В христианском мире Библию постоянно покупают, активно читают повсюду и благоговеют перед ней, как ни перед какой другой книгой. Вместе с тем ни одну книгу не понимают настолько же превратно, особенно в кругах читателей-мирян.

За последние два столетия ученые-библеисты добились значительного прогресса в понимании Библии — благодаря археологическим находкам, нашим успехам в изучении древнееврейского и греческого, языков оригинала Писания, а также благодаря глубокому и вдумчивому историческому, литературному и текстологическому анализу. Это обширная область науки. Только в одной Северной Америке тысячи ученых продолжают серьезные исследования в данной сфере, с результатами их исследований регулярно и планомерно знакомятся и аспиранты университетов, и будущие священники, обучающиеся в семинариях и готовящиеся к служению.

Но результаты современных исследований Библии практически неизвестны обществу. И не в последнюю очередь потому, что мы, посвящая свою жизнь изучению Библии, не удосуживаемся донести эти знания до широких кругов, а также потому, что многие священники, учившие этот материал в семинарии, по разным причинам решили не делиться им с прихожанами, как только заняли пост в церкви. (Безусловно, церкви — самое очевидное место, где изучают и обсуждают Библию, или, по крайней мере, должны изучать и обсуждать ее.) В итоге постоянно растущему большинству людей не только неведомо содержание Библии: они не имеют почти никакого представления о том, что узнали о ней за последние два столетия ученые.

Данная книга предназначена для устранения этой проблемы. Ее можно рассматривать как мою попытку раскрыть секрет.

Взгляды на Библию, представленные в последующих главах, — отнюдь не мои собственные измышления. Эти взгляды в течение многих лет преобладают в кругу видных и критически настроенных ученых, преподающих в университетах и семинариях Северной Америки и Европы, однако почти не распространяются в обществе, а тем более среди верующих людей, чтущих Библию и, как можно предположить, представляющих собой наиболее заинтересованную группу. Ради всех тех, кто стремится стать образованным, знающим, сведущим в содержании самой значительной книги нашей цивилизации, ситуацию надлежит изменить.

Многие ученые, занимающиеся изучением Библии, получили образование в богословских учебных заведениях. Каждый год в семинарии поступает немало студентов. В большинстве своем они соприкасались с изучением Библии еще в школьные годы, посещая детские воскресные школы. Но чаще всего они воспринимают Библию как подобает набожным христианам, читают ее, чтобы узнать, во что верить и как жить. Как правило, такие студенты не интересуются работой ученых и не сталкиваются с открытиями, касающимися проблем Библии, возникающих при ее изучении с академической, в частности, с исторической точки зрения.

Другие студенты семинарий серьезно относятся к науке, но, судя по всему, недостаточно хорошо знают Библию и не чтят Писание, как богодухновенное Слово Божье. Такие студенты обычно рождаются и вырастают в семьях верующих и чувствуют в себе призвание к служению — в большинстве случаев церковному, а также к служению в других социальных сферах. Во всех основных конфессиях моей страны — среди пресвитерианцев, методистов, лютеран, приверженцев Епископальной церкви, и так далее, — в настоящее время уже насчитывается немало тех, которых я называю «либералами». Они не верят в непогрешимость Библии и преданы церкви как институту в большей мере, чем Писанию; у церкви они ищут ответов на вопросы веры и жизни. Откровенно говоря, многие из них мало что знают о Библии, имея лишь смутное представление о ее религиозной ценности.

В протестантских семинариях подобная ситуация наблюдалась не всегда. Еще несколько десятилетий назад студентам полагалось поступать в семинарию, располагая обширными познаниями в Библии, а подготовка к служению подразумевала, что студентам уже известно содержание и Ветхого, и Нового Заветов. Увы, все это осталось в прошлом. В конце 70-х годов, когда я учился в Принстонской богословской семинарии (пресвитерианской), большинству моих однокашников приходилось многое наверстывать, чтобы сдать экзамен, который мы прозвали «Библия для самых маленьких» — тестирование с целью проверки, насколько студент владеет основными сведениями, касающимися Библии: что такое «Пятикнижие»? В какую книгу Библии входит Нагорная проповедь? Кто такой Феофил? — сведениями, прочно впечатанными в память тех из нас, кто происходил из строгой евангелической среды.

У меня создается впечатление, что большинство студентов в первый год учебы в семинарии не представляет, чего ждать от курса библеистики. Разумеется, этот курс — лишь малая толика учебной программы. В число обязательных входят курсы истории церкви, систематического богословия, христианского образования, ораторского искусства, гомилетики (искусства проповеди) и церковного управления. Весь этот огромный объем знаний предполагается усвоить за три года. Но каждый студент обязан пройти вводный и основной курсы библеистики. Большинство учащихся рассчитывает, что эти курсы будут преподаны с более или менее религиозной, набожной точки зрения, дадут им, как будущим священникам, понять, как следует воспринимать Библию и применять ее к современной жизни людей в еженедельных проповедях.

Таких студентов ждет горькое разочарование. Крупнейшие протестантские семинарии страны печально известны стремлением подвергать сомнению дорогие сердцу студентов представления о Библии, даже если эти бережно хранимые представления — всего лишь теплое, приятное, но неопределенное ощущение, что Библия — чудесный проводник в мире вероисповедания, к которому следует относиться почтительно и набожно. В этих семинариях преподают серьезную библеистику, не предусматривающую компромиссов. Набожность в них не поощряется. Там преподают ученые, знакомые с трудами немецко и англоязычных специалистов по Библии последних трех столетий. Они стремятся передать студентам знания о Библии, а не растолковать, что содержится в ней. В семинарии библеистику обычно преподают с исключительно исторических и академических позиций, чего никак не ждут первокурсники и с чем они никогда прежде не сталкивались дома, в церкви или в воскресной школе.

Почти во всех крупных протестантских (а теперь и в католических) семинариях к изучению Библии применяется так называемый «историко-критический» метод. Он диаметрально противоположен «благочестивому» подходу, характерному для церкви: при нем изучается в первую очередь то, что говорит Библия, особенно лично мне или моему обществу. Что рассказывает мне Библия о Боге? О Христе? О церкви? О моих отношениях с миром? Во что, с ее точки зрения, я должен верить? Какие поступки совершать? Что в ней сказано об ответственности перед обществом? Как Библия помогает мне приблизиться к Богу? Каким образом помогает мне жить?

У историко-критического метода иной круг проблем, следовательно, он ставит совершенно другие вопросы. Ядро этого метода — исторический вопрос (отсюда и название) значения библейских книг в изначальном, историческом контексте. Кем были истинные авторы Библии? Может ли оказаться (может!), что некоторые книги Библии приписывают другим авторам или их авторами не являются те, кто об этом заявлял, — допустим, что Первое послание к Тимофею не было на самом деле написано Павлом, или что автором Книги Бытия был вовсе не Моисей? Когда жили эти авторы? В каких условиях и обстоятельствах писали? Какие вопросы того времени пытались рассмотреть? Как на них повлияли культурно-исторические особенности той эпохи? Какими источниками пользовались эти авторы? Когда были созданы сами источники? Могло ли быть так, что эти источники рассматривали тот или иной вопрос в разных ключах? Могли ли авторы, пользовавшиеся этими источниками, также придерживаться разных взглядов, отличающихся и от взглядов авторов разных источников, и от взглядов тех, кто еще пользовался ими? Могут ли в книгах Библии, основанных на различных источниках, содержаться внутренние расхождения? Или непримиримые противоречия? А если в изначальном контексте эти книги имели совсем не то значение, которое придается им сегодня? И мы, толкуя Писание, выхватываем его слова из контекста, тем самым искажая их смысл?

А вдруг у нас вообще нет изначального текста? Что, если за долгие века, пока Библию — и Ветхий Завет на древнееврейском, и Новый Завет на греческом — переписывали от руки, их слова изменили благонамеренные, но беспечные или, напротив, действующие осознанно переписчики, чтобы придать им тот или иной смысл по своему желанию?

Эти и многие другие вопросы поднимает историко-критический метод. Неудивительно, что сразу после поступления в семинарию студентам приходится серьезно готовиться к сдаче экзамена «Библия для самых маленьких» — еще до того, как они приступят к углубленному изучению Библии. Подобное изучение предполагает, что его предмет известен еще до того, как начнутся разговоры о нем.

Огромный процент семинаристов не имеет ни малейшего представления об историко-критическом методе. Они поступают учиться в надежде усвоить из Библии религиозные истины, чтобы затем рассказывать о них в проповедях, как делали священники церквей, которые эти студенты когда-то посещали. К исторической критике они оказываются неподготовленными. К своему изумлению, вместо материалов для будущих проповедей они принимаются изучать историко-критические труды, опирающиеся на результаты многовековых исследований. Библия полна расхождений, многие из них относятся к категории несовместимых противоречий. Моисей не писал Пятикнижие (первые пять книг Ветхого Завета), а Матфей, Марк, Лука и Иоанн не писали евангелия. Существуют и другие книги, не вошедшие в Библию, которые в то или иное время считались каноническими — например, остальные евангелия, предположительно приписываемые последователям Иисуса — Петру, Фоме и Марии. Вероятно, Исход был совсем не таким, как описано в Ветхом Завете. Рассказ о завоевании Земли обетованной скорее всего основан на преданиях. Помимо многочисленных расхождений, евангелия содержат материал, который не является историческим. Трудно определить, существовал ли вообще Моисей и чему именно учил настоящий Иисус. Исторически достоверные эпизоды Ветхого Завета чередуются с легендами, а Книга Деяний в Новом Завете содержит исторически недостоверную информацию о жизни и учениях Павла. Многие книги Нового Завета написаны не самими апостолами, а более поздними авторами, выдающими себя за апостолов. И это далеко не полный список.

Некоторые студенты с первого же дня принимают эти новые для себя взгляды. Другие, из числа более консервативных, долго сопротивляются, упорствуют в своей убежденности, что Бог не допустил бы искажений в своей священной книге. Но вскоре, по мере появления новых доказательств, многие из них обнаруживают, что их вера в непогрешимость и абсолютную историческую достоверность Библии пошатнулась. Просто доказательств слишком много, и чтобы согласовать друг с другом все сотни расхождений в библейских источниках, требуется столько допущений, умозаключений, маневров при истолковании, что в конце концов их авторы не выдерживают и сдаются.

Для студентов, которые приходят в семинарию, убежденные, что Библия полностью, абсолютно, на сто процентов точна и не содержит ошибок, осознание того, что большинство критически настроенных ученых придерживаются совсем иных взглядов, может стать настоящим шоком и потрясением основ. Но как только эти студенты разрешают себе признать, что в Библии возможны ошибки, их представления о Писании кардинально меняются. Чем дольше они изучают текст, чем тщательнее и усерднее делают это, тем больше ошибок находят и тем отчетливее видят, что на самом деле Библия становится гораздо понятнее, если признать, что в ней есть несоответствия — вместо того, чтобы упорно отрицать их, даже если они бросаются в глаза.

Разумеется, многие студенты-новички мастерски согласовывают расхождения между евангелиями. Например, в Евангелии от Марка говорится, что в последнюю неделю своей жизни Иисус совершил «изгнание из храма», «столы меновщиков и скамьи продающих голубей опрокинул», говоря: «Дом Мой домом молитвы наречется… а вы сделали его вертепом разбойников» (Мк 11), в то время как, согласно Иоанну, это событие произошло в самом начале служения Иисуса (Ин 2). Некоторые читатели придерживаются мнения, что Иисус изгнал торговцев из храма дважды: один раз в начале служения, второй — в конце. Но даже это означает, что ни Марк, ни Иоанн не говорят нам «всей правды», так как в каждом из евангелий фигурирует лишь одно изгнание из храма. Более того, является ли исторически оправданным подобное согласование двух событий? Если Иисус устроил беспорядки в храме в начале своего служения, почему власти не взяли его под стражу уже тогда? Если осознать, что в Библии возможны расхождения, можно сообразить, что в Евангелиях от Марка и Иоанна эпизоду с изгнанием из храма придается разный смысл, потому об этом событии рассказано в связи с разными периодами служения Иисуса. В этом случае согласовать эти два повествования с исторической точки зрения невозможно.

То же самое касается отречения Петра от Иисуса. В Евангелии от Марка Иисус говорит Петру, что тот трижды отречется о него, «прежде нежели дважды пропоет петух». У Матфея — «прежде нежели пропоет петух». Так какие слова истинны — о двух или одном крике петуха? Во время учебы в колледже я приобрел книгу, целью которой было объяснение расхождений подобного рода. Она называлась «Жизнь Христа в стиле стерео» (The Life of Christ in Stereo). Ее автор, Джонстон Чейни, взял четыре евангельских повествования и объединил их в одно большое мегаповествование, чтобы показать, каким было подлинное Евангелие. Несоответствия в рассказе об отречении Петра автор ловко обошел: на самом деле Петр отрекся от Иисуса шесть раз — три до того, как петух пропел один раз, и еще три раза — после того, как петух пропел дважды. Тем же самым можно объяснить, почему в различных источниках Петр отрекается от Иисуса в присутствии более чем трех разных людей (или групп людей).

Но опять-таки, чтобы избавиться от натяжек при толковании евангелий, автору пришлось написать собственное евангелие, не похожее ни на одно из входящих в Новый Завет. Но разве это не абсурд — утверждать, по сути дела, что лишь «мое» евангелие, собранное мной из фрагментов четырех новозаветных, — верное и точное, а остальные верны лишь отчасти?

Те же затруднения возникают с рассказами о воскресении Иисуса. На третий день после его смерти женщины пришли к гробнице, чтобы помазать тело. И кого же они там увидели? Юношу, как говорит Марк, или двух мужей (Лука), или Ангела Господня (Матфей)? Обычно это расхождение отметают, заявляя, что на самом деле женщины видели «двух ангелов». Этим можно объяснить все остальное: почему Матфей пишет, что они увидели одного ангела (он упоминает только об одном из двух ангелов, но не отрицает, что был и второй), почему Марк сообщает, что это был юноша (ангелы являются в человеческом облике, хотя и остаются ангелами, и Марк упоминает только об одном из них, не отрицая присутствия второго), и почему Лука говорит, что мужей было двое (поскольку ангелы явились в человеческом облике). Но прояснение подобных несоответствий опять-таки требует утверждения, что подлинные события не соответствуют ни одному из евангельских описаний, ведь никто из трех евангелистов не заявил напрямую, что женщины видели «двух ангелов».

Как мы вскоре увидим, Новый Завет изобилует другими несоответствиями, в том числе такими, объяснить которые гораздо труднее (а по-моему, практически невозможно), чем приведенные выше простые примеры. Расхождения обнаруживаются не только между разными книгами Библии, но и в текстах одних и тех же книг — эту проблему исследователи давно объяснили тем фактом, что евангелисты пользовались в работе разными источниками, которые порой расходились друг с другом. Поразительно, как легко пропустить при чтении евангелий подобные проблемы, если не знать о них, но стоит кому-нибудь обратить на них наше внимание, и они сразу становятся очевидными. От студентов я часто слышу изумленное: «Почему раньше я этого не замечал?» Например, в Евангелии от Иоанна Иисус совершает свое первое чудо во второй главе, превращает воду в вино (в кампусах колледжей особенно любят это чудо), и нам сообщают, что «так положил Иисус начало чудесам» (Ин 2:11). Далее в той же главе мы читаем, что Иисус творил «чудеса» в Иерусалиме (Ин 2:23). И наконец, в четвертой главе он исцеляет сына царедворца, и автор пишет: «Это второе чудо сотворил Иисус» (Ин 4:54). Вот как? Первое чудо, затем чудеса, а потом опять второе чудо?[1]

Одно из моих любимых очевидных расхождений — я читал Евангелие от Иоанна годами, прежде чем вдруг осознал, насколько странно оно звучит — содержится в прощальной беседе Иисуса, его последнем обращении к ученикам во время последней трапезы с ними, описание которой занимает полностью главы с 13 по 17. В Ин 13:36 Петр спрашивает: «Господи! куда Ты идешь?» Несколькими стихами ниже Фома говорит: «Господи! не знаем, куда идешь» (Ин 4:5). А через несколько минут, на все той же трапезе, Иисус укоряет учеников словами: «А теперь иду к Пославшему Меня, и никто из вас не спрашивает Меня: „Куда идешь?“» (Ин 16:5). Либо внимание Иисуса слишком рассеянно, либо что-то произошло с источниками материалов для этих глав, потому и возникла странная неувязка.

Подобные затруднения еще чаще возникают при чтении Ветхого Завета с самого его начала. Кое-кто прилагает немало стараний, чтобы сгладить все эти шероховатости, но если присмотреться к ним, становится ясно, что согласовать их очень трудно. Да и зачем их согласовывать? Может быть, это просто разные тексты. Описание сотворения в первой главе Книги Бытия разительно отличается от его описания во второй главе той же книги. Различаются не только выбор выражений и стиль изложения, что очевидно, если читать текст на древнееврейском, имена Бога не только различаются в этих двух главах, но и само содержание этих глав различно во многих отношениях. Достаточно составить список событий, происходящих в первой главе в порядке их появления в тексте, затем такой же список для второй главы, и сравнить его с первым. Когда все-таки сотворены звери — до людей, как в первой главе, или после, как во второй? Когда сотворены растения — до людей или после? «Человек» создан первым из живых существ или последним? Когда сотворены мужчина и женщина — одновременно или в разное время? Неувязки присутствуют даже внутри текста глав: если «свет» появился в первый день сотворения в первой главе Бытия, как получилось, что солнце, луна и звезды возникли только на четвертый день? Откуда исходил свет, если не от солнца, луны и звезд? Как могли существовать «вечер и утро» каждого из первых трех дней, если солнца еще не было?

И это лишь начало. Когда Ной берет в ковчег животных, сколько их всего — по семи пар «всякого скота чистого», как в Быт 7:2, или всего по две пары, как в Быт 7:9-10?

В Книге Исхода Бог говорит Моисею: «Являлся Я Аврааму, Исааку и Иакову с именем: „Бог Всемогущий“; а с именем Моим: „Господь“ [Яхве] не открылся им» (Исх 6:3). Каким образом это согласуется с текстом, содержащимся ранее, в Бытии, где Бог тем не менее открывается Аврааму как Господь: «И сказал [Бог] ему [Аврааму]: Я Господь [Яхве], который вывел тебя из Ура Халдейского» (Быт 15:7)?

Или возьмем один из моих самых любимых отрывков — описание десяти казней, которые Моисей обрушил на головы египтян, чтобы вынудить фараона «отпустить его народ». Пятой по счету была моровая язва, от которой «вымер весь скот Египетский» (Исх 9:6). Как же тогда через несколько дней, в час седьмой казни, «град весьма сильный» побил все, что было в поле — «от человека до скота» (Исх 9:24–25). О каком скоте речь?

При внимательном чтении Библии возникают и другие затруднения, помимо многочисленных расхождений и противоречий. В некоторых фрагментах текст словно отражает негативные представления о Боге и Его народе. Действительно ли мы считаем, что Бог способен отдать приказ о жестокой расправе над населением целого города? В Книге Иисуса Навина Бог приказывает воинам Израилевым напасть на город Иерихон и перебить всех до единого мужчин, женщин и детей в нем. Полагаю, Бог не хотел, чтобы Его народ подвергся вредному влиянию, но неужели он и вправду считал, что для этой цели необходимо истребить всех невинных младенцев? Какое отношение они могли иметь к греховности?

Или возьмем отрывок из Псалма 136, одного из самых прекрасных в Псалтири, начинающегося памятными строками: «При реках Вавилонских, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе». Вот яркий образ твердого в вере израильтянина, мечтающего вернуться в Иерусалим, разрушенный вавилонянами. Но в конце Псалма его восхваления Бога и священного города принимают жестокий оборот — тот, от чьего лица ведется речь, замышляет отомстить врагам Бога: «Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих [вавилонских] о камень!» Вышибать мозги вавилонским младенцам в отместку за то, что сделали их отцы-воины? Неужели это слова из Библии?

Бог отмщения встречается не только в Ветхом Завете, вопреки утверждениям некоторых христиан. Даже в Новом Завете он предстает как Бог суда и гнева, что известно каждому читателю Откровения. Озеро огненное уже пылает, приготовленное для всех, кто восстанет против Бога. Мучения в нем будут продолжаться «во веки веков» — вечная кара ждет даже тех, кто грешил время от времени, допустим, в течение двадцати лет. Двадцать триллионов лет пыток за двадцать лет неправедной жизни, и это лишь начало. Подобает ли так поступать Богу?

Следует подчеркнуть, что ученые и студенты, ставящие под сомнение подобные отрывки, не сомневаются в самом Боге. Недоверие у них вызывает лишь то, что говорится о Боге в Библии. Кое-кто из этих ученых продолжает считать, что Библия в каком-то смысле богодухновенна, но другие отказываются от этой мысли. Однако даже если авторам Библии было ниспослано вдохновение свыше, абсолютно непогрешимыми они не были; они допустили ошибки. К этим ошибкам относятся расхождения и противоречия, а также ошибочные суждения о Боге, о том, каким Он был и чего хотел. Действительно ли Он жаждал увидеть, как его последователи мозжат о камни головы вражеских младенцев? Хотел ли Он, чтобы неверующие мучились триллионы лет?

Эти вопросы приходится разрешать для себя многим семинаристам при попытке отойти от религиозного изучения Библии, привычного им до семинарии, и получить возможность исследовать Библию с научных позиций. Как правило, эти вопросы возникают в результате знакомства с историко-критическим подходом к Библии, характерным для большинства крупных протестантских семинарий и в большей или в меньшей степени считающимся «общепринятым» у библеистов США и Европы.

Согласно этим взглядам, каждый автор книг Библии жил в свое время и в своем месте, которые отличались от наших, нынешних. Каждый автор исходил из культурных и религиозных предпосылок, которые мы не разделяем. Историко-критический метод предполагает попытку понять, что мог иметь в виду каждый из библейских авторов в изначальном контексте. Согласно этим взглядам, каждому автору должно быть позволено иметь свое мнение, сказать свое слово. В Новом Завете автор Евангелия от Матфея говорит не то же самое, что автор Евангелия от Луки. Слова Марка не соответствуют словам Иоанна. Слова Павла не согласуются с текстами Иакова. Автор Откровения отличается от авторов всех остальных книг. А если рассматривать Новый Завет вместе с Ветхим, путаница только усилится. Авторы Книги Иова и Книги Екклесиаста недвусмысленно заявляют, что жизни после смерти нет. В Книге пророка Амоса утверждается, что народ Божий страдает потому, что Бог карает его за грехи; в книге Иова — что невинные могут пострадать, а в Книге пророка Даниила — что невинные не просто могут, а будут страдать. Все эти книги различны, у каждой свой смысл и подтекст, которые заслуживают того, чтобы прислушаться к ним.

Одна из самых удивительных и озадачивающих особенностей христианства (его основных течений) заключается в следующем: семинаристы, изучавшие Библию с помощью историко-критического метода, как будто напрочь забывают его, едва сделавшись священниками. Их учат критически относиться к Писанию, они узнают о расхождениях и противоречиях в нем, выявляют всевозможные исторические ошибки и неточности, осознают, как трудно определить, существовал ли на самом деле Моисей, что в действительности говорил и делал Иисус, выясняют, что существуют и другие книги, которые когда-то считались каноническими, но в конечном итоге не вошли в Писание (например, другие евангелия и апокалипсисы), понимают, что немало книг Библии подписано псевдонимами (например, книги тех, кто лишь подписывался именем какого-нибудь апостола, но не был им), что, по сути дела, у нас нет оригиналов хоть какой-либо из библейских книг — есть только копии, списки, сделанные несколько столетий спустя и при этом измененные. Студенты усваивают все эти сведения, но с самого начала церковного служения будто бы откладывают их на дальнюю полку. По причинам, которые я рассмотрю в заключении, священники в целом нехотя делятся с прихожанами сведениями о Библии, полученными в семинарии[2].

Я прекрасно помню, как впервые понял это. В то время я только начинал преподавать в Университете Северной Каролины в Чапел-Хилл и по-прежнему был христианином. Пастор Пресвитерианской церкви в Северной Каролине попросил меня в течение четырех недель прочесть цикл лекций об «историческом Иисусе». Я согласился. На лекциях я рассказывал, почему у историков возникают затруднения при попытке пользоваться каноническими евангелиями как историческими источниками — в них не только слишком много расхождений, они написаны через десятилетия после эпохи Иисуса неизвестными авторами, до которых подробности его жизни дошли в виде устных преданий, в значительной мере подвергшихся изменениям. Кроме того, я объяснял, как ученые разрабатывали методы реконструкции событий жизни Иисуса, и закончил цикл подробным изложением всех известных о нем фактов. В моих словах не было ровным счетом ничего нового — только обычные учебные материалы, по которым ведется преподавание в семинариях на протяжении пятидесяти лет. Все эти материалы я изучил, пока сам обучался в Принстонской семинарии.

После лекций ко мне подошла милая пожилая дама и с досадой спросила: «Почему никогда прежде я этого не слышала?» Ее неприятно поразили не мои слова, а то, что пастор ни о чем подобном не упоминал. Помню, я перевел взгляд на пастора, беседовавшего с парой прихожан в другом конце зала для собраний, и сам задался тем же вопросом: почему пастор ничего не объяснял моей собеседнице? Он ведь тоже учился в Принстонской богословской семинарии по той же программе, значит, владел тем же материалом, он преподавал в церковной школе для взрослых уже более пяти лет. Почему же он не поделился с прихожанами своими знаниями о Библии и историческом Иисусе? Безусловно, они имели право на эту информацию. Может быть, он считал, что его паства «не готова» воспринять ее? Такое покровительственное отношение встречается, к сожалению, слишком часто. Опасался лишних трудностей и проблем? Боялся, что исторические сведения разрушат веру его прихожан? Или думал, что церковные власти вряд ли одобрят распространение подобных знаний? Неужели эти власти требовали от него строго религиозного подхода к Библии во всех проповедях и наставлениях? И он опасался лишиться работы? Ответы на все эти вопросы я так и не узнал.

Я не хочу сказать, что церкви должны превратиться в миниуниверситеты, а пасторы — в профессоров, читающих лекции с церковных кафедр. Но одно несомненно: служение — это не просто еженедельное проповедование «благих вестей», что бы под этим ни подразумевалось. Оно также предусматривает обучение. В большинстве церквей действуют образовательные программы для взрослых. Почему бы и взрослым не поучиться? Положение в той церкви, где я читал лекции, — далеко не единичный случай.

Ежегодно сотни студентов слушают мой курс «Введение в Новый Завет» в Чапел-Хилл. Как правило, в потоке 300–350 студентов. Разумеется, этот курс я преподаю не с конфессиональных или религиозных позиций, к которым давно привыкло большинство студентов, получивших церковное воспитание, а с историко-критической точки зрения. Сведения и концепции, которые я предлагаю их вниманию, не содержат ничего радикального. Эти же взгляды распространены и среди критически настроенных ученых, придерживающихся исторического подхода к Библии, — неважно, являются они сами верующими или неверующими, протестантами, католиками, иудеями, агностиками и так далее. Все эти взгляды я усвоил в семинарии, их излагают в духовных семинариях и университетах по всей стране. Но мои студенты сталкиваются с ними впервые, хотя в большинстве своем посвятили немало времени посещению воскресных школ и церквей.

Мои студенты реагируют на эти взгляды по-разному. Более консервативные обычно похожи на меня в том же возрасте — убеждены в абсолютной истинности Библии и готовы спорить с каждым, кто усомнится в этом. Некоторые из них отказываются слушать — они чуть ли не затыкают уши и начинают приглушенно гудеть, лишь бы не слышать то, что может заставить их усомниться в милой их сердцу вере в Библию. Другие стремятся вырваться из тисков церкви и религии и поглощают информацию, которую я предоставляю, так жадно, словно она дает им право на неверие.

На мой взгляд, и полное отрицание, и слишком рьяное стремление усвоить новые представления о Библии нельзя назвать идеальной реакцией. Я предпочитаю видеть, как студенты старательно изучают материал, всесторонне обдумывают его, сомневаются в его (и собственных) положениях и выводах, пытаются понять, как этот материал повлияет на представления о Библии и христианстве, привитые им в детстве, и осторожно размышляют, каким образом он способен оказать влияние на них лично. Разумеется, одна из моих основных целей — побудить студентов усвоить материал курса. В конце концов, он представляет собой исторические сведения об исторической религии, подкрепленные историческими документами. Эти занятия не предназначены для того, чтобы служить богословским упражнением в укреплении или ослаблении веры. Но поскольку документы, с которыми мы имеем дело, являются для большинства студентов документами, подкрепляющими веру, историко-критический метод, которым мы пользуемся на занятиях, неизбежно имеет последствия для веры. Еще одна цель, которую я преследую, — как подобает каждому преподавателю университета, — заставить студентов мыслить.

Во время учебы в Принстонской семинарии, оценив потенциальную ценность историко-критического метода, я, подобно многим другим студентам семинарий, начал применять этот новый (для меня) подход — поначалу очень осторожно, так как не хотел сразу уступать науке. Но в конце концов я усмотрел в нем стройную и эффективную логику и всей душой отдался изучению Библии с этой точки зрения.

Мне трудно определить, в какой именно момент я перестал быть фундаменталистом, который верит в абсолютную непогрешимость и словесную богодухновенность Библии. Как я указывал в «Искаженных словах Иисуса» (MisquotingJesus), ключевым для меня с самого начала стал тот исторический факт, что мы располагаем не оригиналами хоть каких-нибудь книг Библии, а только копиями, сделанными позднее — в большинстве случаев спустя много столетий. Постепенно мне начала казаться все более нелепой мысль о том, что Бог ниспослал эти тексты от первого до последнего слова, ведь мы, в сущности, не располагаем этими словами, ведь тексты на самом деле изменены во множестве мест, и если большинство изменений несущественны, то среди них есть и немало по-настоящему важных. Если Бог хотел даровать нам свои слова, почему он не сохранил их в первоначальном виде?

Примерно в то же время, когда я начал сомневаться в ниспосланности слов Библии Богом, стало проявляться влияние курсов изучения Библии с историко-критической точки зрения. Я начал видеть расхождения в тексте. Я заметил, что некоторые книги Библии не согласуются друг с другом. Меня убедили доводы, согласно которым некоторые из этих книг вовсе не были написаны теми, кому приписывали их авторство. И я постепенно понял, что многие из традиционных христианских догматов, которые я давно привык принимать, не задавая вопросов, например, о божественности Христа и Троице, отсутствовали в древнейших традициях Нового Завета, которые развились со временем и мало-помалу отдалились от изначальных учений Христа и его апостолов.

Все эти озарения оставили глубокий отпечаток на моей вере — думаю, как и на вере множества моих товарищей-семинаристов в то время и нынешние дни. Но в отличие от большинства однокашников, я не возвратился к религиозному подходу к Библии в тот же день, как получил диплом магистра богословия. Вместо этого я с новым рвением принялся изучать Библию в исторической перспективе, узнавать все, что мог, о христианской вере, которой, как я считал, учит Библия. Я поступил в семинарию «возродившимся в вере» фундаменталистом, а закончил ее либерально настроенным евангелическим христианином, который по-прежнему считает Библию кладезем важных учений, предназначенных Богом для своего народа, но вместе с тем — книгой, полной людских представлений и ошибок.

Со временем эволюция моих взглядов продолжалась. Из евангелика в агностика я превратился не вдруг. Напротив, почти пятнадцать лет после того, как я перестал считать Библию словесно богодухновенной, я продолжал оставаться убежденным христианином — посещал церковь, верил в Бога, исповедовался. Я постепенно склонялся к либерализму. Собственные исследования побудили меня усомниться в важных аспектах моей веры. В конце концов, вскоре после окончания семинарии я достиг точки, где по-прежнему твердо верил в Бога, но понимал Библию скорее метафорически, чем буквально: я считал, что Библия содержит богодухновенные тексты, способные провести к истинным и ценным размышлениям о Боге, но тем не менее представляет собой плод людского труда со всевозможными ошибками, какие только могут возникнуть при вмешательстве человека.

Затем наступил момент, когда я утратил веру. Это произошло не потому, что я пользовался историко-критическим подходом, а потому, что я больше не мог примирить свою веру в Бога с состоянием мира, который окружал меня. Этот вопрос я рассмотрел в своей книге «Проблема Бога: как Библии не удается ответить на наш самый животрепещущий вопрос — почему мы страдаем?» (God’s Problem: How the Bible Fails to Answer Our Most Important Question — Why We Suffer). В мире столько бессмысленной боли и горя, что я не в состоянии верить, будто где-то есть добрый и любящий Бог, которому все подчинено, — не в состоянии, хотя мне известны все стандартные возражения на этот довод.

Все это — предмет другой книги, однако он имеет некоторое отношение к данной, так как все пятнадцать лет, за время которых я расстался с евангелической верой и стал агностиком, для меня неразрывно связаны с историко-критическим методом изучения Библии, особенно Нового Завета. Здесь я хочу подчеркнуть мысль, на которой постараюсь вновь заострить внимание в последней главе. Я ни в коем случае не считаю, что историко-критический метод неизбежно приводит к утрате веры.

Все мои близкие (и не самые близкие) друзья, занятые изучением Нового Завета, соглашаются с большинством моих взглядов на исторический Новый Завет, исторического Иисуса, становление и развитие христианской веры и тому подобные вопросы. Даже если по поводу каких-либо аспектов мы расходимся во мнениях (а такое случается — ведь мы прежде всего ученые), у нас не вызывают споров исторические методы и основные выводы, которые они позволяют сделать. Тем не менее все эти друзья остаются убежденными христианами. Одни преподают в университетах, другие в семинариях и прочих духовных учебных заведениях. Третьи рукоположены на служение. Большинство играет активную роль в церкви. Историко-критический подход к Библии для многих из них стал шоком во время учебы в семинарии, но их вера выдержала это потрясение. В моем случае историко-критический метод заставил меня усомниться в своей вере — не только в ее поверхностных аспектах, но и в самой сути. Но к агностицизму меня привел не историко-критический подход к Библии, а проблема страданий.

