалка в меня уперлась. Надо же.

Катон зарделся.

— Извини, я не думал… Как-то захватило всего.

— А то как же! — Юлия еще раз с улыбкой его чмокнула. — Наконец-то. Я все думала, когда же ты меня поцелуешь. По крайней мере, надеялась на это.

Катон, охватив ладонями обе ее щеки, посмотрел ей в глаза близко-близко:

— Значит… ты чувствуешь то же, что и я?

— Ну а как же, глупышок. — Она погладила его по руке. — Понятное дело, редко кто из мужчин не суется руками к женщинам. А насчет тебя я уж начинала сомневаться. Ты же не такой, как большинство. Это мне в тебе и нравится.

— Мы с тобой знакомы всего ничего, — приуныл Катон. — Неужели ты меня вот так с ходу разглядела насквозь?

— Разглядела только то, что важно для меня.

Она неожиданно смелым движением притянула его за плечи к себе и одарила поцелуем значительно более долгим и томным, прервал который лишь осторожный, с покашливанием, стук в дверную притолоку. Юлия отстранилась от Катона и посмотрела на робко застывшего у порога хирурга.

— Слушаю, в чем дело?

— Да вот, госпожа, нашел еще повязки. Их бы надо состирнуть.

— Прекрасно. Несите сюда.

— Ну, э-э… я, пожалуй, пойду, — промямлил Катон. — А то там ждут. Значит, увидимся, да?

— А ты думал, — с некоторым даже удивлением сказала Юлия. — От меня так просто не отделаешься.

Наутро воздух был тяжел от прелого, горьковато-едкого запаха гари. Макрон ткнул калигой одну из все еще тлеющих корзин с почерневшим, частично обугленным зерном, от которого при ударе отшелушивалась корочка спекшейся золы. Напротив конюшен дымились пожженные остовы хлебных закромов. Где-то среди ночи у повстанцев вышел запас снарядов, и у защитников появилась возможность вплотную заняться тушением многочисленных пожаров, что заняло время до самого рассвета. До сих пор тлел непотушенный угол царских покоев, куда через высокое окно влетел шальной снаряд и поджег гобелены опочивальни. Правитель на время тушения был вынужден спешно ретироваться в свой зал приемов, куда теперь никого не пускали телохранители из греческих наемников.

В блеклом свете близящегося утра пелена дыма висела над цитаделью подобно савану, сумрачность которого усугублялась облаками от потушенного огня; мириады дымчатых струй всходили над выгоревшими строениями.

— Сколько удалось сберечь зерна? — тихо осведомился Макрон.

Катон сверился с вощеными дощечками:

— Тридцать корзин. Уцелело и большинство заготовленной конины. Сейчас люди у меня проверяют, что еще можно спасти из засыпных емкостей с фуражным зерном. Судя по всему, остаток будет небольшой.

— Понятно. — Макрон с тягостным вздохом махнул на дымящие напротив руины. — Так сколько у нас остается норм дневного рациона?

— По текущему распределению… на пару дней.

— Два дня, — невесело повторил Макрон. — Это при том, что людям рацион и так уже урезан наполовину.

— Можно урезать еще вдвое. Но тогда они скоро ослабеют настолько, что не смогут сдержать еще один приступ. — Катон поднял глаза от дощечек. — Боюсь, есть и еще одна каверзная новость.

— Правда? — криво усмехнулся Макрон. — Гляди-ка ты, нечаянность какая… Излагай.

— На тушение пожаров ушла уйма воды. Остаток ее запаса в емкости меньше одного локтя. Так что ее запас истечет примерно тогда же, как кончится еда. Ну а если последует еще одна ночка вроде этой, то тогда мы только в поджарки годимся.

— Вот срань, — ругнулся Макрон. — Неужто у тебя совсем уж нет для меня хороших новостей?

— Кое-что есть, — Катон ткнул стилом в дощечку. — Потери у нас достаточно легкие. Восемь умерших, из них пятеро иждивенцы из горожан. Ранено двадцать: трое от камней, остальные с ожогами. — Катон отложил свои записи и уставился на руины складов. — Не пойму только, почему они не предприняли еще одну попытку протаранить ворота или влезть на укрепления. Ведь наверняка догадывались, что мы на борьбу с огнем снимем со стен всех подчистую.

— Ответ, вообще-то, очевидный. Зачем расходовать людей, когда и так понятно, что нас можно выжечь или взять измором?

— Ну да, логично. — Катон зевнул и передернул плечами. — Какие будут приказания, господин старший по званию?

— М-м? — Макрон, прежде чем ответить, устало потер глаза. — Те из людей, кто ночь провел на стенах, пусть стоят в карауле первыми, остальные могут отдохнуть внизу. Заслужили. Передышка им необходима.

— А нам?

— Мы свое еще наверстаем. То первее, что главнее, — повернулся к другу Макрон. — Надо решить, как быть со снабжением пищей и водой — точнее, с его отсутствием. Надо бы послать к Термону, чтобы он созвал собрание: правитель, его советники, посланник и мы с Балтом.

— Будет сделано. На какой час звать?

— Чем скорей, тем лучше, — прикинул Макрон. — Часа, скажем, через три. В царском зале приемов.

— Слушаю.

Катон собрался было уходить, но тут друг тронул его за руку:

— А как там твоя девушка — Юлия? С ней все в порядке?

— Есть кое-какие ожоги, а так ничего, — сбивчиво ответил Катон. — Послание мне с нарочным прислала. Сам-то я ее с той поры не видел.

— Вовсе не обязательно передо мной оправдываться, дружище, — с легкой лукавинкой улыбнулся Макрон. — Просто отрадно сознавать, что она по-прежнему с нами. Если выберемся из этой переделки, у тебя есть какие-то… намерения?

— Не знаю, — пожал плечами Катон. — Говорить пока рано. В смысле, я-то бы, может, и вознамерился, но ведь она дочь сенатора, а я кто? Простой солдат.

— Не скажи, — ревниво возразил Макрон. — Солдат, но отнюдь не простой. Я бы даже не стал загадывать, до каких высот ты когда-нибудь дорастешь, Катон, но твои дарования у всех на виду. Включая посланника. Лично я думаю, он бы с охотой принял такого, как ты, себе в родню. А иначе он просто олух. Причем учти, такого впечатления он на меня явно не производит.

— Это уж точно, — отчего-то с некоторым унынием ответил Катон. — Не думаю, что мои отношения с Юлией так и останутся вне его видимости. Если он уже о них не прознал.

— Отношения? — проницательно поглядел на друга Макрон. — О какого рода отношениях мы, так сказать, ведем речь?

— Ты на что намекаешь? — ощетинился Катон.

— Я? На то и намекаю: вы уже успели меж собой, э-э… попритираться? — Катон насупился, вызвав у Макрона беззлобный хохоток. — Или, если принарядить обнаженность моей фразы, не заложили ли вы уже основу для вхождения во врата интимности?

Теперь рассмеялся уже Катон:

— Где это ты поднахватался таких слов?

— Да в одной книге. Какая-то там романтическая размазня, но мне тогда просто нечего было читать. Тем не менее откройся другу: было дело или нет?

Катон, помедлив, нехотя кивнул, на что Макрон ответил вздохом.

— Ну ты и хват. Ишь, какой прыткий. А я уж было возмечтал, что Семпроний будет иметь на тебя виды. Если она залетела, а он узнает об этом прежде, чем у тебя будет шанс обставить с ней все как с честной женщиной, запа́хнуть это может скверно. Ты же знаешь, как эти аристократы могут быть щепетильны. Чистоплюи, одно слово.

— Так что же мне было делать? Я люблю ее. А обернуться вполне может так, что мы все окажемся мертвы еще прежде, чем кто-то узнает, что она в положении. Так что же нам, сдерживать себя лишь для того, чтобы умереть в никому не нужном целомудрии?

— Хочешь сказать: куй железо, пока дают? — горько хмыкнул Макрон. — А знаешь, если честно, то я б на твоем месте, возможно, поступил бы точно так же.

— Ты-то? — усмехнулся Катон. — Да ты бы впился в женщину быстрее, чем Цицерон в зад триумвирату![25]

— Да, язви тебя, ты не ошибся! — рявкнул со смехом Макрон. — Ладно, иди уже! Занимайся собранием.

— Слушаю, мой господин! — с широкой улыбкой отсалютовал Катон и поспешил ретироваться.

Макрон смотрел, как он пробирается через отряд ауксилиариев, просеивающих не до конца испорченные корзины с зерном. Несмотря на бедовый нрав друга, за Катона он был счастлив и от души надеялся, что у них с Юлией все же есть будущее.

— Если уж на то пошло, — пробормотал он себе под нос, — нужна же парню, забодай меня петух, хорошая мохнашка.

— Жребий брошен, решение принято, — настойчиво сказал Балт. — Мы должны пожертвовать беженцами, и сделать это надо нынче же, пока они не убавили наши запасы еще на какую-то часть.

Гул одобрения прошел по небольшому собранию старших офицеров и сановников, что состоялось тем вечером в зале приемов. Однако Катон упорствовал и повторил снова:

— Повторяю: что-то такое произошло. Как раз когда закончились переговоры, к Артаксу подлетел какой-то гонец. Известие, которое он ему сообщил, было явно не из приятных.

— С чего ты так решил? — сердито спросил Балт. — Ты слышал или понял, что он сказал?

— Нет, — принял укол Катон. — Но вид у Артакса был явно разгневанный.

— Это ты так говоришь. И вообще, мало ли что могло его взбеленить.

— Мне так не показалось. Какие, по-вашему, новости могли показаться ему дурными? Парфяне идут ему на помощь. У нас почти вышли припасы, так что Артаксу остается всего чуток подождать, и цитадель сама упадет ему в руки. — Катон дал этим словам осесть, после чего продолжил: — Единственное, что могло его так обескуражить, это приближение Лонгина с его армией.

Кашлянул Макрон, и Катон увидел, что его друг покачал головой.

— Катон, — сказал он проникновенно. — Есть возможность, что ты прав. Есть — но только возможность. Куда вероятней, что ты заблуждаешься.

— Нет, не заблуждаюсь. Я это знаю.

— Ты знаешь лишь то, что видел — впопыхах, краем глаза, оглянувшись разок на бегу. Этого недостаточно. Мы не можем рисковать, обольщаясь надеждой насчет прихода Лонгина. Надо осуществить то, что мы наметили. Беженцами придется поступиться.

— Ну а если я все-таки прав? — воззрился Катон на собрание. — Кровь сотен людей будет на наших руках.

После напряженной паузы с кресла встал Термон.

— Это цена, с которой мы должны смириться, римлянин, — с печальной твердостью сказал он. — Чего мы добьемся тем, что дадим им остаться? День, от силы два, и запасы пищи и воды у нас иссякнут окончательно. Все, чего мы добьемся, это короткой отсрочки и без того неминуемой смерти этих людей. Но уже ценой жизни всех, кто способен оборонять цитадель.

— Но ведь если Лонгин уже на подступах к городу, спастись могут все.

— А если нет? Что, если он прибудет буквально назавтра, но уже после того, как нас возьмут измором? Тогда получается, все наши усилия были напрасны. Так что давайте уж пойдем на эту жертву в надежде, что ею мы чего-то достигнем. Пускай эти люди если и умрут, то ради спасения нашего царства, чем проморятся здесь еще несколько дней и все равно погибнут, но уже зазря. Ведь ты не можешь этого не видеть!

Катон сжал губы в строптивую полоску, сдерживая гнев и глухую досаду. Его с нежной силой усадил обратно на стул Макрон.

— Друг мой, он прав. Мы не может пойти на этот риск. Вдумайся, ведь ты же у нас самый прозорливый. Если бы на разговор с Артаксом сходил я и вернулся с каким-то там впечатлением, что бы ты подумал? И как бы поступил?

— Доверился бы твоему суждению, вот как бы я поступил, — сердито буркнул Катон.

Прежде чем Макрон успел ответить, снова заговорил Термон.

— Насколько мне видится, — мрачным голосом подвел он итог, — благоразумней будет не откладывать задуманное. Прежде чем я доложусь венценосцу, есть ли кто-то, чье мнение совпадает с мнением префекта Катона?.. Нет? Тогда вопрос решен. Всем вам доброй ночи, цвет наш и сила. Отдохните, кто и как может. Завтрашний день обещает быть очень нелегким.

— Господа, ваши деяния беспримерны и достойны всяческих похвал, — торжественно изрек проконсул Лонгин. — В наилучших канонах воинской доблести. Можете быть уверены: ваши достижения не будут позабыты, когда я с нарочным пошлю свое донесение в Рим.

— Благодарю вас, господин проконсул, — преклонил голову Макрон.

Сейчас они стояли в цитадели, в царской зале приемов. Правитель Вабат со своими советниками уже успел перебраться в куда более роскошные помещения своего дворца на той стороне города. Там же встали стражей греческие наемники. Своего спасителя венценосец приветствовал велеречивыми излияниями благодарности, вслед за чем распахнул перед союзной армией свой город: дескать, берите что хотите. За этим щедрым жестом отчасти стояло желание скрепить дружбу с Римом, но сквозило и намерение отыграться на тех из горожан, кто принял сторону Артакса или просто не оказал поддержку своему истинному царю и благодетелю. Лонгин поблагодарил, но предложением не воспользовался: незачем распускать армию пьянством и грабежом. По завершении аудиенции у правителя Лонгин назначил встречу обоим командирам передовой колонны. Ранее он уже в возвышенной форме вынес благодарность Семпронию с его свитой, а теперь пора было возвращаться к делу.