Следовательно, в этой книге говорится не о том, как я утратил веру. Но некоторые вопросы веры — особенно вера в Библию как исторически непогрешимое богодухновенное Слово Божье — не могут не пошатнуться в свете того, что известно о Библии нам, приверженцам историко-критического метода. Взгляды, которые я изложил в этой книге, типичны для ученых. Я не знаю ни единого библеиста, который узнал бы из этой книги хоть что-нибудь новое для себя, однако некоторые выводы кое-кто из ученых пожелал бы оспорить. Теоретически священникам тоже почти нечего почерпнуть из нее, так как этот материал широко преподается в семинариях и других духовных учебных заведениях. Но людям с улиц и церковных скамей вся эта информация в новинку. Это по-настоящему прискорбное обстоятельство, которое давно пора устранить.

Когда студенты знакомятся с историческим подходом к изучению Библии в противовес религиозному, первое, что им приходится уяснить для себя — что библейские тексты, будь то из Ветхого Завета или Нового Завета, буквально кишат расхождениями, многие из которых невозможно привести к соответствию. Некоторые из этих расхождений — всего лишь подробности, мелкие несоответствия между книгами: количество воинов, годы царствования какого-нибудь правителя, маршрут апостола. Иногда, казалось бы, тривиальные различия могут иметь огромное значение для истолкования книги, реконструкции событий древней истории Израиля, создания биографии исторического Иисуса. И наконец, встречаются расхождения по важным вопросам, когда один автор излагает одну точку зрения на них (как был сотворен мир? почему страдает народ Божий? каково значение смерти Иисуса?), а другой автор — иную. Иногда эти точки зрения просто различаются, а порой вступают в прямое противоречие друг с другом.

В этой главе я расскажу о некоторых важных и примечательных расхождениях в Библии, на которые невольно обращаешь внимание, изучая ее в исторической перспективе. Поскольку я специализируюсь на Новом Завете, речь пойдет в основном о разновидностях несоответствий, встречающихся в нем. Но можете мне поверить, подобные несоответствия содержатся и в Ветхом Завете — в сущности, таковых в нем еще больше. Если Новый Завет, состоящий из двадцати семи книг, был написан предположительно шестнадцатью-семнадцатью авторами более чем за семьдесят лет, то Ветхий Завет, или Еврейская Библия, состоит из тридцати девяти книг, написанных десятками авторов за период продолжительностью не менее шестисот лет. Возможностей для появления несоответствий тут масса, и если поискать, они будут находиться во множестве.

Я указываю не просто на то, что Библия полна противоречий, как будет более подробно объяснено в конце этой главы. Иногда мои студенты предполагают, что к этому я и веду — если в Библии столько несоответствий, значит, ей «нельзя верить». Но окончательный вывод заключается не в этом, хотя расхождения в Библии создают определенные проблемы для людей, имеющих отношение к христианской вере (однако не для всех христиан). Осознать, что в Библии содержатся противоречия, важно и по другим причинам. Однако будет лучше перечислить все доводы в конце главы, а не в начале: всегда полезно понять, какими данными мы располагаем, и не спешить с выводами о том, что означают эти данные.

Моя цель — не выискивать в Новом Завете все расхождения до единого, а указать только на самые примечательные или значительные. Я начну с евангелий, затем перейду к трудам апостола Павла. На протяжении всей этой дискуссии я не стану затрагивать чрезвычайно важный вопрос подлинного авторства этих книг (кто их написал — ученики Иисуса? спутники апостолов? христиане последующих времен?). Это предмет одной из последующих глав. Пока достаточно будет отметить, что, кем бы ни были написаны эти книги, порой они не согласуются друг с другом.

Почему же не только невнимательные, но и увлеченные читатели Библии никогда не замечают эти несоответствия, тем более что некоторые из них, если обратить на них внимание, становятся более чем очевидными? Я считаю, что все дело в методе прочтения этих книг. Большинство просто почитывают Библию — отрывок здесь, отрывок там, открывают наугад, выбирают главу, читают и пытаются понять, в чем ее смысл.

Они почти не прилагают стараний, чтобы тщательно сравнить выбранный отрывок с другими схожими отрывками из других книг. Если прочитать фрагмент там, абзац тут, все они будут похожи на Библию. Но для исторического изучения текста требуется внимательное чтение и сравнение текстов вплоть до мельчайших подробностей.

Однако даже усердным читателям Библии зачастую не удается выявить расхождения в ее книгах, опять-таки потому, что они выбирают не тот метод чтения. В своей массе читатели, в отличие от тех, кто воспринимает Библию критически, с исторической точки зрения, читают книги в той последовательности, в которой они представлены. Это разумный подход, в конце концов, точно так же мы читаем большинство антологий. Тот, кто желает изучить Новый Завет, открывает Евангелие от Матфея и начинает читать с первого стиха первой главы и так до самого конца книги, чтобы выяснить, что Матфей рассказывает о жизни Иисуса. Затем наступает очередь Евангелия от Марка, читаемого также с начала и до конца, и выясняется, что оно очень похоже на труд Матфея. Многие эпизоды повторяются, зачастую об одних и тех же событиях рассказывается одинаковыми словами, — правда, кое-где попадаются другие вкрапления, но в целом книги похожи. После этого с начала и до конца штудируется Евангелие от Луки. И все повторяется: те же самые или подобные истории, похожие слова и выражения. Читая Евангелие от Иоанна, можно заметить некоторое отличие, но в основном и эта книга выглядит как остальные: это повествование о речах и поступках Иисуса до его появления в Иерусалиме, история предательства, взятия под стражу, распятия и воскресения.

Чтение любой книги с начала до конца — наиболее естественный способ. Я называю его «вертикальным чтением». При этом начинаешь с верха страницы и доходишь до низа, от начала книги движешься к концу. В чтении евангелий тем же способом нет абсолютно ничего плохого, поскольку именно для такого чтения они и предназначены. Однако возможен и другой метод чтения — «горизонтальный». При горизонтальном чтении сначала изучается история в одном из евангелий, затем та же история из другого евангелия, как если бы они располагались на странице рядом, в виде двух столбцов текста. При этом ведется тщательное сравнение всех деталей[3].

Благодаря «горизонтальному чтению» евангелий всплывают всевозможные различия и несоответствия. Иногда они представляют собой просто варианты одних и тех же сюжетов, в некоторых случаях важные для понимания того, что хотел подчеркнуть тот или иной евангелист, но не противоречащие друг другу. Например, при горизонтальном прочтении описаний рождения Иисуса у Матфея и Луки обращаешь внимание на то, что Матфей говорит о волхвах, пришедших поклониться Иисусу, а Лука — о пастухах. В Евангелии от Матфея нет пастухов, в Евангелии от Луки — волхвов. Это не противоречие: Матфей стремится (как выясняется, по важным причинам) рассказать о волхвах, Лука (по другим причинам) — о пастухах.

Затем появляются различия, которые если и не выглядят явными противоречиями, то все-таки не согласуются друг с другом. Я уже упоминал об изгнании торгующих из храма, описанном в Мк 11 и Ин 2. В первом источнике это событие происходит за неделю до смерти Иисуса, у Иоанна — это первое за три года служения событие, получившее огласку. В строгом смысле слова это не противоречие: призвав на помощь творческие способности, нетрудно найти убедительное объяснение правильности обоих описаний. Как уже говорилось в предыдущей главе, Иисус мог дважды изгнать торгующих из храма: один раз в начале и один раз в конце своего служения. Но такое объяснение выглядит надуманным, сам собой напрашивается вопрос: почему же тогда его не взяли под стражу в первый раз? Более того, это объяснение подразумевает: чтобы увязать повествования Марка и Иоанна, необходимо составить из них новую версию евангелия, отличающуюся от обеих прочитанных, так как в ней вместо одного изгнания из храма будут фигурировать два.

Есть и другие различия, которые, по мнению многих сторонников историко-критического метода, просто невозможно примирить без насильственного изменения текста. О некоторых из этих различий мы поговорим далее в этой главе, и я не стану портить удовольствие, заранее приводя самые интересные примеры. Потому что сейчас речь идет о другом — о том, что различия остаются не замеченными читателями, так как им привычно или же свойственно читать Библию только одним способом, вертикальным, в то время как исторический подход предполагает и другой полезный способ прочтения — горизонтальный.

Если вам интересно самостоятельно найти различия, сделать это очень просто. Возьмите на выбор рассказ из евангелий, например, истории рождения Иисуса, исцеления дочери Иаира, распятия, воскресения — подойдет любая из них. Прочтите выбранный рассказ в одном евангелии и составьте последовательный и подробный список событий, затем прочтите тот же рассказ в другом евангелии и снова тщательно сделайте записи. И наконец, сравните списки. В некоторых случаях различия незначительны, но иногда они многое меняют, даже если на первый взгляд кажутся несущественными. Это относится и к моему первому примеру. Простой и основополагающий вопрос, который встает перед нами, можно сформулировать недвусмысленным образом: когда умер Иисус? Иначе говоря, в какой день и в какое время дня Иисус погиб на кресте? Выясняется, что ответить на него можно по-разному, смотря, какое евангелие читаешь.

Этот пример расхождений того рода, какие встречаются в Новом Завете, я часто привожу в беседах со студентами[4]. Пример хрестоматийный, так как и Марк, и Иоанн подробно указывают, когда именно умирает Иисус. А умирает он в каждом евангелии в свое время.

Вероятно, первым из них было написано Евангелие от Марка. Ученые давно установили, что оно появилось примерно через 35–40 лет после смерти Иисуса, вероятно, в 65–70 годах н. э.[5]. Первые десять глав Евангелия от Марка посвящены общественному служению Иисуса в Галилее, северной части Израиля, где он наставляет, исцеляет недужных, изгоняет бесов, противостоит своим иудейским противникам — фарисеям. Завершив этот жизненный период, он отправляется в Иерусалим, на иудейский праздник Пасхи; там его берут под стражу и казнят на кресте (главы 11–16).

Разобраться в датировке Марком (и, если уж на то пошло, Иоанном) распятия мне поможет важная контекстная информация, которая сейчас будет изложена. Во времена Иисуса Пасха, которую отмечали ежегодно, была главным иудейским праздником. Она напоминала о событиях Исхода, произошедших несколькими веками ранее, во времена Моисея, о которых рассказывается в ветхозаветной Книге Исхода (Исх 5-15). Согласно этому тексту, сыны Израилевы пробыли в египетском рабстве четыреста лет, но Бог услышал их мольбы и ниспослал им избавителя Моисея. Моисей был отправлен к фараону и заявил, что Бог велит ему «отпустить народ Мой». Но жестокосердный фараон отказался. Чтобы убедить его, Бог наделил Моисея силой, чтобы тот обрушил на египтян десять казней, в том числе последнюю, самую ужасную из них — «все первенцы в земле Египетской, от человека до скота», должны были погибнуть.

Израильтянам был дан наказ, как избежать подобной участи для своих детей. Каждая семья должна была принести в жертву агнца, взять его крови и «помазать на обоих косяках и на перекладине дверей в домах», где живут. Ангел смерти, явившись ночью, должен был увидеть кровь на дверях и «миновать» (от евр. «песах» — «миновал», «обошел», отсюда и название Пасхи) дома израильтян, а в домах, где на дверях нет крови, убить первенца. Так и получилось. Сломленный горем фараон велел израильтянам (600 тысячам мужчин, а также женщинам и детям) покинуть его землю. Но после ухода израильтян фараон одумался, возглавил войско и погнался за бывшими рабами. Он преследовал их до самого Чермного моря (Красного моря, или Ям-Суф — «море тростников» на древнееврейском), но Бог сотворил еще одно чудо: с его помощью Моисей велел водам моря расступиться, чтобы сыны Израилевы прошли «среди моря по суше». Когда же следом за ними ринулось египетское войско, Бог приказал водам вновь сомкнуться, и те потопили все войско.

Так Израиль был избавлен от египетского рабства. Бог заповедал Моисею впредь праздновать это событие особой трапезой — ежегодной Пасхой (Исх 12). Во времена Иисуса иудеи отовсюду спешили в Иерусалим на праздник. Накануне пасхальной трапезы иудеи приводили в иерусалимский храм ягненка (агнца), а чаще покупали его прямо там и отдавали зарезать его священникам. Ягненка затем уносили домой и готовились к трапезе. Все это происходило в «пятницу перед Пасхою» — в день приготовления.

Итак, путаницу могут вызвать разве что представления древних иудеев о времени — такие же, как у современных иудеев. Нынешний «шаббат» — дословно «суббота», но по традиции он начинается в пятницу вечером, когда становится темно. Дело в том, что в традиционном иудаизме новый день наступает с приходом темноты, вечером. (Вот почему в Книге Бытия, когда Бог сотворил небеса и землю, нам говорят, что «и был вечер, и было утро: день один» — сутки состояли из ночи и дня, а не из дня и ночи). Потому и шаббат начинается в пятницу вечером, и каждый новый день начинается с вечерней темноты.

В пятницу перед Пасхой ягненка закалывали, днем готовились к трапезе. Приступать к ней следовало вечером, в начале нового дня — дня Пасхи. Трапезу составляли символические кушанья: мясо ягненка в память о первых агнцах, заколотых во времена Исхода; горькие травы в напоминание о горечи египетского рабства; опресноки (пресный, недрожжевой хлеб), поскольку бегство из Египта было спешным, тесто «еще не вскисло», и из него спекли пресные лепешки, и несколько чар вина. Следовательно, день Пасхи начинается вечерней трапезой и продолжается примерно двадцать четыре часа, все утро и день следующих суток, после чего наступает первый день после Пасхи.

Теперь вернемся к повествованию Марка о смерти Иисуса. Вместе с учениками он прибыл в Иерусалим на празднование Пасхи. В Мк 14:12 ученики спрашивают Иисуса, где приготовить пасхальную трапезу в этот вечер. Иными словами, идет пятница перед Пасхой. Иисус дает им указания. Ученики готовят все необходимое, и когда наступает вечер, — начало дня Пасхи — приступают к трапезе. Она и вправду особенная. Упоминая о символическом пасхальном угощении, Иисус придает ему еще более символический смысл. Он берет пресный хлеб, преломляет его и говорит: «Сие есть Тело Мое». Подразумевается, что его тело предстоит сокрушить ради спасения. Затем после трапезы он берет чашу с вином и говорит: «Сие есть Кровь Моя нового завета, за многих изливаемая» (Мк 14:22–25) — значит, должна пролиться его кровь.

Съев пасхальное угощение, ученики отправляются молиться в Гефсиманию. Иуда Искариот приводит стражу и совершает предательство. Иисус предстает перед судом иудейских властей. После ночи в темнице наутро его приводят к римскому правителю Иудеи Понтию Пилату, который признает Иисуса виновным и «предает на распятие». Нам говорят, что Иисуса распяли в тот же день, в девять часов утра (Мк 15:25). Значит, Иисус погибает в день Пасхи, на следующее утро после пасхальной трапезы.

В Евангелии от Марка все ясно и понятно, однако несмотря на общее сходство, его рассказ не соответствует повествованию о тех же событиях в Евангелии от Иоанна, которое само по себе выглядит таким же ясным и понятным. У Иоанна Иисус в последнюю неделю жизни тоже приходит в Иерусалим, чтобы отпраздновать Пасху, а далее также следуют его последняя трапеза, предательство, суд Пилата и казнь на кресте. Удивительно то, что в Евангелии от Иоанна в начале этого повествования ученики не спрашивают Иисуса, где им приготовить пасхальную трапезу. Следовательно, он не дает им указаний, касающихся ее. Они съедают приготовленное все вместе, но у Иоанна Иисус ничего не говорит о том, что хлеб — это его тело, а вино — кровь. Вместо этого он умывает ученикам ноги, о чем не говорится ни в одном другом Евангелии (Ин 13:1-20).

После трапезы они выходят «за поток Кедрон, где был сад». Иуда предает Иисуса, тот предстает перед иудейскими властями, после ночи в темнице его приводят к Понтию Пилату, который признает его виновным и предает на распятие. И нам сообщают, когда именно Пилат выносит этот приговор: «Тогда был день приготовления к Пасхе, около полудня» (Ин 19:14).

«Около полудня»? «День приготовления к пасхе»? День, когда ягнят приводят на заклание? Как такое возможно? В Евангелии от Марка Иисус прожил весь этот день, велел ученикам приготовить пасхальную трапезу, присутствовал на ней вместе с ними, потом был схвачен, провел ночь в темнице, предстал на следующее утро перед судом и был казнен в день Пасхи, в девять часов утра. Но не в Евангелии от Иоанна. В нем Иисус умирает днем раньше, в день приготовления к Пасхе, после полудня.

По-моему, найти объяснение этому несоответствию невозможно. Разумеется, люди не раз предпринимали такие попытки. Одни указывали, что у Марка тоже говорится, что Иисус умер в пятницу (Мк 15:42). Совершенно верно, только эти читатели не заметили, что Марк сразу поясняет свою фразу — «был день приготовления к субботе», а не день перед Пасхой. Иными словами, у Марка это не день перед пасхальной трапезой, а день перед субботой; он назван «днем приготовления», поскольку еду для субботы полагалось готовить днем в пятницу.

Вот где наблюдается противоречие: у Марка Иисус съедает пасхальный ужин (в четверг вечером), а на следующее утро погибает на кресте. У Иоанна Иисус не принимает участие в пасхальном ужине — его казнят днем накануне пасхальной трапезы[6]. Более того, у Марка Иисуса распяли в девять часов утра, а у Иоанна приговор ему вынесли только в полдень, а потом казнили.

Некоторые ученые утверждают, что это расхождение между евангелиями возникло потому, что не все иудеи праздновали Пасху в один и тот же день недели. Это объяснение звучит убедительно — до тех пор, пока не уточнишь эти сведения и не задумаешься. Да, отдельные секты, не связанные с иерусалимским храмом, считали, что религиозные власти придерживаются неверного календаря. Но и у Марка, и у Иоанна Иисус находится не за пределами Иерусалима и не среди иудеев-сектантов: он в Иерусалиме, где ведут агнцев на заклание. А в Иерусалиме Пасху праздновали только раз в году. Иерусалимские священники не подстраивались к календарным причудам немногочисленных маргинальных сект.

Какие выводы можно сделать из этого противоречия? Опять-таки, на одном уровне оно выглядит сравнительно несущественным. Какая разница, когда и что произошло — в тот день или в другой? Главное, что Иисуса распяли, верно?

И верно, и нет. Возникает другой вопрос, но не «был ли Иисус распят?», а «что означает распятие Иисуса?» Для того чтобы ответить на него, важно точно знать день и время. Значение подобных мелочей я объясняю своим студентам следующим образом: в наше время, когда происходит убийство и полиция прибывает на место преступления, начинается поиск улик вплоть до самых мельчайших, полицейские ищут отпечатки пальцев или волоски на полу. Посмотрев, чем они занимаются, можно задать вполне резонный вопрос: «Что вы делаете? Неужели вы не видите, что перед вами лежит труп? Зачем выискивать отпечатки пальцев?» Однако даже самая незначительная улика порой помогает распутать дело. Кто убил этого человека и почему? Так и с евангелиями. Порой даже незначительные свидетельства могут стать важной подсказкой, помогающей понять представления автора о происходивших событиях.

Здесь я не могу привести подробный анализ, но укажу на важную особенность Евангелия от Иоанна, написанного последним из канонических евангелий, вероятно, через двадцать пять лет после Евангелия от Марка. Только у Иоанна указано, что Иисус — «Агнец Божий, Который берет на Себя грех мира». Это провозглашает Иоанн Креститель в самом начале повествования (Ин 1:29) и шестью стихами позже (Ин 1:36). Так почему же Иоанн, автор последнего из канонических евангелий, изменил день и время гибели Иисуса? Может быть, потому, что в Евангелии от Иоанна Иисус — пасхальный агнец, принесение которого в жертву обеспечит избавление от грехов. В точности как пасхальный агнец, Иисус должен умереть в тот же день (день приготовления) и в то же время (вскоре после полудня), когда пасхальных ягнят приводят на заклание в храм.

Иными словами, Иоанн изменил историческую дату, чтобы подчеркнуть богословский момент: Иисус — жертвенный агнец. И чтобы преподнести этот богословский момент, Иоанну пришлось создать расхождение между своим и прочими повествованиями[7].

Это предварительное изучение всего одного маленького несоответствия позволяет сделать несколько выводов, которые я аргументированно выдвину в конце главы.

• В книгах Нового Завета есть расхождения.

• Некоторые из этих расхождений невозможно увязать друг с другом.

• Не может быть, чтобы повествования Марка и Иоанна были исторически точными, поскольку они противоречат друг другу в вопросе о смерти Иисуса.

• Чтобы понять, что пытается выразить каждый автор, необходимо обращаться к подробностям каждого повествования — и ни в коем случае не считать, что все повествования говорят одно и то же. Евангелие от Иоанна отличается от Евангелия от Марка ключевым, хотя и незначительным на первый взгляд вопросом. Если мы хотим понять, что рассказывает Иоанн об Иисусе, не стоит пытаться увязать расхождения, иначе мы упустим смысл его слов.

Теперь обратимся к несоответствиям в евангельских повествованиях о жизни Иисуса, начинающихся его рождением. Я произвольно отделил различия, которые счел особенно важными, от различий, которые могут показаться сравнительно мелкими или просто курьезными. И опять-таки подчеркну, что я представляю здесь отнюдь не все имеющиеся примеры расхождений: для их анализа понадобился бы целый фолиант.

В Новом Завете о рождении Иисуса рассказывают только два отрывка: первые главы Евангелий от Матфея и Луки. Марк и Иоанн ни словом не упоминают о его рождении девственницей, о появлении на свет в Вифлееме и прочих рождественских подробностях: в этих двух евангелиях Иисус впервые предстает перед нами уже взрослым. О деталях его рождения не пишут ни Павел, ни другие новозаветные авторы. Следовательно, все, что люди знают — или думают, что знают, — о Рождестве, им известно исключительно из Евангелий от Матфея и Луки. История, которую мы вспоминаем каждый год в декабре, — это, по сути дела, объединение двух разных евангельских рассказов, комбинация деталей из одного и другого, создающая одно большое, связное повествование. На самом же деле эти рассказы далеко не везде согласуются друг с другом. Это не просто совершенно разные истории рождения Иисуса: некоторые расхождения в них невозможно согласовать (и кроме того, часть расхождений не выдерживает проверку на историческое правдоподобие, но это уже другой вопрос).

Проще всего выявить эти расхождения, подведя итог обоим рассказам. В Мф 1:18-2:23 рождественская история изложена так: по обручении Марии и Иосифа обнаружилось, что Мария беременна. Естественно, заподозрив худшее, Иосиф намеревается расстаться с ней, но ему объясняют во сне, что Мария зачала от Духа Святого[8]. Они поженились, родился Иисус. Волхвы с востока пришли за звездой в Иерусалим и спросили, где родился Царь Иудейский. Царь Ирод собрал первосвященников и книжников и узнал, что царь придет из Вифлеема. Так Ирод и говорит волхвам, которые направляются в Вифлеем — опять вслед за звездой, которая остановилась над домом, где жила семья Иисуса. Волхвы приносят ему дары, а затем, предостереженные во сне, не возвращаются к Ироду, чтобы обо всем доложить ему, как он приказал, а иным путем направляются в свою страну. Ирод, будучи царем, опасается соперничества со стороны новорожденного царя и повелевает войску убить всех младенцев мужского пола младше двух лет в самом Вифлееме и в его окрестностях. Но Иосифа во сне предупреждают об опасности. Вместе с Марией и Иисусом он бежит из города в Египет. Позднее, в Египте, Иосиф опять-таки во сне узнает, что Ирод умер и теперь они могут вернуться на родину. Но когда им становится известно, что правителем стал сын Ирода Архелай, они решают не возвращаться, а отправиться на север, в пределы Галилейские и город Назарет. Там и вырос Иисус.

Особенность повествования в Евангелии от Матфея, отличающая ее от рассказа в Евангелии от Луки, заключается в постоянном напоминании автором о сбывшемся пророчестве: «А все сие произошло, да сбудется реченное Господом чрез пророка» (Мф 1:22), «так написано чрез пророка» (Мф 2:6), «сбылось реченное через пророка» (2:17), «да сбудется реченное чрез пророков» (Мф 2:23). Иными словами, рождение Иисуса — осуществление пророчеств Писания. Вероятно, Лука не стал бы оспаривать это, однако о пророчествах он умалчивает. Но есть два момента, в которых он соглашается с Матфеем: мать Иисуса была девственна, а он сам родился в Вифлееме. При этом текст Луки, в котором фигурируют два упомянутых момента, разительно отличается от текста Матфея.

Более объемная версия Луки (Лк 1:4–2:40) начинается с пространного рассказа о том, как ангел объявляет, что «неплодная» женщина Елисавета родит Иоанна (Крестителя) — согласно Луке, приходящегося Иисусу двоюродным братом (Елисавета и Мария состоят в родстве: Лука — единственный из новозаветных авторов, упоминающий об этом). Лука пишет, что Мария — «Дева, обрученная мужу, именем Иосифу». Далее Ангел является к ней и сообщает, что она тоже зачнет от Святого Духа и родит Сына Божьего. Мария навещает Елисавету, которая беременна уже шестой месяц, и младенец в ее чреве «взыграл» от радости, поскольку к нему «пришла Матерь Господа». Мария разражается песнопением. Рождается Иоанн Креститель, и его отец, Захария, принимается пророчествовать. А затем мы переходим собственно к истории рождения Иисуса.

Указом римского императора Августа каждый житель империи должен быть внесен в списки для переписи; нам сообщают, что во времена первой переписи римским правителем Сирии был Квириний. С началом переписи всем полагалось вернуться на родину предков. Поскольку родина предков Иосифа находилась в Вифлееме (он происходил от родившегося там царя Давида), он отправился туда вместе с Марией, с которой был обручен. Во время пребывания в Вифлееме она родила Иисуса, спеленала и положила в ясли, «потому что не было им места в гостиннице». Ангел явился пастухам в поле и возвестил им, что в Вифлееме родился Мессия (Спаситель); они отправились поклониться младенцу. По прошествии восьми дней Иисус был обрезан. Затем его представили Богу в храме, родители принесли жертву, предписанную для такого случая законом Моисеевым. Праведный и благочестивый муж Симеон и престарелая набожная вдова Анна признали Иисуса Мессией. Когда же Иосиф и Мария «совершили все по закону Господню», отмечая рождение своего первенца, то вернулись в Назарет, где и вырос Иисус.

«Закон Господень», неоднократно упоминающийся в этом описании, — Лев 12, где сказано, что приношения в храм надлежит делать через тридцать три дня после рождения ребенка.

Прежде чем приступить к анализу различий этих двух описаний, следует заметить, что при изучении их обоих историки сталкиваются с серьезными трудностями. Например, что означает поведение звезды в Евангелии от Матфея, которая привела волхвов в Иерусалим, сначала остановившись над ним, потом в Вифлеем и наконец зависла над тем самым домом, где родился Иисус? Что это вообще за звезда? Звезда, которая движется настолько медленно, что волхвы могут следовать за ней пешком или на верблюдах, затем останавливается, снова начинает двигаться и опять замирает? Как именно звезда остановилась над домом? Я предлагаю своим студентам в ясную и звездную ночь выйти из дома, выбрать одну из самых ярких звезд на небе и попытаться определить, над каким из домов их квартала она находится. Очевидно, здесь описано чудесное событие, тем не менее очень трудно понять, что имел в виду автор. Скорее всего, не настоящую звезду, не новую звезду, не комету или другое астрономическое явление.

Если речь зашла об исторической достоверности, замечу также, что ни в одном из древних источников не содержится сведений об избиении младенцев по повелению царя Ирода — ни в Вифлееме, ни в каком-либо другом месте. Об этом событии не упоминает ни один библейский или другой автор. Неужели эта деталь, как и подробности рассказа о смерти Иисуса в Евангелии от Иоанна, введена в повествование Матфеем только для того, чтобы подчеркнуть какой-либо богословский момент?

При изучении Евангелия от Луки возникают еще более серьезные исторические трудности. Во-первых, мы располагаем сравнительно богатыми источниками сведений о правлении Августа, и ни в одном из них не говорится о переписи, проведенной на территории всей империи, для чего все ее жители должны были вернуться на родину предков. Можно ли вообще представить себе такое? Иосиф возвращается в Вифлеем потому, что там родился его предок Давид. Но Давид жил за тысячу лет до Иосифа. Неужели все до единого жители Римской империи должны были вернуться туда, где тысячу лет назад жили их предки? Если бы сейчас объявили подобную всемирную перепись и каждому из нас пришлось вернуться на родину предков тысячелетней давности, куда бы отправились вы? Можете представить себе, как нарушится привычное течение жизни от такого вселенского исхода? Можете вообразить, чтобы столь грандиозное предприятие не было упомянуто ни в одной газете? Ни в одном из древних источников не содержится никаких сведений о подобной переписи — кроме Евангелия от Луки. Тогда зачем же Лука пишет об этом? Ответ может показаться очевидным. Лука хочет, чтобы Иисус родился в Вифлееме, хотя и знает о его прибытии из Назарета. Как и Матфей, который, однако, заставляет Иисуса родиться в Вифлееме другим способом.

Различия между этими повествованиями поразительны. Буквально все, что фигурирует у Матфея, отсутствует у Луки, а все, что есть у Луки, ни словом не упомянуто Матфеем. Откровения, явленные Иосифу во сне и описанные у Матфея, отсутствуют у Луки; Лука пишет о явлении ангелов к Елисавете и Марии, но ничего подобного нет у Матфея. У Матфея — волхвы, избиение младенцев Иродом, бегство в Египет, Святое семейство, вернувшееся в Назарет в обход Иудеи: ничего этого у Луки нет. Лука пишет о рождении Иоанна Крестителя, переписи, объявленной кесарем, поездке в Вифлеем, яслях и гостиннице, пастухах, обрезании, представлении в храме и возвращении домой сразу после него, а Матфей обо всем этом умалчивает.

Можно предположить, что Матфей просто рассказывает одну часть истории, а Лука — другую, следовательно, мы имеем полное право каждый декабрь вводить в традиционный рождественский спектакль и волхвов, и пастухов, и путешествие из Назарета, и бегство в Египет. Беда в другом: при пристальном изучении повествований в них обнаруживаются не только мелкие различия, но и расхождения, объяснить которые трудно, если вообще возможно.

Если евангелия говорят правду и Иисус родился действительно в эпоху правления Ирода, значит, Лука ошибся, и Иисус никак не мог появиться на свет в тот период, когда Сирией правил Квириний. Из ряда других исторических источников, в том числе римского историка Тацита, иудейского историка Иосифа и нескольких древних надписей, нам известно, что Квириний стал правителем Сирии лишь в 6 году н. э., через десять лет после смерти Ирода.

При внимательном сопоставлении двух описаний обнаруживаются также внутренние расхождения. Чтобы подойти к этой проблеме вплотную, можно задаться вопросом: в каком городе жили Иосиф и Мария, согласно Матфею? Естественно, вы скажете: «В Назарете». Но об этом пишет только Лука, а Матфей не сообщает нам ничего подобного. Впервые он упоминает об Иосифе и Марии в связи с Вифлеемом, а не с Назаретом. Волхвы, следующие за звездой (вероятно, путешествие заняло некоторое время), приходят поклониться Иисусу к нему домой в Вифлеем. Очевидно, там живут Иосиф и Мария. Более того, учиняя расправу над младенцами, Ирод приказывает перебить всех детей мужского пола младше двух лет. Это должно указывать, что Иисус родился за некоторое время до появления волхвов. В противном случае распоряжения Ирода не имеют особого смысла: несомненно, даже римские солдаты способны отличить ребенка, уже научившегося ходить, от младенца, родившегося неделю назад. Значит, Иосиф и Мария продолжают жить в Вифлееме несколько месяцев, а то и целый год после рождения Иисуса. Но как же может быть прав Лука, который утверждает, что они прибыли из Назарета и вернулись туда всего через месяц с небольшим после рождения Иисуса? Более того, согласно Матфею, после бегства в Египет и возвращения оттуда после смерти Ирода семья поначалу собирается в Иудею, где находится Вифлеем.

Но это невозможно, так как правителем стал Архелай, и семья селится в Назарете. В рассказе Матфея эти люди на самом деле родом не из Назарета, а из Вифлеема.

Но еще более очевидным выглядит расхождение, связанное с событиями, последовавшими за рождением Иисуса. Если Матфей прав и семья действительно бежала в Египет, как может быть прав Лука, который утверждает, что она вернулась прямиком в Назарет?

Короче говоря, при попытке рассмотреть повествование о рождении Иисуса возникают невероятные затруднения. Исторически недостоверным деталям и расхождениям просто невозможно найти объяснение. Почему разница так велика? Некоторым читателям ответ может показаться очевидным. Сторонники историко-критического метода давно уже говорят, что одна из задач, которые преследовали авторы евангелий, — подчеркнуть два момента: что мать Иисуса была девственной и что он родился в Вифлееме. Но почему он должен был родиться именно в Вифлееме? Отгадка есть у Матфея: в ветхозаветной Книге пророка Михея содержится пророчество, согласно которому Спаситель явится из Вифлеема. Как же евангелисты поступали с фактом пришествия Иисуса из Назарета, который был широко известен? Им пришлось найти причину, по которой он вырос в Назарете, захолустном и никому не известном галилейском городке, будучи на самом деле рожденным в Вифлееме, на родине царя Давида, царственного предка Мессии. Чтобы заставить Иисуса родиться в Вифлееме, но вырасти в Назарете, Матфей и Лука независимо друг от друга находят решения, наверняка показавшиеся убедительными и правдоподобными каждому из них. Однако историки сумели выявить слабые места каждого повествования, и вдумчивый читатель, сопоставляющий эти истории (методом «горизонтального чтения»), наверняка заметит, что они расходятся по нескольким ключевым вопросам.

Родословия — отрывки Библии, которые нравятся мало кому из читателей. Когда мои студенты сетуют, что я задаю им читать родословия Иисуса у Матфея и Луки, я советую им пройти курс иудейской библеистики и прочитать родословие в Первой книге Паралипоменон. Оно занимает целых девять глав, в которых имена следуют за именами. По сравнению с ним родословия Иисуса у Матфея и Луки выглядят отрадно краткими. Но дело в том, что они различаются между собой.

И опять-таки, Евангелия от Матфея и Луки — только два из четырех, в которых перечисляются предки Иисуса. В обоих приводится родословие по линии Иосифа и его иудейских предков. Это само по себе озадачивает. Как мы уже видели, и Матфей, и Лука делают акцент на девственности матери Иисуса: она зачала не от Иосифа, а от Святого Духа. Иосиф не отец Иисуса. Но отсюда вытекает очевидная проблема. Если Иисус не состоит с Иосифом в кровном родстве, зачем Матфею и Луке понадобилось приводить его родословие по линии Иосифа? На этот вопрос не дает ответа ни тот, ни другой: в обоих евангелиях фигурирует родословие, которое никак не может быть родословием Иисуса, так как он кровно связан только с Марией, родословие которой не приводит ни один из авторов.

Помимо этой общей проблемы имеется ряд явных различий между родословиями в Мф 1 и Лк 3. Некоторые из них сами по себе не принципиальные расхождения — просто различия в деталях. Например, Матфей открывает родословием свое евангелие, а Лука приводит его после описания крещения Иисуса, в третьей главе (странный выбор места для родословия, ведь оно имеет прямое отношение к рождению, а не к крещению в тридцатилетием возрасте. Но если Лука поместил его именно в третьей главе, возможно, у него были на то причины). Родословие Матфея восходит по линии Иосифа к царю Давиду, предку Мессии, и далее, к Аврааму, отцу иудеев. Лука заходит еще дальше и прослеживает родословие Иисуса до Адама, отца рода человеческого.

Моя тетушка, специалист по генеалогии, гордится тем, что ей удалось проследить родословную своей семьи до одного из пассажиров «Мэйфлауэра»[9]. А здесь мы видим родословие, восходящее к Адаму — тому самому, первому человеку, сотворенному вместе с Евой. Поразительное родословие.

Невольно возникает вопрос, почему два автора выбрали разные конечные точки родословий. Обычно считается, что Матфей, стремящийся в своем Евангелии подчеркнуть принадлежность Иисуса к иудеям, делал акцент на его родстве с величайшим из иудейских царей, Давидом, и отцом иудеев, Авраамом. С другой стороны, Лука доказывал, что Иисус — Спаситель всех людей, и иудеев, и неиудеев, о чем свидетельствует второй труд Луки, Деяния, где язычники приведены в церковь. Поэтому Лука старается подчеркнуть родство Иисуса со всеми нами через Адама.

Еще одно различие между двумя родословиями заключается в том, что родословие Матфея начинается с самого начала, с Авраама, и поколение за поколением доходит до Иосифа, а родословие Луки имеет противоположное направление — начинается с Иосифа и восходит к Адаму.

Но все перечисленное выше — просто различия двух повествований. Основную трудность представляет то, что эти два родословия различны по сути. Проще всего выявить это различие с помощью простого вопроса: кто отец Иосифа, дед по отцовской линии и прадед в каждом родословии? У Матфея Иосифу предшествует Иаков, тому — Матфан, Матфану — Елеазар, Елеазару — Елиуд, и так далее. У Луки родословие восходит от Иосифа к Илие, к Матфату, Левию и Мелхию. Родословия приобретают сходство только после царя Давида (хотя в дальнейшем с ними возникают новые проблемы, и мы это вскоре увидим), но на отрезке от Давида до Иосифа они не согласуются друг с другом.

Как разрешить это затруднение? Типичное объяснение выглядит так: следует считать, что у Матфея приведено родословие Иосифа, так как Матфей чаще упоминает о нем в повествовании о рождении Иисуса, а у Луки — родословие Марии, так как ей уделяется особое внимание в его повествовании о рождении Иисуса. Это заманчивое решение имеет, однако, роковой изъян. Лука недвусмысленно указывает, что перед нами род Иосифа, а не Марии (Лк 3:23, также Мф 1:16)[10].

И это еще не все проблемы. В некоторых отношениях родословие у Марка более примечательно потому, что он подчеркивает нумерологическое значение перечня предшественников Иисуса. Авраама отделяет от Давида, величайшего из царей Израиля, четырнадцать поколений (родов); Давида от сокрушения Иудеи вавилонянами, самого страшного бедствия Израиля, — четырнадцать поколений, а переселение в Вавилон от рождения Иисуса — еще четырнадцать поколений (Мф 1:17). Три раза по четырнадцать, словно так задумал сам Бог. По мнению Матфея, так и было. После смены четырнадцати поколений следовало значительное и масштабное событие. Это должно было означать, что Иисус, представитель четырнадцатого поколения, тоже имеет колоссальное значение для Бога.

Но дело в том, что стройной схемы «трижды по четырнадцать» не получается. Если внимательно прочитать и подсчитать все имена, окажется, что в третью группу входит не четырнадцать, а тринадцать поколений. Более того, очень легко сравнить родословие из Евангелия от Матфея с его источником, Еврейской Библией, откуда и были взяты имена родословия. При этом выясняется, что Матфей пропустил несколько имен в группе поколений от Давида до переселения в Вавилон. В Мф 1:8 он пишет, что Иорам родил Озию. Но из 1 Пар 3:10–12 нам известно, что Иорам не отец Озии, а его прапрадед[11]. Иными словами, Матфей исключил из родословия три поколения. Зачем? Ответ очевиден. Если бы он включил в него все поколения, то не смог бы утверждать, что через каждые четырнадцать происходит какое-либо значительное событие.

Но почему ему было так важно сохранить число четырнадцать? Почему не семнадцать и не одиннадцать? За долгие годы ученые выдвинули несколько гипотез. Одни говорили, что совершенное число Библии — семь. Тогда что же такое четырнадцать? Два раза по семи. Значит, родословие «вдвойне совершенно». Согласно другой, пожалуй, более убедительной теории, родословие было призвано подчеркнуть статус Иисуса как Мессии. Мессия должен быть «сыном Давидовым», потомком самого прославленного из царей Израиля. Важно знать, что в древних языках буквы алфавита также служили цифрами: первая буква древнееврейского алфавита, буква «алеф», означала единицу, вторая, «бет», — двойку, третья, «гимел», — тройку, и так далее. Кроме того, в древнееврейском на письме гласные опускали, поэтому имя «Давид» выглядело как «ДВД». Буквой Д («далет») обозначалась четверка, буквой В («вав») — шестерка. Если сложить цифры, соответствующие буквам имени Давида, получится четырнадцать. Возможно, именно поэтому Матфей хотел, чтобы родословие сына Давидова, Мессии, Иисуса составили три группы по четырнадцать поколений в каждой.

К сожалению, для этой цели ему понадобилось исключить несколько имен. Можно также отметить, что если Матфей не ошибся при составлении схемы «три раза по четырнадцать», тогда в родословии между Авраамом и Иисусом должно значиться 42 имени. А в родословии у Луки 57 имен. Это разные родословия.

Какова же причина подобных расхождений? Каждый автор при составлении родословий преследовал свою цель или, скорее, несколько целей: показать связь Иисуса с отцом иудеев Авраамом (она особенно заметна у Матфея), с великим царем иудейским Давидом (Матфей) и с родом человеческим в целом (Лука). Вероятно, эти авторы унаследовали, а может, и составили различные родословия. Ни один из них, само собой, не подозревал, что его повествование войдет в Новый Завет и что приверженцы историко-критического метода, живущие две тысячи лет спустя, будут придирчиво изучать и сравнивать его с другими текстами. И конечно, авторы не советовались друг с другом, чтобы выверить факты. Каждый писал в меру своих возможностей, и в результате их повествования получились разными.

Теперь, когда мы рассмотрели некоторые примечательные расхождения в евангелиях, я коснусь других, но уже не столь подробно. При желании большинство этих расхождений можно изучить самостоятельно. И найти множество других несоответствий, просто читая евангелия «горизонтальным методом», один рассказ за другим.

Можно подойти к этим расхождениям, задавшись несколькими простыми вопросами. Я ограничусь здесь пятью.

Смотря какое евангелие мы читаем. О крещении рассказано не только в Евангелии от Иоанна: в остальных трех мы видим очень схожие описания. Этого следовало ожидать: ученые давно установили, что Матфей и Лука заимствовали ряд сюжетов из Евангелия от Марка, одного из своих ключевых источников — вот почему в них так часты почти дословные совпадения. Но есть и различия, поскольку Матфей и Лука в некоторых фрагментах изменили текст источника. Так или иначе, во всех трех описаниях крещения Иисуса после его выхода из воды отверзаются небеса, сходит Дух, словно голубь, и с небес раздается глас. И что же он глаголет? У Матфея — «Сей есть Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение». По-видимому, глас обращается к людям вокруг Иисуса, а может, к Иоанну Крестителю, и оповещает всех о том, кто такой Иисус. Но у Марка глас говорит: «Ты Сын Мой Возлюбленный, в Котором Мое благоволение». В данном случае глас явно обращается непосредственно к Иисусу, сообщая ему, кто он такой, или подтверждая его догадки. У Луки мы видим другой текст (и здесь возникают новые сложности, так как в разных манускриптах Евангелия от Луки глас произносит разные слова. Здесь я приведу оригинальный текст стиха, найденный в некоторых наиболее старых манускриптах Библии, но отсутствующий в большинстве современных переводов)[12]. Глас говорит: «Ты Сын Мой, Я ныне родил Тебя» (Лк 3:22), цитируя слова Псалма 2:7.

В каждом повествовании свой глас. Меняются слова, их смысл и функции: у Матфея они отождествляют Иисуса с Иоанном Крестителем и народом; у Марка — подтверждают представления Иисуса о том, кто он такой; у Луки — объясняют, что крещение сделало его (или утвердило в статусе?) возлюбленным сыном Бога. Остается выяснить, что же говорил глас на самом деле. Этот вопрос настолько озадачил ранних христиан, что в более позднем неканоническом евангелии, названном евионитским (эбионитским), он был разрешен с помощью указания, что глас раздался с небес трижды. В первый раз он произнес обращенные к Иисусу слова так, как они записаны в Евангелии от Марка, затем произнес текст из Евангелия от Матфея, адресованный Иоанну Крестителю и народу, и наконец, в третий раз — слова из Евангелия от Луки. И если не переписывать все три евангелия, факт остается фактом: глас в них во всех говорит разные вещи.

В Евангелиях от Матфея, Марка и Луки — так называемых синоптических — Иисус после крещения уходит в пустыню, где его «искушает диавол»[13]. Марк в особенности четко дает понять, что уход состоялся сразу же, и пишет, что Иисус «немедленно» был уведен Духом в пустыню. А Иоанн? У Иоанна нет рассказа о том, как дьявол в пустыне искушает Иисуса. Через день после того, как Иоанн Креститель увидел Духа, сходящего на Иисуса в облике голубя (Ин 1:29–34), он снова встречает Иисуса и провозглашает его Агнцем Божьим (Иоанн точно указывает, что это произошло «на другой день»). Затем Иисус начинает собирать учеников (Ин 1:35–52) и приступает к общественному служению, сотворяя чудо и превращая воду в вино (Ин 2:1-11). Так где же был Иисус на следующий день? Смотря какое евангелие вы читаете.

В подтверждение своих слов о том, что незначительные и необъяснимые расхождения можно найти в евангелиях повсюду, приведу всего один пример из исцеляющего служения Иисуса. У Марка, то есть в самом раннем из канонических евангелий, начальник синагоги по имени Иаир приходит к Иисусу и умоляет его пойти к нему в дом, потому что его дочь при смерти: «Приди и возложи на нее руки, чтобы она выздоровела». Но не успевают они отправиться в путь, как Иисусу преграждает путь женщина, страдающая кровотечением, и он исцеляет ее. После этого приходят слуги из дома Иаира и сообщают, что уже слишком поздно — его дочь умерла. Иисус велит им не бояться, входит в дом и воскрешает умершую девушку (Мк 5:21–43). Матфей рассказывает ту же историю (9:18–26), но с одной существенной разницей. У Марка Иаир обратился к Иисусу, когда его дочь уже была мертва. Он просит Иисуса не исцелить, а воскресить ее из мертвых. И Иисус исполняет эту просьбу. Различие может показаться незначительным, но его можно расценивать как исполненное глубокого смысла, ведь речь идет о жизни и смерти.

Некоторые изречения Иисуса, на первый взгляд сформулированные схожим образом, тем не менее различаются. Один из моих любимых примеров — феномен двух высказываний в Мф 12:30 и Мк 9:40. У Матфея Иисус провозглашает: «Кто не со Мною, тот против Меня». У Марка — «кто не против нас, тот за нас». Он сказал обе фразы? Имел в виду и то, и другое? Но как такое может быть? Или, возможно, кто-то из авторов евангелий что-то перепутал?

Автор самого раннего из евангелий, Марк, не дает конкретных указаний о продолжительности общественного служения Иисуса, но некоторые замечания позволяют предположить, какой она была. В начале служения Иисуса, в главе 2, его ученики идут засеянными полями и срывают колосья — к ужасу фарисеев, считающих, что это нарушение субботних запретов. Скорее всего, дело происходило осенью, ближе ко времени сбора урожая. После этого события развиваются очень быстро: одно из любимых слов Марка — euthus, «немедленно»: Иисус «немедленно» делает то или другое. В главе 11, после множества событий, произошедших «немедленно», мы подходим к последней неделе жизни Иисуса и празднованию Пасхи в Иерусалиме. Пасху отмечают весной, поэтому складывается отчетливое ощущение, что служение продолжалось несколько месяцев — от времени сбора урожая до весны.

Несколько месяцев? Разве не общеизвестно, что служение Иисуса длилось три года? Сведения о трехлетнем служении почерпнуты не из синоптических евангелий — трудов Марка, Матфея и Луки, — а из последнего, Евангелия от Иоанна. В трех отдельных случаях Иоанн упоминает разные празднования Пасхи, и поскольку они происходят раз в году, можно предположить, что служение продолжалось как минимум дольше двух лет, примерно три. Но какой из сроков точнее? Я сказал бы, что это не расхождение в строгом смысле слова, тем не менее трудно понять, почему Марк постоянно повторял слово «немедленно», если на самом деле имел в виду нечто другое.

Если поставить перед собой цель найти все расхождения в описаниях служения Иисуса, их обнаружится еще много. Но вместо того, чтобы продолжать двигаться по тому же пути, я хотел бы перейти к разговору о расхождениях, которые присутствуют в описании Страстей Христовых — повествовании о смерти и воскресении Христа. Среди этих расхождений встречаются некоторые чрезвычайно значительные.

Мы уже упоминали о нескольких несоответствиях между Евангелиями от Марка и Иоанна, касающихся Страстей: о дате изгнания торгующих из храма (Мк 11, Ин 2) и о дне и времени смерти Иисуса (Мк 14–15, Ин 18–19). Это не единственные расхождения в евангельских рассказах о смерти и воскресении Иисуса. Здесь мы довольно подробно обсудим три важных различия, а затем вкратце пройдемся по нескольким другим.

Для начала сравним‘Евангелие от Марка, самое раннее из канонических, и Евангелие от Иоанна, самое позднее из них. В обоих Иисус предстает перед римским правителем Понтием Пилатом, который приговаривает Иисуса к смерти за то, что он называл себя Царем Иудейским. Но в описании самого суда обнаруживаются весьма примечательные расхождения между евангелиями.

Описание Марка отличается краткостью и прямолинейностью. Рано утром представители иудейских властей приводят Иисуса к Пилату, который спрашивает, действительно ли Иисус Царь Иудейский. В греческом тексте Иисус отвечает всего двумя словами — su legeis, «ты говоришь». Иудейские первосвященники обвиняют его во множестве провинностей, и Пилат удивляется, что Иисус не пытается оправдаться. Затем нам говорят, что у Пилата был обычай во время Пасхи отпускать одного узника, о котором просил иудейский народ, и что он спросил собравшихся людей, хотят ли они, чтобы он отпустил «Царя Иудейского». Но тут вмешиваются первосвященники и подстрекают толпу просить Пилата отпустить не Иисуса, а разбойника Варавву. Пилат спрашивает людей, как ему поступить с Иисусом. Ему отвечают: «Распни Его!» «Желая сделать угодное народу», Пилат выполняет его просьбу: отпускает Варавву и предает Иисуса сначала бичеванию, а затем распятию.

Если бы Евангелие от Марка было единственным имеющимся у нас источником, повествующим об этом событии, у нас создалось бы впечатление, что суд свершился очень быстро, что Иисус не проронил ни слова, за исключением тех двух, и что Пилат, иудейские обвинители Иисуса, народ и сам Иисус находились в одном месте во время обмена репликами.

Но у Иоанна (Ин 18:28–19:14) описание этих же событий выглядит совершенно иначе. Первосвященники отводят Иисуса к Пилату рано утром, но не входят в преторию, чтобы «не оскверниться и чтобы можно было есть пасху» тем же вечером (Ин 18:28; но вспомните, что в Евангелии от Марка они уже съели пасхальный ужин предыдущим вечером). Нам не говорят, почему они осквернятся, войдя в преторию. Потому, что это обиталище язычников? Здание, построенное на месте кладбища? По другой причине? Но в результате суд проходит примечательным образом. Иисус внутри вместе с Пилатом, иудейские первосвященники, обвиняющие его, — снаружи, где и толпа, а Пилат бегает туда-сюда, от обвинителей к обвиняемому и обратно, и разговаривает то с одним, то с другими. В ходе этого процесса Пилат шесть раз покидает преторию и снова возвращается в нее, он ведет беседы и с Иисусом, и с обвинителями — вразумляет их, просит, убеждает прислушаться к голосу здравого смысла.

В этих описаниях можно найти множество других различий, если читать горизонтальным методом. Здесь я упоминаю только три и указываю на их потенциальное значение. Во-первых, Иисус в Евангелии от Иоанна гораздо разговорчивее, чем у Марка. По сути дела, он поддерживает беседу с Пилатом, говоря, что его, Иисуса, царство «не от мира сего» (Ин 18:36) и что он пришел в мир, чтобы свидетельствовать об истине (Ин 18:37), затем объявляет, что Пилат не имел бы над ним никакой власти, если бы она не была дарована Богом (Ин 19:11). Эти продолжительные диалоги полностью согласуются с другими отрывками из Евангелия от Иоанна, где Иисус произносит длинные и пространные речи, заметно отличающиеся ст кратких высказываний и немногословных реплик, часто попадающихся в синоптических евангелиях.

Во-вторых, вместо того, чтобы отдать приказ об избиении Иисуса после окончания суда и оглашения приговора, — в самое, пожалуй, подходящее время для его исполнения — у Иоанна Пилат велит бить Иисуса в разгар судебного разбирательства (Ин 19:1). Этой детали из повествования Иоанна давали различные объяснения, возможно, все дело в том, что происходит дальше: Пилат выводит Иисуса из претории, чтобы предъявить его, избитого, окровавленного, в терновом венце и в багрянице, иудейскому народу и сказать ему: «Се, Человек!» Для автора Евангелия от Иоанна Иисус не просто человек, но Пилат и толпа иудеев не признают это. Пилат и его воины в насмешку надевают на Иисуса терновый венец и багряницу, провозглашая: «Радуйся, Царь Иудейский!» Они даже не подозревают, насколько верны их слова. Для Иоанна Иисус действительно Царь, несмотря на внешний вид.

И наконец, важно то, что в Евангелии от Иоанна Пилат трижды недвусмысленно заявляет, что Иисус невиновен, не заслуживает казни и должен быть отпущен (Ин 18:38, 19:6 и, судя по смыслу, 19:12). У Марка Пилат ни разу не провозглашает невиновность Иисуса. Зачем сделан этот яркий акцент у Иоанна? Ученые давно заметили, что автор Евангелия от Иоанна настроен наиболее враждебно по отношению к иудеям (см. Ин 8:42–44, где Иисус утверждает, что иудеи не потомки Божьи, а дети диавола). Зная об этом, стоит задуматься: зачем в описании суда трижды упоминается, что римский правитель признает Иисуса невиновным? Задайтесь вопросом: если не римляне виноваты в смерти Иисуса, тогда кто же? Иудеи. Так и считает Иоанн. В Ин 19:16 нам объясняют, что Пилат предал Иисуса на казнь иудейским первосвященникам, чтобы они распяли его.

Во всех четырех канонических евангелиях говорится, что Иисуса выдал властям, взявшим его под стражу, Иуда Искариот. В объяснении причин этого поступка Иуды четыре повествования расходятся. У Марка причины не названы, хотя нам сообщают, что за предательство Иуде пообещали деньги, так что он вполне мог быть движим алчностью (Мк 14:10–11). Матфей (Мф 26:14) недвусмысленно заявляет, что Иуда совершил предательство ради денег. Но Лука утверждает, что причиной поступка Иуды был «вошедший» в него сатана (Лк 22:3). Иными словами, его попутал или заставил бес. У Иоанна Иуда сам назван «диаволом» (Ин 6:70–71); предположительно он предал учителя потому, что был порочен до мозга костей.

Еще интереснее вопрос о том, что случилось с Иудой после совершения предательства. Марк и Иоанн не вдаются в подробности: Иуда просто исчезает со сцены. Как и в Евангелии от Луки, но Лука пишет второй том своего труда, книгу Деяний[14]. В Деяниях говорится о том, что происходит с Иудой после предательства, подобный рассказ есть и в Евангелии от Матфея, но, как ни странно, эти два фрагмента не согласуются друг с другом по ряду моментов.

Распространенное убеждение, что Иуда «пошел и повесился», исходит из Евангелия от Матфея (Мф 27:3-10). Увидев, что его предательство повлекло за собой казнь Иисуса, Иуда раскаивается и пытается вернуть уплаченные ему тридцать сребренников иудейским первосвященникам, говоря: «Согрешил я, предав Кровь невинную». Так как деньги у него не берут, он бросает их в храме, уходит и вешается. Тогда первосвященники собирают деньги, но решают не возвращать их в сокровищницу храма, поскольку это «цена крови» — деньги, запятнанные кровью невинного. Деньгам находят другое применение: на них покупают «землю горшечника», предположительно место, где горшечники брали глину, и предназначают ее для погребения странников, умерших в Иерусалиме. Нам объясняют: поскольку это место куплено на запятнанные кровью деньги Иуды, «называется земля та „землею крови“ до сего дня».

В повествовании Луки, входящем в Деяния, есть некоторое сходство с предыдущим: смерть Иуды связана с покупкой поля, названного «землей крови». Но другие подробности явно не согласуются с историей, рассказанной Матфеем, и даже напрямую противоречат ей. В Деян 1:18–19 нам объясняют, что сам Иуда, а не иудейские первосвященники, купил «землю неправедною мздою» на деньги, полученные за предательство. О повешении не упоминается: вместо этого мы узнаем, что он «низринулся», и тогда «расселось чрево его, и выпали все внутренности его». У Луки поле получает свое название, «земля крови», потому, что на нем пролилась кровь Иуды.

С давних пор читатели пытались увязать эти два рассказа о смерти Иуды. Как он мог и повеситься, и «низринуться», чтобы у него лопнул живот и на землю вывалились кишки? Изобретательным толкователям, стремящимся объединить два повествования в одно достоверное, представляется прекрасная возможность проявить фантазию. Возможно, Иуда пытался повеситься, но веревка оборвалась, и он рухнул на землю вниз головой и распорол живот. Или он вешался, но неудачно, и тогда забрался на высокую скалу, а затем спрыгнул с нее на землю. Или же… словом, объяснение может быть каким угодно.

Суть в том, что в двух источниках совершенно по-разному говорится о том, как умер Иуда. Как бы загадочно ни звучали слова «низринулся, и расселось чрево его», в любом случае это не означает «повесился». Кроме того, противоречие наблюдается еще по двум пунктам: кто купил землю (первосвященники, как у Матфея, или Иуда, как в Деяниях) и почему ее назвали «землею крови» (потому что она куплена на деньги, запятнанные кровью, как пишет Матфей, или потому, что на нее пролилась кровь Иуды, как говорится в Деяниях)?

Ни в одном другом сюжете различия между каноническими евангелиями не прослеживаются отчетливее, чем в повествованиях о воскресении. Студентам-первокурсникам я часто предлагаю выполнить простое упражнение: составить список всего, что сказано в каждом из четырех канонических евангелий о событиях, произошедших между погребением Иисуса и завершением евангелия. Более удобный способ познакомить их с методом «горизонтального чтения» трудно представить. Эти четыре описания буквально кишат различиями, в том числе расхождениями, которые вообще невозможно согласовать. Студенты высоко оценивают это упражнение, так как я не просто уверяю их, что тексты различаются: студенты сами находят эти различия и пытаются осмыслить их.

Здесь самое время подчеркнуть момент, о котором много говорилось в моей книге «Искаженные слова Иисуса»: мы не располагаем оригиналами ни одного из евангелий — у нас есть только копии, появившиеся гораздо позднее, во многих случаях — спустя столетия. Все эти копии отличаются друг от друга, зачастую именно рассказом о воскресении Иисуса. На основании этих поздних манускриптов ученым приходится определять, что говорилось в оригиналах. В некоторых случаях принимать решения довольно просто, в других подобные попытки сопровождаются бурными спорами.

Одна подробность повествования о воскресении почти не вызывает споров: последние двенадцать стихов Евангелия от Марка представляют собой не оригинальный текст, а добавленный переписчиком последующих эпох. Марк закончил свое евангелие нынешним стихом 16:8, в котором женщины убегают от гроба и никому не говорят о том, что видели. В дискуссиях я придерживаюсь выдвинутого учеными предположения, согласно которому стихи 16:9-20 — более позднее дополнение этого евангелия[15].

Помимо этой детали, что мы можем сказать о воскресении в четырех канонических евангелиях? Во всех четырех говорится, что на третий день после распятия и погребения Иисуса Мария Магдалина пришла к гробу и обнаружила, что он пуст. Но при этом евангелия расходятся почти в каждой детали описания.

Кто пришел к гробу? Одна Мария (Ин 20:1)? Мария и другая Мария (Мф 28:1)? Мария Магдалина, Мария Иаковлева и Саломия (Мк 16:1)? Или женщины, которые сопровождали Иисуса в пути из Галилеи в Иерусалим — возможно, Мария Магдалина, Иоанна, Мария, мать Иакова, и «другие с ними» (Лк 24:1; см. 23:55)? Был ли камень уже отвален от двери гроба (как в Мк 16:4), или его отвалил от двери гроба ангел на виду у женщин (Мф 28:2)? Кого или что они увидели там? Ангела (Мф 28:5)? Юношу (Мк 16:5)? Двух мужей (Лк 24:4)? Или ничего и никого (Ин)? Что им было велено? Передать ученикам, чтобы шли в Галилею, где Иисус «предваряет» их (Мк 16:7)? Или вспомнить, как Иисус говорил им, «когда был еще в Галилее», что ему надлежит умереть и вновь воскреснуть (Лк 24:7)? Как поступили потом женщины — рассказали ученикам об увиденном и услышанном (Мф 28:8) или никому не сказали (Мк 16:8)? И если рассказали, то кому? Одиннадцати ученикам (Мф 28:8)? Одиннадцати и всем прочим (Лк 24:8)? Симону Петру и другому неназванному ученику (Ин 20:2)? Что сделали в ответ ученики? Никак не отреагировали, потому что Иисус сразу явился им (Мф 20:9)? Не поверили женщинам, потому что «показались им слова их пустыми» (Лк 24:11)? Или поспешили к гробу, чтобы увидеть все своими глазами (Ин 20:3)?

Вопросы множатся. Воспользуйтесь методом горизонтального чтения, чтобы самостоятельно сравнить события, происходящие далее: выяснить, когда и кому являлся Иисус, если вообще являлся, что говорил этим людям, как они реагировали. И буквально в каждом случае какое-нибудь из евангелий будет расходиться с остальными.

Особенно необъяснимым представляется следующий момент. В повествовании Марка женщинам велено сказать ученикам, чтобы они шли к Иисусу в Галилею, но из страха женщины никому не говорят ни слова. В версии Матфея ученикам следовало передать, чтобы шли в Галилею, где встретят Иисуса, и они немедленно подчинились. Тогда к ним является Иисус с последними наставлениями. А у Луки учеников никто не зовет в Галилею: им говорят, что Иисус предсказал свое воскресение, когда сам еще находился в Галилее (в период своего общественного служения). Они не покидают Иерусалим, который находится на юге Израиля, между тем как Галилея — на севере. В день воскресения Иисус является двум ученикам на дороге в Еммаус (Лк 24:13–35); позднее в тот же день эти ученики рассказывают остальным о своем видении, и Иисус является уже всем (Лк 24:36–49), выводит их из Иерусалима в пригород Вифанию, дает наставления, благословляет и возносится на небо. В следующем труде Луки, Деяниях, нам сообщают, что Иисус недвусмысленно приказал ученикам не отлучаться из Иерусалима (Деян 1:4), а дождаться, пока не сойдет на них Святой Дух в день Пятидесятницы, через пятьдесят дней после Пасхи. После этих наставлений Иисус возносится на небо. Ученики задерживаются в Иерусалиме до пришествия Святого Духа (Деян 2). Вот и расхождение: если прав Матфей и ученики сразу отправились в Галилею, когда увидели вознесение Иисуса, как может быть прав Лука, утверждающий, что ученики все это время пробыли в Иерусалиме, увидели там вознесение Иисуса и задержались там же до дня Пятидесятницы?

Выше были перечислены лишь некоторые из ключевых различий в повествованиях о последней неделе жизни Иисуса, его смерти и воскресении. Эти различия ни в коем случае не единственные, но вместо того, чтобы просто перечислять их все, я упомяну далее несколько наиболее примечательных, чтобы вы смогли найти их, если вам понадобится подробный анализ. В этом беглом перечислении мне помогут пять простых вопросов.

1. На скольких животных верхом ехал Иисус во время Входа Господня в Иерусалим? Ответ кажется очевидным: на одном, осле или ослице. То же самое сказано в трех евангелиях, в том числе в Мк 11:7. Но у Матфея этот триумфальный вход назван сбывшимся речением пророка — как мы уже видели, Матфей придает большое значение исполнениям пророчеств Писания, и в 21:5 цитирует Зах 9:9:

Се, Царь твой грядет к тебе кроткий, сидя на осле и на осленке, сыне осла.

Специалистам по иудейской Библии знакомы подобные поэтические пророчества, где третья строчка текста — иначе сформулированная вторая. Это так называемый «синонимический параллелизм», при котором две стихотворные строчки выражают одно и то же, но разными словами. Но Матфей, очевидно, не понял поэтической условности этого отрывка, что привело к неожиданным результатам. У Матфея ученики приводят Иисусу двух животных, ослицу и осла, кладут на них свои одежды, и Иисус въезжает в город, восседая на обоих (Мф 21:7). Это выглядит странно, зато Матфей заставляет Иисуса буквально исполнить пророчество Писания.

2. Что сказал Иисус первосвященнику во время допроса на суде? Мне кажется, что исторически достоверные сведения об этом моменте получить было бы невозможно. При этих событиях присутствовал сам Иисус и иудейские первосвященники, но не последователи Иисуса, записывающие его слова для будущих поколений. Тем не менее Марк дает четкий ответ. Первосвященник спрашивает Иисуса, не он ли «Христос, Сын Благословенного» (Мк 14:61), и Иисус прямо отвечает: «Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мк 14:62). Иными словами, в ближайшем будущем Бог отправит верховного судию на землю, для исполнения предсказаний Ветхого Завета (Дан 7:13–14). В сущности, все это ожидалось так скоро, что увидеть эти события было суждено самому первосвященнику.

А если ничего не произойдет? Если первосвященник умрет до появления Сына Человеческого? Обесценит ли это заявление Иисуса? Возможно. Наверное, поэтому Лука, который писал Евангелие через 15–20 лет после Марка — предположительно уже после смерти первосвященника, — изменил ответ Иисуса. Теперь он не говорит, что первосвященник своими глазами узрит Сына Человеческого как судию: «Отныне Сын Человеческий воссядет одесную силы Божией» (Лк 22:69).

3. Почему Матфей ссылается не на того пророка? Когда Матфей пишет, что Иуда предал Иисуса за тридцать сребренников, то отмечает (как и следовало ожидать от него), что таким образом осуществилось Писание: «Так сбылось реченное чрез пророка Иеремию, который говорит: „и взяли тридцать сребренников… и дали их за землю горшечника“» (Мф 27:9-10). Но у Иеремии подобного пророчества нет. Оно представляет собой вольно процитированный отрывок Зах 11:3.

4. Когда разорвалась завеса в храме? Эта завеса в храме отделяла «святая святых» от остальных храмовых помещений. Считалось, что именно за завесой пребывает Бог на земле (и, очевидно, продолжает править на небесах). Никому не дозволялось входить за завесу — только раз в году, в День Искупления (Иом-Кипур), первосвященник мог войти за нее, чтобы принести жертву — сначала во искупление своих грехов, затем за грехи народа. Согласно Евангелию от Марка, после того, как Иисус испустил дух, завеса в храме «разодралась надвое» (Мк 15:38). Это событие давно признано символическим, так как нет никаких исторических свидетельств тому, что завеса когда-нибудь рвалась — вплоть до того момента, как спустя сорок лет, во время войны с римлянами, сам храм сгорел дотла. Для Марка смерть Иисуса означает, что жертвоприношения в храме больше не нужны. Смерть Сына Божьего сделала Бога доступным всем людям, он уже не отделен от них плотной завесой. Благодаря гибели Иисуса народ стал един с Богом: это искупление грехов.