— Вы говорите, князь Артакс покинул город вчера вечером. В таком случае он отдалился от нас миль на пятнадцать-двадцать. Я намерен пуститься по его следу сразу же, как только моя колонна пополнит запас провианта и воды. Свой главный обоз я рискнул оставить в Халкиде, иначе бы у меня не получилось так быстро добраться до Пальмиры. Так что выйдем сравнительно налегке. Возьмем лишь то, что можем нести с собой. Ну а когда настигнем мятежников, расправимся с ними без пощады. Сил у нас с лихвой, чтобы сурово наказать этого зарвавшегося князька с его сбродом.

Сомневаться в этом не приходилось. Лонгин привел с собой два легиона — Десятый и Третий, — а также несколько когорт ауксилиариев. Шестой легион остался на защите провинции. В отношении армии Лонгина настораживало, пожалуй, лишь одно. А потому Катон, кашлянув, подал голос:

— Господин проконсул?

— Слушаю, префект.

— По словам Артакса, в двух или трехдневном переходе от Пальмиры находится войско парфян. Причем это было вчера. Если он сказал правду, то мы рискуем нагнать князя уже тогда, когда он сплотит свои силы с парфянами.

Лонгин невозмутимо кивнул:

— Это только к лучшему. Мои доносчики сообщают, что собрать большую армию у Парфии получится лишь через несколько месяцев. Так что мы одновременно и сокрушим повстанцев, и дадим урок парфянам. А дав им раз по носу, мы надолго отобьем у них охоту соваться в дела Пальмиры.

— Уверен в вашей правоте, господин проконсул. Если нам удастся их одолеть.

— Если? — Лонгин улыбнулся. — Ты сомневаешься в нашей победе над парфянами?

— Никоим образом. Мы их безусловно победим, если предпримем необходимые меры предосторожности.

— Меры предосторожности? Интересно. Какие же предосторожности ты имеешь в виду?

Катон прикинул, как бы повнятней изложить свои причины обеспокоенности.

— Ну же? — Проконсул нетерпеливо переступил с ноги на ногу. — Жду твоих доводов, префект.

— Господин проконсул. Мощь двух легионов — это хорошо, но более всего нам здесь нужна кавалерия. В столкновении с парфянами крайне важно, чтобы численность конников с обеих сторон была примерно равна.

— Ах вон оно что. — Лонгин кивнул. — Быть может, ты считаешь, что за время перехода память моя прохудилась настолько, что я забыл о том, что собой являют эти возвеличенные конные лучники Парфии? В таком случае, префект, позволь тебя успокоить: легионам Рима нипочем любая вражья сила, будь она хоть на конях, хоть с луками. А то, что наши парфянские друзья додумались свести два в одно, особой разницы не составляет.

— Думаю, вы бы изменили свое мнение, если б оказались с нами в пустыне той ночью, когда нам пришлось иметь дело со сравнительно небольшим отрядом конных лучников. Если б тогда не князь Балт со своими воинами…

— Ну так позволь тебя обрадовать: этот князь со своим воинством отправляется с нами. Как раз сейчас его люди обзаводятся новыми лошадьми.

— Вот как? — удивился Макрон. — Балт идет с нами?

— Такова просьба его отца, и я рад ее уважить. Мне не мешает иметь в наличии определенные подкрепления. От них может быть польза в качестве разведчиков, и они этим частично разгрузят наших людей. Так что и на конных лучников у нас теперь есть управа. Надеюсь, теперь ты спокоен?

— Честно говоря, господин префект, не вполне, — ответил Катон.

— А что так? — скептически удивился Лонгин.

— Пустыня по большей части — пространство для кавалерии. Фланги открыты, а значит, беззащитны. Нет никаких препятствий для того, чтобы враг взял тебя в кольцо и атаковал с тыла. Я бы не стал ввязываться в бой, если характер местности определяешь не ты; там, где нет возможности противостоять врагу большой массой пехоты с защищенными флангами, или использовать возвышенность, замедляющую действия вражеской конницы. Если парфяне застигнут нашу колонну в открытой пустыне, они смогут наброситься с любого направления, засыпать нас стрелами и отступить прежде, чем с ними сомкнется наша кавалерия.

— Ущерб пустяковый, префект. Это не остановит нас от наступления на их главную силу.

— А главная сила у них — конница. В этом-то все и дело. Поначалу все будет смотреться не более чем ряд дерзких налетов. Но все это время они будут неуклонно завлекать нас все глубже и глубже в пустыню, обескровливая и заставляя наших людей пребывать в постоянном страхе нового нападения с новым внезапным градом стрел.

— Так что бы вы от меня хотели? — с ноткой раздражения спросил проконсул, оглядывая обоих офицеров. — Чтобы я отменил наступление и дал мятежникам улизнуть?

— Честно говоря, господин проконсул, да. Именно так я бы и поступил.

— Почему?

— Пальмира за нами. Отсюда до Евфрата нет ничего, что представляло бы собой стратегическую важность или ценность. Если парфянам нужна война, то пусть они ее получат здесь, на наших условиях. Они лишь изотрутся о стены города. А князь Артакс? Единственное, что ему остается, — это удел беженца в Парфии. Его сторонникам останется или последовать туда за ним, или отправиться с повинной головой обратно в Пальмиру, в надежде на милость правителя. Артакс, можно сказать, уже вышел из игры. Можно наплевать и забыть про него за ненадобностью.

— Ну уж нет, забывать я его не буду. И не отдам инициативу врагу. Неприятель будет мною найден и разгромлен. Чтоб впредь думал, прежде чем отваживаться противостоять Риму.

— Я уверен, что именно так рассуждал полководец Красс, господин проконсул.

— Красс был простак, — снисходительно махнул рукой Лонгин. — Дал себя заманить в глубь вражеской территории. Я же всего лишь преследую шайку отступников. Разумеется, если там стоят парфяне, то им останется или встать на защиту пальмирских мятежников, или бросить их на произвол судьбы. Если это произойдет, князь Артакс окажется у нас в мешке, а заодно получит доказательство тщетности любого союзничества с Парфией. Преимущество на нашей стороне, — ободряюще улыбнулся проконсул. — Я вполне понимаю, что вам с центурионом Макроном пришлось претерпеть за последние дни, так что вам и вашим людям сейчас не мешает отдохнуть и восстановиться. А потому я не против того, чтобы вы остались здесь, если вы не чувствуете в себе сил и готовности присоединиться в этом походе к нам.

— Отдых нам не нужен, — категорично ответил Катон. — Мы готовы сражаться.

— Отрадно слышать. Мне понадобится каждый, кто способен гнаться и крушить мятежников. Префект больше ничего не желает мне сказать?

Сделав паузу, Лонгин с прищуркой поглядел на Катона — хватит ли у того упорства продолжать стоять на своем. В эту минуту сделал шаг вперед присутствовавший здесь Семпроний.

— Проконсул, смею ли я?

Взгляд Лонгина скользнул на посланника:

— Разумеется. Слушаю тебя.

— Эти офицеры уже неоднократно доказывали свою отвагу и сметку, причем не только в обороне цитадели, но прежде всего тем, что пробрались сюда через пустыню и сумели как прорваться в город, так и проникнуть сюда в крепость. У меня нет оснований сомневаться ни в их храбрости, ни в их знании приемов и тактики врага. А потому считаю: было бы хорошо, если б проконсул внял их совету.

— В самом деле?

Лонгин обернулся к небольшому кружку своих штабистов, в основном молодых трибунов, впервые принимающих участие в боевом походе. Те заулыбались с чванливостью всезнаек. У Катона кровь вскипела в жилах. Ишь, скороспелки… Да что они смыслят в боях, тем более в условиях пустыни? Что вообще знают, еще неоперенные, только что вышедшие из роскоши своих вилл в Риме? Единственное, чем они успели отличиться по прибытии на восток, это разве что победы в лупанариях Антиохии и других злачных местах городов Сирии, где стоят римские гарнизоны. Катон вдруг с неожиданной силой ощутил бремя усталости и понял: убедить проконсула поменять решение не удастся ничем и никому. Поймав взгляд Макрона, Катон чуть заметно качнул головой: мол, бесполезно.

Этот жест не укрылся и от Лонгина, который, сцепив за спиной руки, во всеуслышание сказал:

— Итак, дискуссия окончена. Приказываю выступить в погоню сразу же, как закончится пополнение припасов. Офицерам позаботиться о своевременности выполнения указаний. Семпроний, сейчас мне хотелось бы перемолвиться с этими двумя офицерами наедине. Прошу меня извинить.

Семпроний, ответив проконсулу твердым взглядом, кивнул:

— Как пожелаете. Катон, я буду у себя. Окажите любезность, зайдите ко мне перед тем, как отправиться из города.

— Слушаю, господин посланник.

Штабные офицеры, отсалютовав, потянулись из зала; вместе с ними вышел и Семпроний. Дождавшись, когда последний из штабистов закроет снаружи дверь, Лонгин повернулся к Катону.

— Ты что себе позволяешь, а? Столь бесцеремонно подвергать сомнению мой авторитет!

— Мой долг — выражать свое мнение военного, господин проконсул.

— Плевать я хотел на твое мнение! Ты мой подчиненный и чин префекта носишь всего лишь временно, понял? Почему, думаешь, я остановил выбор на вас с Макроном? Неужто потому, что лучше вас для этой работы у меня никого нет? Вздор! Очнись, Катон. Я выбрал вас потому, что мне вас не жалко было потерять. Я хотел вас устранить, и дело с концом. Раз и навсегда. Вы двое не более чем ручные соглядатаи Нарцисса. А вовсе не истинные солдаты. Не знаю, каким уж чудом вы исхитрились пробраться к гарнизону этой крепости. Ваша везучесть поистине изумляет. Потому-то я и не отказываюсь брать вас сейчас с собой: может, частица вашей удачи передастся и нам.

Лонгин сделал паузу, и впервые за все время Катон пожалел о скоропалительности своего решения примкнуть к преследованию Артакса.

— Разрешите идти, господин проконсул? — севшим голосом спросил Макрон.

Секунду-другую Лонгин буравил его взглядом, после чего кивнул:

— Приготовить людей к походу. Пойдете в моей колонне замыкающими, где вам и место. А теперь прочь с глаз моих.

Армия вышла торговым путем, которым прошлой ночью отступил Артакс. Проконсул Лонгин выслал вперед две кавалерийские турмы и разведчиков из числа легионеров, чтобы завязывать с вражеским арьергардом стычки и таким образом замедлять продвижение повстанцев. Остальная армия влеклась в пыльном мареве, от которого легкие забивались, а назойливая пыль, как ни жмурься и ни моргай, все равно выискивала способ попасть в глаза. Кто-то в попытке спастись от пыли пробовал набрасывать на рот шейный платок, но от этого лишь сильнее донимал зной, а дышать все равно было невмоготу.

Разумеется, тяжелее всего было плестись в арьергарде, где сейчас доглатывали за Десятым легионом пыль Макрон со своими легионерами и ауксилиарии Второй Иллирийской. По бокам ехал небольшой отряд конных лучников Балта, которые успели обзавестись новыми лошадьми, оставшимися от повстанцев. Катон и Макрон брели со своими людьми пешим ходом, когда сзади подъехал и спешился Балт. Ведя лошадь в поводу, он нагнал молчаливо идущих римлян.

— Ну вот мы снова вместе, друзья мои, — с озорной веселостью сказал он. — На этот раз все наоборот, и теперь в бегах уже мой брат. Ха! Сейчас вот молю Бела, чтобы, когда мы его нагоним, жизнь ему оборвала именно моя стрела или клинок.

— Да, — покачал головой Макрон. — Расти в вашем семействе было, наверное, сплошное веселье.

— Семействе? — Балт на секунду призадумался. — Жизнь в царском дворце совсем не то, что жизнь в доме, центурион. Там ты с детства знаешь, что твои братья — будущие соперники. До конца дней. И не на жизнь, а на смерть. И когда правитель объявляет себе преемника, братья для тебя становятся в лучшем случае никчемной обузой, а в худшем — безжалостными противниками. Так было всегда. Тебе известно, что у моего отца было пять братьев, из которых он был самым старшим? Как ты думаешь, сколькие из них живы по сей день? А?

— Да откуда мне знать, — пожал плечами Макрон. — Считал я их, что ли?

— Один.

— Один? — подал голос идущий рядом Катон. — И где он нынче?

— А ты не понял? — Балт отчего-то развеселился. — Это же Термон. Самый младший брат моего отца. И жив он единственно потому, что его по приказу отца оскопили, чтобы у меня и моих братьев не было в родословной никаких соперников.

— Клянусь богами, — хмуро бросил Макрон, — вот уж воистину царство у вас хоть мелкое, да едкое.

— В самом деле? — иронично поднял брови Балт. — Можно подумать, у вас в Риме порядки сколько-нибудь иные. А ну-ка, скажи мне, что сталось с вашим прежним императором, Гаем Калигулой? Его что, не забили собственные телохранители? Я не какой-нибудь невежа из провинции, центурион. Читаю и читывал многое. Всякие истории — в основном, кстати, ваши. Вот уж у кого прошлое было действительно буйным.