В Евангелии от Луки также указано, что «завеса в храме раздралась по средине». Но как ни странно, она порвалась не после смерти Иисуса, а, как недвусмысленно гласит текст, пока Иисус был еще жив и висел на кресте (Лк 23:45–46). О значении этого расхождения я расскажу в следующей главе, поскольку оно непосредственно связано с представлениями Луки о смерти Иисуса.

5. Что сказал сотник, когда умер Иисус? Опять-таки ответ может показаться очевидным, особенно тем, кто помнит фильм по библейскому сюжету «Величайшая из когда-либо рассказанных историй» (The Greatest Story Ever Told) и бессмертные слова сотника, которого сыграл Джон Уэйн: «Истинно Человек Сей был Сын Божий». Те же слова произносит сотник в Евангелии от Марка (Мк 15:39). Однако следует отметить, что у Луки они меняются. В его повествовании сотник говорит: «Истинно Человек Этот был праведник» (Лк 23:47). Во все времена находились толкователи, доказывающие, что это одно и то же: разумеется, если он Сын Божий, значит, и праведник. Но это разные слова, и в них вложен различный смысл. Если суд признает преступника «невиновным», это не все равно, как если бы его провозгласили Сыном Божьим. Может быть, сотник сказал и то, и другое? Ставя перед собой цель увязать евангелия, с этим предположением можно согласиться и таким образом создать третью версию происходящего, отличающуюся от описаний в Евангелиях Марка и Луки. Но лучше задуматься, зачем Луке понадобилось изменять эти слова. Ему было важно подчеркнуть, что Иисус совершенно невиновен, несмотря на все предъявленные ему обвинения. К примеру, у Иоанна, как и у Луки, Пилат трижды пытается отпустить Иисуса, провозглашая его невиновным (не так, как в тексте Марка). В конечном итоге, то же самое делает сотник. Все римляне убеждены в невиновности Иисуса. На кого же тогда следует возложить ответственность за его смерть? Не на римлян, а на иудейские власти и сам иудейский народ.

До сих пор в этой главе я рассматривал только четыре канонических евангелия, подчеркивая необходимость читать их горизонтальным методом, если мы хотим обнаружить в них нечто новое, что невозможно увидеть, если читать их «вертикально», одно за другим. Я не утверждаю, что горизонтальный метод — самый лучший или единственно возможный способ изучения этих книг. Очевидно, что евангелия предназначались для такого же чтения, как любые другие книги, — последовательного, от начала до конца; сторонники историко-критического подхода к Библии давно признали его ценность и разработали ряд примечательных методов, способных помочь читателям, которые предпочитают изучать книги таким образом[16].

Вместе с тем я не хочу сказать, что евангелия — единственные книги Нового Завета, содержащие расхождения. Как мы уже видели, текст Деяний святых Апостолов не соответствует тексту евангелий в тех отрывках, где говорится о смерти Иуды (расходится с Евангелием от Матфея), или, к примеру, в тех фрагментах, где ученики отправились или не отправились на север в Галилею вскоре после смерти и воскресения Иисуса (расходится опять-таки с Евангелием от Матфея).

Книга Деяний святых Апостолов в целом — повествование о том, что случилось с последователями Иисуса после того, как сам он вознесся на небеса. Содержание в двух словах: апостолы распространяли христианскую веру сначала среди иудеев Иерусалима, затем повсюду, несли свою весть иудеям в других частях империи, а затем, что самое важное, обратили внимание на неиудеев, «язычников» из городов, рассеянных по Средиземноморью. Из множества обращенных в новую религию никто не сыграл более важной роли, нежели Савл из Тарса, известный как апостол Павел. Примерно две трети текста Деяний посвящено Павлу, его обращению в христианство после яростного сопротивления новой вере, его миссионерским путешествиям с целью обращения других в веру Христову, взятию его под стражу, судам и в конце концов тюремному заключению в Риме.

Павел — не только герой Деяний, но и полноправный автор Священного Писания. Из 27 книг Нового Завета авторство тринадцати приписывают ему. Одна из книг, Послание к Евреям, была включена в канон потому, что ранние отцы церкви считали, что она написана Павлом, хотя и не претендовала на это. Современные ученые практически убеждены, что Павел не писал ее. Из 13 посланий, подписанных именем Павла, шесть предположительно принадлежат другим авторам. Это предмет последующей главы, в которой мы обсудим животрепещущий вопрос: «Кто написал Библию?» А пока достаточно знать, что Павел — герой Деяний святых Апостолов и автор по меньшей мере нескольких новозаветных книг. Семь посланий, приписываемых Павлу буквально всеми учеными — эти послания называют «бесспорно павловскими», — Послание к Римлянам, Первое и Второе послания к Коринфянам, Послание к Галатам, Послание к Филиппийцам, Первое послание к Фессалоникийцам и Послание к Филимону.

Таким образом, можно применить метод «горизонтального чтения» к Деяниям и сравнить эту книгу с посланиями Павла. В некоторых случаях в Деяниях рассказывается о событиях жизни Павла, о которых он сам упоминает в своих посланиях. Это позволит нам понять, насколько они согласуются друг с другом. Приверженцы историко-критического метода давно разошлись во мнениях о том, насколько достоверна и полезна Книга Деяний для понимания деталей жизни и трудов Павла. Лично я считаю, что Деяниям присуща почти такая же точность в описании жизни Павла, как первому труду Луки, евангелию, — точность в описании подробностей жизни Иисуса: скорее всего, большая часть основной информации достоверна, однако она обросла множеством измененных подробностей.

Большинство библеистов считают, что Деяния написаны позже Евангелия от Луки, возможно, в 85–90 годах н. э., то есть через 20–25 лет после смерти Павла. В этом случае неудивительно, что сведения о нем в Деяниях могут оказаться исторически неточными. Но единственный способ подтвердить эту догадку — сравнить слова Деяний о Павле с тем, что Павел говорит о самом себе, и посмотреть, соответствуют эти высказывания друг другу или расходятся. Далее приведены пять примеров, которые я счел любопытными. Некоторые из них важны для понимания деталей биографии и учения Павла, в других расхождения явно незначительны. Но все вместе они доказывают, что на Деяния нельзя полагаться в полной мере, когда речь заходит о достоверности жизнеописания апостола.

1. Направился ли Павел после обращения в веру непосредственно в Иерусалим, чтобы предстать перед теми, кто стал апостолом раньше, чем он? Как уже отмечалось, прежде чем самому стать христианином, Павел был ревностным гонителем христианства, следовательно, он не входил в число последователей Иисуса во время его служения и, вероятно, даже не был знаком с Иисусом. Павел жил за пределами Палестины, его родным языком был греческий, а не арамейский. Но в какой-то момент по некоей причине его «осиял свет» (в буквальном смысле, согласно Деян 9:3), и Павел из врага христианской веры превратился в одного из ее самых убежденных сторонников. И что же было дальше? В Гал 1:16–20 сам Павел вспоминает, что случилось с ним после обращения в веру:

Я не стал тогда же советоваться с плотью и кровью, и не пошел в Иерусалим, к предшествовавшим мне Апостолам, а пошел в Аравию и опять возвратился в Дамаск. Потом, спустя три года, ходил я в Иерусалим видеться с Кифой и пробыл у него дней пятнадцать. Другого же из Апостолов я не видел никого, кроме Иакова, брата Господня. А в том, что пишу вам, пред Богом, не лгу.

Это эмоциональное заявление о том, что Павел не лжет, должно заставить нас задуматься. Он выражается совершенно ясно: после обращения в веру он не советовался с другими людьми, три года он не виделся ни с кем из апостолов и даже после этого не виделся ни с кем, кроме Кифы (Петра) и брата Иисуса, Иакова.

Следовательно, текст из Книги Деяний представляет немалый интерес. Ибо согласно Деян 9, сразу после обращения в веру Павел провел некоторое время в Дамаске «с учениками», а когда покинул его, то направился прямиком в Иерусалим, где познакомился с апостолами Иисуса (Деян 9:19–30). Книга Деяний расходится с посланием Павла по всем статьям. Так провел он все-таки некоторое время с христианами сразу после обращения (Деян) или не провел (Павел)? Отправился в Иерусалим сразу (Деян) или нет (Павел)? Познакомился с группой апостолов (Деян) или только с Петром и Иаковом (Павел)?

Тем, кто знаком и с текстами самого Павла, и с Деяниями, нетрудно понять, почему возникло это расхождение. В Послании к Галатам Павел доказывает, что Благую весть он получил непосредственно от Бога через Иисуса, а не через кого-нибудь другого, даже не через апостолов, поэтому всякий, кто не согласен с его взглядами на Благую весть, по сути дела, спорит не с Павлом, а с самим Богом.

С другой стороны, автор Книги Деяний стремится доказать, что между всеми истинными апостолами Иисуса, и первоначальными, и Павлом, существовала неразрывная связь. Они встречались, беседовали, соглашались друг с другом — это неоднократно подчеркивается в Деяниях. Но для Павла это вопрос его власти и полномочий, предоставленных самим Богом. Он не советовался ни с кем и не встречался с апостолами. Два автора преследовали разные цели и по-разному сообщили об одних и тех же событиях, породив примечательное и вместе с тем важное расхождение. Кому же должны верить мы? В данном случае я отдал бы свой голос Павлу, который не только должен знать, что делал, но и клянется перед Богом в том, что он не лжет. Трудновато поверить, что он способен при этом солгать.

2. Знали ли Павла церкви в Иудее? Здесь Павел вновь выражается недвусмысленно. Спустя некоторое время после обращения в веру он посещает ряд церквей в Сирии и Киликии, но «церквам Христовым в Иудее лично я не был известен» (Гал 1:21–22). Некоторых ученых это обстоятельство удивляет. Согласно Деяниям, когда Павел сам еще преследовал церкви Христовы, он в особенности «терзал» их в Иудее и Самарии (Деян 8:1–3, 9:1–2). Так почему же христиане из церквей, которые раньше преследовал Павел, не знали его в лицо? Разве раньше он не появлялся среди них с враждебными намерениями? Согласно Деяниям — да, согласно Павлу — нет.

3. Отправился ли Павел в Афины один? Когда он совершал миссионерские путешествия и появлялся в Афинах, чтобы обратить в христианство тамошних язычников, был ли он один? Здесь мы вновь видим расхождение. Оно могло бы показаться несущественным, если бы не то обстоятельство, что Лука опять превратно представляет некоторые подробности. Работая над Первым посланием к Фессалоникийцам, Павел указывает, что после обращения их в веру и основания среди них церкви он отправился в Афины. Но беспокоясь о новорожденной церкви, он отсылает своего спутника Тимофея обратно — посмотреть, как идут дела у фессалоникийцев. Иными словами, Тимофей проводил Павла до Афин, а затем вернулся в Фессалоники, чтобы помочь местным жителям утвердиться в вере (1 Фес 3:1–2). Но автор Деяний высказывается столь же недвусмысленно. Нам объясняют: после основания церкви в Фессалониках Павел вместе с Силой и Тимофеем создали церковь в городе Верии; затем местные христиане «тотчас отпустили Павла, как будто идущего к морю; а Сила и Тимофей остались там» (Деян 17:14–15). Павел продолжал отправлять Силе и Тимофею распоряжения встретиться с ним, как только они смогут. До Афин он добрался один, а со своими товарищами встретился только после прихода в Коринф (17:16–18:5).

4. Сколько путешествий в Иерусалим предпринял Павел? В Послании к Галатам Павел подчеркивал, что он не советовался с иерусалимскими апостолами о том, как распространять Благую весть. Он уже знал, что это за весть: он сам получил ее непосредственно от Христа, в минуту божественного откровения. Он хотел, чтобы галаты в первую очередь поняли: когда возникли споры о его вести, она обсуждалась на особом собрании в Иерусалиме. Вопрос стоял следующим образом: чтобы неиудей обратился в веру и стал последователем Иисуса, должен ли он прежде стать иудеем? Павел категорично утверждал, что не должен. И считал, что мужчины-язычники не должны быть обрезаны (иудейский знак завета), чтобы стать последователями Христа. Другие христианские миссионеры заняли прямо противоположную позицию, для рассмотрения этого вопроса было созвано собрание в Иерусалиме. По словам Павла, это был лишь второй его приход в Иерусалим (Гал 1:18, 2:1). Согласно Деяниям — уже третий, более продолжительный (Деян 9, 11, 15). И опять-таки складывается впечатление, что автор Деяний перепутал маршруты Павла — возможно, с умыслом, в своих целях.

5. Входили ли в общины, основанные Павлом, и иудеи, и неиудеи? Ответ Деяний ясен: да. Когда Павел проповедовал в Фессалониках, иудеи из синагоги обращались в веру Христа, как и греки, то есть неиудеи (Деян 17:4). Но Павел говорит об обратном. В послании к фессалоникийской церкви он вспоминает, как обращал ее прихожан в веру Христову, и говорит о том, как они «обратились к Богу от идолов» (1 Фес 1:9). Идолам поклоняются только язычники. Обращенные Павлом и в Фессалониках, и в Коринфе (1 Кор 12:2) были бывшими язычниками. Вот почему он называет себя «апостолом язычников». Существовали и другие миссионеры, в первую очередь Петр, в обязанности которых входило доносить Благую весть до иудеев (Гал 2:8). Но церкви Фессалоник и Коринфа состояли из язычников (Павел), а не из иудеев и язычников (Деяния).

Это лишь некоторые расхождения, которые можно обнаружить, читая Деяния и послания Павла горизонтальным методом. При внимательном сравнении можно найти и другие. Они доказывают, что на Деяния нельзя полагаться как на источник точных деталей, когда речь идет о миссии первых апостолов — таких, как Павел.

Знать, достаточно ли Деяния достоверны в исторических деталях, важно в первую очередь потому, что основной объем сведений, «известных» людям о Павле, заимствован из Деяний и только из Деяний, поскольку многие подробности Павел не упоминает в посланиях. Сторонники историко-критического метода сомневаются в ряде таких деталей, в том числе в следующих: что Павел прибыл из Тарса (Деян 21:39), что он был воспитан иудейским раввином Гамалиилом в Иерусалиме (Деян 22:3), что он был римским гражданином (Деян 22:27), что его ремеслом было «делание палаток» (Деян 18:3), что по приходе в город с целью обращения его жителей в христианство он первым делом шел в синагогу и пытался обратить иудеев (например, Деян 14:1), что его взяли под стражу в Иерусалиме и он провел много лет в темнице (главы 21–28), что он предстал перед судом кесаря, потому и очутился в конце концов в Риме (Деян 25:11).

В этой главе мы рассмотрели немало расхождений в Новом Завете, как мелких и сравнительно несущественных, так и важных для понимания смысла слов отдельных авторов.

Некоторые расхождения, вероятно, можно объяснить, призвав на помощь творческие способности толкователя, другие же выглядят явными противоречиями. Однако это не исчерпывающий перечень разночтений, а всего лишь несколько показательных примеров. Я выбрал те из расхождений, которые счел наиболее интересными.

Какие выводы мы можем сделать из этого анализа расхождений? Наиболее значительными мне представляются три из них:

1. В определенном отношении эти расхождения важны потому, что они доказывают: представления о Библии как о совершенно непогрешимом источнике ошибочны. Если рассматривать Библию с исторической точки зрения, в ней есть ошибки. Если два описания одного и того же события (например, смерти Иисуса) противоречат друг другу в деталях, оба следует считать исторически неточными. Либо одно из них, либо оба исторически недостоверны, но оба не могут быть верными, по крайней мере, по сравнению с подлинными событиями. Значит ли это, что Библию следует отвергнуть, сбросить со счетов как еще один образец древней и ни на что не годной литературы? Ни в коем случае. В последней главе я докажу, что нам следует и впредь читать, изучать и чтить Библию — но отнюдь не как исторический источник, в котором нет ошибок.

Значит ли это, что быть христианином невозможно? Только христианам, придерживающимся определенных убеждений — таких много там, где я живу, на юге США, — могут прийти в голову подобные вопросы. Разумеется, ответ на него — твердое «нет». Христианская вера, опирающаяся на непогрешимость Библии, скорее всего не вынесет потрясения, когда выяснится, сколько расхождений насчитывается в священной книге. Однако существует множество других форм христианской веры, которым осознание несовершенства Библии не причинит никакого вреда. Об этом мы подробно поговорим в последней главе.

2. Поскольку в словах различных авторов Библии обнаруживаются расхождения, — иногда мелкие и незначительные, иногда существенные — важно дать каждому возможность высказаться и не считать, что его взгляды совпадают со взглядами других авторов. На примере расхождений нам следует усвоить: взгляды Марка не совпадают со взглядами Иоанна, взгляды Иоанна — со взглядами Матфея, Матфея — со взглядами Павла, и так далее. Каждого автора следует читать ради того, что сообщает читателям именно он, поэтому, читая Марка, не стоит подразумевать учения Матфея. Читайте Марка ради учений Марка, а Матфея — ради учений Матфея. В следующей главе мы подробно обсудим этот вопрос.

3. Расхождения в исторических повествованиях — что же все-таки сказали, сделали и пережили Иисус или Павел? — затрудняют понимание того, что на самом деле произошло в жизни Иисуса или в истории ранней церкви. Нельзя читать эти книги как исторические свидетельства, не представляющие интереса. Таковыми они не являются. Как бы вы поступили, будучи судьей на процессе, где очевидцы дают противоречивые показания? Прежде всего вы наверняка не стали бы считать, что все они правы на сто процентов. Кто-то из них или же все они искажают некую часть показаний. Задача состоит в том, чтобы выяснить, кто искажает ее, а кто говорит чистую правду — если ее вообще говорит кто-нибудь из них. Тот же подход применим к древним документам, входящим в Новый Завет. Столкнувшись с противоречивыми сведениями об исторических событиях, следует помнить, что все свидетели не могут быть правы (с исторической точки зрения), значит, наша задача — найти способы выяснить с наибольшей вероятностью, какими все-таки были описанные события. Мы вернемся к этой задаче в пятой главе.

В середине 90-х годов издательство Oxford University Press заказало мне учебник по Новом Завету для колледжей. Я сомневался в том, что этот труд будет способствовать моей карьере: занять прочное положение и получить постоянный пост в учебном заведении я пока не успел, а университетские советы неодобрительно относятся к учебникам, для написания которых не были предприняты долгосрочные исследования. Я задумался: чем может быть чревата попытка изложить основы историко-критического подхода девятнадцатилетним студентам, для которых он окажется полной неожиданностью? И я решил обзвонить нескольких друзей, работающих в той же сфере, и выяснить их мнение. Стоит ли мне браться за это дело? И если да, с какими проблемами я могу столкнуться при попытке кратко и сжато изложить азы библеистики для молодежи, только что закончившей школу?

Я получил массу полезных советов и подсказок, но по-моему, самым мудрым из них оказалось замечание моего друга Чарли Косгроува, который за несколько лет до того помог мне с учебой в аспирантуре (он учился в Принстонской семинарии двумя курсами старше и нередко подтягивал меня). По поводу учебника Чарли сказал: «Труднее всего будет решить, что в него не включать».

В конце концов я написал учебник и убедился, что Чарли был абсолютно прав. Решить, что включить в книгу по Новому Завету, очень просто, поскольку материала хоть отбавляй. Но чтобы книга получилась удобной для использования и доступной, от ряда важных или просто любимых тем придется отказаться. А вычеркивать темы, которые близки и дороги тебе, бывает мучительно.

Так произошло и с данной книгой. Когда речь заходит о разночтениях в Библии, мне трудно остановиться — их так много, в том числе и примечательных, и в то же время важных. Однако мне удалось сдержаться и ограничить дискуссию одной главой, предыдущей. Со следующей главой возникли те же трудности. Любой исследователь, взявший на вооружение историко-критический метод подобно мне, мог бы с легкостью написать по ее теме целую книгу, а я был вынужден довольствоваться одной главой.

Как мы видели в предыдущей главе, расхождения в Библии важны отчасти потому, что они заставляют нас со всей серьезностью относиться к каждому автору. То, что говорит Марк, может совсем не сочетаться с тем, что говорит Лука; у Матфея и Иоанна могут возникнуть разногласия, и оба они будут противоречить тому, что сказано у Павла. Но если присмотреться к противоречивому смыслу трудов различных библейских авторов, мы обратим внимание не только на подробности и мелкие детали, о которых говорилось во второй главе. Существуют более общие, системные различия между этими авторами и книгами — различия не просто в некоторых деталях, датах, маршрутах, описаниях поступков и перечислении их очевидцев. Многие различия в текстах библейских авторов имеют непосредственное отношение к самой сути их посланий. Порой представления одного автора о каком-либо важном вопросе расходятся с представлениями другого автора; при этом речь идет об основополагающих вопросах — кем был Христос, как достигается спасение, как должны жить последователи Иисуса.

Различия такого масштаба — не просто отдельно взятые противоречия, а чрезвычайно важные альтернативные отображения. Невозможно понять их, если не дать высказаться каждому автору Большинство читателей не воспринимают Библию таким образом. Они полагают, что, поскольку книги Библии собраны под одной обложкой, все их авторы говорят, в сущности, одно и то же. Они считают, что с помощью текстов Матфея можно понять тексты Иоанна, Иоанн подсказывает, как разобраться в текстах Павла, Павел помогает истолковать книги Иакова, и так далее. Такой гармонизирующий подход к Библии, основополагающий для религиозного чтения, имеет несомненное преимущество — помогает читателям увидеть объединяющие темы Библии, но вместе с тем ему присущи очень серьезные недостатки: он зачастую создает единство мыслей и убеждений там, где изначально не было ни того, ни другого. Библейские авторы не соглашались друг с другом во всем, что обсуждали; иногда существенные разногласия между ними пускали корни очень глубоко.

Историко-критический подход к Библии не подразумевает убеждения, что все авторы вкладывали в свои тексты одни и те же мысли. Он дает возможность оценить характерные для каждого автора взгляды, его понимание, его представление о том, какой является и должна быть христианская вера. Расхождения, о которых мы уже говорили, принципиальны, чтобы понять: они встречаются в текстах библейских авторов. Важные различия, которые мы обсудим далее, убедят нас в том, что расхождения — не просто мелочи, а вопросы большой значимости.

Я не хочу сказать, что историко-критический подход — единственный способ чтения Библии. Умудренные опытом богословы, прекрасно осведомленные о проблемах изучения Библии, затронутых историко-критическим методом, придумали способы воспринимать Библию как Священное Писание, несмотря на все расхождения в ней. Об этом будет подробно рассказано далее, в главе 8. А пока важно уловить, что такое историко-критический подход и как он может повлиять на понимание Библии.

В некоторой степени этот подход опирается на постулат, согласно которому «каноническое» Писание — то есть собрание под одной обложкой книг, обладающих некоторым авторитетом с точки зрения верующих — отнюдь не является формой, присущей библейским книгам изначально. Когда Павел писал послания к основанным им церквям, он не думал, что пишет Библию. Он считал, что пишет письма, удовлетворяя отдельные потребности по мере их возникновения, опираясь на свои размышления, верования и проповеди того времени. Лишь позднее кто-то собрал эти письма вместе и счел их богодухновенными. То же самое произошло и с евангелиями. Марк, как бы его ни звали на самом деле, понятия не имел, что его книга войдет в сборник вместе с тремя другими книгами и будет названа Священным Писанием, и уж конечно, ему даже в голову не приходило, что его книгу будут толковать в связи с текстами, написанными другими христианами тридцать лет спустя, в другой стране и в иных условиях. Несомненно, Марк хотел, чтобы его книгу читали и понимали саму по себе, — как и Матфей, Лука, Иоанн и все прочие авторы новозаветных книг.

Согласно одному из положений историко-критического метода, мы рискуем неверно истолковать книгу, если не дадим ее автору высказаться самому, если попытаемся подогнать смысл его слов к смыслу слов другого автора, если будем воспринимать все книги Нового Завета как одну большую, а не двадцать семь отдельных. Эти книги были написаны в разные времена и в разных местах, при различных обстоятельствах, с целью разрешить различные вопросы; их авторы придерживались каждый своих представлений, убеждений, предположений, традиций и источников. В некоторых случаях они излагают совершенно разные взгляды на вопросы, имеющие большое значение[17].

Сравнение текстов я начну с обсуждения примера, который представляется мне особенно наглядным и приковывающим внимание. Как и в случае с расхождениями, о которых мы говорили во второй главе, различия подобного рода можно заметить только при вдумчивом «горизонтальном чтении» отрывков, но на этот раз вместо того, чтобы обращать внимание на попадающиеся там и сям мелкие разночтения, мы сосредоточимся на более широких вопросах, на принципиальных различиях в способе изложения конкретной истории. Во всех евангелиях она представлена совершенно по-разному, но является ключевой для каждого из них — речь идет о распятии Иисуса. Можно предположить, что во всех евангелиях в рассказ о распятии вложен один и тот же смысл, а разночтения просто отражают небольшие изменения ракурса, смещение акцентов: один автор подчеркивает какие-то одни моменты, другой — другие. Но на самом деле различия гораздо значительнее и фундаментальнее, чем можно предположить. Нигде это не прослеживается более отчетливо, чем в повествованиях о смерти Иисуса у Марка и Луки.

С XIX века ученые признают, что Евангелие от Марка было написано первым, примерно в 65–70 годах н. э. И Матфей, и Лука, писавшие свои евангелия спустя 15–20 лет, пользовались Евангелием от Марка как одним из основных источников. Вот почему почти все сюжеты Марка можно найти у Матфея или Луки, и по той же причине текст всех трех евангелий в отдельных случаях повторяется слово в слово. Некоторые фрагменты совпадают в двух евангелиях, а в третьем отличаются от них, потому что слова Марка были изменены только в одном из более поздних евангелий. Это означает, что если мы возьмем одну и ту же историю, скажем, из Евангелий от Марка и Луки, и обнаружим в ней различия, то они существуют лишь потому, что Лука изменил слова источника, которым пользовался, — в одних случаях пропустил часть слов и фраз, в других кое-что прибавил, вплоть до целых эпизодов, а иногда перестроил предложения. Вероятно, будет логичным предположить: если Лука изменил слова Марка, то сделал это потому, что хотел придать им иное звучание и смысл. Иногда различия представляют собой незначительные изменения формулировок, но встречаются и такие, которые принципиально меняют весь смысл рассказанной истории. Это относится к изображению Иисуса, идущего на смерть.

В версии Марка (Мк 15:16–39) Понтий Пилат приговаривает Иисуса к смерти, римские воины высмеивают Иисуса и бьют его, а затем ведут на казнь. Симон Киринеянин несет его крест. Все это время Иисус молчит. Воины распинают его на кресте, но он продолжает молчать. Распятые вместе с ним разбойники издеваются над ним. Проходящие злословят его. Первосвященники и книжники насмехаются. Иисус молчит, пока наконец не издает громкий и горестный крик: «Элои, Элои! ламма савахфани?», который Марк переводит для читателей с арамейского как «Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» Кто-то подает Иисусу губку с уксусом. Он испускает дух. И сразу происходят два события: завеса в храме рвется пополам, а сотник признает: «Истинно Человек Сей был Сын Божий».

Это драматичная и волнующая сцена, исполненная страсти и пафоса. Иисус все время молчит, словно от потрясения, только в конце испускает крик, словно эхом повторяя Псалом 21. Насколько я понимаю, этот обращенный к Богу вопрос — подлинный. Иисус действительно хочет знать, почему Бог покинул его в таком положении. Согласно чрезвычайно популярному толкованию этого отрывка, Иисус цитирует Псалом 21:1, потому что на самом деле думает о финале того же Псалма, где Бог вмешивается и защищает страдающего псалмопевца. Думаю, такое прочтение — попытка придать чрезмерное значение этому отрывку, которое лишает «вопль богооставленности», как его называют, всей силы. Дело в том, что Иисуса отвергли все: его предал один из учеников, от него трижды отрекся ближайший из последователей, его бросили все ученики, отвергли иудейские власти, приговорили к казни римляне, высмеяли первосвященники, прохожие и даже двое разбойников, распятых вместе с ним. В конце концов у него возникло чувство, что даже сам Бог о нем забыл. Иисус погружается в пучину отчаяния и мучительной душевной боли и умирает. Этой картиной Марк что-то пытается растолковать нам. Он не хочет, чтобы читатель утешался, зная, что Бог на самом деле рядом и способен избавить Иисуса от физических страданий. Иисус умирает в муках, не зная точно, почему должен погибнуть.

Но читатель узнает эту причину. Сразу после смерти Иисуса завеса рвется пополам, а сотник признает Иисуса Сыном Божьим. Разорванная пополам завеса указывает, что смерть Иисуса открыла Бога всему Его народу, а не только иудейским первосвященникам, совершающим жертвоприношения в храме. Смерть Иисуса принесла искупление (см. Мк 10:45). И кто-то сразу же осознает это — но не ближайшие последователи Иисуса и не иудеи из толпы, а солдат-язычник, только что распявший его. Смерть Иисуса приносит спасение, и это намерены признать язычники. Это отнюдь не малоинтересный отчет о том, что «на самом деле» произошло в момент смерти Иисуса. Это богословие, облеченное в повествовательную форму.

Историки давно предположили, что в этом рассказе Марк не только объясняет значение смерти Иисуса, но и пишет о ней, ориентируясь на определенный круг читателей — на более поздних последователей Иисуса, терпящих гонения и муки от рук властей, противостоящих Богу. Подобно самому Иисусу, его последователи не знают, за что им столько боли и страданий. Но Марк объясняет этим христианам, что они могут быть уверены: даже если они сами не понимают, почему страдают, Богу это известно, Бог действует за кулисами, чтобы превратить мучения в искупление. Для достижения цели, которую преследует Бог, требуется пройти через страдания, а не избежать их, даже если эта цель в настоящий момент неясна. Таким образом, смерть Иисуса, по версии Марка, служит образцом, позволяет христианам понять, ради чего они терпят гонения.

Рассказ Луки тоже чрезвычайно примечателен, содержателен и драматичен, тем не менее он совсем другой (Лк 23:26–49). Речь не просто о расхождениях в некоторых деталях: различия гораздо существеннее. Они определяют общий характер изложения и в результате влияют на возможное истолкование текста.

Как и у Марка, у Луки Иуда предает Иисуса, Петр отрекается от него, Иисуса отвергают иудейские власти и приговаривает к казни Понтий Пилат, но не высмеивают и не бьют воины Пилата. Только Лука сообщает, что Пилат добивался, чтобы Иисуса судил царь Галилеи Ирод — сын царя Ирода из рассказа о рождении Иисуса — и не кто-нибудь другой, а воины Ирода насмехаются над Иисусом прежде, чем Пилат признает его виновным. Это расхождение, однако оно не влияет на общее восприятие различий между двумя повествованиями, на которые я здесь указываю.

У Луки Иисуса уводят на казнь, Симона Киринеянина заставляют нести его крест. Но по дороге к месту распятия Иисус не молчит. В пути он встречает женщин, оплакивающих его, обращается к ним и говорит: «Дщери Иерусалимские! не плачьте обо Мне, но плачьте о себе и детях ваших» (Лк 23:28). Далее он пророчествует о грядущих бедствиях, которые им предстоят. Судя по всему, Иисус вовсе не потрясен тем, что с ним происходит. Он больше озабочен участью окружающих, нежели собственной судьбой.

Более того, Иисус не молчит, пока его распинают на кресте, в отличие от повествования Марка. Вместо этого он молит: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк 23:34)[18]. По-видимому, Иисус поддерживает тесную связь с Богом и беспокоится больше о тех, кто совершает казнь, чем о себе. Иисуса высмеивают представители иудейских властей и римские воины, но только не те двое, которых распяли вместе с ним — в отличие от текста Марка. Один из разбойников пытается злословить Иисуса, но другой унимает его, упрекает за это и объясняет, что они получили по заслугам, а Иисус не сделал ничего плохого (вспомним, что Лука подчеркивает полную невиновность Иисуса). Затем разбойник просит Иисуса: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» Ответ Иисуса приковывает внимание: «Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк 23:42–43). В этом повествовании Иисуса вовсе не ставит в тупик то, что с ним происходит, и причины этих событий. Он совершенно спокоен, он все держит под контролем, он знает, что произойдет, и понимает, что будет дальше: он очнется в раю Божьем, и разбойник вместе с ним. Это полная противоположность описанию у Марка, у которого Иисус чувствовал себя забытым и брошенным вплоть до самого конца.

На земле сгущается тьма, завеса храма рвется пополам, пока Иисус еще жив — в отличие от описания Марка. Здесь разорванная завеса должна указывать не на то, что смерть Иисуса приносит искупление, так как он еще жив. Она свидетельствует о том, что его смерть — «власть тьмы», как он говорит ранее в том же евангелии (Лк 22:53), и она знаменует суд Божий над иудейским народом. Разорванная завеса выступает здесь как знак отрицания Богом иудейских традиций поклонения, символом которых является храм.

И самое главное: вместо того, чтобы перед смертью издавать вопль, исполненный тоски и отчаяния («Для чего Ты Меня оставил?»), у Луки Иисус громким голосом молится Богу и провозглашает: «Отче! в руки Твои предаю дух Мой». С этими словами он испускает дух (Лк 23:46). Здесь Иисус не считает, что Бог покинул его, и не гадает, за что ему такие муки одиночества и смерть. В этом случае Иисус чувствует, что Бог рядом, и утешается мыслью, что Бог на его стороне. Иисус полностью осведомлен о том, что с ним происходит и зачем, он вверяет себя попечению небесного Отца, твердо зная, что случится дальше. Затем сотник подтверждает то, что прекрасно известно самому Иисусу: «Истинно Человек Этот был праведник».

Трудно передать, как велика разница между этими двумя изображениями смерти Иисуса. Ранее я указывал, что ученые иногда полагают, будто повествование Марка было призвано вселять надежду в тех, кто терпел гонения и муки, объяснить им: как бы ни выглядели эти страдания, за ними стоит Бог, добивающийся искупления. С какой же целью Лука мог изменить повествование Марка — так, чтобы Иисус уже не умирал в терзаниях и отчаянии?