— Что ты имеешь в виду?

— До Цезаря Августа сколькие в ваших верхах погибли в междоусобных распрях? Ваши военачальники, консулы, вельможи грызлись друг с другом, как волки в яме. Поднимали на своих соперников огромные армии. Удивительно, что у вас еще хватает сановников, чтобы управлять империей.

Макрон резко остановился и повернулся к князю.

— Ты сюда прискакал с тем лишь, чтобы полоскать мне уши россказнями обо мне и моей империи?

— Да что ты, вовсе нет, — примирительно улыбнулся Балт. — Я не хотел никого задеть. Просто подумалось: хорошо все же, что нам снова выпало драться на одной стороне. После той дурной атмосферы в цитадели.

— На то была причина. Не люблю, когда меня обвиняют в убийстве.

— И я тоже.

— Да, но кому выгодна смерть Амета? Вот в чем вопрос.

Катон мельком глянул на друга:

— Уж не Цицерона ли ты читал?[26]

— Скукота. Но что мне оставалось делать, когда ты любую свободную минуту бегал коротать к той аристократии?

— У той аристократии есть имя, — кольнул его голосом Катон. — Юлия.

— Я так и понял. Словом, князь, я бы сказал, тебе от той смерти выгоды было куда больше, чем Риму. Логика, знаешь ли.

— Логика? Однако в твоих устах она звучит как обвинение.

— Да уж как слышишь.

— Еще раз тебе говорю: брата я не убивал.

— Слова, слова…

Катону это препирательство действовало на нервы. Он перевел взгляд на княжескую свиту — изрядно поредевшую, до сорока с небольшим человек.

— Кстати, князь. А где тот твой раб, Карпекс?

— Не знаю, — нахмурясь, ответил тот. — Исчез нынче утром, пока я приглядывал коней своему отряду.

— Исчез? Как такое могло случиться?

— Ума не приложу. Послал его к отцу во дворец за запасным луком и стрелами, что лежали у меня в опочивальне. А обратно он так и не вернулся. Пришлось вот перед выездом разжиться у одного из своих. Насколько мне известно, он все еще должен быть где-то в Пальмире. Куда исчез, понятия не имею. Странно как-то.

— Да, странно, — согласился Катон. В самом деле, все время осады Карпекс далеко от хозяина не отлучался.

— Если он решил сбежать, то это выйдет ему боком. Сыщу — семь шкур спущу.

— А зачем ему было сбегать? — недоуменно спросил Макрон. — Можно подумать, ему худо жилось. Да такому не то что раб, а и любой вольноотпущенник позавидовал бы.

— Сомневаюсь, что жизнь виделась ему в этом свете, когда мы лезли с ним через клоаку, — усмехнулся Катон. — Возможно, потому он и сбежал. Надоело торчать в дерьме.

— Что ж, в таком случае поступил он прозорливо, — согласился Макрон. — Чувствую я, что нынешнее дерьмо будет нам даже не по пояс, а по самую макушку.

Римская армия стояла, наблюдая, как скапливаются, плотнеют вражеские ряды. Повстанцы Артакса — в основном пехота — выстроились перед лагерем тонкой линией. Но они опасности толком и не представляли. Иное дело группы парфянских конных лучников и катафрактов, что уже начинали понемногу продвигаться вперед к отлогому склону, наверху которого в нерешительном ожидании остановились римляне.

— Что он делает?! — Парменион в сердцах стукнул кулаком себе по бедру, глядя направо, где в центре наступательной линии находился проконсул Лонгин со своим штабом. — Почему не дает приказа атаковать, пока еще, чтоб его, не слишком поздно?

Катон, кашлянув, шагнул навстречу своему подчиненному.

— Центурион Парменион.

— Да?

— Был бы признателен, если б ты держал рот на замке. Подумай о людях. В их понимании это часть замысла. Понимаешь? Прояви сдержанность. Ты же ветеран. Так и действуй сообразно своему гордому званию.

— Не премину, господин префект.

Катон секунду-другую удерживал на нем взгляд, пока не убедился, что центурион его понял, после чего приказал:

— Выполнять.

— Слушаю.

Ночь близилась к своему пределу: вон уже тонкая светлая полоска на восточном краю небосклона возвестила приближение рассвета. С каждой минутой стали проглядывать все новые детали окружающего пейзажа. Приказа наступать все не было. Наконец вдоль ряда издалека показался штабной офицер — молодой трибун из всаднического сословия; он то и дело приостанавливался, поочередно давая указания строевым командирам. Видя, что он тронулся в сторону Второй Иллирийской, Катон сам пошел ему навстречу.

— Полководец тебя приветствует, — отсалютовал запыхавшийся трибун. — Он говорит, что вражескую атаку будет ждать здесь, на возвышенности. Приказ наступать последует тотчас, как мы их сломим. А пока ты должен оборонять фланг. Если будет попытка прорвать наши ряды с вашего края, вы с пальмирским князем отвечаете за сдерживание их натиска.

— Хорошо, — кивнул Катон. — Будем исполнять свой долг.

— Благодарю, префект.

Они обменялись салютом, и трибун, развернув лошадь, поскакал обратно к проконсулу. Катон повернулся к Пармениону:

— Ты слышал?

— Точно так.

— Тогда мы знаем, чего ожидать. Наша задача оберегать фланг. — Катон определился с решением. — Подтяни людей и сформируй оборонительный строй на конце макроновой когорты. Пошли человека к Балту: пускай его лучники выстроятся за нами и готовятся встретить выстрелами каждого из парфян, кто атакует линию слева.

— Слушаю, господин префект.

— Ну так давай шевелиться! У нас же оплата не поденная.

С перестроением Второй Иллирийской местонахождение Катона стало гораздо ближе к Макрону, и он сходил проведать друга. Тот, видя его приближение, устало покачал головой.

— Надо же, как наш драгоценный военачальник все обгадил. Представляешь, — он указал на новенький гребень своего шлема, — пять динариев отдал за это одному рвачу из Второй когорты. Получается, за что — за нарядную мишень для парфян? Цельтесь на здоровье!

— Похоже на то, — ехидно согласился Катон. — Проконсул, видимо, втемяшил себе в башку, что они с ходу двинутся нас атаковать.

— Ага, разбежались. Ничего, скоро сам все увидит.

— А потом? — Катон понизил голос так, чтобы его слышал один Макрон. — Как он, по-твоему, поступит?

— А что он вообще теперь может? В лучшем случае изведет всю кавалерию на то, чтобы удерживать врага на месте, пока легионы идут с ним на сближение. Но у него и на это ума не хватит. Скорей всего, он начнет трубить отступление, как только увидит, в каком количестве наших скашивают стрелы.

— Согласен. Отступить без тяжелых потерь теперь вряд ли удастся.

— Что ж, он сам домогался этой битвы, — вздохнул Макрон. — Вот он ее и получил. Теперь надо еще исхитриться дожить до того, чтоб кому-нибудь потом об этом рассказать.

— Точно. — Катон глянул на небо. — Ну что, светает. Пойду к своим. Удачи, господин ты мой.

— И тебе, Катон.

Они смокнулись предплечьями, и Катон пошел обратно к штандарту Второй Иллирийской.

Едва показался край утра, как парфяне начали свою атаку. Не было никакого свирепого броска, с какими легионы, бывало, прежде сталкивались на других полях сражений. Просто вверх по склону рысцой выдвинулись небольшие группы конных лучников и принялись осыпать стрелами густые ряды римлян. Сила парфянских составных луков была такова, что они могли бить по цели напрямую, в то время как другие предпочитали пускать стрелы ввысь, откуда они по дуге устремлялись вниз. Обстрел с двух разных направлений тотчас вызвал в стройных рядах пехоты растерянность и сумятицу. Как только начали падать люди, центурионы спешно приказали передним рядам поднять стену из щитов, а задним поднять их над собой. В целом это давало защиту от попадания, но было делом утомительным, и задние ряды в таком положении долго продержаться не могли.

Как только парфяне поняли, что наносимый передним рядам урон уже недостаточен, они перенесли свои усилия на фланги.

— Вот оно, началось! — прокричал кто-то из ауксилиариев наверху гребня.

— Низ! — скомандовал Катон. — За щиты!

Люди заученно припали на одно колено и пригнули шлемы так, что поверх щитов выглядывали лишь глаза. Катон повернулся к Балту с его людьми и, приставив ладонь ко рту, крикнул:

— Готовьтесь!

Князь кивнул и командно рявкнул своему верному отряду, который проворно натянул луки и вложил стрелы как раз в тот момент, как земля грозно загудела от близящегося стука копыт. Вот они показались — примерно полусотня конников, вынырнувшая на гребень холма в сравнительной близости от римского фланга. Передние, завидев построенную к обороне шеренгу Катона, натянули поводья, но на них уже напирали задние, пытаясь лавировать среди товарищей; все это привело к замешательству и потере напора. Балт не преминул воспользоваться открывшейся кучной, да еще и малоподвижной мишенью, и выкрикнул приказ. Стрелы высокой дугой взвились над рядами римлян и, словно тонкие струи дождя, посеялись на парфян. Попадание было впечатляющим. В отличие от римских солдат, у конных лучников не было ни доспехов, ни щитов, а потому стрелы сквозь одежду вонзались в плоть, как в масло. Несколько человек тут же кувырнулось с седел; со страдальческим ржанием встали на дыбы раненые лошади. Второй град стрел усугубил смятение и урон: еще несколько человек и лошадей полетело наземь в неистовых клубах пыли. Со следующим дружным выстрелом парфяне развернулись и поскакали прочь, на всем скаку скрывшись за спасительной кромкой холма.

Когорта Катона и ближняя центурия Макроновых легионеров моментально зашлась злорадным ликованием. Парменион собрался было их утихомирить, но Катон, поймав его взгляд, качнул головой:

— Пускай пока порадуются. Боевой настрой нам ох как нужен, а где его еще взять.

— И то правда.

Катон, приподнявшись, оглядел участок земли перед Второй Иллирийской. Балт со своим отрядом увалил десятка два, не меньше. Некоторые раскинулись на склоне неподвижно. Другие слабо шевелились, взывая о помощи. Один, с пронзенным плечом, вприсядку улепетывал к гребню холма. Слышно было, как Балт рявкнул приказ, и один из его людей, закинув лук через плечо, кинул свою лошадь в галоп. Всадник лихо вылетел из-за Катоновой когорты и погнался за петляющим врагом. Кривое лезвие сверкнуло в руке преследователя, который свесился с седла, быстро настигая беглеца. Парфянин обернулся и припустил во всю прыть. Но куда там: пальмирец быстро с ним поравнялся и единым взмахом пустил в воздух фонтан багровой крови; обезглавленное тело с размаху рухнуло на землю. На мгновение радостные крики осеклись, но тут в воздух победно вскинул кулак Парменион и проорал:

— Секи ублюдков! Всем им смерть!

Человек Балта невозмутимо внял призыву и, притормозив на обратном пути среди раненых, посек всех, кто еще шевелился, не тронув лишь раненых лошадей, которые неистово бились оземь или же просто лежали, трепеща от ужаса и боли ноздрями; бока и грудь у них вздувались, как меха. Всадник вытер клинок об одежду одного из парфян и как ни в чем не бывало рысцой обогнул римский фланг и под ликование ауксилиариев примкнул к своим товарищам.

Когда над гребнем невысокого холма взошло солнце, вдоль строя снова проскакал штабной трибун.

— Господин префект, — скороговоркой выпалил он, — проконсул приказывает отступать. Третий легион сформирует авангард, за ним двинутся вспомогательные когорты. Затем Десятый легион и Шестая Македонская. Когорта центуриона Макрона и Вторая Иллирийская вместе с пальмирцами образует арьергард.

Катон ответил штабисту горькой ухмылкой.

— Господин префект? — с растерянностью поглядел трибун.

— Да что префект. — Катон кивком указал вдоль строя. — Передай от меня проконсулу: префект Катон чувствует приближение еще одного чуда. Уловил?

— Точно так, господин. Уловил, только ничего не понял.

— А это и неважно. Просто передай ему мои слова.

— Слушаю, господин префект, — трибун отсалютовал почтительно, как старшему. — Удачи вам.

— А вот за это молодец, — похвалил Катон. — Она нам всем нынче не помешает.

— До света уже недалеко, — пробурчал Парменион.

Он потянулся и напоследок еще раз оглядел их местоположение. По обе стороны рельеф был изломист, с глубокими теснинами и оврагами. К северу они, постепенно мельчая, сглаживались и переходили в плоскую, как блюдо, пустыню. Дальше, где-то в миле, рельеф снова изминался в грубых извивах расселин и каменных нагромождений. Непосредственно за Катоном, на дне ветвящегося изгибом к северу оврага лежали, укрывшись, люди Второй Иллирийской, а с ними еще две когорты ауксилиариев. По другую сторону открытого участка залегал со своей когортой Макрон, Балт со своими людьми, а также еще одна вспомогательная когорта. Остальная армия мерно отступала по торговому пути на Пальмиру — темный ручей, ползущий по мутной массе песка.