Некоторые критически настроенные толкователи предполагают, что Лука вполне мог тоже писать для христиан, терпящих гонения, но вкладывать в свои слова, обращенные к этим страдальцам за веру, совсем иную мысль, нежели Марк. Вместо того чтобы подчеркивать, что во всей сцене смерти Иисуса присутствует Бог, хотя на первый взгляд дело обстоит иначе, Лука мог предлагать христианам образец для подражания, объяснять, как они должны терпеть муки — подобно Иисусу, совершенному мученику, который до самой смерти был убежден в своей невиновности и уверен в осязаемом присутствии Бога в его жизни, сохранял спокойствие и держал себя в руках, зная, что эти страдания необходимы для обретения рая как награды, что вскоре все будет кончено, и начнется другая, благословенная жизнь. Эти два автора ведут речь об одних и тех же событиях, но пытаются донести до читателей совершенно разные мысли, относящиеся как к смерти Иисуса, так и к стойкости его последователей, терпящих гонения.

Затруднения возникают, когда читатели объединяют эти два повествования в одно всеобъемлющее, в котором Иисус говорит, делает и испытывает все, что есть в обоих евангелиях. При таком подходе основополагающие мысли Марка и Луки неизбежно затмеваются и теряются. Иисус уже не умирает в агонии, как у Марка (поскольку он держится уверенно, как у Луки), но и не хранит спокойствие и уверенность, как у Луки (поскольку он в отчаянии, как у Марка). Каким-то образом ему удается сочетать и то, и другое. Кроме того, его слова приобретают совсем иное значение, поскольку он говорит все то же, что в обоих евангелиях. А при попытке объединить Евангелия от Матфея и Иоанна читатели получают еще более хаотичный портрет Иисуса и ошибочно полагают, что они восстановили подлинный ход событий. Подходить к этим историям с подобных позиций — значит лишать каждого автора присущей ему цельности, а его историю — вложенного в нее смысла.

Так читатели составили знаменитые «семь последних слов умирающего Иисуса» — объединили предсмертные слова, которые он произносит во всех четырех Евангелиях, и решили, что теперь эта история известна им полностью. Но этот толковательный прием не дает возможности получить историю в целом. Он создает пятое повествование, радикально отличающееся от четырех канонических — пятое, которое, в сущности, представляет собой результат переписывания четырех евангелий, пятое евангелие. Делать это не возбраняется, если есть желание: мы живем в свободной стране, нам никто не помешает. Но с точки зрения приверженцев историко-критического метода, это далеко не лучший подход к изучению евангелий.

В целом мое мнение заключается в следующем: и евангелия, и все другие книги Библии — обособленные, разные и самостоятельные тексты, их не следует читать так, словно во всех говорится одно и то же. Это далеко не так, даже если речь ведется об одном и том же предмете (скажем, о смерти Иисуса). Евангелие от Марка отличается от Евангелия от Луки, Матфей пишет не так, как Иоанн, и в этом можно убедиться, изучив истории распятия методом «горизонтального чтения». При горизонтальном подходе голоса всех евангелистов будут услышаны, тексты не перепутаются и не образуют мегаевангелие, неизбежно сглаживающее акценты каждого.

Значительные различия между текстами новозаветных авторов можно обнаружить не только в четырех евангелиях, но и во многих других книгах Нового Завета, таких, как труды апостола Павла.

Тексты Павла были написаны раньше всех евангелий. Большинство его посланий относятся к 50-м годам христианской эпохи и примерно на 10–15 лет опережают появление самого раннего из евангелий — Евангелия от Марка. Павел и все евангелисты работали после смерти Иисуса, авторы евангелий не просто описывали для потомков все «подлинные» слова и поступки Иисуса. Они рассказывали истории о его изречениях и деяниях, рассматривая их сквозь призму своих богословских представлений, что особенно заметно в некоторых отрывках. Павел также исходил из своих богословских взглядов. Но многие взгляды, содержащиеся в трудах Павла, не согласуются с найденными в евангелиях, а также в книге Деяния Апостолов, написанной автором Евангелия от Луки.

К важным аспектам учения Павла относится вопрос о том, каким образом мы можем предстать перед Богом. По меньшей мере со времен Реформации богословы утверждают, что этому вопросу Павел придавал первостепенное значение. Сегодня большинство специалистов по трудам Павла признают, что это мнение — чрезмерное упрощение, при котором упускается из виду немалая часть подтекста семи бесспорно павловских посланий, упомянутых в главе 2. Несомненно то, что Павла волновал вопрос, каким образом люди — например, готовые обратиться в веру — могут вступить в надлежащие отношения с Богом, и Павел был убежден, что это может произойти лишь при условии веры в смерть и воскресение Иисуса, а не в результате исполнения заповедей иудейского закона.

Это учение идет вразрез с другими новозаветными взглядами, в том числе изложенными в Евангелии от Матфея. Должны ли последователи Иисуса и впредь соблюдать иудейские законы, если они стремятся к спасению? Ответ на этот вопрос зависит от того, к какому автору мы с ним обратимся. Действительно ли надлежащее предстояние или оправдание перед Богом непосредственно связано с верой в смерть и воскресение Иисуса? По меньшей мере один ключевой эпизод в Евангелии от Матфея расходится по этому вопросу с текстами Павла.

«Оправданием» Павел называет надлежащее предстояние человека перед Богом. Представления Павла об оправдании можно найти главным образом в его Посланиях к Галатам и Римлянам. В них Павел различными способами объясняет, каким образом человек может предстать перед Богом. Его самое известное и, бесспорно, преобладающее мнение (оно содержится и в других посланиях) гласит, что человек «оправдан верой» в смерть и воскресение Христа, а не соблюдением иудейского закона.

Разобраться в богословском смысле оправдания по Павлу можно, попытавшись представить себе его логику. Для этого понадобится начать с самого начала, когда Павел был еще не последователем Иисуса, а человеком, воспринимающим веру в Христа как кощунство, которое надо пресекать. В посланиях, написанных примерно через двадцать лет после периода этих гонений, Павел нигде не сообщает нам, что поначалу он сурово осуждал христианскую веру, но указания на это рассеяны по текстам его посланий. Вполне возможно, его оскорбляло уже то, что Иисус претендовал на роль Мессии.

Прежде чем уверовать в Иисуса, Павел, как набожный иудей, несомненно, представлял себе, каким скорее всего будет Мессия. До появления христианства никто из иудеев не верил, что Мессия будет страдать и умрет. Совсем напротив: что бы ни думали иудеи о нем самом, все они сходились во мнении, что Мессия будет воплощением величия и могущества, способным воплотить замысел Божий на земле. Иудеи не воспринимали отрывки из Писания, повествующие о страданиях праведника Божьего, как упоминания о Мессии. И ни в одном из этих отрывков (Ис 53, Пс 21) Мессия не упоминается.

Мессия должен пользоваться особым благоволением Бога и быть его могущественным и сильным наместником на земле. А кем был Иисус? Малоизвестным странствующим проповедником, который нарушил закон и был распят за подстрекательство к бунту против существующих порядков. Большинству иудеев, живших в I веке н. э., попытки назвать Иисуса Мессией, показались бы в лучшем случае смехотворными, а в худшем — кощунственными. Никто не мог быть похожим на Мессию в меньшей степени и выглядеть так же нелепо, как распятый преступник (см. 1 Кор 1:23). Очевидно, Павел тоже так считал. Но затем с Павлом что-то произошло. Позднее он утверждал, что Иисус явился к нему после смерти в видении. Это видение убедило Павла, что Иисус вовсе не мертв. Но как такое могло быть?

Как и подобало иудею с апокалиптическими взглядами, бытовавшими до распространения веры в Иисуса, Павел был убежден, что завершение «лукавого века» ознаменуется воскресением мертвых, что Бог, сокрушив силы зла, поднимет из мертвых всех людей, которые предстанут перед судом, и праведники обретут вечное воздаяние, а грешников ждет вечная кара. Если Иисус не мертв, что Павел «знал», так как видел его живым (допустим, спустя год или два), значит, Бог наверняка воскресил его из мертвых. А если Бог воскресил его из мертвых, стало быть, Иисус пользовался особой милостью Божьей. Он скорее всего Мессия, только не такой, каким его представляли раньше иудеи, а иной.

Но если он и вправду избранник Бога, Мессия, почему он умер? С этого места мы начнем рассуждать вместе с Павлом — пройдемся по логической цепочке от конца к началу, от воскресения Иисуса к его смерти и жизни. Павел рассудил, что Иисус не должен был умереть за какой-либо проступок, если он и вправду был Мессией и пользовался особой милостью Бога. Не должен он был поплатиться и за свои грехи. Тогда за что же? Очевидно, за грехи других людей. Как на жертвоприношении в иерусалимском храме, Иисус был принесен в жертву за грехи, совершенные другими людьми.

Зачем Богу понадобилась смерть Иисуса за других? Видимо, затем, что человеческая жертва — единственная подходящая для такого жертвоприношения. Иудейские правила жертвоприношения вряд ли годились для расплаты за грехи. Но означает ли это, что Бог стал по-другому относиться к оправданию людей перед ним? Разве не он называл иудеев своим избранным народом, разве не он дал им закон, чтобы отличить их от прочих народов? Да, рассуждал Павел, так оно и было. Закон и пророки наверняка указывают на Христа как выбранное Богом решение проблемы с людьми.

Но что это за проблема с людьми? По-видимому, она состоит в том, что все люди — не только язычники, но и иудеи — нарушили законы Божьи и нуждались в идеальной жертве во искупление своих грехов. Вместе с тем это означает, что все — не только иудеи, но и язычники — должны принять жертву Мессии, которого Бог прислал, чтобы искупить людские грехи перед ним. Неужели люди не могут предстать перед Богом, просто исполняя его закон? Очевидно, нет. Иначе не потребовалась бы казнь Мессии на кресте. Распятый Иисус пролил кровь за других людей и принес искупительную жертву за грехи. Те, кто верит в его смерть (и в его воскресение, доказавшее, что смерть Иисуса — часть замысла Божьего), предстанут перед Богом — будут оправданы. Те, кто не верит, не могут быть оправданы.

Все это означало, что соблюдение иудейского закона уже не играет роли для спасения. Даже иудеи, скрупулезно соблюдающие этот закон, не могут быть оправданы перед Богом. А как же язычники? Должны ли они стать иудеями и попытаться следовать закону, уверовав во Христа? Для Павла ответ абсолютно ясен: ни в коем случае. Попытки человека следовать закону показали бы: он считает, что милость Божью можно заслужить — как повод для гордости. Всякий, кто попробует оправдаться, соблюдая закон, не избавится от греха, следовательно, все его старания будут напрасны.

Единственный способ оправдаться — верить в смерть и воскресение Иисуса. В Гал 2:15 Павел говорит: «Мы уверовали во Христа Иисуса, чтобы оправдаться верою во Христа, а не делами закона; ибо делами закона не оправдается никакая плоть».

Таково учение, которое Павел излагает в Посланиях к Римлянам (1–3) и к Галатам (1–3). Последователям Иисуса незачем стараться соблюдать закон, разве что «любить ближнего, как самого себя» и придерживаться твердых нравственных принципов, чего Бог по-прежнему ждет от своего народа. Но следовать всем предписаниям и требованиям закона — проходить ритуал обрезания, есть кошерную пищу, соблюдать шаббат и другие еврейские праздники — необязательно для спасения, а тот, кто думает (и действует) иначе, рискует лишиться своего спасения (Гал 5:4)[22].

Я не раз думал о том, что случилось бы, если Павла и Матфея заперли бы вдвоем в одной комнате и предупредили, что не выпустят, пока они не придут к твердому соглашению о том, как последователям Иисуса надлежало относиться к иудейскому закону Интересно, сумели бы они обрести свободу или их скелеты истлели бы взаперти?

Если бы Матфей, писавший евангелие через 25–30 лет после появления трудов Павла, прочел хоть какие-нибудь из посланий Павла, то вряд ли вдохновился бы ими, а тем более счел богодухновенными. Матфей придерживается иных взглядов на закон, нежели Павел. Матфей считает, что последователи Иисуса обязаны соблюдать закон. В сущности, они обязаны исполнять его еще ревностнее, чем большинство религиозных иудеев, книжников и фарисеев. У Матфея Иисус говорит:

Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить. Ибо истинно говорю вам: доколе не прейдет небо и земля, ни одна йота или ни одна черта не прейдет из закона, пока не исполнится все. Итак, кто нарушит одну из заповедей сих малейших и научит так людей, тот малейшим наречется в Царстве Небесном; а кто сотворит и научит, тот великим наречется в Царстве Небесном. Ибо, говорю вам, если праведность ваша не превзойдет праведности книжников и фарисеев, то вы не войдете в Царство Небесное (Мф 5:17–20).

Павел считал, что последователи Иисуса, пытающиеся соблюдать закон, рискуют утратить спасение. Матфей полагал, что последователи Иисуса, не соблюдающие закон или не превосходящие праведностью самых религиозных иудеев, никогда не обретут спасение. Богословы и толкователи долгие годы пытались согласовать эти две точки зрения, и это стремление вполне понятно, поскольку обе они содержатся в каноническом Новом Завете. Но тот, кто читает Евангелие от Матфея, а затем Послание к Галатам, никогда не заподозрит, что существовала причина или способ примирить эти два высказывания. По мнению Матфея, быть великим в Царстве значит соблюдать все заповеди вплоть до последней, а чтобы войти в Царство, требуется соблюдать их еще усерднее, чем делают книжники и фарисеи. Для Павла войти в Царство (иначе говоря, получить оправдание) можно только благодаря смерти и воскресению Иисуса; язычникам строго запрещено придерживаться иудейского закона (например, обрезания).

Разумеется, Матфею также известно о смерти и воскресении Иисуса. Большую часть своего евангелия он посвятил описанию этих событий. И он тоже считает, что не может быть спасения, кроме как благодаря смерти Иисуса. Но для спасения требуется также соблюдать закон Божий. Ведь этот закон дан самим Богом. Если он когда-то ввел закон, то вряд ли потом передумал.

Один отрывок из Евангелия от Матфея указывает, что спасение, в сущности, вопрос не только веры, но и действия — эта идея совершенно чужда Павлу. В одном из эпизодов повествования об Иисусе, найденном только у Матфея, говорится о судном дне, который наступит в конце времен. Сын Человеческий придет во славе, со святыми ангелами, и все народы земли соберутся перед ним (Мф 25:31–45). Он разделит их на две группы, «как пастырь отделяет овец от козлов»: овец поставит справа от себя, козлов слева. Тех, кто стоит справа, он позовет в Царство Божье, «уготованное вам от создания мира». Почему все эти люди попадут в царство?

«Ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне».

Но «овцы» озадачены. Они не помнят, чтобы встречались с Иисусом, Сыном Человеческим, а тем более делали все перечисленное для него. И он объясняет: «Так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне». Иными словами, только тот, кто заботится о голодающих, жаждущих, нагих, больных и заточенных, наследует Царство Божье.

«Козлы» же отправляются «в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его». Почему? В отличие от «овец», они не заботились о Сыне Человеческом, когда он в этом нуждался. Они тоже озадачены, потому что не помнят встреч с ним. Но они видели других нуждающихся и отвернулись от них: «Так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне». Матфей завершает рассказ категоричным заявлением: «И пойдут они в муку вечную, а праведники в жизнь вечную». Таковы последние обращенные к народу слова Иисуса в Евангелии от Матфея.

Как согласуются эти слова с текстами Павла? С трудом. Павел убежден, что вечная жизнь ждет тех, кто верит в смерть и воскресение Иисуса. В рассказе Матфея об овцах и козлах спасения удостаивается тот, кто никогда даже не слышал об Иисусе. Оно даровано тем, кто проявил гуманизм и заботу о ближнем, когда тот особенно нуждался в них. Это совершенно иной взгляд на спасение[23].

В Евангелии от Матфея есть еще один удивительный эпизод. Богач приходит к Иисусу и спрашивает: «Учитель Благий! что сделать мне доброго, чтобы иметь жизнь вечную?» Иисус объясняет: «Если хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди». На вопрос, какие заповеди, Иисус перечисляет некоторые из десяти. Его собеседник отвечает, что уже выполнил их все, что еще требуется от него? Иисус советует ему раздать все его имение, «и будешь иметь сокровище на небесах» (См. Мф 19:16–22). Затем Иисус говорит: «И приходи и следуй за Мною» — и обратите внимание: призыв следовать за Иисусом звучит только после того, как богач раздает все, что имеет, и наследует небесное сокровище.

Интересно, что получилось бы, если бы двадцать лет спустя тот же богач обратился к Павлу Если бы Павла кто-нибудь спросил, как можно обрести вечную жизнь, неужели он ответил бы: «Соблюди заповеди»? Только не Павел. Заповеди тут совершенно ни при чем — в отличие от смерти и воскресения Иисуса. Посоветовал бы Павел собеседнику отдать все его имущество и в итоге получить сокровище на небесах? Ни за что. Только вера в Иисуса может принести вечную жизнь.

Бесспорно, Иисус говорил о спасении до его смерти, Павел — о спасении после нее, а Евангелие от Матфея написано позднее трудов Павла. Более того, у Матфея Иисус говорит о Страшном суде, который, очевидно, наступит после его смерти и воскресения. И в этом суть проблемы: если Иисус Матфея прав и соблюдение закона и любовь к ближнему как к самому себе может обеспечить спасение, как может быть прав Павел, считающий, что все это не имеет никакого отношения к спасению?

Почти 25 лет я читаю курс лекций по Новому Завету в университетах, главным образом в Рутгерсе и университете Северной Каролины в Чапел-Хилл. За это время я успел убедиться: труднее всего заставить студентов осознать, что историко-критический метод требует дать каждому автору Библии возможность высказаться, поскольку во многих случаях некоторые авторы могут сказать по тому или иному вопросу то, о чем умалчивают другие. Порой различия заключаются в расстановке акцентов, в других случаях представляют собой расхождения в повествовании или логических построениях авторов, но иногда эти различия настолько велики, что влияют не только на подробности текста, но и на серьезные вопросы, рассматриваемые авторами.

В этой главе я попытался охватить несколько примечательных «серьезных» расхождений: кем был Иисус? Как он пришел в этот мир? Чему он учил? Зачем творил чудеса? Как он относился к собственной смерти? Почему он должен был умереть? Благодаря чему люди получили право предстать перед Богом? Как относится сам Бог к «лжерелигиям»? Как христианам надлежит относиться к властям? По любым меркам это важные, основополагающие вопросы. Новозаветные авторы отвечают на них по-разному.

Но кем были эти авторы, если они так часто и по таким принципиальным вопросам расходились во мнениях друг с другом? Этот предмет мы рассмотрим далее в нашем историко-критическом исследовании новозаветных Писаний, поставив вопрос о том, кто же все-таки написал Библию.

Студенты, впервые проходящие курс библеистики в колледже, нередко удивляются, обнаружив, что нам неизвестны авторы большинства книг Нового Завета. Как такое может быть? А как же имена авторов, которыми мы привыкли называть библейские книги — Евангелия от Матфея, Марка, Луки, Иоанна, послания Павла, Первое и Второе послания Петра, три послания Иоанна? Каким образом с книгами Библии могут ассоциироваться неверные имена? Разве перед нами не Слово Божье? Если кто-то написал книгу и подписался Павлом, прекрасно зная, что он не Павел, — разве это не ложь? Но как может ложь содержаться в Священном Писании?

Поступив в семинарию, я во всеоружии готовился отражать нападки либеральных библеистов на мою веру, если они вздумают навязывать мне подобную ересь. Обучаясь в консервативных кругах, я знал, что подобные взгляды преобладают в таких заведениях, как Принстонская богословская семинария. Но что могут понимать эти люди, жалкая горстка либералов?

Однако вскоре я был потрясен фактом малочисленности подтверждений традиционного авторства библейских текстов, которое я всегда принимал как само собой разумеющееся, и многочисленностью доказательств тому, что наши представления об авторстве книг Библии ошибочны. Оказалось, либералам и вправду есть что сказать и чем подкрепить свои слова, что их доводы — не просто опасная попытка выдать желаемое за действительное. Некоторые книги, например, евангелия, представляли собой анонимные труды, лишь впоследствии приписанные авторам, которые могли и не писать их (апостолам, друзьям апостолов). Авторы других библейских книг намеренно подписывались чужими именами.

В этой главе я хотел бы объяснить, какими доказательствами мы располагаем.

Из 27 книг Нового Завета лишь восемь почти наверняка были написаны авторами, имена которых они носят: семь несомненных посланий Павла (к Римлянам, Первое и Второе к Коринфянам, к Галатам, к Филиппийцам, Первое к Фессалоникийцам и к Филимону) и Откровение Иоанна (хотя мы не знаем точно, кем был этот Иоанн).

Оставшиеся 19 книг относятся к трем группам:

• Неверно атрибутированные труды. Как мы уже видели, евангелия скорее всего атрибутированы неверно. Апостол Иоанн не писал Евангелие от Иоанна, Матфей не писал Евангелие от Матфея. Прочие анонимные сочинения были неверно приписаны каким-либо знаменитым авторам. В Послании к Евреям Павел не назван автором, и оно почти наверняка не было написано Павлом[38]. Но тем не менее это Послание в конце концов вошло в канон Священного Писания (см. главу 7), поскольку отцы церкви сочли, что его автор — Павел.

• Труды одноименных авторов. Речь идет о трудах, написанных авторами, которые приходились тезками другим, более известным личностям. К примеру, Послание Иакова наверняка написал некий человек по имени Иаков, но какой именно — неизвестно. Это имя встречается невероятно часто. Поздние отцы церкви включили эту книгу в канон Писания потому, что объявили ее автора Иакова братом Иисуса, тоже Иаковом. В самой книге никаких упоминаний об этом не содержится.

• Псевдоэпиграфические труды. Некоторые книги Нового Завета были подписаны именами людей, которые на самом деле не писали их. Об этом ученым известно уже более столетия. Это явление получило название «ложной атрибуции», или псевдоэпиграфии (буквально «текст, подписанный чужим именем»). Ученые довольно широко пользуются этим термином, предпочитая его, чтобы избежать негативных коннотаций, связанных со словами «фальшивка» или «подделка». Но независимо от терминологии, библеистам уже давно известно, что в Новый Завет входят книги, авторы которых умышленно выдавали себя за тех, кем не являлись.

Разобраться в этой ситуации нам помогут некоторые сведения об истинном и ложном авторстве в Древнем мире.

Для начала определимся с терминологией. Термин «псевдоэпиграфия» может относиться к любому тексту, подписанному чужим именем. В этом случае возможны как ошибочная атрибуция, так и стремление авторов выдать свой текст за чей-либо чужой.

Известно два вида ошибочно атрибутированных текстов. К ним относятся книги неизвестных авторов, которые читатели, редакторы или переписчики более поздних времен ошибочно приписывают каким-либо известным личностям, а также книги, написанные тезками известных личностей. В Древнем мире у большинства людей не было фамилий, поэтому имя Иоанн могло принадлежать любому из сотен и тысяч человек. Если автор по имени Иоанн написал книгу, а в последующих поколениях кто-то предположил, что этот Иоанн — на самом деле Иоанн, сын Зеведеев (так утверждали некоторые читатели Откровения), то могла произойти ошибочная атрибуция, порожденная сходством имен[39].

Различают также два вида текстов, написанных под псевдонимами или «ложными именами». Псевдоним — вымышленное или условное имя. Когда Сэмюэл Клеменс написал «Приключения Гекльберри Финна» и подписался именем Марк Твен, он никого не собирался вводить в заблуждение, просто решил опубликовать свою книгу под литературным псевдонимом. Таких псевдонимов в Древнем мире известно очень мало, но и они встречались. Греческий историк Ксенофонт опубликовал свое знаменитое сочинение «Анабасис» под псевдонимом «Фемистоген». Но в эпоху античности мы чаще встречаем псевдонимы другого рода, когда автор берет имя другого, хорошо известного человека, чтобы читатели решили, будто текст написан именно этой выдающейся личностью. Такое применение псевдонимов представляет собой литературный подлог, или фальсификацию.

Литературный подлог был распространенным явлением в Древнем мире. Мы знаем об этом из многочисленных высказываний самих древних авторов. Рассуждения о подлогах можно встретить в сочинениях самых известных авторов со времен античности, в том числе таких греческих и римских авторов, как Геродот, Цицерон, Квинтиллиан, Марциал, Светоний, Гален, Плутарх, Филострат, Диоген Лаэртский. Из христиан подобные дискуссии вели такие известные личности, как Ириней, Тертуллиан, Ориген, Евсевий, Иероним, Руфин и Августин.

Порой специалисты по Новому Завету утверждают, что подлоги встречались в Древнем мире настолько часто, что никто не воспринимал их всерьез: как правило, обман было легко разоблачить, поэтому никто и никого не мог одурачить таким способом[40]. Последние два года я провел за изучением древних рассуждений о подлогах и пришел к выводу, что такой довод могли выдвинуть лишь люди, не читавшие древние источники.

В древних источниках к подлогам относятся со всей серьезностью. Почти всюду их осуждают, зачастую в самых резких выражениях. Насколько широким было это осуждение? Каким бы странным это ни показалось, практика подлога порой порицается даже в документах, представляющих собой образец подлога. Более того, заявления о невозможности кого-либо одурачить совершенно ошибочны: люди постоянно становились жертвами подлогов. Для этого подлоги и существовали — чтобы дурачить людей.

Здесь мне незачем приводить подробное описание древних рассуждений о подлогах: этой проблеме посвящено множество трудов, но увы, наиболее исчерпывающие из них опубликованы на немецком языке[41]. В качестве примера приведу только один особенно показательный случай.

Во II веке в Риме жил известный врач и автор трудов Гален. Он рассказывает, как однажды, гуляя по улицам Рима, проходил мимо книжной лавки. И услышал, как два покупателя спорят из-за книги, выставленной на продажу и подписанной именем… самого Галена! Один покупатель утверждал, что ее и вправду написал Гален, а другой не менее яростно возражал, что этого не может быть, так как у настоящего Галена совсем иной стиль письма. Разумеется, эта сцена польстила Галену, тем более что он на самом деле не писал той книги. Вместе с тем его встревожил сам факт, что некто пытается продавать книги, подписанные его, Галена, именем. Вернувшись домой, Гален написал небольшое сочинение, озаглавленное «Как распознать книги Галена», дошедшее до нас.

Подлог широко практиковался, был предназначен, чтобы обманывать людей, и зачастую оказывался эффективным.

О том, что он не был общепризнанным методом, свидетельствует терминология древних авторов. Чаще всего по-гречески подлог называли «псевдон» — «ложь» и «нотон» — «ублюдок». Второе слово в греческом языке носит такой же грубый и непристойный оттенок, как в английском (bastard). Нередко противопоставлением служил термин «гнесион», которым обозначали нечто подлинное или законное.

На основании многочисленных древних источников можно сделать вывод, что литературный подлог применялся для того, чтобы ввести в заблуждение читателей, убедить их в том, что книгу написал кто угодно, только не ее истинный автор. Но что побуждало авторов к таким действиям? Почему они не могли просто подписываться собственными именами?

У языческих, иудейских и христианских авторов имелось немало причин, чтобы прибегать к литературному подлогу. Вот десять из них.

1. Прибыль. Две крупнейшие библиотеки Древнего мира находились в городах Александрии и Пергаме. В античные времена книги для библиотек приобретали совсем не так, как сейчас. Поскольку книги переписывали от руки, могли существовать различные копии одной и той же книги, иногда существенно отличающиеся друг от друга. Поэтому известные библиотеки предпочитали приобретать не поздние копии книги, в которых вполне могли обнаружиться ошибки, а оригиналы. По словам Галена, это побудило предприимчивых людей заняться изготовлением «оригиналов» классических произведений и отправлять их в библиотеки Александрии и Пергама. Поскольку хранители библиотек были готовы хорошо платить за подлинные трактаты философа Аристотеля, «оригиналы» его трактатов начали множиться с поразительной быстротой. Насколько я могу судить, корыстные мотивы не оказывали воздействия на раннехристианскую литературу, так как она начала пользоваться спросом лишь гораздо позднее.

2. Борьба с противником. Иногда к литературному подлогу прибегали, чтобы выставить личного недруга в неприглядном свете. Греческий историк философии Диоген Лаэртский пишет, что некий философ по имени Диотем совершил подлог — опубликовал пятьдесят непристойных писем, подписанных именем своего заклятого врага, философа Эпикура. Репутации Эпикура они явно не пошли на пользу. Иногда я гадаю, могут ли объясняться подобным образом известные подлоги в сфере раннехристианской литературы. Гонитель еретиков IV века Епифаний упоминает о читанной им книге, которой якобы пользовалась секта на редкость безнравственных еретиков-христиан — фивионитов[42]. В этой книге, «Вопросы Марии», предположительно содержалось странное повествование об Иисусе и Марии Магдалине, в котором Иисус уводит Марию на высокую гору, в ее присутствии извлекает из своего бока женщину (как Бог создал Еву из ребра Адама) и вступает с ней в половое сношение. Но не достигнув кульминации, он отстраняется, собирает семя в собственную ладонь и съедает его, объясняя Марии: «Так надлежит нам поступать, чтобы жить». Мария, что вполне понятно, сразу теряет сознание (Епифаний, «Панарий», книга 26). Эта дикая история не упоминается больше нигде, кроме как у Епифания, известного склонностью измышлять подробности о жизни еретиков. Мне не раз случалось гадать, не выдумал ли он все это целиком и полностью, а затем выдал за содержимое одной из фивионитских книг. Если так, значит, он совершил подлог, и, приписав вымышленную фивионитскую книгу Марии, выставил своих противников-еретиков в чрезвычайно скверном свете.

3. Борьба против конкретной точки зрения. Если я прав насчет Епифания и «Вопросов Марии», тогда отчасти им двигало стремление противостоять фивионитской ереси, которую он считал тлетворной. Подобную мотивацию можно обнаружить, изучая множество других случаев подлога в христианской литературе. Помимо Первого и Второго посланий к Коринфянам, в Новом Завете встречается Третье послание к Коринфянам, не входящее в него[43]. Эта книга определенно была написана во II веке, так как в ней порицаются некие еретические взгляды, характерные для того времени, сторонники которых считали, что Иисус не был человеком из плоти и крови и что его последователи на самом деле не воскреснут во плоти. Согласно автору этого послания, они будут возрождены — об этом он заявляет со всей категоричностью, называя себя апостолом Павлом. Попытка под чужим именем противостоять лжеучению может показаться странной, тем не менее она была предпринята. В раннехристианской традиции содержится множество подобных подлогов.

4. Защита собственных традиций, считающихся богодухновенными. «Оракулами Сивиллы» называется древнее собрание сочинений[44]. Сивилла — древняя языческая прорицательница, общающаяся с греческим богом Аполлоном. Однако дошедшие до нас оракулы написаны преимущественно иудеями. В них прорицательница, предположительно жившая задолго до предсказанных ею событий, повествует о дальнейшем развитии истории — и всегда оказывается правой, так как подлинный автор жил уже после описываемых событий, — а также подтверждает ценность важных иудейских верований и обычаев. Не желая оставаться в стороне, христиане последующих времен дополнили некоторые из этих оракулов вставками о пришествии Христа, так что теперь языческая прорицательница в точности предсказывает пришествие Мессии. Что может убедительнее свидетельствовать о божественной истинности какой-либо религии, нежели пророчества, якобы высказанные вдохновленным свыше противником этой религии?

5. Скромность. Библеисты, специализирующиеся на Новом Завете, обычно соглашаются с тем, что представители некоторых философских школ могли писать трактаты вместо своих учителей и в качестве демонстраций скромности и смирения подписывать эти трактаты именами учителей, считая собственные мысли просто развитием их изречений. Это относится в первую очередь к пифагорейцам, представителям школы великого греческого философа Пифагора. Однако по вопросу о причинах, по которым пифагорейцы подписывались именем Пифагора, ведутся серьезные споры: вряд ли ими двигала скромность, об этом ни словом не упоминается в их сочинениях — в отличие от трудов, написанных столетия спустя[45]. Возможно, поступки пифагорейцев объясняются иначе.

6. Преклонение перед авторитетами. В том же ключе можно воспринимать стремление одного античного автора подписывать свои труды чужим именем в качестве знака любви и преклонения. Это крайне редкая ситуация, в которой автор подлога был пойман с поличным. Об этом рассказал отец церкви III века Тертуллиан, сообщающий, что широко известные повествования о Павле и его ученице Фекле, служившей примером на протяжении всего Средневековья, были на самом деле написаны главой церкви из Малой Азии, которого разоблачили и в результате лишили церковного сана. В свое оправдание обманщик говорил, что написал этот труд «из любви к Павлу»[46]. Что он подразумевал под этим, неясно, но возможно, преданность Павлу побудила его сочинить историю и подписаться именем Павла, чтобы изложить в ней наиболее значительные учения и взгляды апостола. На самом деле учения и взгляды, содержащиеся в уцелевших «Деяниях Павла и Феклы», не соответствуют учениям Павла: помимо прочего, мы узнаем из этого повествования, что Павел якобы провозглашал вечную жизнь не для тех, кто верит в смерть и воскресение Иисуса (как делал настоящий Павел), а для тех, кто последует за Иисусом по пути полового воздержания, даже если состоит в браке.

7. Стремление выяснить, сойдет ли обман с рук. В древности встречались мошенники, подписывающие свои труды чужими именами просто для того, чтобы посмотреть, удастся ли им кого-нибудь провести. Это явление называют «мистификацией». О самом известном примере мистификации рассказал Диоген Лаэртский: Дионисий решил одурачить своего заклятого врага, Гераклида Понтийского, и подписал свою пьесу именем прославленного трагика Софокла. Гераклид попался на эту удочку и счел его трагедию подлинной. Затем Дионисий раскрыл обман, но Гераклид отказался поверить ему. Тогда Дионисий указал: если взять первые буквы нескольких строк текста и записать их как одно слово (акростих), получится имя возлюбленного Дионисия. Гераклид возражал, что это просто совпадение, пока Дионисий не показал ему в тексте еще два акростиха, один из которых гласил: «На старых обезьян ловушек нет. — Есть и на них: дай срок, и попадутся», а другой — «Гераклид не ведает грамоты и не стыдится своего невежества»[47]. Явные случаи мистификации среди раннехристианских авторов мне неизвестны.

8. Дополнение традиции. Особенно в раннем христианстве часты примеры, когда «авторитетные» тексты создавались с целью восполнить мнимые или подлинные пробелы в традиции. К примеру, автор Послания к Колоссянам 4:16 (Павел?) советует читателям также прочесть письмо, отправленное христианам в город Лаодикию. Но мы не располагаем подлинным письмом Павла лаодикийской церкви. Поэтому неудивительно, что во II веке появилась пара таких писем, подделанных и подписанных именем Павла, дабы восполнить пробел[48]. Еще один пример: общеизвестно, что в новозаветных евангелиях почти нет сведений о ранних годах жизни Иисуса. Это озадачивало первых христиан, и во II веке одно за другим начали появляться повествования о детстве Иисуса. Самое известное из них приписывают некоему Фоме, имя которого означает «близнец». Возможно, это отсылка к традиции сирийских христиан, согласно которой брат Иисуса, Иуда, был, в сущности, его близнецом — «Иудой Фомой». Так или иначе, это увлекательное повествование о приключениях юного Иисуса начиная с пятилетнего возраста[49].

9. Противодействие другим подлогам. Один из наименее изученных феноменов раннехристианских подлогов — создание подложных текстов, предназначенных противодействовать позициям, изложенным в других фальсифицированных документах. В начале IV века, согласно церковному историку Евсевию Кесарийскому, появилась антихристианская языческая подделка под названием «Акты Пилата» (также известные как «Деяния» или «Записки Пилата»). По-видимому, в них рассказывалось о суде и казни Иисуса с точки зрения римлян и доказывалось, что Иисус получил по заслугам. Этот документ пользовался широкой известностью: римский император Максимин Дайа (Даза) издал указ о том, чтобы этот документ заставляли читать учеников в школах (Евсевий, «Церковная история», 9.5). Но вскоре после этого появился христианский текст под тем же названием. В нем Пилат относится к Иисусу с полным сочувствием и усердно добивается, чтобы с него сняли все обвинения[50]. По-видимому, христианская версия была написана в противовес языческой. Феномен христианского «контрподлога» имел, по-видимому, весьма значительное распространение. В IV веке появился документ, озаглавленный «Апостольские постановления», якобы написанный двенадцатью апостолами после смерти Иисуса, хотя к моменту его появления апостолы были уже триста лет мертвы. Среди многочисленных примечательных особенностей этой книги значится призыв к христианам не читать книг, которые выдаются за написанные апостолами («Апостольские постановления», 6.16). Некоторое сходство с этим призывом прослеживается даже в Новом Завете: автор Второго послания к Фессалоникийцам просит читателей не смущаться из-за послания, как бы написанного Павлом (иными словами, подложного и подписанного именем Павла; 2 Фес 2:2). Но как мы вскоре убедимся, есть немало оснований полагать, что само 2 Фес относится к псевдоэпиграфическим книгам, будто бы написанным Павлом.

10. Придание авторитетности собственным взглядам. Эту причину я считаю наиболее типичной для раннехристианских подлогов. В первые века существования церкви множество христиан придерживались самых разных точек зрения, большинство которых было признано ересью. Однако все эти христиане утверждали, что разделяют взгляды Иисуса и его учеников. Как доказать, что проповедуешь взгляды, соответствующие апостольским, — например, чтобы убедить потенциальных новообращенных? Проще всего написать книгу, выдать ее за сочинение кого-нибудь из апостолов и пустить в обращение. Каждая группа ранних христиан имела доступ к трудам, предположительно написанным апостолами. Большинство этих трудов были поддельными.

Не существует обоснованных причин для сомнения в том, что многие раннехристианские литературные источники были поддельными. Например, помимо Нового Завета мы знаем многочисленные евангелия, якобы (но не на самом деле) написанные известными деятелями раннего христианства: Петром, Филиппом, Фомой, Иаковом, братом Иисуса, Никодимом, а также многими другими; наряду с новозаветными Деяниями, существуют разнообразные деяния апостолов — например, Иоанна, Павла и Феклы; есть послания — например, Послание к Лаодикийцам, Третье послание к Коринфянам, переписка Павла с римским философом Сенекой, письмо, будто бы отправленное к Иакову и содержащее выступления Петра против Павла; есть ряд апокалипсисов — например, апокалипсис Петра (который чуть было не вошел в канон) и апокалипсис Павла. Некоторые из этих сочинений мы рассмотрим в шестой главе.

Раннехристианским авторам с избытком хватало дел, и типичным видом деятельности для них было создание подложных документов, подписанных именами апостолов. Отсюда вытекает важный вопрос: попали ли в Новый Завет какие-либо из этих подложных документов?

С исторической точки зрения, нет причин сомневаться, что некоторые подложные документы вполне могли войти в канон. Нам известно о многочисленных подложных текстах, не входящих в Новый Завет. Стоит ли считать, что в нем нет подобных документов? Вряд ли можно утверждать, что отцы церкви начиная с II века знали, какие из книг на самом деле написаны апостолами, а какие — нет. Откуда они могли это знать? И, что еще важнее, откуда знаем мы?

Как бы странно это ни звучало, но сегодня разоблачать древние подлоги нам проще, чем людям, жившим в Древнем мире. Мы пользуемся теми же методами, что и они. Подобно Галену, мы обращаем внимание на стиль текста. Соответствует ли он стилю того же автора в других источниках? Если отличается, то насколько? Незначительно или очень заметно? Мог ли автор менять стиль Письма? Присущи ли этому стилю особенности, разительно отличающиеся от стилистических особенностей других текстов того же автора, и в первую очередь — от особенностей, о которых мы привыкли не задумываться (использование союзов и связок, построение сложных предложений, применение инфинитивов и причастных оборотов)? Кроме того, мы учитываем выбор слов и выражений: присутствуют ли в данном тексте слова из лексикона, которым постоянно пользуется автор? Или же встречающаяся в нем лексика появилась лишь в последующие периоды древнегреческой истории? Наиболее важны богословские идеи, взгляды, установки текста. Одинаковы ли они на всем протяжении книги, соответствуют ли содержанию других текстов автора, имеют ли хотя бы приблизительное сходство с ними? Или поражают своеобразием?

Причина, по которой мы готовы выносить подобные суждения в большей степени, нежели люди в древности, заключается в том, что мы действительно лучше к этому готовы!

У древних критиков, пытавшихся выявить подлоги, не было баз данных, информационно-поисковых систем и компьютеров, чтобы производить подробный анализ словарного запаса и стиля. Им приходилось во многом полагаться на здравый смысл и интуицию. У нас же есть здравый смысл, интуиция плюс обилие информации.

И все-таки, несмотря на технические достижения, основания для сомнений возникают во многих случаях. Здесь не хватит места, чтобы подробно рассмотреть все фрагменты новозаветных текстов, вызывающих вопросы. Вместо них я перечислю самые убедительные причины полагать, что Павел не был автором шести канонических посланий, подписанных его именем. Все эти книги я считаю подложными. Возможно, их авторы исходили из лучших побуждений. Они вполне могли считать, что поступают правильно. Могли чувствовать свои действия полностью оправданными. Но так или иначе, они выдавали свои сочинения за чужие, предположительно для того, чтобы заставить читателей прислушаться к этим словам.

Ни в одном из примеров, представленных здесь, я не смогу полностью привести всевозможные доводы, относящиеся к авторству этих посланий[51]. Для моих целей достаточно изложить суть некоторых основных причин, побудивших ученых согласиться с тем, что эти послания написаны не Павлом, хотя и приписаны ему.

Поскольку я уже упомянул 2 Фес, начну с него — в любом случае это удачная отправная точка, так как ее авторство обсуждают наиболее бурно, в отличие от пяти остальных спорных посланий Павла. Места по обе стороны баррикад занимает немало выдающихся ученых (между тем так называемые пастырские послания Павла или Второе послание Петра подавляющее большинство критиков считают подписанными псевдонимом). Как бы там ни было, есть веские основания полагать, что это послание Павел не писал.

Авторство 2 Фес всесторонне обсуждается в том числе и потому, что по стилю, слогу и лексике оно очень близко к другому посланию, почти наверняка написанному Павлом 1 Фес. В сущности, между этими двумя посланиями столько общего, что некоторые авторы утверждают, что подписавшийся псевдонимом автор пользовался 1 Фес как образцом композиции, но привнес в нее свое содержание, значительно отличающееся от содержания образца. Сходство этих двух посланий указывает на одну из проблем, с которыми сталкиваются ученые в попытках определить, является древний документ подложным или нет. Разумеется, каждый, кто обладает достаточными навыками, чтобы совершить подлог, приложит все усилия, чтобы его работа выглядела так же, как работы автора, которого он имитирует. Одним фальсификаторам это удается лучше, другим хуже. Но если автор подлога по-настоящему талантлив в своем деле, разоблачить подлог очень сложно, по крайней мере, методом стилистического анализа.

Но зачем кому-то могло понадобиться имитировать стиль Павла и при этом излагать отличающиеся от его точки зрения богословские взгляды? Предполагаемых причин можно назвать множество: при изменении ситуации в церкви автор мог попытаться, так сказать, вызвать Павла из могилы, чтобы разрешить новые проблемы; автор мог не совсем правильно понять Павла, неверно истолковать некоторые ключевые мысли (сам Павел пишет, что такое случалось при его жизни — например, в Послании к Римлянам; см. Рим 3:8); автор мог искренне считать, что его читатели превратно поняли истинный смысл слов Павла, и попытаться устранить недоразумение, не подозревая, что правы на самом деле читатели.

Моя методологическая идея такова: хорошая имитация стиля Павла должна выглядеть как стиль самого Павла, этого от нее ждут. Никто не ожидает от нее расхождений со стилем Павла. Изучая 2 Фес как документ, не принадлежащий перу Павла, следует помнить, что его главный тезис противоречит тому, что сам Павел говорит в 1 Фес.

2 Фес было написано в противовес этим взглядам, вероятно, на основании раннего, ныне утраченного поддельного послания, подписанного именем Павла и гласящего, что «уже наступает день Христов» (2 Фес 2:2). Христиане, к которым обращается автор, видимо, считали, что конец времен — и пришествие Иисуса во славе — уже совсем близок. Автор стремится исправить это превратное впечатление. Поэтому во второй, стержневой главе послания автор указывает, что прежде должен произойти целый ряд событий. Сначала случится нечто вроде общего бунта против Бога, затем появится антихрист, который воссядет в иудейском храме и провозгласит себя Богом. Этот беззаконник будет творить знамения и ложные чудеса, чтобы сбить людей с пути (2 Фес 1-12). Только после того, как все это произойдет, наконец наступит финал. Конец еще не настолько близок, его придется ждать, ему будут предшествовать ясные и очевидные знаки, так что христиане, знающие о них, не окажутся застигнутыми врасплох.

Это интригующая и впечатляющая мысль, но не согласующаяся со словами самого Павла в 1 Фес.

Первое послание к Фессалоникийцам тоже было написано как ответ на вопрос, что же все-таки случится в конце, когда Иисус вернется с небес во славе (1 Фес 4:13–18). Павел написал его по той причине, что представители фессалоникийской общины уже слышали от него, что конец неминуем. И они озадачились и растерялись, потому что несколько членов общины уже умерли раньше, чем вернулся Иисус. Неужели они лишатся воздаяния, которое принесет Иисус при втором пришествии? В утешение оставшимся в живых Павел пишет, что при втором пришествии Иисуса мертвые сначала воскреснут, а затем обретут причитающееся им блаженство.

Павел продолжает повторять все то, что говорил членам общины, посещая ее (1 Фес 5:1–2) — что Иисус придет внезапно и неожиданно, «как тать ночью» (1 Фес 5:1). Тогда их «внезапно постигнет пагуба» (1 Фес 5:3), поэтому фессалоникийцы должны быть постоянно наготове, чтобы второе пришествие не застигло их врасплох.

Если Павел действительно имел в виду все то, о чем писал в 1 Фес, и если он верил, что возвращение Иисуса будет внезапным и неожиданным, трудно представить себе, как он мог написать 2 Фес, где говорится, что до конца еще далеко и что ему будут предшествовать явные и недвусмысленные знамения, которые пока не появились. Автор 2 Фес пишет: «Не помните ли, что я, еще находясь у вас, говорил вам это?» (2 Фес 2:5). Если это правда, почему же смерть некоторых членов общины встревожила фессалоникийцев (1 Фес)? Им следовало бы знать, что конец наступит еще не скоро, что ему будет предшествовать появление антихриста и другие знамения.

По-видимому, оба послания написаны отнюдь не Павлом. Возможно, беспокойство, с которым христиане ожидали завершения первого века, побудило некоего неизвестного автора в церкви, основанной Павлом, написать Второе послание к Фессалоникийцам, чтобы немного успокоить их, дать понять, что конец действительно наступит, но далеко не сразу. Сначала произойдут некоторые события.

Похожие аргументы выдвигают, утверждая, что Павел не писал Послания к Колоссянам и Ефесянам. Ученые называют эти послания и 2 Фес «второпавловскими», считая, что они не были написаны Павлом, и отмечая их вторичность в корпусе текстов Павла.

По мнению большинства ученых, доводы в пользу написания Послания к Колоссянам и особенно Послания к Ефесянам неизвестным автором, пользовавшимся псевдонимом, еще весомее, чем в случае с 2 Фес. Во-первых, стиль обоих посланий нетипичен для Павла. Рассмотреть этот довод невозможно, не вдаваясь в подробности построения греческих фраз. Но суть доказательств заключается в следующем: авторы обоих посланий, о которых идет речь, тяготели к длинным и сложным предложениям — в отличие от Павла. Кол 1:3–8 на греческом языке представляет собой одно предложение, чудовищно длинное и совсем не похожее на типичные фразы, которыми изъяснялся Павел. Еф 1:3-14 еще длиннее, занимает целых четырнадцать стихов — небывалое явление для текстов Павла. Почти 10 % предложений в Послании к Ефесянам состоят из более чем 50 слов, такая длина нехарактерна для бесспорных павловских посланий. В Послании к Филиппийцам, имеющем почти такой же объем, содержится лишь одно настолько же длинное предложение; Послание к Галатам гораздо объемнее, но и в нем длинное предложение всего одно[52].

Кроме того, многие материалы в Посланиях к Ефесянам и Колоссянам (например, Кол 1:15–20) звучат с богословской точки зрения более совершенно и проработанно, чем в посланиях Павла. Но еще важнее тот факт, что по некоторым пунктам два автора — при условии, что они разные — расходятся с Павлом. Оба автора и Павел ведут речь о том, какие изменения происходят в жизни верующих в Иисуса после крещения. Но по этому вопросу они высказываются совершенно по-разному.

В ранней церкви младенцев не крестили, только взрослые проходили обряд крещения, уверовав во Христа. Для Павла крещение было важным элементом обрядов, а не просто символическим актом. При крещении с человеком что-то действительно происходило. Возникала мистическая связь между ним и Христом в его смерти.

Особенно осторожно и вдумчиво Павел развивает эту мысль в своем Послании к Римлянам. Она опирается на апокалиптический фундамент. В мире существуют силы зла, порабощающие людей и отчуждающие их от Бога, к этим силам относится власть греха. Грех — это демоническая сила, а не просто какой-либо ошибочный поступок. Все подчинены этой силе, и это значит, что все безнадежно далеки от Бога. Единственный способ избежать власти греха — умереть. Вот почему умер Христос, чтобы избавить людей от власти греха. Следовательно, чтобы спастись от этой власти, человек должен умереть вместе с Христом. Это происходит в момент крещения. Оказываясь под водой (в церквах Павла практиковали полное погружение), верующий соединяется с Христом в его смерти, словно бы ложится в могилу, и также умирает для сил, которым подчиняется этот мир. Крещеные люди уже не являются рабами греха — они «умерли с Христом» (Рим 6:1–6).

Вместе с тем Павел настойчиво повторял: несмотря на смерть с Христом, эти люди еще не воскресли с ним. Последователи Иисуса воскреснут вместе с Христом, только когда он вернется с небес во славе. Тогда и произойдет физическое воскресение. Кто уже умер во Христе, те воскреснут, а те, кто к этому моменту будет еще жив, испытают телесное преображение, при котором их смертная оболочка станет бессмертной, неуязвимой для жизненных мук и смерти.

Но что бы ни говорил Павел о воскресении вместе с Христом, это событие всегда представлено как будущее (см., к примеру, Рим 6 и 1 Кор 15). В церквах Павла кое-кто из обращенных придерживался иного мнения, считая, что они уже испытали своего рода духовное воскресение с Христом и уже «правят» с ним на небесах. Против таких взглядов Павел решительно протестует в своем Первом послании к Коринфянам, ключевым моментом и кульминацией которого стал финал, где Павел подчеркивает: воскресение еще не наступило, оно только предстоит — подлинное, будущее, физическое воскресение тела, а не прошлое духовное воскресение (1 Кор 15). В Рим 6:5 и 6:8 Павел подчеркивает, что крещеные умерли с Христом, но еще не воскресли с ним (обратите внимание на будущее время — «будем с Ним»):

Ибо, если мы соединены с Ним подобием смерти Его, то должны быть соединены и подобием воскресения… Если же мы умерли со Христом, то веруем, что и жить будем с Ним (курсив Б.Э.).

Но авторы Послания к Колоссянам и к Ефесянам иного мнения. Вот что говорит по тому же самому вопросу автор Послания к Колоссянам:

Бывши погребены с ним в крещении, в Нем вы и совоскресли верою в силу Бога, Который воскресил Его из мертвых (Кол 2:12).

Невнимательные читатели не заметят особой разницы между этими позициями — в конце концов, в обоих случаях автор говорит о смерти и воскресении с Христом. Но Павел придает большое значение точности. Смерть с Христом была в прошлом, а воскресение — ни в коем случае не в прошлом. Оно ожидается в будущем. Обоснованию этой мысли Павел посвятил немалую часть Первого послания к Коринфянам — именно потому, что некоторые из обращенных восприняли саму мысль ошибочно, и это чрезвычайно беспокоило Павла. А в Послании к Колоссянам изложена та самая позиция, которой Павел противостоит в Первом послании к Коринфянам.

Послание к Ефесянам по выразительности превосходит Послание к Колоссянам. Говоря о прошлом духовном воскресении, автор, в отличие от Павла, утверждает, что «Бог… нас оживотворил со Христом… и воскресил с Ним, и посадил на небесах во Христе Иисусе» (Еф 2:5–6). Все это уже произошло. Верующие уже правят вместе с Христом. Именно этот момент некоторые из обращенных Павла в Коринфе и авторы Посланий к Колоссянам и Ефесянам, также принадлежащие к церквам Павла, поняли превратно.

Есть и другие ключевые моменты, по которым Послания к Колоссянам и Ефесянам расходятся с историческими текстами Павла, в том числе различия в лексике и употреблении некоторых терминов, характерных для павловских посланий. Но моя цель в данном случае — дать общее представление о том, почему большинство критически настроенных ученых сомневаются в принадлежности этих книг перу Павла. Подобно Второму посланию к Фессалоникийцам, они кажутся написанными после смерти Павла — возможно, через одно-два десятилетия, — авторами из церквей Павла, желающими обратиться к христианской общине и рассмотреть проблемы, возникшие в ней с тех пор, как умер Павел. Для этого авторы выдают свои тексты за послания апостола, чтобы ввести в заблуждение читателей.

По поводу так называемых пастырских посланий, Первого и Второго посланий Тимофею и Послания Титу, споров среди ученых возникает еще меньше, чем в случае с Посланиями к Колоссянам и Ефесянам. Ученые Северной Америки, Великобритании и Западной Европы, где ведутся наиболее серьезные библейские исследования, уже давно придерживаются единого мнения, гласящего, что Павел не писал эти книги.

Пастырскими посланиями они названы потому, что в них «Павел» дает наставления Тимофею и Титу, якобы служащим священниками в Ефесе и на острове Крит, и объясняет, как им следует исполнять пастырские обязанности в церкви. Эти книги изобилуют пастырскими советами для последователей Павла, посвященными таким вопросам, как умелое управление общиной, противостояние лжеучителям, выбор глав церкви.

Мог ли Павел написать эти послания? Разумеется, теоретически мог бы, но аргументы против представляются большинству ученых на редкость убедительными.

Принято считать, что все три послания написаны одним и тем же человеком. Чтение 1 Тим и Тит подтверждает это предположение: в них затрагиваются одни и те же темы, изложенные одинаковым или схожим языком. 2 Тим заметно отличается от них, но если сравнить его первые строки с первыми строками 1 Тим, то и они покажутся почти идентичными.

Ученые установили, что их автор отнюдь не Павел, по лексическому составу и стилю посланий. В них использовано 848 разных греческих слов, из которых 306 не встречаются больше ни в одном из посланий, написанных Павлом и включенных в Новый Завет (в том числе 2 Фес, Еф и Кол). Это означает, что более трети слов не входят в лексикон Павла. Около двух третей этих слов, не принадлежащих к лексикону Павла, употреблялись христианскими авторами II века. Иначе говоря, лексика этих посланий выглядит более развитой, характерной для христианства более позднего периода.

Некоторые из значимых слов, которые употребляет автор, встречаются и у Павла, однако применяются совсем иначе. Возьмем, например, слово «вера». Для Павла вера означает признание смерти Христа ради предстояния перед Богом. Это реляционный термин, под которым подразумевается нечто вроде доверия. В пастырских посланиях это же слово имеет другое значение — набор убеждений и представлений, составляющих христианскую религию (Тит 1:13). Это уже не реляционный термин: он определяет христианские учения, их содержание, в которое надлежит верить, — то есть употребляется в том же значении, как и в более позднем христианском контексте. Таким образом, это пример произрастания пастырских посланий из более поздних, непавловских условий.

Известно, что доводы, опирающиеся на лексический анализ, выглядят малоубедительно при попытках определить, принадлежит ли конкретная книга перу того или иного автора: лексикон людей меняется в зависимости от обстоятельств. Но в данном случае различия несомненны. Однако еще более весомым выглядит аргумент, согласно которому все положение церкви, подразумеваемое в пастырских посланиях, отличается от известных нам сведений о церкви времен Павла.

Довольно полное представление о церкви времен Павла мы имеем благодаря Первому и Второму посланиям к Коринфянам, где автор обсуждает внутреннюю работу собраний, их организацию, структуру, принципы действия. Но когда мы переходим к пастырским посланиям, все они кардинально меняются.

Церкви Павла не имели иерархической структуры. Во главе не стояли руководители или группы руководителей. Церкви представляли собой общины верующих, которые действовали так, как предписывал Дух Божий, воздействующий через каждого члена общины.

Важно помнить, что взгляды Павла были всецело апокалиптическими. Он верил: воскресение Иисуса указывает, что конец времен уже близок. Он может наступить в любой день вместе с появлением Иисуса с небес; мертвые воскреснут, живые верующие станут бессмертными и будут жить вечно в царстве будущего.

А что произойдет до этого, в то время, пока верующие ждут пришествия Господа? Они должны собираться вместе, чтобы поклоняться, выслушивать наставления, получать образование, поддерживать друг друга. Какой следует быть организации этих общин? Павел считал, что их организует сам Бог посредством Святого Духа; об этом говорится в 1 Кор 12–14. При крещении в христианской церкви верующие не только «умирают с Христом», но и облекаются Святым Духом, обозначающим присутствие Бога на земле до конца времен. В этот момент все получают своего рода «духовный дар», благодаря которому могут помогать другим членам общины. Одним людям достается дар знания, другим — наставления, третьим — жертвования, пророчествования, откровений на чужих или ангельских языках, непонятных большинству людей («говорение на языках»), толкования этих откровений («толкование языков»). Эти дары предназначены для общего блага, чтобы община верующих могла существовать мирно и гармонично до конца времен.

Но зачастую все шло не так, как было задумано, — например, в церкви Коринфа. Точнее говоря, там все смешалось и запуталось. Некоторые духовные «руководители» утверждали, что в большей степени одарены духовно, чем остальные, и создавали собственные группы последователей, что приводило к расколам внутри церкви. Ситуация окончательно вышла из-под контроля: некоторые представители церкви преследовали друг друга по суду. Процветала безнравственность: кое-кто из членов общины посещал распутных женщин и похвалялся этим в церкви, один человек сожительствовал со своей мачехой. Церковные службы превратились в истинный хаос, так как «более духовные» коринфяне решили, что истинный признак духовности — умение «говорить на иных языках», и во время богослужений состязались друг с другом, выясняли, кто способен говорить громче и чаще прочих. На еженедельные трапезы общины — настоящие трапезы, а не вкушение облаток с глотком вина — некоторые приходили заранее, объедались и напивались, а другие опаздывали (возможно, представители низших классов и рабы, вынужденные подолгу работать), и в результате им ничего не доставалось. Кое-кто в общине был настолько убежден в своем духовном превосходстве, что утверждал, будто уже воскрес вместе с Христом и правит с ним на небесах (подобные заявления гораздо позднее приводит автор Послания к Ефесянам).

Павел решает проблемы церкви, обращаясь к ней в целом и умоляя всех прихожан свернуть с опасного пути. Почему он не обращается к епископу или к старшему священнику церкви? Почему не отправляет письмо ее главе и не приказывает ему навести в церкви порядок? Потому что как такового главы церкви нет. Нет ни епископов, ни старших священников. В церквах Павла, в краткий промежуток времени между воскресением Иисуса и воскресением всех верующих, общиной управлял Дух Божий, воздействующий на каждого члена общины[53].

Что происходит при отсутствии официальной иерархии, назначенных лидеров, когда некому взять на себя руководство? Как правило, то, что случилось в Коринфе. Воцаряется хаос. Как можно обуздать этот хаос? Кто-то должен осуществлять руководство. Со временем это и произошло в церквах Павла.

После того, как сам он покинул сцену, его церкви приобрели иерархическую структуру: кто-то оказался наверху, кто-то начал отдавать приказания, кто-то встал над руководителями более низкого ранга, которые следили за порядком, за правильностью религиозных учений, вразумляли тех, кто вел себя неподобающим образом.

Во времена Павла подобной церковной структуры не существовало. Однако она описана в пастырских посланиях. Эти послания обращены к старшим священникам церквей в двух общинах, основанных Павлом. В посланиях говорится, как приструнить лжеучителей; даются указания для назначения епископов, явно осуществляющих духовный надзор за церковью, и диаконов, ведающих пожертвованиями и заботящихся о физических потребностях общины; приводятся наставления о том, как должны вести себя люди из разных социальных групп (мужья и жены, родители и дети, хозяева и рабы), чтобы церковь просуществовала достаточно долго.

Кроме того, с точки зрения Павла этот период не должен быть долгим. Павел считал, что конец наступит очень скоро. Однако конец так и не наступил, и его церквам пришлось заниматься организационными вопросами, чтобы выжить. Община стала упорядоченной, и в этой новой ситуации были написаны пастырские послания — вероятно, через два или более десятилетия после того, как Павел сошел со сцены. В этих новых обстоятельствах некий автор написал три послания, подписывая их именем Павла и тем самым придавая текстам его авторитет. Но это мысли неизвестного автора, а не Павла. Павел жил в другое время.

Многое из уже сказанного справедливо и для остальных книг Нового Завета. Некоторые — анонимные сочинения, а именно Послание к Евреям и три книги, названные Посланиями Иоанна. Как поняли многие еще в ранний период истории церкви, нет причин полагать, что Послание к Евреям написал Павел, но эту книгу в конце концов включили в канон отцы церкви, утверждавшие, что она принадлежит перу Павла. На самом деле по стилю она совершенно не похожа на тексты Павла; основные темы этого послания не поднимаются в других посланиях Павла, доводы выстраиваются нетипичным для него образом. И вообще, как мог кто-то подумать, будто это послание написал Павел? В отличие от других его трудов, оно не подписано его именем.

Так называемые Послания Иоанна также не могут претендовать на авторство Иоанна: Второе и Третье послания написал некто, называющий себя «старцем», а автор Первого послания Иоанна ни словом не упоминает о себе. Он вполне мог быть главой какой-либо церкви, жившим ближе к концу I века.

Другие книги написаны авторами, которые приходились тезками известным личностям. Автор Послания Иакова ничем не уточняет, какой именно он Иаков, и тем более не называет себя Иаковом, братом Иисуса. Послание Иуды написал тот, кто именовал себя «братом Иакова», что можно истолковать как указание, что автор приходился братом Иисусу, поскольку, согласно Евангелию от Марка, двух его братьев звали Иаков и Иуда. Но странно, что автор не назвался напрямую братом Иисуса, чтобы прибавить авторитетности своему тексту. Иуда и Иаков — распространенные иудейские имена в античный период, в том числе в христианской церкви. Позднее христиане, составлявшие канон, утверждали, что эти двое приходились родственниками Иисусу, хотя сами они об этом не упоминали.

Кроме того, трудно поверить, что эти послания сумели написать два бедных крестьянина из Галилеи, говорящих по-арамейски (неизвестно, умел ли их прославленный брат хотя бы писать, а тем более сочинять сложные труды на греческом).

Здесь применим тот же довод, который был выдвинут ранее для Евангелия от Иоанна: теоретически возможно, что братья Иисуса, выросшие в деревенской глуши, в Галилее, зарабатывавшие на жизнь тяжелым физическим трудом, никогда не имевшие ни времени, ни денег на образование, в зрелом возрасте решили научиться греческому и литературному мастерству, благодаря чему и сумели написать насыщенные риторикой и сравнительно сложные книги. Но это кажется маловероятным.

То же самое можно сказать в отношении Первого и Второго посланий Петра. Однако эти книги, в отличие от второпавловских посланий (2 Фес, Кол и Еф) и пастырских посланий, претендуют на авторство того, кто не писал их. Они определенно подписаны псевдонимом и выглядят как подлог.

Кто бы ни написал Второе послание Петра, ясно, что Первое послание Петра писал не он: различия стиля и слога слишком заметны. Еще в ранний период истории церкви находились христианские богословы, утверждавшие, что Петр не писал Второе послание Петра. Сегодня по этому поводу спорят реже, чем о пастырских посланиях. Книга, названная Вторым посланием Петра, появилась спустя долгое время после смерти Петра, ее сочинил тот, кого встревожили попытки некоторых отрицать приближение конца времен (нетрудно понять, почему со временем таких сомневающихся находилось все больше). Этот автор стремился образумить людей, отвратить их от ошибочных идей и для этого назвался не кем-нибудь, а Симоном Петром, близким помощником Иисуса.

Книга, названная Первым посланием Петра, вызывает в кругах ученых гораздо более бурную полемику, чем 2 Петр. И опять-таки, какова вероятность, что простой рыбак из галилейской деревни вдруг овладел искусством сочинения текстов на греческом? Иногда на это возражают, что Петр мог поручить кому-нибудь написать послание за него — например, Силуану, упомянутому в тексте (1 Петр 5:12). Но в самом послании об этом нет ни слова. А если его писал кто-то другой, разве не он подлинный автор, а вовсе не Петр? Продуманные отсылки к Ветхому Завету в этой книге указывают: тот, кто писал ее, был прекрасно образованным, опытным и грамотным, в отличие от Симона Петра. Следует также отметить, что со времен раннего христианства до нас дошло великое множество книг, якобы написанных Петром, но на самом деле не имеющих к нему никакого отношения — например, Евангелие от Петра, послание Петра к Иакову, несколько «Деяний» Петра, три различных апокалипсиса Петра. Фальсификация книг, подписанных именем Петра, была в буквальном смысле слова кустарным промыслом.

Я возвращаюсь к исходному вопросу: кто же написал Библию? Из 27 книг Нового Завета только восемь почти наверняка написаны теми, кому традиционно приписывают их авторство: семь бесспорных посланий Павла и Откровение Иоанна, однако неизвестно, кто именно из Иоаннов был его автором — это признавалось даже ранней церковью.

Мои представления об авторах Нового Завета не являются радикальными в научных кругах. Разумеется, ученые порой спорят о той или иной книге. Некоторые выдающиеся специалисты считают, что Павел написал 2 Фес, что автором Послания Иакова был брат Иисуса или что 1 Петр принадлежит перу Петра. Но большинство критически настроенных богословов давно усомнились в подразумеваемой принадлежности этих текстов, поэтому споры о некоторых книгах Нового Завета (например, 1 Тим или 2 Петр) возникают крайне редко. Эти книги не были написаны их предполагаемыми авторами.

Сомнения в авторстве текстов, вошедших в канон, высказывались еще в ранний период истории церкви, но в нынешние времена, начиная с XIX века, доводы ученых выглядят гораздо убедительнее. Однако даже сейчас многим ученым претит называть подложные документы Нового Завета подделками — в конце концов, мы говорим о Библии. Но по сути дела это действительно подделки, какое бы определение этому термину мы ни дали. Множество книг в ранней церкви писали авторы, которые выдавали свои тексты за апостольские, чтобы заставить читателей поверить в их истинность и принять изложенные в этих текстах взгляды.

О том, что Новый Завет содержит книги, которые авторы подписали чужими именами, рассказывают буквально во всех высших духовных учебных заведениях, кроме консервативных евангелических школ Запада. Эти взгляды изложены во всех лучших учебниках по Новому Завету, по которым учатся студенты этих заведений. Преподаватели высказывают эти взгляды в семинариях и духовных школах. Будущие священники узнают их, готовясь к служению.

Почему же распространение этих знаний настолько ограничено? Почему о них не подозревают прихожане, не говоря уже о людях, не посещающих церкви? Как и вам, мне остается об этом лишь гадать.