Катон поглядывал со все растущей тревогой. Крайне важно было, чтобы Лонгин не гнал людей чересчур быстро — во всяком случае, не настолько, чтобы они миновали узкий перешеек меж оврагами и насыпями прежде, чем парфяне нагонят легионы и завяжут бой. Он еще раз пристально оглядел открытую пустыню позади армейской колонны. Парфянские следопыты должны были уже разглядеть оставленный лагерь и взять след армии Лонгина. Им уже пора примчаться обратно к своему начальнику и сообщить, что римляне пробуют тайком улизнуть. Если, помоги Юпитер, парфянский вождь такой же охотник за славой, что и Лонгин, то он тотчас снимется с места и пустится за отступающими римлянами вдогонку. Его передовые отряды уже сейчас должны быть где-то на подходе, выискивая впереди измотанные легионы.

— Втяни-ка голову, — посоветовал центуриону Катон. — Не хватало еще, чтобы из-за тебя раскусили засаду.

Парменион кивнул и плавно опустил голову, пока глаза не стали вровень с закраиной оврага. Свои шлемы с броскими поперечными гребнями оба офицера сняли. Ночь выдалась холодной, и предрассветную пору Катон встречал клацаньем зубов, зябким подергиванием плеч и с притиснутыми к груди коленями. Парменион поглядывал на него с сочувствием. Ветеран в силу возраста располагал более солидным запасом плоти, а долгие годы службы в местах, где погоды значительно холоднее, научили его терпеть подобное неудобство. Сейчас он потянулся и вынул из-за пазухи подобие узелка. В нем оказался свернутый пласт вяленой баранины, от которого Парменион отодрал лоскут и протянул командиру:

— Господин префект, нате-ка.

Катон, отвлекшись от своих мыслей, поглядел на темный волокнистый кус вяленины и покачал головой. Живот ему сейчас и впрямь подводило, но не от голода, а больше от волнения за детали своего замысла. Не голод, а скорее подташнивание.

— Все равно дело хорошее, — настаивал Парменион. — Ум отвлечется от холода, а еда в животе придаст силы в бою.

Катон, секунду помедлив, понял, что, приняв подношение, создаст, по крайней мере, видимость спокойствия и невозмутимости перед сражением.

— Спасибо, — поблагодарил он своего бывалого сослуживца.

У вяленого мяса была консистенция дерева, а когда его удалось разгрызть и разжевать, оно сделалось мягче и податливей немногим более, чем кожа от сандалии. Тем не менее за усердной работой челюстей постепенно почувствовался вкус копчености, достаточно приятный на пустой желудок. К тому же, как и сказал Парменион, усилия по разжевыванию вяленой баранины несколько отгоняли холод.

— М-м, — пробубнил Катон, поедая кусок за куском. — Хорофо.

— То-то, — добродушно проворчал Парменион. — Я ее готовлю по рецепту, который дал мне один старый александрийский купец. Соль в том, чтобы до засушки вымачивать ее в гаруме.

— Гарум? — Катон был не особым поклонником этого соуса из квашеной рыбы, хотя тот же Макрон опрыскивал им все подряд, был бы лишь под рукой сосудик с этим зельем. — Ну а что… Вкусно.

Парменион улыбнулся, довольный тем, что хоть как-то успокоил волнение командира перед появлением врага. Какое-то время они ели в тишине, глядя, как на востоке появляются первые, пока еще слабые, признаки рассвета.

— Если выберемся из этой заварухи, — сместив жеваное мясо за щеку, спросил центурион, — что, по-вашему, ждет нашего военачальника?

Катон, подумав, желчно усмехнулся:

— А что его может ждать. Если все пройдет так или примерно так, как я задумал, можно быть уверенным, что успех он припишет себе, а в Риме его встретят с почетом, как полководца, побившего парфян. Вчерашняя закавыка быстро позабудется. Вероятно, какой-нибудь лизоблюд в сенате встанет и порекомендует Лонгина для овации.[27]

— Все-таки овации? Не триумфа?

Катон посмотрел на Пармениона с удивлением и только тут понял, что тот не урожденный римлянин и в Риме, вероятно, никогда не бывал, а потому и не знаком с деталями ритуальных празднований, которые столица империи устраивает в честь своих доблестных триумфаторов. При триумфе, а иногда и при более скромной овации, Священную дорогу, проходящую через сердце Вечного города, тесно обступает бурно ликующий люд всех сословий — и римские граждане, и вольноотпущенники, и даже рабы, — восторженным ревом приветствуя проход своего победоносного воинства в полном парадном облачении: впереди регалии, а дальше шествуют солдаты с добытыми в войне трофеями.

— Правда, в наши дни, — оговорился Катон, — триумфы приберегаются по большей части для членов императорской фамилии. Сенатору вроде Лонгина такие почести вряд ли по чину: не ровен час, вскружат голову и подхлестнут амбиции чуть больше, чем положено для блага империи. Так что хватит с него и овации, ну а нам наградой будет то, что его переназначат командовать куда-нибудь подальше от Сирии. И чем дальше от нас, тем лучше.

— Это верно, — тихо рассмеялся Парменион. — Мы с ребятами по такому горевать точно не будем. И вообще многие из военачальников и легатов, под которыми я служил, меня не сказать чтобы впечатляли. Назначения в основном использовали так, для отметки в своем послужном списке. Гонора много, а если копнуть, так в военном ремесле далеко не знатоки.

— И да и нет, — подумав, сказал Катон. — Бывают среди них и такие, что любому нос утрут. Мы вот с Макроном служили в Британии под Веспасианом.[28] Вот это, надо сказать, действительно военачальник. Слыхал, наверное?

— Веспасиан? Да нет чего-то.

— Ничего. Если я разбираюсь в людях, когда-нибудь ты о нем точно услышишь.

Парменион внезапно напрягся и прищурился, вглядываясь через закраину оврага.

— Вон они. Идут.

Катон проглотил разжеванное мясо, недоеденный лоскут машинально сунув за перевязь. Глаза его были устремлены к востоку. Там сейчас по участку меж каменными осыпями и оврагами проходил арьергард под командованием одного из офицеров Амация. А примерно в миле позади, как раз там, где заканчивала оседать пыль от римских калиг, появлялись небольшие, мелкой рысцой трусящие группки конников. В набирающем силу свете их становилось все больше и больше; растянувшись по пустыне, они выдвигались вперед, готовясь подвергнуть легионеров и ауксилиариев очередному дню кромешной пытки. За основной массой всадников шла длинная пешая цепь: повстанцы князя Артакса. На минуту Катон сосредоточил внимание на них. Ловушка должна захлопнуться в тот момент, как в нее ступит Артакс.

Катон пригнул голову.

— Так. Передай вниз: враг на виду. Всем сидеть как мыши. Не хватало еще, чтобы кто-нибудь из любопытных высунулся и блеснул своим шлемом на всю пустыню.

— Они это вполне понимают.

— Все равно повтори.

— Слушаю.

Парменион полез вниз по боковине оврага — медленно, осторожно, стараясь не потревожить песка и пыли, способных выдать засаду не хуже отражения.

Сверху Катон наблюдал, как центурион семенит по дну оврага к рядам солдат, притихших на корточках в сотне шагов отсюда. Понятное дело, люди устали. Для них это уже вторая ночь без сна, а за спиной еще и долгий день перехода под нескончаемым градом стрел. А за этим — дневной переход туда, к месту недавнего разгрома. Ну да ничего, если все пойдет как надо, вскоре они с упоением выплеснут свою месть на врага, и тогда откуда что возьмется. В этот момент (Катон знал это в том числе и по себе) в человеке вдруг обнаруживается ужасающий запас сил, помогающий сражаться. Просто удивительно, на что бывает способен человек в минуты опасности, когда жестоко припирают обстоятельства. Как сейчас.

Люди в арьергарде, судя по всему, тоже завидели врага — позади себя, сквозь дымку пыли — и начали ускорять шаг. Катон нахмурился: им было строго приказано не ускоряться. Хотя, опять же, если вдуматься, человеку свойственно поспешать, тем более когда в спину дышит такой враг, как парфяне. Более того, для неприятеля это даже естественно, и он так легче попадется на удочку.

Убыстрили ход и ближние группы парфян; подгоняя коней, они двинулись на сближение с отходящим противником. Взлетел ввысь первый залп стрел, издали показавшийся какими-то потешными занозами, если бы не достоверность павших под ними в песок солдат арьергарда. Катон перевел взгляд на голову колонны. Она по-прежнему двигалась на восток, от чего Катон поначалу встревожился: как бы Лонгин в очередной раз не поменял решение, отказавшись от задуманного и двинув прямиком на Пальмиру, бросая Макрона, Катона и иже с ними на произвол судьбы. Но нет: колонна на глазах застопорилась и начала размещаться поперек линии отхода. Так что сегодня уже не так, как вчера, — фланги теперь будут прикрыты изломами местности, и парфянам останется только атаковать спереди. Правда, арьергарду на первых порах придется принять всю тяжесть вражеского удара на себя, и неминуемы тяжелые потери. Но с этим скрепя сердце придется смириться. Этим они добудут своим товарищам время на то, чтобы расставить силок, и если все сработает, их жертвы окажутся не напрасны.

Как только построение было завершено, те римские подразделения, что остались на тропе, поспешили вперед через оставленный для них проход. По их следу устремились густые массы вражеских конников, терзая фланги и тыл отходящего арьергарда и одновременно с тем все глубже вдаваясь в глубь прохода, стиснутого по обе стороны оврагами и нагромождениями камней. Наконец мимо места засады прошествовали груженные стрелами верблюды, а затем колонна повстанцев Артакса.

Катона разбирало нетерпение. Обернувшись к Пармениону, он подал знак, о котором условились заранее: низкий продольный взмах в сторону неприятеля. Парменион повернулся к передовой центурии Второй Иллирийской и приказал ей встать на ноги. Ауксилиарии изготовились: подхватили щиты, подняли выданные специально для этого боя легкие копья и застыли в ожидании команды. За ними расположились люди с корзинами, полными «чеснока» — железных, в четыре штыря, распорок противоконного заграждения, напоминающих по виду птичьи лапы. Сейчас крайне важна была скорость; понятно, что при стремительном движении со дна оврага поднимутся клубы пыли, которые могут предупредить врага об опасности загодя, еще до того, как из оврагов нагрянут атакующие.

Парменион повел ауксилиариев вперед; Катон тем временем, осмотрительно спускаясь по склону, успел надеть и застегнуть шлем и влился в ряды своей когорты, ближе к сигнуму, на ходу крикнув:

— Вторая Иллирийская — бегом!

Ауксилиарии грузной рысцой припустили по дну оврага, выходящего на открытую местность примерно в миле отсюда — на достаточном отдалении от врага, который в пылу преследования может их появления и не заметить. Где-то по другую сторону вел сейчас своих людей Макрон, спеша навстречу. Их задачей было соединиться. Скорость при этом была очень важна, но не менее важна и слаженность действий; оставалось надеяться, что друг начал продвижение более или менее одновременно.

Катон бежал, напрягая гудящие от усталости ноги; гулко стучало сердце, рвалось наружу надсадное дыхание. Если держать размеренность, можно, не сбавляя темпа, дотянуть до места и успеть выровнять строй. Хрусткому стуку калиг в замкнутом пространстве вторило звучное, неестественно громкое эхо. Хорошо, что лучи уже взошедшего солнца бьют поверх оврага и не доставляют пока лишнего неудобства в виде слепящего света и жары.

Постепенно уклон пошел вверх, а склоны оврага начали раздаваться вширь, переходя в открытую равнину. Катон поглядел налево. Примерно в полумиле там сквозь пыльную завесу проглядывал тыл повстанческой колонны. Дальше на плоском пятачке меж двумя изломами местности теснилась парфянская конница, пуская тучу за тучей стрел на боевой порядок Лонгина. Передний ряд легионеров, согласно замыслу, вынужден вбирать в себя этот смертоносный дождь, пока Катон с Макроном выходят на позицию. Далее проконсул отдает приказ наступать; парфяне привычно разворачивают коней, чтобы, отскакав на безопасное расстояние, вновь начать обстрел. И тут, видя перед собой новую и нежданную опасность, они понимают, что очутились в западне. Катон заулыбался в предчувствии этого изумления. Разумеется, долго оно не продлится. Увидев, что строй римлян достаточно тонок, они решат прорвать его броском. Не понимая, однако, что Катонова задумка переходит в следующую фазу.

— Вон он Балт! — крикнул Парменион, указывая вперед.

Оттуда, из устья идущего встречно оврага выскочил небольшой отряд конных лучников и галопом поскакал в сторону Катона, намереваясь занять положение за линией пехоты. А сзади там уже мелькал алый поперечный гребень Макрона, за которым на открытую местность выкатывалась колонна легионеров с выпуклыми прямоугольными щитами. Врагу, видно, так уж не терпелось добить отступающую армию Лонгина, что он и не отвлекся, пока сзади не сомкнулись две руки, две затягивающие мешок веревки. Вот спереди стали оборачиваться повстанцы; вот они тревожно замахали, привлекая внимание товарищей.

— Скоро они опомнятся, — бросил Катон Пармениону. — Делать строй.

Центурион с кивком набрал в грудь воздуха и проревел:

— Сто-ой! Нале-во!

Вторая Иллирийская вытянулась разреженным прямоугольником, с интервалами между шеренгами. Люди, не успев еще толком отдышаться после протяженной пробежки, обживали места в строю. Слева примкнули две вспомогательные когорты, растянувшись до самого оврага. Было слышно, как справа выкрикивает приказания Макрон, достраивая своих легионеров. На секунду у Катона блаженно вскружилась голова: надо же, все-таки успели, построились, вовремя замкнули ловушку.

Оставался еще один штрих.

— Чеснок! — скомандовал Катон, и офицеры разнесли приказание вдоль строя.

В промежутки между рядами ступили корзинщики и, выбежав вперед на тридцать шагов, принялись быстро разбрасывать перед построением те самые штыри против конницы; образовался заградительный пояс, который не перемахнешь даже в прыжке. Эти железные распорки были устроены так, что как ни бросай, три штыря у них прилегают к земле, а четвертый непременно торчит кверху, готовый пронзить ногу или копыто — в зависимости от того, кто по неосторожности на них наступил; что уж говорить об общей сумятице вражеского броска.

— Быстро же они опомнились, — кивнул вперед Парменион, и Катон, приглядевшись, увидел, что парфяне уже успели развернуть коней и теперь резво скачут навстречу. Вскинув ко рту ладонь, он прокричал:

— А ну, живее с чесночинами, иначе те ублюдки скоро на нас налетят!

Корзинщики, глянув вперед, стали разбрасывать штыри уже не поштучно, а щедрыми горстями, как сеятели семена. Справившись с этим, порожние корзины они бросали и бежали обратно, где, заняв место в строю, снова становились вооруженными воинами.

— Пращники! — крикнул Катон. — Приготовиться!

Те, кому были выданы пращи, опустили щиты с копьями и вышли перед строем, разматывая снятые с плеч кожаные ремни и сумки с увесистыми пулями из свинца.

Все то время, что люди Катона торопливо готовились к вражеской атаке, парфяне неуклонно приближались. Теперь они были уже так близко, что различалось, как ближние накладывают на свои луки стрелы.

— Бить произвольно!

Воздух наполнило фыркающее жужжание: это ауксилиарии, как следует размотав над головой ремни, прицеливались и выпускали заряды. Смертоносный свинец, срываясь, стремглав летел навстречу близящимся всадникам. Секунда, и вот одна из лошадей, получив удар прямиком в голову, опрокинулась вперед, катапультой выбросив из седла своего седока. Всего залпом оказалось сшиблено несколько конников, или же их посбрасывали покалеченные кони. Однако верховые все прибывали, и хотя прицеливание по кучным мишеням упростилось, Катон понял, что чаша весов склоняется в пользу парфян.

— Пращники, назад!

Последние пули прожужжали в сторону плотной массы неприятеля, и ауксилиарии, перекинув ремни через плечи, поспешили возвратиться в строй.

— Готовимся к стрелам! Укрыться!

Команда многократно разнеслась по рядам, и римляне дружно встали на колено за поставленными наземь щитами, чуть накрененными назад для увеличения площади укрытия, уж каким бы скудным оно ни было. Из отдаления, где-то за гулом копыт парфянской конницы, донеслось взревывыние буцин: значит, двинулось вперед основное построение римлян.

— Теперь уже недолго, ребята! — подбодрил Катон. — Надо лишь продержаться, пока Лонгин не наддаст им сзади!

— Что я говорил? Главный у нас завсегда любитель позадирать тогу! — крикнул чей-то голос, вызвав громовой раскат хохота.

— А ну, кто это сказал? — взвился Парменион. — Что за оболтус? Уж не ты ли, Кальпурний? Точно ты, я тебя узнал! Ну смотри: когда все это кончится… ставлю тебе чарку!

Снова гогот, и Катон улыбнулся этому подзадориванию верного центуриона. Как раз оно людям сейчас и нужно. Примерно то же вполне мог бы брякнуть и Макрон, а Катон почему-то считал для себя зазорным.

— Стрелы! — выкрикнул голос, и смех мгновенно смолк. Люди напряженно пригнулись.

Темные стебли засвистали в воздухе; мгновение, и они стали тукать о щиты и с шелестом впиваться в корку пустыни. Катон, пригнув голову, как мог вжался своим жилистым телом в убогое, но все же убежище щита. Оглядевшись, он удовлетворенно отметил, что из людей пока никто не пострадал. Разреженное пространство строя и щиты под углом служили свою службу исправно: настолько, что парфяне теряли терпение от отсутствия видимого успеха, тем более что сзади поджимали римские легионы.

Во вражеском обстреле образовалось затишье, и Катон, рискнув выглянуть из-за щита, увидел, что парфяне погоняют своих коней в расчете сократить дистанцию, чтобы отстреливать оттуда римлян с куда большей точностью, а там уже броском прорвать их неплотные ряды.

Вот они рванулись галопом, с лицами, полными куражливого веселья в предвкушении легкой расправы. И тут передние наткнулись на пояс заградительных чесночин. Безусловно, кому-то из них удастся его преодолеть не наколовшись. Но многие, а может, и большинство, будут уже не столь везучи, а те, кто сзади, замнутся в нерешительности: пересекать этот коварный пояс или нет. Они-то и станут превосходной мишенью для Балта с его лучниками.

Стук копыт внезапно пронзило ржание раненых коней и удивленные крики их седоков. Несколько животных впереди словно просело, еще несколько повалились на бок. Один всадник, успешно перемахнувший заграждение, обернувшись, при виде хаоса у себя за спиной с немалым удивлением натянул поводья. Катон указал на него сидящему рядом на корточках ауксилиарию:

— А ну, сними вот этого!

Солдат с кивком подхватил легкое метательное копье, вскочил и, отведя назад руку, прицелился и, рыкнув от натуги, метнул. Выхлест был точным, а мишень не двигалась, так что копье со спины вонзилось всаднику прямо в сердце. Под ударом он изогнул спину, выпростал руки и болванчиком упал с седла, земли коснувшись уже неживым.

— Ай молодец! — похвалил солдата Катон. — Садись обратно!

Через заграждение пробралось еще несколько конников, но они были оторваны от своих, растеряны внезапностью, и ауксилиарии быстро с ними сладили копьями и пращами. По другую сторону преграды скопившиеся парфяне теснились, мешая друг другу, и никак не могли подыскать достаточно места, чтобы натянуть тетиву и правильно нацелиться. Катон обернулся и позвал через плечо:

— Балт! Давай!

Этого момента и ждал князь со своим отрядом. Торопя коней, они уже на скаку деловито накладывали на луки свои первые за этот день стрелы. Выверив нужную дистанцию, всадники коленями придерживали коней и пускали в парфян стрелы со всей возможной быстротой. Почти все из них попадали в цель — где во всадника, где в лошадь. Смятение врага нарастало; лишь некоторым из парфян удавалось пускать в сторону римлян стрелы, да и то впопыхах.

— Копья, пращи! — перекрикивая заполошный шум по ту сторону преграды, бодро рявкнул Катон. — Где они? Не вижу!

С сердечным ревом ауксилиарии повскакали, и воздух взгудел от полета свинцовых смокв и темных зигзагов копий. Люди и лошади врага стали валиться еще шибче; вот уже целый завал из недвижных и шевелящихся тел и туш образовался вдоль границы шипастого пояса. Видно было, что парфяне колеблются, а менее стойкие уже поворачивали вспять.

— Они гнутся! — обернувшись, проорал своим Катон. — Гнутся! Ломим, бьем, чем ни попадя!

Он нагнулся, подобрал случайный камень и швырнул в сторону врага. Его примеру последовали некоторые из солдат, что уже без копий (уж какой от этого камнеметания был прок). Неистовая завеса из стрел, дротиков, а теперь еще и камней оказалась чересчур: парфяне, пометавшись еще немного, внезапно откатились вдоль всего заграждения и принялись в толчее разворачивать коней, чтобы куда-нибудь укрыться. В воздухе повисла густая пелена пыли от тысяч копыт; конная лавина парфян, сшибаясь, с ураганным, постепенно слабеющим гулом понеслась прочь.

Но в том-то и дело, что уйти им было некуда. Позади сплошной стеной стояли легионы Лонгина. А с тыла у них караулила кавалерия, выжидая момента, когда враг раздробится настолько, что можно будет по сигналу броситься его преследовать. Катон отбросил камень, который держал, и взмахнул рукой, привлекая к себе внимание солдат:

— Эй! Ишь, размахались! Всем строиться!

Пращники набросили ремни обратно себе на шеи и подняли щиты и копья. Вскоре люди уже опять стояли в строю, готовые отражать любую новую угрозу. Стук копыт сделался слабее, и теперь из постепенно рассеивающейся пылевой завесы стали слышны покрикивания и стоны раненых врагов. Катон вышел из строя и огляделся. На земле среди косо торчащих стеблей стрел лежало несколько римских солдат; еще несколько было ранено, и их сейчас отводили в тыл, на попечение санитаров.

Сквозь пыль теперь доносились иные звуки: грохотание тысяч мечей о щиты. Это значило, что римская армия двинулась на парфян. Затем грохот распался на общий шум сражения. Лязг клинков, боевые кличи, взлеты и падения рева целых подразделений, утробные звуки рогов и буцин, гулкий стук больших барабанов парфян — все это сливалось в ужасающую какофонию.

Справа до слуха донесся окрик Макрона:

— Поберегись! Пехота врага впереди!

Катон напряг зрение, но из-за пыли пока ничего толком не разбирал. Видимо, перед Макроном завесу приоткрыло удачное дуновение ветра.

— Вторая Иллирийская! Сомкнуть строй! Боевую линию равнять по мне!

Длина шеренги тотчас сократилась за счет уплотнения рядов. Центурии разобрались в колонну по четверо и, сомкнувшись, удвоились рядом с Катоном и сигнумом когорты. То же справа проделал со своими легионерами Макрон; между двумя подразделениями открылся зазор.

Когда обе когорты замерли, стало слышно глухое шуршание приближающейся людской массы — должно быть, Артакс со своими повстанцами ищет выхода из ловушки. Звук доносился откуда-то справа; судя по всему, вражеская колонна двигалась на легионеров Макрона. Вот они, вынырнули из пыли и сейчас пробираются по ковру из парфян, устилающему пустыню. Своих отборных воинов Артакс разместил впереди колонны; тускло поблескивали на затуманенном солнце их доспехи. Завидев пояс шипов с нагромождением тел, воинство тревожно остановилось, но по начальственному окрику кого-то из командиров впереди идущие взялись расчищать для прохода тропу. Через минуту-другую по нему уже сможет проследовать колонна, и тогда четыре сотни солдат Макрона будут вынуждены противостоять тысячам врагов.

Чутко вглядевшись перед собой в завесу пыли, Катон принял мгновенное решение.

— Парменион!

— Здесь!

— Передай двум вспомогательным когортам удерживать линию.

Центурион с ходу отрядил гонца, а Катон повернулся к ближайшему ряду ауксилиариев:

— Вы! Со мной!

Подбежав к заграждению, он начал подбирать и отбрасывать на сторону штыри.

— Делаем проход! Быстрее!

Солдаты тотчас взялись за дело; постепенно образовался коридор шириной в десяток шагов. Катон попутно подобрал парфянский колчан и стрелами из него выложил границу прохода.

— Вторая Иллирийская! В колонну и за мной!

Колонна спешно прошла коридором и дальше двинулась по телам на той стороне. Катон видел, как в сотне шагов впереди враг прет через проделанный проход. Вот уже со стуком щитов и скрипучим лязгом клинка о клинок две силы сошлись, давя одна на другую. Катон, отсчитывая шаги, пробежал вдоль прохода и занял место во главе своей колонны. Земля вокруг была усеяна телами, из которых многие все еще шевелились; раненые враги боязливо провожали глазами продвижение римлян. Лошадей тоже было немало — слоняясь без всадников, они бесцельно копытили землю. Выверив для когорты безопасные границы прохода, Катон взмахом ее остановил.

— Напра-во!

Он подозвал ближнего оптиона:

— Доведи до всех: по моему приказу к броску мне нужен самый громкий боевой клич из всех, какие я когда-либо слышал. Самый громкий, понял? Давай-ка дадим этим ублюдкам, а заодно и Макроновым драгоценным легионерам урок, который они вовек не забудут!

Пока его послание шло по рядам, он вместе с сигнифером занял место в главе третьей центурии, по центру построения, дожидаясь, когда приказ дойдет до всех. Справа впереди слышен был отчаянный шум: там люди Макрона не на равных бились с повстанцами. Катон вынул меч и, набрав в грудь воздуха, воззвал:

— Вторая Иллирийская — вперед!

Построение двинулось вперед не вполне ровно, так как приходилось ступать по убитым и раненым парфянам. Однако подойти к месту боя надо было сплошным, а не разорванным строем, и потому Катон крикнул офицерам, чтобы они при движении ровняли ряды. Вот сквозь пыль проступили силуэты, и через несколько шагов стал виден фланг повстанческой колонны. Регулярное воинство Артакса находилось спереди, остальное же составляли ополченцы — вооруженный сброд, при виде вынырнувших из завесы римлян в ужасе выпучивший глаза. На парадные церемонии времени не было, и Катон коротко скомандовал:

— В бой!