Пару лет назад ко мне начали приходить по электронной почте необычные письма из Швеции. Я никогда не бывал в этой стране и не был знаком с отправителями писем. Все они хотели знать, действительно ли я считаю, что Иисус никогда не существовал. Этот вопрос меня удивил. За несколько лет до того я написал книгу об историческом Иисусе, где рассказывал, из каких древних источников нами почерпнуты сведения о его жизни, и рассуждал о том, что мы могли бы сказать о его словах и поступках. Я не только был убежден в существовании исторического Иисуса, но и считал, что мы вполне можем сделать исторически достоверные выводы о его жизни. Тогда почему же меня спрашивали, на самом ли деле я верю в то, что его никогда не было?

Эти электронные письма не были агрессивными попытками убедить меня в существовании Иисуса. Наоборот: отправители не верили в существование Иисуса и услышали, что я, как специалист по Новому Завету, разделяю их мнение. Американским читателям это мнение может показаться странным: большинство жителей США не только убеждены в том, что Иисус жил на самом деле, но и в том, что он был и остается Сыном Божьим. А в Скандинавских странах многие считают Иисуса полностью вымышленным персонажем, который никогда не существовал, то есть был просто выдуман группой людей, решивших основать новую религию.

Несколько недель я, озадаченный, размышлял, кому и почему могло прийти в голову отнести меня к этому же лагерю, пока наконец не сообразил, что породило путаницу: ошибочное истолкование статьи обо мне, опубликованной в газете Washington Post в марте 2006 года.

Газета решила опубликовать сведения обо мне, моей работе, пути, по которому я пришел к агностицизму, в связи с недавним изданием моей книги «Искаженные слова Иисуса». Редакция отправила в Чапел-Хилл наблюдательного и непредвзятого журналиста Нили Таккера, который несколько дней ходил за мной по пятам. Мы засиживались у меня в кабинете, он заглядывал ко мне домой, мы вместе обедали, он присутствовал на одном из моих занятий с выпускным курсом. Познакомившись со мной таким образом, он написал и опубликовал статью, озаглавленную «Книга Барта». Я прочел ее сразу после выхода, нашел довольно занятной и вскоре забыл о ней.

Однако в статье Нили содержался абзац, который было очень легко истолковать превратно, что и привело к проблемам в Швеции. Нили присутствовал на моей лекции по Новому Завету как раз в тот день, когда я рассказывал выпускникам о Евангелии от Иоанна. В тот день я указал слушателям, как делал несколько раз в предыдущих главах этой книги, что Евангелие от Иоанна — единственное, в котором напрямую говорится о божественной природе Иисуса. Разумеется, Сыном Божьим его называют во всех евангелиях. Но для древних иудеев быть «Сыном Божьим» не значило лично быть Богом; такой человек просто поддерживает близкие отношения с Богом, а Бог через него осуществляет свою волю на земле. Но Евангелие от Иоанна не ограничивается этим. В нем Иисус — ранее существовавшее Слово Божье, чрез которое была создана вселенная; оно обрело плоть (Ин 1:1-14) и стало единым с Богом (Ин 10:30); назвалось именем Бога (Ин 8:58) и стало Богом (Ин 1:1; 20:28). Евангелие от Иоанна — единственное, для которого характерно такое возвеличивание Христа.

Пока я объяснял это студентам, а Нили сидел в последнем ряду аудитории, мне вспомнились события тех дней, когда я был еще евангелическим христианином. В Библейском институте Муди я прошел курс христианской апологетики, рациональной защиты веры (от греческого apologia — «речь в защиту»). На этих занятиях мы изучали апологетические труды знаменитого английского ученого Клайва Стейплза Льюиса, особенно его доводы в защиту божественности Иисуса. Льюис сформулировал их так: поскольку Иисус сам называл себя Богом, отсюда вытекают только три логических следствия — он был либо лжецом, либо безумцем, либо Господом. Льюис полагал, что если Иисус ошибался в своих притязаниях, если на самом деле он не был Богом, то он либо знал об этом, либо не знал. Если Иисус знал, что он не Бог, но называл себя Богом, значит, он лжец. Если он не был Богом, но считал себя таковым, значит, он был безумцем, помешанным. Остается лишь одно возможное объяснение: он говорил правду и, следовательно, на самом деле был Господом.

Льюис продолжает доказывать: есть все основания думать, что Иисус не был ни лжецом, ни безумцем. Отсюда неизбежно следует, что он должен быть тем, за кого себя выдавал. Иисус был Господом Богом.

Во времена учебы в Институте Муди эта логическая цепочка представлялась мне совершенно убедительной, долгие годы я сам пользовался ею, пытаясь уверить кого-либо в божественности Иисуса. Но это было давным-давно, с тех пор мое мышление радикально изменилось. (Все это — Библейский институт Муди, христианская апологетика, К. С. Льюис, сущность Иисуса, изменение моего образа мышления — промелькнуло у меня в голове за краткую долю секунды, пока я читал лекцию по Евангелию от Иоанна в Чапел-Хилл). Со временем я понял, что сама предпосылка доводов Льюиса имеет изъян. Доказательство, построенное на том, что Иисус был либо лжецом, либо безумцем, либо Господом, опиралось на допущение, согласно которому Иисус сам называл себя Богом. А я еще давно понял, что так он себя не называл. Только в последнем из наших Евангелий, от Иоанна, которому присуща более выраженная богословская усложненность, чем всем остальным, Иисус указывает на свою божественную природу. Я осознал, что ни в одной из наших самых ранних традиций не упоминается, что Иисус говорил о себе что-либо подобное. А если бы Иисус и вправду сначала в Галилее, затем в Иерусалиме называл себя Богом, все наши источники сообщили бы об этом. Иначе говоря, если Иисус претендовал на божественность, очень странно, что Матфей, Марк и Лука не упомянули об этом ни единым словом. Неужели они просто забыли столь важную деталь?

До меня дошло, что божественность Иисуса — элемент богословия Иоанна, а не учения самого Иисуса.

Когда все это промелькнуло у меня в голове во время лекции, я сразу решил изложить свои мысли студентам (обычно я придерживаюсь другого плана лекций по Иоанну), тем более что мне было известно, что многие из моих слушателей входили в христианские группы кампуса и слышали довод о том, что Иисус непременно должен был быть либо лжецом, либо безумцем, либо Господом. Я подумал, что им будет полезно послушать мнение не только сторонников христианской апологетики, но и исторического подхода. И я в присутствии Нили изложил суть апологетики К. С. Льюиса, а затем указал на историческую проблему: скорее всего, Иисус никогда не называл себя Богом. Отстаивая свою точку зрения, я предположил, что вариантов на самом деле не три, а четыре: лжец, безумец, Господь или легенда. Разумеется, четвертое слово я выбрал так, чтобы сохранить аллитерацию (англ. liar, lunatic, Lord, legend). Но это не значило, что я считаю Иисуса всего лишь легендой. Разумеется, нет! Я твердо верю, что он существовал и что нам кое-что известно о нем. В виду имелось другое: то, что он называл себя Богом, — легенда, и я верю, что так могло быть. Следовательно, ему вовсе незачем было быть либо лжецом, либо безумцем, либо Господом. Он вполне мог быть палестинским иудеем I века, который распространял некое учение, но ни словом не упоминал о своей божественности.

Нили описал эту часть моей лекции на первой же странице статьи в газете Washington Post, причем так, что его можно было понять как угодно — например, что я считаю легендой самого Иисуса. Невозможно представить себе предположение, более далекое от истины.

Но откуда мне или любому другому специалисту по Новому Завету или историку знать, что на самом деле говорил Иисус о себе или о чем-либо еще? Очевидно, этот вопрос входит в другой, более широкий — кем был на самом деле Иисус, чему он учил, что совершал, что пережил. Это тема множества книг, в том числе некоторых на редкость всеобъемлющих, и продолжительных дискуссий. В этой главе я не в состоянии охватить всю эту тему, зато я могу рассмотреть наиболее важные вопросы, которые обсуждают историки раннего христианства, и помочь читателям составить общее представление о том, что, по моему мнению, нам известно об Иисусе как человеке — не просто персонаже, каким его изображают евангелия, а Иисусе как исторической личности, об историческом Иисусе.

Большинство людей, не сведущих в библеистике, вероятно, считает вопрос об историческом Иисусе сравнительно простым. В Новом Завете содержится четыре евангелия. Чтобы узнать, что делал и говорил Иисус, надо прочесть эти евангелия. В них сказано, что он говорил и делал. Так в чем проблема?

Отчасти в том, что в евангелиях множество расхождений, к тому же они были написаны спустя десятилетия после служения и смерти Иисуса авторами, которые не видели своими глазами ни единого события из его жизни.

Чтобы рассмотреть проблему в перспективе, полезно задуматься о всевозможных источниках, на которые опираются ученые, когда пишут исторические труды о какой-либо известной личности прошлого, будь то Юлий Цезарь, Вильгельм Завоеватель или Шекспир. Единственный способ узнать о любой из этих личностей — разыскать источники сведений о ней. Невозможно интуитивно понять, каким был Юлий Цезарь или Иисус. Так какие же источники нужны ученым, чтобы реконструировать события из жизни видной исторической фигуры?

Будь на то воля ученых, у них была бы масса источников, и чем больше, тем лучше, поскольку в некоторых или во всех события могут оказаться искаженными. Эти источники должны относиться ко времени описываемых событий, а не опираться на слухи более поздних периодов. В них должны содержаться рассказы непредвзятых очевидцев, а не пристрастные повествования. Лучшие источники — независимые друг от друга, чтобы знать наверняка, что их авторы не сговорились между собой и не выдумали историю целиком. Вместе с тем источники должны согласовываться между собой, подтверждать друг друга, служить дополнительным доказательством, а не результатом совместной работы.

Какими источниками мы располагаем, чтобы изучать жизнь Иисуса? Немало сведений содержится в евангелиях Нового Завета. Уже хорошо. Однако они написаны отнюдь не современниками, своими глазами видевшими описанные события. Евангелия написали через 35–65 лет после смерти Иисуса люди, которые не были знакомы с ним, не видели его деяний, не слышали его учений, не говорили на его родном языке и жили в другой стране. Их труды небеспристрастны, однако они созданы христианами, которые действительно верили в Иисуса, потому вполне могли исказить повествования в соответствии со своими приоритетами. Отчасти эта работа была совместной, так как Евангелие от Марка стало источником для авторов Евангелий от Матфея и Луки. Но вместо того, чтобы полностью соответствовать друг другу, их тексты заметно расходятся, разночтения заполняют страницы, противоречия прослеживаются и в мелочах, и в общем представлении о том, кем был Иисус.

Можно ли пользоваться такими источниками, реконструируя жизнь исторического Иисуса? Это нелегко, но такие способы существуют.

Прежде всего необходимо как можно лучше понять, каким образом авторы евангелий работали над ними. Если они жили через 30–60 лет после событий, о которых писали, из каких источников они черпали информацию? Краткий ответ гласит: евангелисты получали сведения в основном из устной традиции, перерабатывая предания об Иисусе, передававшиеся из уст в уста с тех пор, как он умер, и до того момента, как евангелисты записали их. Пытаясь разобраться, как источники подобного рода — противоречивые рассказы, записанные после десятилетий существования в виде устных преданий — могут помочь историкам с некоторой степенью вероятности установить истину, необходимо подробнее узнать об устных традициях, относящихся к Иисусу.

Несмотря на то, что евангелия с большим трудом поддаются датировке, ученые в основном соглашаются с принятым разбросом дат — по различным причинам. Не вдаваясь в подробности, скажу лишь, что мы можем утверждать сравнительно точно: судя по его собственным письмам и Деяниям, Павел работал в 50-е гг. нашей эры. Он много путешествовал из одной христианской общины в другую и нигде в своих трудах ничем не упоминал, что ему известно хотя бы из недостоверных источников о существовании каких-либо евангелий. Отсюда можно сделать вывод, что евангелия были, вероятно, написаны уже после Павла. Кроме того, авторы евангелий знали о некоторых более поздних исторических событиях, таких, как разрушение Иерусалима в 70 году н. э. (возможно, Мк 13:1; почти наверняка Лк 21:20–22). Следовательно, эти евангелия скорее всего были написаны позже 70 года.

Есть основания полагать, что Евангелие от Марка было написано первым — вероятно, в период войны с Римом, в 70 году н. э. Если авторы Евангелий от Матфея и Луки пользовались Евангелием от Марка как источником, значит, оба они были написаны после того, как труд Марка вошел в обращение за пределами общины, для которой предназначался — скажем, спустя 10–15 лет, в 80–85 годы н. э. Евангелие от Иоанна производит впечатление самого усложненного в богословском отношении, и вероятно, оно было написано еще позднее, ближе к концу I века, в 90–95 годы Все это лишь приблизительные догадки, но большинство ученых согласны с ними.

Это означает, что самые ранние из дошедших до нас письменных свидетельств о жизни Иисуса появились через 35–65 лет после его смерти.

Что же происходило в этот промежуточный период? Ясно, что случилось с христианством: оно распространялось далеко за пределы крупных городов Средиземноморья. Если евангелия и Деяния говорят правду, сразу после воскресения Иисуса у него насчитывалось 15–20 последователей, мужчин и женщин, бывших с ним ранее в Галилее и уверовавших, что он воскрес из мертвых. К концу I века — благодаря миссионерской деятельности апостолов и таких обращенных, как Павел — приверженцы этой религии появились в деревнях, малых и больших городах Иудеи, Самарии, Галилеи и Сирии; христианство двинулось на север и запад, в Киликию, охватило всю Малую Азию (современная Турция), а также Македонию и Ахайю (Ахею; современная Греция); оно достигло самого Рима, столицы империи, и, возможно, на западе распространилось до Испании. Двигалось оно и на юг, вероятно, дойдя до Северной Африки, а может, и отдельных районов Египта.

Это не значит, что многие тысячи людей разом обратились в новую веру. Но с годами десятки, а может, и сотни новообращенных появились в крупных городских центрах. Каким образом христиане убеждали людей отказаться от прежних, преимущественно языческих религий и уверовать во единого Бога, Бога иудеев, и в Иисуса, Его сына, который умер, чтобы искупить грехи мира? Христиане могли только рассказывать истории о жизни Иисуса — что он говорил, что делал, как умер и как воскрес из мертвых.

Обратившись в христианство и присоединившись к церкви, новообращенные тоже принимались рассказывать те же предания. Обращенные ими люди пересказывали их, как и обратившиеся вслед за ними. Так и продолжалось, религия распространялась вместе с устными преданиями в мире, где не было средств массовой информации.

Но кто рассказывал об Иисусе? Почти всегда это были люди, которые не знали ни самого Иисуса, ни тех, кто лично знал его. Проиллюстрируем этот вывод гипотетическим примером. Представим, что я — медник, живущий в Ефесе, в Малой Азии. В город приходит чужеземец с проповедями о чудесной жизни и смерти Иисуса. Я слушаю его рассказы и решаю впредь не поклоняться местному языческому божеству, Афине, а стать последователем иудейского Бога и Иисуса, Его сына. Затем я пересказываю эти истории жене, и она принимает ту же веру. Моя жена рассказывает о жизни Иисуса нашей соседке и обращает ее в христианство, соседка передает ее рассказы мужу, купцу, и он тоже становится новообращенным. Отправившись по делам в город Смирну, он делится недавно услышанными историями со знакомым торговцем. Тот обращается в новую религию, а затем рассказывает о ней жене и обращает ее.

Этой последней известны всевозможные предания об Иисусе. И от кого же она услышала их? От одного из апостолов? Нет, от мужа. А от кого услышал их он? От купца из Ефеса. А купец? От жены. А она? От моей жены. А моя жена? От меня. А от кого услышал эти предания я сам? От очевидца? Нет, от чужеземца, пришедшего в город.

Так и распространялось христианство — год за годом, десятилетие за десятилетием, пока наконец кто-то не записал все эти предания. Как вы думаете, что произошло со всеми этими историями за годы, пока их рассказывали и пересказывали, причем не просто как свидетельства очевидцев, не представляющие особого интереса, а как предания духовного свойства, предназначенные для пропаганды веры и обращения в нее людей, тем более если об этой вере рассказывали люди, сами услышавшие ее предания из пятых, шестых, а то и девятнадцатых рук? Вам случалось в детстве на днях рождения играть в «испорченный телефон»? Дети садятся в кружок, один из них рассказывает что-нибудь соседу на ухо, тот пересказывает его слова соседу с другой стороны, и так далее, пока история не обойдет весь круг и не вернется к первому рассказчику — но уже совсем другой, изменившейся. (Если история не менялась бы, игра не имела бы смысла.) А теперь представьте себе ту же игру в «испорченный телефон», но уже не в кругу ровесников, принадлежащих одной и той же социально-экономической группе, живущих по соседству, учащихся в одной и той же школе, говорящих на одном языке. Вообразите, что эту игру ведут на протяжении сорока с лишним лет в разных странах, в разных условиях, на разных языках. Что произойдет с историями, которые передают друг другу участники? Они неизбежно изменятся.

Поэтому стоит ли удивляться обилию расхождений в евангелиях? Иоанн слышал совсем не те предания, что Марк, и даже если предания были одинаковыми, слушатели воспринимали их по-разному. Очевидно, сами авторы евангелий вносили изменения в истории, почерпнутые из источников (вспомним, как Лука переосмыслил описание предсмертных часов Иисуса, прочитанное у Марка). Если даже по пути от одного автора к другому текст мог так заметно измениться, представьте себе, насколько преобразила его передача из уст в уста.

В таком хаосе попытки докопаться до исторической истины, касающейся Иисуса, неизбежно вызывают чувство отчаяния. Что вообще можно узнать об историческом Иисусе, если мы располагаем лишь такими источниками?

Но на этом этапе отчаиваться еще слишком рано. Возможно, найдется способ применить скрупулезные методы анализа и устранить проблемы, связанные с источниками. Один из таких методов заключается в поиске каких-либо других источников сведений об Иисусе, помимо евангелий, которые помогут дополнить картину. И действительно, такие источники существуют, хотя польза от них невелика.

Если вам случалось смотреть голливудские фильмы про Иисуса, у вас вполне могло создаться впечатление, что в Римской империи было только и разговоров, что о нем. В конце концов, не каждый день появляется Сын Божий, который исцеляет больных, изгоняет бесов и воскрешает из мертвых. Очевидно, римские власти настолько опасались его влияния, что поспешили избавиться от него, этого богочеловека среди народа. Вероятно, приказ о расправе над ним исходил свыше, из самого Рима.

Увы, все это чистейший вымысел. Далее мы поговорим о том, что наверняка удивит большинство читателей, так как по всем современным меркам Иисус — одна из самых известных фигур в истории западной цивилизации. Но при жизни он вовсе не пользовался широкой известностью. Наоборот, о нем почти никто не знал.

Что говорят об Иисусе греческие и римские источники? Или сразу уточним вопрос: если Иисус жил и умер в I веке (примерно в 30 году н. э.), что говорится о нем в греческих и римских источниках начиная с периода его жизни и до конца века (допустим, до 100 года)? Ответ ошеломляет. В этих источниках нет абсолютно никаких упоминаний об Иисусе. Его никогда не обсуждали, ему не бросали вызов, на него не нападали, его не очерняли, о нем не рассказывали ни в какой форме и ни в одном из уцелевших языческих источников того периода. Нигде в них нет ни записей о рождении, ни рассказов о суде над ним и его смерти, ни размышлений о его значении, ни споров о смысле его учений. В сущности, его имя вообще не фигурирует ни в одном из языческих источников. А греческих и римских источников того периода у нас есть множество: труды богословов, историков, философов, поэтов, естествоиспытателей; есть тысячи частных писем, есть надписи на общественных зданиях. Но нигде в греческих или римских (языческих) текстах I века Иисус не значится.

Ученые так и не пришли к единому мнению о том, какой из этого следует вывод. Большинство просто полагает, что Иисус в свое время не играл заметной роли. Но независимо от того, правы они или нет, факт остается фактом: желая узнать о словах и поступках Иисуса, мы не можем полагаться на то, что говорится о нем в источниках, созданных его врагами. Тем более что, насколько нам известно, в них ничего подобного не говорится.

Впервые Иисус упоминается в языческом источнике, относящемся к 112 году н. э. Его автор, Плиний Младший, был правителем одной из римских провинций. В письме к императору Траяну он рассказывает о группе людей, называющих себя христианами, которые устраивают незаконные сборища, и спрашивает, как ему поступить с ними. Эти люди, пишет он императору, «поклоняются Христу как божеству». Вот и все упоминание об Иисусе. Ничего ценного для тех, кто хочет узнать хоть что-нибудь о нем как исторической личности.

Немного больше сведений можно почерпнуть из трудов друга Плиния, римского историка Тацита. В своей истории Рима, написанной в 115 году, Тацит упоминает про пожар, устроенный Нероном в Риме в 64 году, и про то, что император обвинил в случившемся «христиан». Тацит объясняет, что христиане названы по имени «Христа… которого казнил при Тиберии прокуратор Понтий Пилат» («Анналы», 15.44). Далее Тацит пишет, что христианство, «это зловредное суеверие», зародилось в Иудее, а потом достигло Рима, Здесь мы по крайней мере видим некоторое подтверждение того, что нам уже известно из евангелий о смерти, которой Иисуса предал Пилат. Однако Тацит, подобно Плинию, не дает нам никаких фактов, на которые можно опереться, чтобы выяснить, какими были слова и поступки Иисуса.

Если продолжить поиск во всех дошедших до нас греческих и римских (языческих) источниках, относящихся к первому столетию после смерти Иисуса (30-130 гг. н. э.), эти два кратких упоминания — все, что мы найдем[54].

Помимо языческих источников I века, у нас есть нехристианские иудейские источники, хотя и не столь многочисленные. Но Иисус упоминается лишь в одном, и только в одном из них — у известного иудейского историка Иосифа Флавия.

Приблизительно в 90 году н. э. он написал двадцатитомную историю иудейского народа со времен Адама и Евы до его дней. В этом масштабном труде он дважды упоминает Иисуса, но без пространных рассуждений о нем. В одном случае он просто уточняет, что некий Иаков был «братом Иисуса, именуемого Христом» («Иудейские древности», 20.9.1.).

Другое упоминание более многословное, но такое же проблематичное. В нем Иосиф, по-видимому, признается, что сам он христианин, но из других его трудов нам известно, что он не придерживался христианской веры (помимо прочего, он написал автобиографию). Ученые давно установили, что книги Иосифа иудеи не копировали на протяжении всего Средневековья, считая его (вероятно, справедливо) предателем, принявшим сторону противника в разрушительной войне с Римом, когда в 70 году н. э. был разрушен Иерусалим. Зато труды Иосифа Флавия переписывали христиане. В том отрывке, где Иосиф повествует об Иисусе, переписчик-христианин, видимо, сделал несколько вставок, чтобы пояснить, кем Иисус был на самом деле. Фрагменты, предположительно добавленные переписчиком, я приведу в квадратных скобках:

Около этого времени жил Иисус, человек мудрый, [если Его вообще можно назвать человеком]. Он совершил изумительные деяния и стал наставником тех людей, которые охотно воспринимали истину. Он привлек к себе многих иудеев и эллинов. [То был Христос.] По настоянию наших влиятельных лиц Пилат приговорил Его к кресту. Но те, кто раньше любили Его, не прекращали этого и теперь. [На третий день он вновь явился им живой, как возвестили о Нем и о многих других Его чудесах боговдохновенные пророки.] Поныне еще существуют так называемые христиане, именующие себя таким образом по Его имени («Иудейские древности», 18.3.3.)[55].

Отрадно и полезно знать, что самому видному иудейскому историку I века было известно про Иисуса хоть что-то — особенно то, что он был наставником, творил чудеса, собрал множество последователей и был приговорен к кресту Понтием Пилатом. Этот рассказ подтверждает некоторые наиболее важные подробности жизни и смерти Иисуса, о которых говорится в евангелиях. Но по этому отрывку невозможно судить о словах и поступках Иисуса, а также о том, какие обстоятельства привели к суду и смерти, даже если учесть все фрагменты, заключенные в скобки.

В других нехристианских источниках, как иудейских, так и языческих, относящихся к первому столетию после смерти Иисуса, упоминания о нем отсутствуют.

Конечно, есть более поздние (II–III вв.) христианские источники — например, многочисленные неканонические евангелия. К ним мы обратимся в следующей главе. Там же мы увидим, что эти источники чрезвычайно интересны и заслуживают прочтения. Но как правило, они не содержат достоверной исторической информации. Все они были созданы позднее новозаветных евангелий и насыщены хоть и увлекательными, но больше похожими на легенды рассказами о Сыне Божьем.

Можно было бы предположить, что дополнительные сведения об Иисусе найдутся в других новозаветных книгах, но эти сведения опять-таки слишком незначительны. Например, апостол Павел подробно рассуждает о смерти и воскресении Иисуса, но почти ничего не говорит о его жизни — о словах и поступках, совершенных до смерти. В нескольких отрывках Павел подтверждает то, о чем сказано в евангелиях: Иисус был иудеем и служил иудеям, у него были братья, в том числе один по имени Иаков, и двенадцать учеников. Павел упоминает о словах Иисуса на Тайной вечере и двух других высказываниях — о том, что его последователям не следует разводиться, и о том, что они должны платить своим проповедникам[56]. Кроме этого, Павел почти ни о чем не сообщает нам, а другие Новозаветные авторы — еще меньше.

Итоги этого краткого обзора ясны: если мы хотим узнать о жизни исторического Иисуса, мы вынуждены обращаться к четырем каноническим евангелиям — от Матфея, Марка, Луки и Иоанна. Однако эти источники — отнюдь не беспристрастные рассказы очевидцев. Эти книги написаны спустя десятилетия после смерти Иисуса авторами, слышавшими устные предания о нем, истории, которые на протяжении всего этого периода менялись и даже создавались заново. В этих рассказах масса расхождений, евангелисты сами меняли их, как считали нужным. Как можно с помощью таких источников выяснить ход подлинных исторических событий? На самом деле такие способы существуют. Ученые разработали методологические принципы, которые при строгом и скрупулезном применении дают нам некоторое представление о том, кем же все-таки был Иисус.

В этих принципах нет чрезмерной сложности: они продиктованы здравым смыслом и соотносятся со всеми уже известными нам традициями евангелий. Первый принцип может показаться очевидным:

1. Чем раньше, тем лучше. Поскольку предания об Иисусе со временем менялись, поскольку истории о нем рассказывали и пересказывали, а письменные источники дополняли и правили, логично предположить, что более ранние источники достовернее более поздних. Как правило, евангелия VIII века не настолько надежны в историческом отношении, как евангелия I века (хотя читать первые весьма забавно).

Евангелие от Иоанна — самое позднее из канонических и в историческом отношении менее надежное, чем остальные. В нем содержатся сведения об Иисусе, отражающие представления о нем, которые развились гораздо позднее — например, что он был пасхальным агнцем, умершим в тот же день, когда вели на заклание ягнят к Пасхе, или что он претендовал на равенство Богу. Но это не значит, что мы можем полностью пренебречь всем, что узнали из Евангелия от Иоанна: напротив, эти повествования отвечают другим критериям. Но в целом чем раньше был создан источник, тем лучше.

Самое раннее из сохранившихся евангелий — Евангелие от Марка, возможно, содержащее более достоверную информацию, нежели Евангелие от Иоанна. Однако Евангелие от Марка было не единственным источником сведений для авторов более поздних книг. Вероятно, существовал и другой евангельский источник, созданный примерно в то же время, что и Евангелие от Марка, но до нас не дошедший. В первых главах я указывал, что Матфей и Лука заимствовали ряд историй у Марка, которым пользовались как источником. Однако множество других преданий об Иисусе, содержащихся в Евангелиях от Матфея и Луки, отсутствуют у Марка. Не все эти предания, но большинство представляют собой высказывания Иисуса — например, молитва Господня и заповеди (которые есть у Матфея и Луки, но не у Марка). Поскольку авторы более поздних евангелий не могли позаимствовать их у Марка, откуда же они взялись? Есть основания полагать, что Матфей не мог взять их из Евангелия от Луки, а Лука — из Евангелия от Матфея. С XIX века ученые придерживаются мнения, что оба этих автора пользовались неким другим источником. Немецкие ученые, пришедшие к такому выводу, назвали его словом Quelle «источник». Этот неизвестный документ именуется «источником Q»[57].

Итак, Q — источник сведений, найденных у Матфея и Луки, однако в Евангелии от Марка их нет. По-видимому, некоторые материалы были заимствованы из утраченного евангелия, доступного двум более поздним авторам. Мы не знаем, какие сведения были в источнике Q (или каких в нем не было), но во всех случаях, когда в Евангелиях от Матфея и Луки обнаруживаются дословные совпадения в историях, не найденных у Марка, принято считать, что эти истории взяты из источника Q. Следовательно, Евангелие от Марка и источник Q — самые ранние из известных нам документов. При работе над своим евангелием Матфей пользовался одним или несколькими письменными и устными источниками, которые мы называем «матфеевскими», или М-источниками. Источники материалов, характерных только для Евангелия от Луки, мы обозначаем буквой Л. Значит, до Евангелий от Матфея и Луки существовало четыре доступных источника: Евангелие от Марка, источники Q, М и Л (возможно, под М и Л подразумевается несколько документов). Это самые ранние материалы для реконструкции подробностей жизни Иисуса[58].

2. Чем больше, тем лучше. Допустим, что история Иисуса найдена всего в одном источнике; вполне возможно, что его автор сам выдумал эту историю. А если она содержится в более чем одном независимом источнике? Ни один из авторов не мог придумать ее, так как источники независимые; следовательно, история существовала до появления их обоих. Значит, истории, обнаруженные в нескольких независимых источниках, с большей вероятностью окажутся давними и, возможно, подлинными. (Примечание: если одна и та же история обнаружена у Матфея, Марка и Луки, значит, у нее не три источника, а один — Матфей и Лука взяли ее из Евангелия от Марка.)

Например, Матфей и Лука независимо друг от друга утверждают, что Иисус вырос в Назарете, однако их рассказы о том, как он туда попал, различаются — значит, один взят из источника М, второй — из источника Л. У Марка содержатся те же утверждения. Как и у Иоанна, который не пользовался ни одним из синоптических евангелий или их источников. Вывод? Эти тексты независимо друг от друга подтверждают: вероятно, Иисус — выходец из Назарета. Еще пример: Иисус упоминается вместе с Иоанном Крестителем в начале Евангелия от Марка, в начале источника Q (Матфей и Лука частично сохранили слова Иоанна, которых нет у Марка) и в начале Евангелия от Иоанна. Вывод? Вероятно, в начале служения Иисус был связан с Иоанном Крестителем.

3. Если есть противоречия — тем лучше. Мы уже неоднократно видели, что расхождения в историях из жизни Иисуса возникали потому, что рассказчики и авторы вносили правку в предания, приводя их в большее соответствие с собственными взглядами. Каким образом можно было бы объяснить существование устных преданий об Иисусе, которые явно не вписываются в «христианские рамки», то есть не отражают взгляды и представления рассказчиков? Такие предания не были выдуманы христианскими авторами повествований, поэтому они скорее всего точны с исторической точки зрения. Иногда это явление называют «критерием несовпадения», внося путаницу в систему понятий. Любые предания об Иисусе, не совпадающие с тем, что хотели бы сказать о нем ранние христиане, наверняка подлинные. Возьмем два предыдущих примера. Понятно, почему у христиан могло возникнуть желание сообщить, что Иисус — уроженец Вифлеема: оттуда должен был появиться сын Давида (Мих 5:2). Но кому могло прийти в голову выдумать историю о Спасителе, который явился из Назарета, захолустного городка, о котором никто даже не слышал? Эта подробность предания не укладывается ни в какие христианские рамки. Следовательно, она, вероятно, исторически достоверна, как бы парадоксально это ни звучало. Или возьмем Иоанна Крестителя. В Евангелии от Марка, самом раннем из имеющихся у нас, Иоанн крестит Иисуса. Могли ли христиане придумать это? Вспомним, что в раннехристианской традиции считалось, что человек, духовно стоящий на более высокой ступени, крестит нижестоящего Духовно. Могли ли христиане намеренно указать, что Иисуса крестил — и значит, стоял выше его — кто-то другой? Более того, Иисус был крещен «для прощения грехов» (Мк 1:4). Неужели кто-то стал бы утверждать, что Иисусу требовалось очищение от его грехов? Это чрезвычайно маловероятно. Какой вывод отсюда следует? Скорее всего, Иисус действительно был связан с Иоанном Крестителем в начале служения и, возможно, окрещен им.

4. Должно быть соответствие контексту. Поскольку Иисус был иудеем и жил в I веке в Палестине, любые предания о нем, соответствующие историческим условиям тех времен, выглядят правдоподобными. Множество более поздних евангелий, написанных в III–IV веках в других странах, содержат сведения об Иисусе, которые не имеют смысла в контексте. Эти подробности можно исключить как исторически неправдоподобные. Но такие неправдоподобности есть и в канонических евангелиях. В Евангелии от Иоанна, в третьей главе, в известной беседе с Никодимом Иисус говорит: «Должно вам родиться опять». Греческое слово, переведенное как «опять», на самом деле имеет два значения: оно может означать не только «во второй раз», но и «свыше». Повсюду в Евангелии от Иоанна оно употребляется именно в значении «свыше» (Ин 19:11, 23). То же самое имеет в виду Иисус в Ин 3, когда беседует с Никодимом: человеку надлежит родиться свыше, чтобы обрести вечную жизнь на небесах. Но Никодим не понимает его, он думает, что Иисус использует слово в другом значении и говорит, что надлежит родиться во второй раз. Как можно, в досаде спрашивает он, «в другой раз войти в утробу матери своей?» Иисус поправляет его: он говорит не о втором физическом рождении, а о небесном рождении свыше.

Этот разговор с Никодимом развивается благодаря тому, что у некоего греческого слова есть два значения (двусмысленность). Если бы не они, беседа не имела бы смысла. Загвоздка в другом: Иисус и иудейский начальник в Иерусалиме должны были говорить не по-гречески, а по-арамейски. Но арамейское слово «свыше» не имеет значения «во второй раз». Двусмысленность возникает только в греческом языке. Значит, подобный разговор не мог состояться — по крайней мере, в том виде, в котором он изложен в Евангелии от Иоанна.