Голос его потонул в громовом реве ауксилиариев, бросившихся на разномастный фланг повстанцев. К этому внезапному броску они просто не были готовы. Кто-то скачком повернулся к новой угрозе — ноги напряжены, щиты выставлены, клинки вскинуты. Другие пустились наутек, бросая по дороге оружие. Большинство просто застыло, словно впав при виде орущей когорты в транс. Спустя мгновение Вторая Иллирийская врезалась в повстанческий фланг. Дикий бездумный рев Катона оборвался, едва он поднял щит и вломился в упругую массу вражьих тел.

Удар всем весом вышиб дух из крайнего повстанца — тот лишь громко пукнул. Лишь на миг для равновесия приостановившись, Катон с первым же своим шагом всадил меч в бок повстанцу, который справа как раз замахивался фалькатой на кого-то из ауксилиариев — вместо замаха мятежник упал, а клинок выпал у него из рук. Выдернув меч, Катон веерным махом саданул по пердуну, которого сейчас двинул щитом. Лезвие отскочило от поднятого щита-тарелки и шарахнуло по голове в кожаном шлемнике. Повстанец пьяно покачнулся и, прежде чем свалиться, облевал себе рваную хламиду.

— Вторая Иллирийская! Вторая Иллирийская! — громогласно скандировали ауксилиарии, прорубаясь сквозь неприятеля в неистовом и жестоком натиске, разя мечами и наддавая щитами.

Катон наддал щитом, шагнул следом, наддал еще и рубанул клинком по упруго-мягкому. Затем отвел щит слегка в сторону и нанес очередной крушащий удар. Был момент, когда впереди мелькнуло искаженное ужасом лицо человека вдвое старше Катона; миг, и меч вонзился ему в глазницу, а при выдергивании клинка в лицо префекту брызнула теплая струя крови.

— Вторая Иллирийская, вперед! — рычал Катон. — Жмем, давим!

Схватка разгоралась все жарче, распространялась все дальше, и все больше повстанцев отступало и бежало. Катон, улучив момент, приподнялся на носках и хищно огляделся. Его люди уже сумели фактически расщепить колонну и теперь окружали разрозненные группы повстанцев, кто еще упорствовал. Справа, ближе к голове колонны, над кольцом воинов в чешуйчатых панцирях и лиловых шальварах колыхался змеистый стяг. Личные телохранители князя Артакса, не иначе. Окровавленным лезвием Катон указал в ту сторону и во все горло крикнул:

— Иллирийцы! Туда, к вражескому штандарту!

Перехватив взгляд одного из оптионов, он указал в направлении кольца телохранителей. Оптион с кивком рявкнул команду, которая быстро разлетелась по всем. В общей суматохе тотчас наметилось заметное движение в сторону стяга; ауксилиарии прорубались к Артаксу с его близкими воинами. Вот уже там, вблизи штандарта, различался некто, отчаянно понукающий из-за спин свое воинство. Подобравшись ближе, Катон стал различать знакомые глазу черты и мрачно кивнул сам себе:

— Он самый. Артакс.

Ауксилиарии постепенно смыкались вокруг князя с его телохранителями, а на той стороне схватки — благо место посередине уже почти расчистилось — было видно, как когорта Макрона, миновав уже проход в заграждении, дорубает сейчас голову колонны. Значит, повстанцам вот-вот конец. Артаксу остается или бежать, или стоять насмерть. То есть до своей неминуемой кончины. Пальмирский князь, судя по всему, смекнул сейчас то же самое, поскольку отчаянно выкрикнул своим людям приказ, и те, сомкнув внахлест щиты, уставили перед собой копья, готовые нанизать любого, кто отважится приблизиться к их длинным остриям. Обернувшись, Катон увидел, как остальная когорта добивает оставшихся повстанцев. Пустыня была усыпана трупами, лоснилась лужами крови. Но были среди повстанцев и такие, кому еще хватало безрассудства или храбрости сопротивляться римлянам, которые, остервенев, безжалостно их кололи и рубили.

На момент, когда вокруг Артакса и его телохранителей сомкнулось кольцо, рядом с Катоном стояло с сотню человек; остальные были рассеяны по полю. Ярясь друг на друга глазами, обе враждующие стороны натруженно дышали. В воздухе, если не считать отдаленных отзвуков сражения, стояла тишина, готовая, впрочем, в любую секунду расколоться.

Катон, выпрямившись в полный рост, поднял меч, тем самым привлекая внимание своих людей.

— Вторая Иллирийская! Стоять на месте!

Солдаты вблизи оглянулись, некоторые из них с удивлением, но тем не менее замерли в ожидании, что дальше прикажет командир. Катон же повернулся к повстанцам.

— Князь Артакс! Ты побежден. Парфяне разбиты. Кончилось твое восстание. — Катон сделал паузу, давая этим словам усвоиться, после чего продолжил: — Сопротивляться бессмысленно. Пощади жизни своих людей. Пожалей их. Сдайтесь с миром, сложите оружие.

Ответа не послышалось, во всяком случае поначалу. Артакс лишь затравленно, исподлобья поводил глазами. Вот один из его воинов, оглянувшись, стал нерешительно клонить копье книзу.

— Врешь, тля! — ощерясь, вдруг исступленно выкрикнул Артакс. Глаза его блеснули черной молнией. — Не видать тебе победы! Смерть псам!

Он выхватил копье у ближнего из телохранителей и швырнул его в сторону Катона. Бросил он его наобум, но с такой силой, что стоявший рядом со своим префектом ауксилиарий, не успев отскочить, оказался пронзен им насквозь. Острие вышло со стороны спины в фонтане крови и брызнувшей наружу плоти. Конвульсивно дернув руками, он со стуком выронил свой щит и меч, а упав, успел лишь раз дрыгнуть ногами. Из горла у него, пенясь, хлестнула кровь.

— Бей тварей! — срывающимся от ярости голосом провопил один из солдат. — Насмерть бей!

Прежде чем Катон успел воспрепятствовать, ауксилиарии с бешеным ревом метнулись на телохранителей. Копья с треском отлетали от массивных римских щитов. Тем не менее те, у кого удары были помощней, умудрялись пробивать их насквозь; один повстанец даже неглубоко ранил ауксилиария в плечо. Тут за дело взялись еще и их подоспевшие с другой стороны товарищи из смежной когорты. Пользуясь тем, что щиты у них крупнее, да и числом их больше, они стали теснить приросшего к месту врага. Копья телохранителей продолжали мелькать у ауксилиариев поверх щитов, вскользь бить по округлым шлемам, отскакивать от панцирей. Одновременно римляне, поднимая щиты и пригнувшись за ними, нажимали на врага со всех сторон. В ближнем бою у их коротких мечей было преимущество, и как только меж щитов неприятеля возникала щель, они тут же секли обнажавшиеся за ними конечности. Кое-кто рубил по древкам мелькающих сверху копий, а то и вышибал их у повстанцев из рук.

Надсадное ворчанье и прихрюкиванье с обеих сторон, яростные вопли и победно брошенные ругательства, стоны и крики раненых раздавались так близко и явственно, что невольно закрадывалась мысль: ты буквально вбираешь в себя последние выдохи умирающих (обдавшая суеверным холодком мысль, которую Катон поспешил с себя стряхнуть). Он упорно проталкивался сквозь людей в порыве пробиться к вражескому стягу и князю Артаксу. Видно было, как князь, крича что-то дерзкое, потрясает в воздухе мечом и все понукает, подгоняет своих людей. Но они один за другим падали, и их своими шипастыми калигами попирали ауксилиарии. Прежде чем до Артакса успел добраться Катон, один из солдат его когорты, убив стоявшего перед князем воина, изловчился проскочить в тесный круг уцелевших покуда повстанцев.

Артакс оказался прямо перед простым римским солдатом, который накинулся на особу царской крови, сразив вначале ударом знаменосца. Стяг полетел наземь, а следом за ним, запнувшись, и Артакс, которого солдат взмахом меча загнал в положение, из которого отступать уже некуда. Артакс вскинул навстречу свой клинок, чтобы заблокировать удар по голове, но ауксилиарий в последнее мгновение сменил цель и кончиком меча рассек князю руку над запястьем, раздробив кости и перерубив сухожилия. Артакс с воплем выронил меч из утративших чувствительность пальцев. Ауксилиарий шагнул к нему и замахнулся, собираясь прикончить.

— Стой! — рявкнул Катон, кидаясь к солдату сзади. Щитом он успел отбить его от Артакса как раз в момент удара, так что клинок без урона воткнулся в песок. — Не тронь его!

Обернувшись, Катон прокричал на греческом:

— Сдавайтесь! Князь повержен! Сдавайтесь все!

К Катону подскочил один из оставшихся телохранителей, но не набросился, а, постояв в нерешительности, бросил на песок свой меч. За ним последовали другие, но не раньше чем одного из них, заартачившегося, приткнул ауксилиарий, все еще горящий пылом битвы.

— Вторая Иллирийская! — строго окрикнул Катон. — А ну стоять! Ни с места!

Его люди отошли на несколько шагов и опустили мечи. Лишь тогда уцелевшие телохранители начали осторожно складывать наземь оружие и отходить в сумрачном ожидании пленения. Страх и горечь поражения читались на их лицах. Катон, слегка расслабившись, поставил свой щит на землю. У него в ногах сидел Артакс, нянча у груди изувеченную руку и с горестным покачиванием постанывая сквозь стиснутые зубы. Катон глубоко-глубоко, до боли в груди вздохнул. Его вдруг разом охватила неимоверная усталость, от которой саднило не только тело, но и душу. Подумать только, каким тяготам он подвергал себя все эти дни. Но теперь все позади. Атака колонны повстанцев, битва с парфянами, восстание. Все. Словно в доказательство он поглядел сверху вниз на Артакса, утомленно кивнув самому себе. Затем взгляд его упал на ярко-красный змеистый стяг. Катон нагнулся и поднял его. Найдя глазами ауксилиария, что срезал Артакса, он подозвал его и протянул стяг ему.

— На, это твое… Ты добыл его, солдат.

Ауксилиарий с польщенной улыбкой принял древко.

— Благодарю, господин префект. Сила и честь.

— Катон! Катон! Где ты, дружище?

Обернувшись на взволнованный голос Макрона, Катон увидел, что легионеры успели разделаться с головой Артаксовой колонны и теперь приближаются к изрядно потрепанным, окровавленным людям Второй Иллирийской, скопившимся вокруг неприятельского стяга. Вокруг густо лежали тела и повстанцев, и римлян, поодиночке и грудами, а в сторонке стояла горстка пленников, подавленно озирая сцену побоища.

— Клянусь богами, — бормотал Макрон, пробираясь через трупы к Катону, — ну и резня… Как ты, друг мой? В порядке ль, жив-здоров?

Видя на лице друга обеспокоенность, Катон только тут понял, что и шлем, и лицо его перепачканы кровью.

— В полном порядке, мой господин. И жив, и здоров.

— Ай хорошо, ай отрадно. — Макрон приятельски ударил его по плечу. — Славная работа. А это, я понимаю, наш досточтимый Артакс?

— Он самый. Надо бы, чтобы кто-нибудь занялся его рукой.

— Ты думаешь, имеет смысл? — пожал плечами Макрон. — Мне кажется, нет. Сомневаюсь, что он переживет встречу со своим горячо любящим отцом.

— Едва ли, — согласился Катон. — Но это их дело. А мы, если доставим его к Вабату живым, можем добиться от венценосца каких-нибудь благ. И теперь, когда устранена парфянская угроза…

Он, обернувшись, оглядел поле битвы. С окончанием сражения, когда начала оседать пыль, становился виден масштаб потерь врага. Парфянское войско было разгромлено наголову; сейчас его разрозненные остатки безжалостно преследовала кавалерия Лонгина и кое-кто из пехотинцев. Большинство уцелевших парфян бежало в теснины и овражки пересеченной местности, пытаясь хотя бы там укрыться от воодушевленных победой римских солдат.

— А что, — заметил Макрон со смешком, глядя, как друг озирает поле боя, — получается, сработала твоя затея.

Катон обернулся и поначалу робко, а затем уже и открыто рассмеявшись, признал:

— Похоже, что да.

Вокруг Катона и его людей постепенно собиралась когорта Макрона, восторженно оглядывая работу, проделанную ауксилиариями. Вот чей-то голос из их рядов задорно крикнул:

— А ну, ребята! Второй Иллирийской слава!

Легионеры моментально подхватили призыв одобрительным ревом, и лица ауксилиариев после секундного удивления расплылись в радостных улыбках. С торжествующими криками они бросились тискаться с легионерами.

Сзади послышался стук копыт; обернувшись, Макрон с Катоном увидели подъезжающий отряд Балта. Князь широко улыбался, а при виде полоненного стяга глаза у него восторженно сверкнули. Остановив коня, он соскочил с седла и через тела пошагал к римским офицерам.

— Друзья мои, приятели! Вот это победа так победа. Парфия повержена — да что там, посрамлена! Это я вам говорю. Вы, часом, братца моего не видели? Может, кто-то отыскал его труп?

Макрон, посторонившись, указал в сторону Артакса:

— А вон он сидит. Живой, хотя, может, и не вполне здоровый.

При виде брата — бледного, полулежащего, с безжизненной кистью у груди — улыбка сошла у Балта с лица.

— Ты… Все еще живой?

Артакс, приоткрыв глаза, поднял на брата изнеможенное лицо, которое тем не менее кривилось дерзкой ухмылкой.

— Как видишь, братец. Живой, и даже очень. А когда отец меня такого увидит, я перед ним покаюсь. Со слезой покаюсь, буду плакать и стенать. Созна€юсь в самонадеянной пылкости своей, что подвела меня и толкнула на измену. И знаешь что? Он меня простит.

Макрон, слыша эти слова, расхохотался деревянным смехом.

— Да что ты, свет моих очей! Это после твоих-то проделок?

— А что? — Артакс, улыбаясь, пошевелился, но тут же сморщился от стрельнувшей боли. Когда он заговорил снова, лоб у него был в мороси холодного пота: — Вы не знаете моего старика. Как и у большинства отцов, особенно пожилых, у него есть слабость. Непреложное стремление потакать своему любимому сыну, что бы тот ни натворил.

Последовала тишина, во время которой каждый на свой лад обдумывал эти слова.

— Н-да, — первым произнес Балт, кивнув в тихой задумчивости. — А ведь он прав. Всяко может обернуться…

На этом он обернулся к ближним своим воинам и гаркнул команду. Прежде чем Макрон с Катоном успели спохватиться, в воздухе звучно стегнуло несколько стрел, пригвоздив Артакса к земле. Ахнув, тот расширенными глазами воззрился на брата. Но вот глаза угасли, остекленели, и безжизненное лицо Артакса каменно уставилось в небо, безвольно отвесив челюсть.

Балт, чуть склонив голову, умиротворенно оглядел недвижное тело.

— Только теперь уже вряд ли.

Назавтра после битвы, ближе к ночи, жрецы легионов совершили погребальный обряд над теми, кто погиб. Взметнулись в темное небо похоронные кострища, и к рассвету их черные следы густо метили своими пятнами всю пустыню. Армия готовилась выйти в обратный путь к Пальмире. Страдания раненых врагов милостиво обрывались уколами мечей в горло, в то время как собранных на поле боя раненых римлян после оказания посильной помощи сгружали кого на повозки, кого на спины мулов и лошадей или же на сооруженные из подручных средств носилки, которые предстояло нести товарищам раненых. Отдельные группы солдат обходили поле боя, собирая любое пригодное к делу оружие, разбросанное по земле.

Мертвецы неприятеля остались лежать там же, где их застигла смерть, в грудах и поодиночке на песке. А еще сотни и сотни парфян были рассеяны по окрестности, где их срезала посланная вдогонку римская кавалерия. Вражеское войско потерпело сокрушительное поражение. Уцелевшие парфяне разрозненными, не представляющими уже опасности стайками трусливо прятались, побросав оружие и снаряжение. Им теперь не оставалось ничего, кроме долгого отступления назад, через пустыню, до Евфрата и родных земель за противоположным его берегом. Без воды многие до дома так и не дойдут, а те, кому это все же удастся, принесут с собой крайне прискорбные вести. Теперь минут долгие годы, прежде чем Парфия вновь осмелится бросить вызов Риму.

Через два дня, когда армия встала походным лагерем невдалеке от стен Пальмиры, проконсул Лонгин устроил торжественный вход в город своих офицеров (в их числе князь Балт), отобранных солдат и некоторой части пленных. Через ворота они должны были прошествовать по главной улице к царскому дворцу. Правитель, узнав об исходе битвы, объявил всенародное гулянье в честь окончания осады, а также поражения Парфии. Однако чрезмерной радости при виде марширующих под своими штандартами римлян народ что-то не изъявлял. Вышагивая по брусчатке, Макрон с Катоном, идущие в числе других офицеров, по чопорной посадке проконсула в седле догадывались, что столь нерадушный прием вызывает у него скрытое недовольство.

— А и вправду, в чем дело? — тихо поинтересовался на ходу Макрон. — Ощущение такое, будто они снятию осады как-то и не рады.

Катон пригляделся. Лишь тонкая цепочка горожан стояла вдоль пути следования триумфаторов, да и то в осторожном молчании.

— Их сложно в этом винить. Уж столько бед и смертей они навидались всего за один месяц… Ничего, вот когда убедятся, что на их землю действительно вернулся мир, тогда у них будет и радость, и благодарность.

Макрон, поразмыслив над суждением друга, высказал свое:

— Может быть. Но мне бы хотелось видеть благодарность сейчас. Зря, что ли, я тащился через ту пустыню, где жара, как в заду у Гефеста? Пересиживал осаду, бился с парфянами — и все для того, чтобы мне здесь радовались не больше, чем пуку под кифару?

— Ищи себе отраду в чем хочешь. Я же лишь рад, что вернулся подобру-поздорову обратно в Пальмиру.

— Ты-то? — с лукавинкой поглядел Макрон. — Еще бы. И наверное, это не имеет никакого отношения к дочке Семпрония. Я угадал?

Катона кольнуло раздражение, но он сумел улыбнуться в ответ.

— А как же. Все у меня имеет отношение к ней. К Юлии. — От одного упоминания ее имени сладко обмирало сердце. — Ее отец дал слово, что согласится на наш с ней брак, когда я вернусь.

— Если ты вернешься. Таковы были его слова.

— «Когда», «если» — какая разница?

— Разница преогромная, — печально произнес Макрон, — когда ты не ожидаешь, что человек, которому ты дал слово, доживет до его исполнения.

— На что ты намекаешь? — сузил глаза Катон.

— Да брось ты. Что ты, недотепа какой? Семпроний — аристократ. Ты — сын вольноотпущенника. То есть едва ли пара его драгоценной дочери. Он тебя просто разыгрывал.

Катон, подумав, покачал головой:

— Нет. Это нелогично. Если Семпроний не намеревался выдавать за меня Юлию, то зачем ему было обещать ее мне — ведь шансы возвратиться у меня, какие-никакие, но все же были? Думаю, ты ошибаешься, Макрон. И даже очень.

— Что ж. Хорошо, если так, друг мой.

Они пошли молча по почти пустой центральной улице, ведущей через город к фасадам дворцовых зданий. На подходе к величавой арке, охватывающей своим сводом мостовую, римлян с наигранным оживлением приветствовало мелкое сборище оборванцев, преимущественно детей и женщин. Стоя по обе стороны улицы, они с приближением Лонгинова воинства стали осыпать впереди дорогу снежно-белыми лепестками.

— Вот хорошая задумка, — одобрил вполголоса Макрон. — Хотя и попахивает неискренностью. Скорее всего, это просто уличный сброд, нанятый нас приветствовать.

— Ты же сам хотел чествования, — злорадно напомнил Катон. — Так это оно, видимо, и есть. По крайней мере, проконсул получит то, что ему так хочется заполучить.

Посмотрев вперед, Макрон увидел, как Лонгин, гарцуя впереди на белом коне, с легкой надменностью церемонно раскланивается в обе стороны, приподняв в приветствии руку.

— Гляди-ка, — фыркнул центурион. — Вид такой, будто он уже видит себя на овации в Риме: триумфальный проход по Священной дороге, ликующая толпа из края в край; сюда бы еще эскорт из непорочных весталок…

— Может, для него это репетиция перед главным действом, — в тон ему усмехнулся Катон.

— Ты-то сам как считаешь: Лонгин достоин почестей за то, как он все осуществил? Ведь парфяне нам чуть было не надрали задницу.

— Ты же знаешь, как оно все делается, Макрон. Неважно, сколько людей ты положил, сколько ошибок понаделал. Главное, чтобы результат смотрелся красиво. А уж победы над парфянами в Риме традиционно в цене. Любые. Так что празднование будет. Все, что угодно, лишь бы был ублажен плебс.

— Верно сказано.

Катон, оглядевшись, понизил голос до полушепота:

— Плюс в том, что он хотя бы отлучится на время от своих легионов. При его честолюбии это только к добру.

Макрон кивнул. Несмотря на то что им удалось расстроить планы Лонгина собрать армию, способную опрокинуть императора, они все еще не могли насобирать свидетельств, достаточных для уличения проконсула в государственной измене. Нарциссу такой недостаток усердия придется явно не по нраву. Секретарь императора не отличался долготерпением по отношению к тем, кто не справлялся с возложенными на них обязанностями, пусть и тайными. В восточные провинции Макрона с Катоном направили для того, чтобы изобличить Лонгина как изменника.

Что бы они ни насобирали, этого все равно не хватало для того, чтобы Лонгин был лишен своей высокой должности и низвергнут. Возможно, во времена Калигулы, когда любой римлянин мог быть обвинен в чем угодно по одной лишь прихоти доносчика, все обстояло бы иначе. Но его августейший преемник подобного произвола не поощрял. Макрон улыбнулся: небось, Нарцисс втайне тосковал по брутальной простоте прежнего самовластия.

Ухватив внезапно взглядом знакомое лицо по краю толпы, Макрон остановился как вкопанный, вызвав сумятицу среди идущих, которые теперь обтекали его по сторонам. Катон озадаченно пролез за другом против течения колонны.

— Ты чего? Что случилось?

— А? Да ничего. Иди. Я догоню.

— Нет, а все-таки?

— Да тут поговорить кое с кем надо. Давай, ступай, — твердо, с ноткой нетерпения сказал Макрон.

Катон, недоуменно пожав плечами, пошел дальше вместе с колонной. Оглянувшись, он увидел, как Макрон, неторопливо подойдя к толпе оборванцев, остановился перед какой-то девочкой.

Через арку процессия прошла в обширный внутренний двор перед царским дворцом. На ступенях парадной лестницы стоял почетный караул из уцелевших греческих наемников. Сама лестница вела к входу во дворец; там перед центральными колоннами портика ждал Термон. Проконсул Лонгин, изысканным аллюром подскакав к подножию лестницы, придержал коня и слез с седла. Жестом он пригласил следовать за собою старших офицеров, среди которых был и Балт, а сам поднялся по ступеням к входу. Начальник стражи не сказал, а как-то шикнул приказ, и эллины, с безукоризненной слаженностью повернувшись, застыли навытяжку с копьями у груди.

Приближение Лонгина Термон встретил низким поклоном:

— О Кассий Лонгин, наместник императора и мой повелитель. Это большая честь для меня, вновь встречать тебя в нашем городе. Весть о твоей победе вызвала в Пальмире великое торжество и ликование.

— Я это заметил, — желчно ответил проконсул, кивая на пустынный проезд через город. — Впечатление такое, что твои подданные его попросту проспали.

Термон примолк, чуя язвительность римлянина, после чего с улыбкой обратился к Балту:

— Мой князь. Венценосец в восторге от твоих успехов и не чает дождаться, когда сможет наконец обнять своего победоносного сына.

— Уверен в этом, — сказал Балт.

— Если можно обойтись без проволочек, — прервал витиеватости вельможи Лонгин, — то я бы хотел доложиться правителю, а затем буду вынужден возвратиться к моей армии и заняться ее текущими нуждами.

— Безусловно, мой повелитель. Соблаговоли пройти за мной.

Термон вновь согнулся в поклоне и, пятясь, вошел в проем входа, после чего, уже распрямившись, повел вереницу гостей по широченной анфиладе, стены которой покрывала богатая роспись, в ярких красках восхваляющая деяния былых правителей Пальмиры. Оканчивалась анфилада двумя массивными, в медной облицовке дверями, распахнув которые стража открыла вход в царский зал приемов. Там на круглом ступенчатом возвышении зиждился трон, а на троне, поверх голов окружающих, восседал Вабат. Перед ним в лучших своих одеяниях толпились знатнейшие и самые богатые люди города. Перед Лонгином и его сопровождающими придворные расступились, подавшись в стороны. В этом зале присутствовала и стража, которая выстроилась так, что к возвышению правителя Вабата вел теперь просторный коридор из щитов и копий.

Ступая следом за проконсулом, Катон исподволь оглядывал простор помещения. Непосредственно возле венценосца он увидел Семпрония, а в толпе погодя заметил Юлию; она стояла несколько в стороне, возле одного из позолоченных столбов. Поймав ее взгляд, Катон коротко, с улыбкой кивнул, отрадно уловив в ее глазах лучистый свет облегчения и радости при виде его. При этом Юлия чуть заметно приподняла руку.

Термон подвел Лонгина к подножию трона и, почтительно посторонившись, молвил слова, которых требовал этикет:

— О венценосец. Представляю тебе Кассия Лонгина, наместника римской провинции Сирия, его военачальников, а также князя Балта.

Правитель кивнул гостям, а заговорил лишь после подобающей его царскому величию паузы:

— Проконсул Лонгин, мы рады приветствовать тебя в нашем дворце. Нет слов, вмещающих в себя мою благодарность тебе и твоим отважным воинам. Ты избавил нас от лап коварной Парфии и изменников среди моего народа, которые замысливали отдать свой город в рабство парфянскому царству. — В голосе его чувствовалась легкая дрожь. — Мне доложили, что князь Артакс пал на поле брани от руки брата его, князя Балта. Что ж, знать, такова его судьба. И быть посему. Но даже оплакивая утрату еще одного моего сына, я вместе с тем сознаю, что в неоплатном долгу перед Римом.

От Катона не укрылось, что Балта эти слова покоробили. Губы его сжались тонкой полоской. А его отец меж тем продолжал:

— И такова моя благодарность, что сегодня я подписал договор с посланником императора Клавдия. Отныне и навсегда Пальмире и всем ее владениям присваивается статус протектората Римской империи. — Правитель сделал паузу и в упор поглядел на своего единственного уцелевшего сына. При этом в глазах Вабата мелькнула жалость, но она сменилась печальной отрешенностью. — Я понимаю, и понимаю сполна, что кое-кому из моих подданных данный договор придется не по нраву. Но наш выбор — это выбор между союзничеством с Римом или подвластностью Парфии.

— Нет! — выпалил из зала Балт. — Тебе ли, отец, не знать, что означает статус протектората! — Он ткнул в сторону Вабата пальцем. — Как только тебя не станет, Пальмира сделается римской провинцией. Мы утратим свою независимость. Мы потеряем своего правителя и попадем под пяту Рима!

— Да, — отчетливо, во всеуслышание произнес Вабат. — Но это та цена, которую я должен заплатить, а ты — принять.

— Я не приму ее, — с жаром ответствовал Балт. — Долг правителя — оберегать свое царство, защищать его. Все, сколько-нибудь меньшее, — это предательство по отношению к народу Пальмиры.

— Ты говоришь о предательстве? — ледяным тоном изрек Вабат. — Ты — мне — осмеливаешься — говорить о предательстве? Ты, кто предал собственную плоть и кровь, заказав смерть брата своего, Амета?

— Я не делал этого, — покачал головой Балт. — У тебя нет тому доказательства.

— Да неужто? — Вабат, повернувшись, грозно крикнул куда-то повеление: — А ну, подать его сюда! Сюда, на общее обозрение.

Послышалось что-то вроде возни с поскуливанием, как будто волокли на цепи наказанного пса, и появились двое царских телохранителей, в самом деле волоча между собой какую-то грязную груду тряпья вперемешку с покрытой струпьями и запекшейся кровью плоти. Свою ношу они подтащили и бросили перед троном.

— Что это? — брезгливо отступил на шаг проконсул Лонгин. — Что это за… человек?

Правитель, не обращая внимания на римлянина, сосредоточил внимание на своем сыне.

— Балт, неужто не узнаешь ты преданнейшего из своих рабов?

Князь Балт не сводил сверкающих глаз со съежившегося на полу создания — до неузнаваемости избитого, в крови, нечистотах и парше, но тем не менее упорно цепляющегося за жизнь. Ребра его вздымались и опадали в прерывистом ритме. Медленно на лице у Балта проступил ледяной ужас. Он уловил, что к чему.

— Карпекс, — выговорил он. — Карпекс, что ты со мною сделал?

Раб как будто только что уяснил свое положение и как мог отпрянул от голоса, который словно стегнул его бичом.

— Хозяин. — Голос был не громче сиплого шепота. — О хозяин. Умоляю простить меня. Я…

— А ну молчать, ты, рабья мразь, собака из собак! — взревел Вабат. — Как смеешь ты открывать рот в присутствии своего правителя?

Он полыхнул глазами на Карпекса, который в ужасе припал к полу. Кивнув с презрительным удовлетворением, Вабат вновь обратился к сыну:

— Балт, этот ничтожный червь дал нам все ответы, стоило лишь слегка пощекотать ему ребра. Мерзавец подтвердил то, что я и без того уже подозревал. А именно, что это ты указал ему убить Амета. Что он, твой покорный раб, тотчас и выполнил.

— Неправда! — бросил в ответ Балт. — Я этого не делал! — Шагнув вперед, он пнул скульнувшего Карпекса в ребра. — Отец, этот раб меня оговаривает. Я не имею к этому отношения. Клянусь всемогущим Белом…

— Молчи! — Глаза Вабата гневно блеснули. — Или ты хочешь обесчестить себя еще более, произнося имя священного покровителя нашего города? Неужто совсем в тебе не осталось чести? — Грузно поднявшись с трона, он уставил на князя указующий перст. — Ты мне более не сын. Я от тебя отрекаюсь. Подлый убийца и изменник, вот ты кто. И для подобных преступлений есть лишь одно наказание. Стража, взять его!

Видя надвигающихся наймитов, Балт, скрипнув зубами, огляделся, словно загнанный зверь. Рука с шелковистым шелестом выхватила из ножен меч и уставила на ближнего из телохранителей.

— Еще шаг в мою сторону, и у тебя будет вспорото брюхо.

— Опусти меч! — властно крикнул Вабат. — Все равно тебе не уйти.

Секунду Балт стоял, дерзко воззрившись на отца, а затем с глубоким вздохом опустил голову. Напряжение немного спало, и стражи, чуть помедлив, продолжили придвигаться к князю. Но оказалось, рано: Балт рванулся к Карпексу. Сверкнула в воздухе змеистая дуга. Раб с криком ужаса успел вскинуть для защиты исхудалую руку, но ее мгновенно отхватил острый как бритва клинок. Могучий удар отточенного лезвия рассек горло и уперся в шейные позвонки, прервав вопль. Кровь хлестнула по мраморному полу, на который с почти отрубленной головой рухнул следом Карпекс. Балт, по-бычьи раздув ноздри, переводил дух и смотрел, как он содрогается и затихает. Презрительно сплюнув, он со звоном бросил меч и покорно дался стражникам, скрутившим ему руки за спиной.

— Уведите его, — приказал Термон. — И уберите это, — велел он кому-то, кивнув на лежащее ворохом тело раба.

Балта не без труда вывели из зала под взглядами римских офицеров и пальмирских вельмож. С его уходом плечи у Вабата просели, и он устало сошел с тронного возвышения.

— Термон, я удаляюсь в свои покои. Пригляди, чтобы меня никто не беспокоил.

Распорядитель неловко покосился на Лонгина и его свиту из офицеров.

— Но венценосец. А… праздник? У нас же вечером званый ужин.

— Праздник? — Вабат поглядел, казалось, с недоумением. — Что мне прикажешь праздновать? — Он с минуту помолчал, затем как будто вспомнил: — Ах да. Ты прав, у нас же торжество. Пускай себе торжествуют. Не буду тяготить праздник своим скорбным присутствием. Сделай все как надо, Термон. Распорядись.

Повернувшись, он тронулся к укромному заднему выходу из зала приемов. Знать на его пути склоняла головы, но Вабат своих придворных как будто не замечал — шел, уставясь в пол, а подойдя к угловой дверце, исчез за ней, ни с кем не попрощавшись.

Руины Пальмиры и поныне стоят в пустыне на востоке Сирии, маня к себе сегодняшних туристов. Многое из того, что осталось, дает представление о том, как строился и жил этот город всю долгую череду веков от своего основания. Своеобразная кульминация истории Пальмиры, ее водораздел, наступает примерно через двести лет после описываемых здесь событий, когда воительница Зенобия пусть ненадолго, но все же грозила взять под свою власть всю восточную половину Римской империи. Эта история сама по себе наидраматична (возможно, я когда-нибудь к ней подступлюсь). Описывая Пальмиру такой, какой она была в середине I века н. э., я допустил некоторые вольности. Так, в книге, где у меня значится цитадель, на самом деле возвышался огромный храм; вместе с тем я достаточно правдив в описании более поздних контуров городских стен.

Пальмирское царство роковым образом располагалось меж двух мощнейших империй, разделенных пустыней. Империи эти, Рим и Парфия, долгое время пребывали меж собой в состоянии затянувшейся холодной войны, которая порою разрасталась и в открытые боевые столкновения, отнюдь не всегда завершавшиеся в пользу Рима. Так, в I веке до н. э. в битве при Каррах оказалась наголову разгромлена могучая армия под началом Красса; неудачно сложился и поход Марка Антония, которого через несколько лет после этого сокрушил его политический оппонент Октавиан (позднее ставший Августом).

Действие романа приходится на то время, когда Пальмира медленно, но верно втягивалась в состав Сирии, в ту пору римской провинции. Осуществлялось такое втягивание, как правило, через договоры, придававшие статус протекторатов небольшим царствам, окружавшим Римскую империю. В обмен на заступничество Рима автономия властителей, подписывавших эти коварные соглашения, постепенно размывалась, а их земли в конечном итоге присоединялись к империи.

Главной трудностью для римских армий была высокая мобильность парфянского войска, состоявшего по большей части из конных лучников и небольшого контингента тяжелой ударной кавалерии. Римлянам было очень непросто изыскать способ пригвоздить неприятеля к месту на время, достаточное для того, чтобы к нему придвинулись легионы — можно сказать, прообраз тактики асимметричной войны.[30] Единственным способом втянуть парфян в полномасштабное сражение было навязать им для боя стесненный, замкнутый рельеф местности. Хитрость состояла в том, чтобы заманить в ловушку парфян, которые, если успех боя не предрешен, крайне осторожно шли на сближение с неприятелем. Иными словами, эта тактика — нечто весьма созвучное плану, задуманному в романе действующим префектом Второй Иллирийской.

Ойкумена — понятие, введенное древнегреческими географами. Под ойкуменой понималась обитаемая, заселенная людьми часть мира.

Протекторат — форма межгосударственных отношений, при которой одна страна признает над собой главенство другой, сохраняя автономию во внутренних делах и собственную династию правителей.

Субурра — древнеримский увеселительный квартал с большим количеством лупанариев (борделей).

Сигнум — военный знак манипулы, когорты, центурии или турмы. Состоял из древка, на котором закреплялись фалеры (специальные диски, использовавшиеся в качестве знаков почета), сверху сигнум венчал наконечник в форме листа или Манус (изображение открытой ладони, символ принесенной легионерами присяги верности). В бою сигнум переносил сигнифер, знаменосец подразделения, который выполнял также функции казначея.

Калиги — солдатская обувь, полусапоги, покрывавшие голени до половины. Состояли из кожаных чулок и сандалий с ремнями. Толстая подошва сандалий была покрыта шипами.

Велиты — разновидность легкой пехоты в древнеримской армии. Часто использовались как застрельщики.

То есть жажду плотских утех. Эпикуреизм — философское течение в античности, ищущее пути к земному счастью человека. Главный интерес для эпикурейцев представлял чувственный мир с его удовольствиями.

Элизиум — в античной мифологии часть загробного мира, где царит вечная весна.

SPQR — аббревиатура латинской фразы «Senatus Populusque Romanus» («Сенат и граждане Рима»), изображалась на штандартах римских легионов.

Триарии — в армии Древнего Рима воины тяжелой пехоты, вооруженные мечами и пилумами (короткие метательные копья); в бой вводились в решающий момент.

Буцина — медный духовой инструмент в римской армии. Представляла собой узкую медную цилиндрическую трубу, согнутую в виде широкой русской буквы C и имеющую горизонтальный раструб, за который музыкант удерживал инструмент во время игры.

Катафракты (катафрактарии) — тяжелая кавалерия, вооруженная контосами — огромными копьями. Такая конница атаковала врага на легкой рыси сомкнутым строем. Именно в особенностях тактики и заключается основное отличие катафрактариев от других видов тяжелой конницы.

Триклиний — пиршественный зал.

Около 2,5 м. Локоть в Риме равнялся 44,4 см.

Приап — в античной мифологии бог плодородия. Изображался с чрезмерно развитым половым членом в состоянии вечной эрекции.

То есть около 4,5 км. Римская миля равнялась 1,48 км.

Здесь и далее: правильнее было бы употребить греческое название «копис». Фальката — преимущественно иберийский (древнеиспанский) меч, а само название «фальката» появилось в историческом обиходе лишь в 19 в. Копис же — аналог фалькаты, применяемый именно в описываемом автором регионе.

Бел — в Пальмире верховное божество: владыка мира, Глава триады богов (в нее входили также Йарихбол и Аглибом).

Стола — длинная женская одежда, надевавшаяся поверх туники.

Агора — площадь (часто рыночная) в центре города, окруженная правительственными учреждениями, храмами, мастерскими.

Аргус — в древнегреческой мифологии многоглазый великан.

Полное римское мужское имя обычно состояло из трех компонентов: личного имени, родового имени и прозвища.

Сотис — греческое название звезды Сириус, а также связанной с ней египетской богини Сопдет, покровительницы умерших.

Онагр — позднеримская метательная машина торсионного типа, упрощенный вариант баллисты для метания небольших камней.

Цицерон, убежденный сторонник принципов сенатской республики, был в оппозиции к Первому триумвирату (Юлий Цезарь, Помпей и Красс), за что отправлен в изгнание. Второй триумвират (Марк Антоний, Октавиан и Марк Эмилий Лепид) внес имя Цицерона в список «врагов народа».

Выражение «кому выгодно <случившееся>», приписываемое изначально консулу Луцию Кассию Лонгину Равилле, Цицерон употребил в «Речи в защиту Секста Росция из Америи». Речь была произнесена на суде в защиту обвиняемого в отцеубийстве. Приводя довод «кому выгодно», Цицерон доказал невиновность своего подзащитного.

Овация — упрощенная форма триумфа, присуждалась за менее значительные победы и отличалась простым ритуалом (пеший вход, простая тога, отсутствие скипетра и т. д.).

Тит Флавий Веспасиан (9–79 гг. н. э.), успешно воевавший в Британии и получивший за этот поход звание консула, позднее, в 69 г. н. э., стал римским императором.

Перистиль — открытое пространство (как правило, двор, сад или площадь), окруженное с четырех сторон крытой колоннадой.

Асимметричная война — война между противниками, в военных силах которых имеется существенный дисбаланс либо которые применяют кардинально различные стратегию и тактику.