Вот некоторые критерии, которыми ученые пользуются при изучении различных преданий об Иисусе, особенно содержащихся в новозаветных евангелиях. Вдумчивое и педантичное применение этих критериев может дать позитивные результаты. Мы действительно можем кое-что узнать об историческом Иисусе. Так что же нам известно о нем?

В этой главе я не сказал ничего принципиально нового или из ряда вон выходящего — если не считать предположений, в чем именно заключалось предательство Иуды, не укладывающихся в рамки традиционных толкований. В остальном взгляды, изложенные здесь, довольно обычны. Разумеется, некоторые богословы наверняка попытаются оспаривать те или иные моменты. Вот почему изучение этого материала продолжается. Но представления об Иисусе как пророке апокалипсиса я усвоил еще во время учебы в семинарии. Тех же взглядов придерживается большинство библеистов Северной Америки и Европы на протяжении почти целого века[62]. С этих позиций ведется преподавание в крупнейших высших учебных заведениях страны, в том числе в семинариях и других духовных школах. Эти взгляды разъясняют во время учебы большинству священников основных христианских конфессий, хотя священники не склонны делиться полученными знаниями со своими прихожанами.

Эту главу мне хотелось бы завершить обсуждением вопроса, имеющего большое значение и для тех, кто читает Библию на досуге, и для специалистов по раннему христианству. Согласно евангелиям, история Иисуса заканчивается не казнью, а повествованиями о его воскресении из мертвых.

В распятии как таковом нет ничего удивительного. По всей Римской империи распинали множество людей, вероятно, такие казни происходили ежедневно. Смерть Иисуса удивительна лишь ее богословским истолкованием — что Иисус умер «за грехи мира». Историк не в состоянии оценить это толкование. У нас нет исторических свидетельств, указывающих, почему, с точки зрения Бога, погиб Иисус. У историков нет доступа к Богу — в отличие от событий, происходящих на земле и описанных в исторических документах. А с точки зрения истории распятие Иисуса не представляет проблемы.

Однако историческую проблему представляет его воскресение из мертвых. Это чудо, а сам характер профессии не дает историкам возможности обсуждать чудеса. В этом и заключается основной мой тезис к этой завершающей части главы. Некоторым он может показаться противоречащим здравому смыслу: разве все происходящее, пусть даже чудо, не предмет исторических исследований? Разве отказ рассматривать саму возможность чуда не является предубежденностью против сверхъестественного? Неужели историками могут быть исключительно атеисты?

Ответ на все эти вопросы будет отрицательным. Я хочу показать одно: сам характер исторических дисциплин таков, что историки не в состоянии доказать, совершались ли когда-либо чудеса. Каждому, кто не согласен со мной — и кто считает, что историки могут продемонстрировать, что чудеса случались — понадобится вооружиться беспристрастностью. Во времена Иисуса находилось множество людей, якобы совершавших чудеса. Известны иудейские святые — такие, как Ханина бен Доса или Хони, рисовавший магические круги, известны языческие святые — например, Аполлоний Тианский, философ-чудотворец, якобы исцелявший больных, изгонявший бесов и воскрешавший мертвых. Предположительно он родился при сверхъестественных обстоятельствах и в конце жизни будто бы вознесся на небо. Знакомые описания? Известны и языческие полубоги, такие, как Геркулес, также способные воскрешать из мертвых. Тому, кто готов поверить, что Иисус совершал чудеса, придется допустить, что и другие могли творить чудеса — и во времена Иисуса, и во все эпохи вплоть до нынешней, во всех религиях, таких, как ислам, и местных верованиях африканских и азиатских народов.

Но вернемся к чудесам Иисуса. Его воскресение было не единственным чудом. Согласно евангелиям, удивительными событиями изобиловала вся жизнь Иисуса. Он родился от женщины, которая была непорочна. Повзрослев, он творил одно чудо за другим: исцелял слепых, хромых, глухих, парализованных, изгонял бесов, возвращал к жизни мертвых. А в конце жизни он совершил величайшее из своих чудес: воскрес из мертвых и обрел бессмертие.

Несмотря на то, что в евангельских традициях чудеса занимают видное место, я не думаю, что историки способны доказать, что какие-либо из этих чудес, в том числе и воскресение, происходили в действительности. И дело не в предубежденности против сверхъестественного. Я не хочу сказать, что чудес не может быть по определению. Многие придерживаются этого мнения, но я сейчас не об этом. В целях дискуссии я готов согласиться: то, что мы называем чудесами, действительно бывает.

Я не имею в виду, что подтвердить возможность чудес мы не можем лишь потому, что наши источники информации не настолько заслуживают доверия. Разумеется, и это тоже правда. Самые ранние из имеющихся у нас документов о чудесах, которые Иисус сотворил на виду у людей, были написаны через 35–65 лет после самих событий, людьми, которые не были их очевидцами и опирались только на устные предания, передававшиеся на протяжении десятилетий людьми, которые пытались убедить окружающих поверить в Иисуса. Эти записи переполнены несоответствиями, особенно сами рассказы о воскресении. Ни одно из повествований о чудесах Иисуса не удовлетворяет критерию несовпадения.

Но ученые не могут доказать, что чудеса, в том числе и воскресение, происходили на самом деле, не по этой причине. Истинная причина заключается в ограниченности исторических познаний. У чуда не может быть исторических свидетельств.

Разобраться в причинах этого явления мы сможем, обратившись к методам работы историков. Они отличаются от методов работы естествоиспытателей, которые повторяют опыт, чтобы продемонстрировать, как происходит то или иное явление, и меняют по одной переменной. Если один и тот же опыт раз за разом дает одинаковые результаты, можно предсказывать их с определенным уровнем вероятности: тот же результат будет наблюдаться при очередном опыте. Если мне требуется научное подтверждение, что брусок мыла плавает в теплой воде, а брусок железа тонет, достаточно провести опыт с сотней тазов, наполненных теплой водой, и сотней брусков мыла и железа. Когда я стану бросать бруски в тазы, мыло неизменно будет всплывать, а железо — всегда тонуть. Таким образом, можно с достаточной степенью вероятности утверждать, что и в сто первый раз я добьюсь точно такого же результата.

Историки действуют иначе. Они не доказывают, что происходит или произойдет, а выясняют, что уже произошло. В истории повторение опыта невозможно. То, что однажды случилось, уже началось и закончилось.

Историки работают со всевозможными свидетельствами, чтобы определить, что скорее всего произошло в прошлом. Знать это наверняка невозможно, хотя в некоторых случаях свидетельства выглядят настолько убедительно, что не вызывают сомнений. Лично я не сомневаюсь, что баскетбольная команда, за которую я болею, «Каролина Тархилз», в прошлом месяце продула в финале четырех команде «Канзас Джейхокс». Мне крайне неприятно признавать это, я хотел бы ошибиться, но свидетельства (видеозаписи, сообщения в газетах, слова очевидцев) неопровержимы. В Канзасе кое-кто мог бы счесть результаты матча чудом, а в Каролине — вмешательством враждебных космических сил, но суть результатов от этого не изменится.

А если матч состоялся столетие назад? Возможно, свидетельств о нем сохранилось достаточно, однако они не настолько убедительны, как факты, говорящие о проигрыше «Тархилз». А если «матч» был проведен в эпоху Римской империи, две тысячи лет назад? Определить, с каким счетом он закончился, гораздо труднее. Свидетельств этому почти нет.

Ввиду характера самих исторических событий, некоторые свидетельства подтверждают их лучше прочих, а историкам остается лишь определить степень вероятности. Некоторые события мы можем признать бесспорными (например, проигрыш «Тархилз» в финале четырех). Другие кажутся столь же бесспорными подавляющему большинству людей — скажем, Холокост. Почему некоторые люди утверждают, что Холокоста не было? Они считают все его свидетельства поддельными. Согласен, это полный бред. Но поскольку находятся в остальном разумные и вменяемые люди, которые утверждают подобное и даже ухитряются убедить других, остается сделать вывод, что и такое возможно.

Многие другие исторические события далеко не бесспорны. Действительно ли Линкольн написал Геттисбергскую речь на конверте? Вправду ли Джефферсон состоял в длительной связи с одной из своих рабынь? На самом ли деле Александр Македонский спился и умер, потрясенный смертью возлюбленного? Действительно ли Иисус родился, когда правителем Сирии был Квириний? Таких вопросов можно задать миллиарды — если хотите, продолжите перечень сами.

Ни в одном из этих событий нет ничего принципиально неправдоподобного или невероятного: вопрос заключается лишь в том, происходили они или нет. Вероятность некоторых выше, чем остальных. Историкам удается классифицировать события прошлого в соответствии с их сравнительной вероятностью. Все, что могут историки — выяснить, что, вероятно, происходило в прошлом.

Та же проблема связана с чудесами. По определению, чудеса — события, невозможные с практической точки зрения. Некоторые люди считают, что чудеса в буквальном смысле слова невозможны, поскольку они нарушают законы природы: человек не способен ходить по воде, как брусок железа — плавать. Другие стремятся к точности и утверждают, что на самом деле в природе нет никаких законов, записанных где-либо и не подлежащих нарушению, однако самой природе присуща высокая степень предсказуемости. Потому и возможна наука. Мы называем чудом событие, которое нарушает неизменный или почти неизменный ход природных явлений, ввиду которого это событие оказывается практически или буквально невозможным. Вероятность, что чудо произойдет, бесконечно мала. В противном случае это было бы не чудо, а просто странность. А странные и необычные события случаются постоянно.

Надеюсь, теперь вы понимаете, насколько неизбежна проблема, с которой сталкиваются историки, имеющие дело с чудесами. Историки могут определить только то, что, вероятно, происходило в прошлом, а чудеса по самой своей природе являются наименее вероятными объяснениями произошедшего. Эта истина неизменна независимо от того, веруете вы или нет. Из шести миллиардов человек, живущих на планете, нет ни одного, кто мог бы пройтись по теплой воде, которой наполнен плавательный бассейн. Какова вероятность, что найдется хотя бы один человек, способный на такое? Меньше одной шестимиллиардной. Гораздо меньше.

Если историки могут установить только то, что, вероятно, произошло, а чудеса по самому их определению — это наименее вероятные события, тогда, опять-таки по определению, историки не в состоянии установить, могли ли чудеса быть вероятными событиями.

Это справедливо для чудес Мухаммеда, Ханина бен Доса, Аполлония Тианского — и Иисуса.

А как же быть с воскресением? Я не говорю, что его не было. Одни люди верят, что было, другие — что нет. Но если вы верите в воскресение, то не с исторической точки зрения, даже если вы историк, а как верующий.

Исторических свидетельств воскресения не может быть ввиду природы исторических свидетельств.

Некоторые евангелические христианские ученые утверждают обратное: пустая гробница и слова очевидцев, уверявших, что они видели Иисуса живым после смерти, убедительно свидетельствуют о том, что он на самом деле воскрес. Но утверждать это — значит в корне ошибочно понимать, что могут и чего не могут историки. Историки способны только определить вероятные события прошлого. Они не могут доказать, что чудо, наименее вероятное событие, произошло с наибольшей вероятностью. Воскресение является наименее вероятным, и антихристианская предубежденность тут ни при чем. Оно наименее вероятно потому, что люди не возвращаются к жизни и не становятся бессмертными после того, как по-настоящему умирают. А если с Иисусом было именно так? Значит, это чудо, историческое подтверждение которого невозможно.

Многие христиане не желают даже слушать об этом, однако в действительности существует масса других объяснений произошедшего с Иисусом, которые более вероятны, чем воскресение из мертвых. Ни одно из этих объяснений не отличается особой вероятностью, тем не менее они более вероятны с исторической точки зрения, чем объяснение случившегося воскресением.

Вы наверняка сможете сами придумать десятки неправдоподобных (но не невозможных) объяснений. Я приведу в пример только два.

Почему гробница («гроб») оказалась якобы пустой? Я говорю «якобы», потому что, откровенно говоря, понятия не имею, была ли она пуста на самом деле. Первое упоминание о пустой гробнице Иисуса мы встречаем в Евангелии от Марка, написанном через 40 лет человеком, жившим в другой стране, который услышал от кого-то, что гробница была пуста. Откуда он мог знать наверняка? Так или иначе, предположим, что там и вправду было пусто. Как это вышло? Допустим — далее следует всего лишь первая невероятная гипотеза, которая у меня возникла — что Иисус был похоронен Иосифом из Аримафеи в семейной гробнице Иосифа, а затем двое последователей Иисуса, не входящих в число двенадцати, решили той же ночью перенести тело в другое место, которое показалось им более подходящим. Только у Матфея сказано, что при гробе была стража; а если ее не было? Допустим также, что два проходящих мимо римских легионера заметили, что эти двое последователей куда-то несут завернутый в саван труп. Заподозрив неладное, легионеры остановили последователей, которые схватились за оружие, как ученики в Гефсимании. Закаленные в боях легионеры прикончили их на месте. Теперь перед ними три трупа, к тому же они понятия не имеют, откуда взялся первый. Не зная, что еще с ними делать, легионеры отнимают у кого-нибудь повозку, увозят трупы за город, в долину Хинном (Геенну) и оставляют там. За три-четыре дня трупы разлагаются настолько, что становятся неузнаваемыми. Гробница Иисуса пуста, и никто не знает, почему.

Правдоподобен ли этот сценарий? Отнюдь. Но разве я уверяю, что именно так все и было? Ни в коем случае. Является ли этот поворот событий более вероятным, чем чудо и вознесение Иисуса из гробницы на небеса? Безусловно! Со строго исторической точки зрения чрезвычайно неправдоподобное событие все-таки гораздо более вероятно, чем в буквальном смысле слова невозможное.

Почему же тогда некоторые ученики утверждали, что видели Иисуса живым после распятия? Я ничуть не сомневаюсь, что нашлись ученики, которые утверждали это. Мы не располагаем их письменными свидетельствами, но Павел, написавший об этих событиях спустя 25 лет, указывает, что именно так они и утверждали, и по-моему, вряд ли он это выдумал. К тому же Павел знал по меньшей мере двоих учеников, с которыми познакомился всего через три года после смерти Иисуса (Гал 1:18–19). Но разве тот факт, что некоторые люди утверждали, будто видели Иисуса живым, означает, что он и вправду воскрес из мертвых? Является ли такое следствие наиболее вероятным? Не может быть: по определению оно наименее вероятно. А что будет более вероятным? Почти любое объяснение, какое можно придумать.

Приведу еще один пример. После смерти близких люди иногда видят их — этот феномен широко известен и на редкость хорошо задокументирован. Мужчина видит жену в спальне через месяц после ее похорон; женщина видит умершую дочь; девочка видит покойную бабушку. Такое случается постоянно. Документальных подтверждений этому существует множество[63]. Во многих случаях человек, который видит умершего родственника, может поговорить с ним, обнять его, почувствовать прикосновение. Существуют документальные подтверждения тому, что такие видения возникают у множества людей сразу, причем видеть они могут не только родственников. Блаженная Дева Мария постоянно является группам людей, что подтверждают тысячи очевидцев. Считаю ли я, что она и вправду являлась им? Нет. Или что бабушка на самом деле выходила из могилы, чтобы побывать у внучки в спальне? Нет. Возможно, такое действительно бывает. Но это маловероятно. В сущности, с точки зрения историка — в буквальном смысле слова невозможно. Но по утверждениям людей, это происходит постоянно.

Ближайшие последователи Иисуса, а затем и Павел утверждали, что видели его живым после казни. Значит ли это, что он на самом деле воскрес из мертвых? Нет, это значит, что они, подобно тысячам других людей, имели правдоподобный, сопровождающийся осязательными ощущениями опыт встречи с умершим человеком. Ученики не проводили никаких исследований опыта посмертных видений. Они пережили то, что пережили, и истолковали это событие, как смогли: Иисус жив. Должно быть, он воскрес из мертвых. Где он сейчас? Здесь его нет — значит, он наверняка вознесся на небеса.

Выглядит ли мое объяснение этих утверждений весьма вероятным? Нет. Но оно вполне возможно. Со строго исторической Точки зрения, оно вероятнее воскресения.

Я ни в коем случае не хочу сказать, что Иисус не воскресал из мертвых. Я не говорю, что гробница не была пуста. Не говорю, что Иисус не являлся своим ученикам и не возносился в небеса. Верующие убеждены, что все это правда. Однако они верят в эти события не потому, что они подкреплены историческими свидетельствами. Верующие принимают их на веру, а не на основании доказательств. Таких доказательств нет и быть не может. Историки в состоянии только определить, что могло бы случиться в прошлом, и чудеса по определению — наименее вероятные из всех возможных событий.

В конце 70-х годов XX века, прибыв в Принстонскую богословскую семинарию консервативным евангелическим христианином, я вовсе не был невежественным фундаменталистом, старающимся не замечать очевидного. Я получил неплохое общее образование, имел степень бакалавра по английской литературе, изучал историю, античную литературу, языки и философию. Кроме того, я имел представление о мире в целом и не считал, что каждый, кто не согласен со мной в каком-либо богословском вопросе, обречен гореть в аду. Я знал и более консервативных христиан. Тем не менее сам был весьма консервативным.

Помимо всего прочего, я продолжал верить, что Библия — не просто собрание авторитетных книг, служащих руководством для христианина, объясняющих ему, во что верить и как себя вести. Я был убежден, что Библия — не что иное как Слово Божье, непогрешимое во всем, чему оно учит. Эти взгляды мне привили в Библейском институте Муди, где я специализировался на «библейском богословии», и, несмотря на более прогрессивное образование и познания по общеобразовательным предметам, полученные в Уитоне, я продолжал придерживаться все тех же взглядов. По крайней мере, некоторое время.

Различные аспекты изучения Нового Завета постепенно начали подтачивать эти представления. В числе прочих мне пришлось столкнуться с основополагающим вопросом, убийственным в его простоте — с вопросом, который рано или поздно встает перед каждым, кто верит, что Библия — «словесное, богодухновенное» Слово Божье. О какой Библии идет речь?

Является ли богодухновенной та Библия, которой мы пользуемся? Библия короля Иакова? Кое-кто по-прежнему настаивает на этом, несмотря на явную нелепость подобных утверждений: значит ли это, что на протяжении всех веков, пока переводчики короля Иакова продолжали работу, христиане не имели доступа к богодухновенному слову Божьему? О чем только думал Бог? А как же быть с другими современными переводами? И с текстами на древнееврейском и греческом, с которых сделаны эти переводы на английский? А если выбирать древнееврейский и греческий, как быть с тем, что у нас нет оригиналов ни одной из книг Библии на этих языках — только поздние копии, в каждой из которых полно ошибок?

В Институте Муди меня учили, что богодухновенные слова — это слова оригиналов, так называемых автографов. Да, переписчики действительно на протяжении долгих лет меняли эти слова, но изначально они представляли собой полностью богодухновенное Слово Божье. Как я объяснял в «Искаженных словах Иисуса», в конце концов я понял, что подобные взгляды создают слишком много проблем. Зачем Бог ниспослал слова Библии, если не пожелал сохранить их неприкосновенными для будущих поколений? Или, говоря иначе, почему я должен считать, что эти слова с самого начала были богодухновенными, если мне доподлинно известно (а я это знал), что Бог не сохранил их? Все это представляло серьезную проблему при попытке выяснить, какую из Библий я считал богодухновенной.

Еще одно затруднение я не рассматривал в «Искаженных словах Иисуса». Если Бог ниспослал некоторые книги через десятилетия после смерти Иисуса, как узнать, что более поздние отцы церкви выбрали правильные книги, чтобы включить их в Библию? Я мог бы принять это на веру — Бог наверняка не допустил бы, чтобы в каноническое Писание попали небогодухновенные книги. Но приступив к историческим исследованиям раннего христианства, я начал понимать, что повсюду в мире насчитывалось множество христиан, убежденных, что в Священное Писание должны были войти другие книги; и наоборот, некоторые из книг, в конце концов попавших в канон, главы отдельных церквей отвергали на протяжении веков.

Некоторые церкви категорически отвергали Апокалипсис Иоанна (книгу Откровение) как содержащий лжеучение, зато принимали Апокалипсис Петра, в конечном итоге не вошедший в Новый Завет. Находились христиане, которые признавали Евангелие от Петра, а также другие, отвергающие Евангелие от Иоанна. Одни христиане считали истинной усеченную версию Евангелия от Луки (без первых двух глав), другие утверждали, что в канон должно входить ныне неканоническое Евангелие от Фомы. Кто-то отрицал три пастырских послания (1 и 2 Тим и Тит), все-таки попавшие в Новый Завет, а кто-то был убежден, что Послание Варнавы достойно стать каноническим.

Если Бог заботился о том, чтобы Его церковь располагала богодухновенными книгами, только ими и никакими другими, почему же тогда на протяжении более чем трех веков велось столько ожесточенных споров, вспыхивало столько конфликтов? Почему Бог просто не сделал так, чтобы эти споры продолжались всего несколько недель, а не веков, и привели к однозначному исходу?[64]

В этой главе я хочу поговорить о трудностях, с которыми столкнулся, считая Библию богодухновенным Словом Божьим. Первая из них заключается в том, что мы не располагаем оригиналами ни одного из текстов Нового Завета (поскольку я уже посвятил этому предмету целую книгу, на этот раз я не буду вдаваться в подробности)[65]. Вторая трудность связана с окончательным формированием канона из 27 книг.

Несмотря на то, что книга «Искаженные слова Иисуса» разворошила осиное гнездо или, по крайней мере, взбудоражила консервативных евангелических христиан, почти все ее общие тезисы не были спорными. В кратком изложении их можно представить следующим образом.

• Мы не располагаем оригиналами ни одной из книг Нового Завета.

• Копии, которые у нас имеются, были созданы гораздо позднее, во многих случаях — спустя много столетий.

• У нас есть тысячи таких копий на греческом языке, на котором изначально были написаны все новозаветные книги.

• Все эти копии содержат ошибки — случайные огрехи или намеренные изменения, внесенные теми переписчиками, которые хотели вложить в текст тот или иной смысл (или подчеркнуть смысл, присущий тексту по их мнению).

• Мы не знаем, сколько всего ошибок содержится в уцелевших экземплярах, но очевидно, что они исчисляются сотнями тысяч. Проще всего выразить не абсолютное, а относительное количество: расхождений в наших манускриптах больше, чем слов в Новом Завете.

• Подавляющее большинство этих ошибок совершенно несущественно и свидетельствует лишь о том, что переписчики античных времен писали не лучше, чем многие наши современники.

• Но некоторые ошибки имеют значение, притом огромное. Одни влияют на толкование стиха, главы и даже целой книги. Другие указывают, по каким соображениям переписчики иногда меняли текст в свете споров и противоречий, возникающих в их окружении.

• Задача специалиста по текстологии — выяснить, что изначально написал автор текста, и понять, почему переписчики изменили его слова (чтобы разобраться, в каких условиях они работали).

• Несмотря на усердную работу в этом направлении на протяжении трех веков, ученые по-прежнему расходятся во мнении и ведут бурную полемику. Среди выдающихся ученых находятся те, кто отрицает подлинность некоторых отрывков и утверждает, что их не было в изначальном тексте. В отдельных случаях догадаться, о чем гласил исходный текст, невозможно.

Реакция консервативного евангелического сообщества на мою книгу слегка удивила меня[66]. Книгу «Искаженные слова Иисуса» критиковали за то, что она «вводит людей в заблуждение», словно изложенные мной факты способны увлечь кого-либо по наклонной плоскости к погибели. Некоторые критики невысоко оценили мой тон. И очень многие утверждали, что перечисленные мной факты еще не означают, что в Библию не надо верить как в богодухновенное слово Божье.

С последнего пункта я и начну дискуссию: существуют разные взгляды на богодухновенность Писания, и тот, который вдолбили мне еще до двадцатилетнего возраста, не согласуется с текстологическими фактами. Для большинства христиан, не придерживающихся, в отличие от меня, консервативных евангелических взглядов, относящиеся к тексту факты покажутся любопытными, но не представляющими угрозы для веры, которая покоится не только на словах о богодухновенности Библии. В мои намерения никогда не входило призывать кого-либо отказаться от христианской веры; критики, полагающие, что я перестал быть христианином, как только понял, что в рукописях библейских книг есть расхождения, просто ошибаются и выглядят при этом нелепо[67].

В любом случае, как я уже указывал, в этих тезисах самих по себе нет почти ничего спорного. Кому придет в голову отрицать, что в нашем распоряжении есть тысячи манускриптов?

Или сотни тысяч разночтений? Или то, что многие из этих разночтений представляют собой различия в написании? Или что ученые продолжают полемику, пытаясь разобраться, какой текст был изначальным в том или ином отрывке? Все эти заявления фактически верны.

Споры породило одно из них — мое утверждение, что среди этих разночтений есть весьма значительные. Против этого возражали некоторые консервативные евангелики, но больше, насколько мне известно, никто. Это заставило меня задуматься: почему критика исходит от людей с конкретным набором богословских представлений? Типичная реакция была двоякой: критики твердили, что (1) подавляющее большинство изменений в текстах вообще не имеет значения, а я намеренно ввожу людей в заблуждение, заявляя обратное; и (2) среди разночтений нет ни одного сколько-нибудь важного — все они известны с давних пор, и ни одно из них не привлекло заметного внимания.

Я не совсем уверен, как следует отвечать на первое утверждение, поскольку я всегда говорил, что большинство разночтений в тексте несущественны (например, на с. 26 книги «Искаженные слова Иисуса»). Возможно, все дело в том, что я повторял это недостаточно убедительно и, обсуждая значимые разночтения, одним этим вводил читателей в заблуждение, заставлял думать, что положение гораздо серьезнее, чем на самом деле. У меня сложилось впечатление, что критики предпочли бы видеть, как я пишу преимущественно о незначительных изменениях текста, не имеющих особого смысла. Но разве представляла бы интерес подобная книга?

На второе возражение я хотел бы ответить подробнее. С моей точки зрения, утверждение, будто ни одно из текстовых разночтений на самом деле не имеет значения, попросту неверно. Некоторые из библейских разночтений значат очень много.

Отвечая консервативным евангеликам на довод, будто бы разночтения в тексте не оказывают влияния ни на одно важное христианское учение, замечу:

а. Говорить об отсутствии влияния на важные учения попросту неверно. Приведу пример: единственное место во всем Новом Завете, где явным образом изложено учение о Троице, — отрывок, вошедший в современные переводы (1 Ин 5:7–8), но отсутствующий в подавляющем большинстве греческих манускриптов Нового Завета. Полагаю, что христианское учение о Троице имеет большое значение. Как правило, на это возражают, что учение о Троице можно найти в Библии, не обращаясь к 1 Ин 5:7–8. А я отвечаю, что то же самое справедливо для каждого отдельно взятого христианского догмата. Насколько мне известно, богословы не называют учением то, что встречается всего в одном стихе; можно убрать из Писания почти любой стих и все-таки найти содержащееся в нем христианское учение в другом отрывке — разумеется, если как следует поискать[68].

б. На мой взгляд, считать, что в конечном итоге текстовые разночтения неважны, так как не влияют на основополагающие христианские идеи, — значит пользоваться странным критерием значимости. Почему этим критерием оказывается христианское учение? Предположим, к примеру, что мы нашли манускрипт Евангелия от Матфея, в котором по какой-либо причине отсутствуют главы 4-13. Имеет ли значение эта находка? По-моему, да. Но повлияет ли она на какое-либо учение? Ничуть. Или дойдем в примерах до крайности, предположим, что мы проснулись завтра утром и обнаружили, что из всех Новых Заветов на планете бесследно исчезли Евангелие от Марка, Послание к Филиппийцам, Послание Иакова и Первое послание Петра. Имеет ли значение этот случай? Да, притом огромное! Повлияет ли он на какие-либо христианские идеи? Ни в малейшей степени.

в. И самое важное: определенные текстовые разночтения значат очень много не только для «основополагающих христианских идей».

1. Некоторые из разночтений важны для толкования целых книг Нового Завета. Рассмотрим пару разночтений в Евангелии от Луки. Во-первых, какого мнения придерживался Лука — что Иисус встречал смерть в муках или что был спокоен и держал себя в руках — зависит от того, как расценить текстовое разночтение в Лк 22:43–44, где Иисус роняет капли пота, похожие на кровь, перед тем, как его берут под стражу. Оставим эти стихи на месте, как в некоторых манускриптах, и увидим, что муки Иисуса несомненны. Вычеркнем эти стихи — и муки исчезнут, и не только в этом отрывке, но и во всем повествовании Луки о Страстях Господних, как мы видели ранее, отмечая, что Лука удалил из текста все упоминания Марка о боли и неуверенности Иисуса вплоть до самой смерти. Во-вторых, считал ли Лука смерть Иисуса искуплением грехов? Смотря, как поступить с Лк 22:19–20. Повсюду в своем тексте, как в главе 3, Лука избавился от встречающихся у Марка упоминаний о том, что смерть Иисуса явилась искуплением. Единственный отголосок этого учения обнаруживается в некоторых манускриптах, в эпизоде с Тайной вечерей, где Иисус говорит, что хлеб — его тело, которое предается «за вас», а чаша — его кровь, которая проливается «за вас». Но в наших самых ранних и наиболее сохранившихся манускриптах эти слова отсутствуют (большая часть стиха 19 и весь стих 20). Видимо, переписчики добавили их, чтобы привести представления Луки о смерти Иисуса в соответствие с представлениями Марка и Матфея. По-моему, это очень важно — конечно, если не считать, что взгляды Луки на предмет вообще не имеют значения.

2. Некоторые разночтения, в том числе только что упомянутые, чрезвычайно важны для понимания преданий об Иисусе, имевших хождение в среде ранних христиан. Действительно ли Иисус встречался с женщиной, взятой в прелюбодеянии, и ее обвинителями, сказав при этом: «Кто из вас без греха, первый брось на нее камень», а после ухода обвинителей сообщил женщине: «И Я не осуждаю тебя; иди и впредь не греши»? Смотря какой манускрипт Евангелия от Иоанна читать. На самом ли деле Иисус после воскресения сказал ученикам, что те, кто уверуют в него, смогут брать змей и пить яд, который им не повредит? Смотря к какой рукописи Евангелия от Марка мы обратимся.

3. Некоторые разночтения играют решающую роль в понимании событий, происходивших в сообществах, где жили переписчики, копировавшие эти тексты. Например, некоторые из них пропускали молитву Иисуса во время казни: «Отче! прости им, ибо не знают, что делают» (Лк 23:34). Ранние христиане воспринимали ее как молитву о прощении иудеев, не понимающих, что они делают. Неудивительно, что некоторые переписчики в условиях христианского антииудаизма, характерного для II и III веков, когда многие христиане верили, что иудеи знали, что творят и что Бог не простил их, пропускали эти строки. Или возьмем пример из Павла: по-видимому, предписание апостола женщинам молчать в церквах и подчиняться мужьям первоначально не входило в 1 Кор 14 (стихи 34–35), а было добавлено переписчиками позднее, чтобы указать женщинам их место. Важно это или нет?

г. И наконец, должен признаться, я не верю консервативным евангеликам, когда они говорят, что текстовые разночтения Нового Завета не имеют особого значения. Если они и вправду несущественны, зачем консервативные евангелические семинарии — например, Далласская богословская семинария, возглавляемая, кстати, одним из моих самых рьяных критиков по этому вопросу, или Новоорлеанская баптистская богословская семинария — тратят миллионы долларов на изучение греческих манускриптов Нового Завета? Если различия в манускриптах неважны, зачем трудиться изучать их? Если они не имеют ровным счетом никакого значения, зачем посвящать их исследованию карьеру? Если они несущественны, с какой стати тратить на них миллионы долларов? Интересно, с какими словами эти люди собирают средства на осуществление своих проектов — «мы предлагаем вам вложить пятьсот тысяч долларов, чтобы мы могли исследовать манускрипты Нового Завета, потому что считаем, что они не имеют никакого значения»?

Думаю, значение этих манускриптов очевидно. Они важны для истолкования Нового Завета, для сбора сведений об историческом Иисусе, для понимания истории христианской церкви после его смерти. Те, кто твердит о незначительности, либо пытаются успокоить всех встревоженных оглаской исторических фактов, либо обманывают самих себя.

Однако проблема представлений о содержании в Библии слов, ниспосланных самим Богом, гораздо шире, она не ограничена тем, что эти слова нам не всегда известны. Кроме того, неясно, попали ли в Библию именно те книги, которые с самого начала предназначил для нее Бог. Откуда нам знать, что в Библию вошли только те книги, которые должны были? Как убедиться, что в Библии собраны богодухновенные книги все до единой?[69]

Кое-кто из моих студентов склонен полагать, что Библия просто спустилась с небес однажды в июле, вскоре после смерти Иисуса. Новый Завет — это Новый Завет. Он всегда был и всегда будет. Можно пойти в любой магазин в любой части нашей или любой другой западной страны, купить Новый Завет и увидеть в нем все то же собрание 27 книг: четыре Евангелия, за ними Деяния, потом Послания и наконец Апокалипсис. Так было всегда, это несомненно.

Но на самом деле так было не всегда. Наоборот, о том, какие книги должны войти в Библию, велись долгие и ожесточенные споры. Как бы трудно ни верилось в это, окончательное решение, с которым согласились бы все церкви мира, так и не было принято; в истории всегда находились церкви разных стран (Сирии, Армении, Эфиопии), каноническое Писание в которых несколько отличалось от нашего. Даже канон из 27 книг, знакомый всем нам, не был принят ни одним церковным советом или собором — вплоть до XVI века, до контрреформационного католического Тридентского собора, который также утвердил канон Ветхого Завета в ответ на широко распространенное в протестантских кругах отрицание этих книг как неканонических[70]. Как ни странно, канон, сформировавшийся без особой определенности и далеко не в одночасье, появился без какого-либо голосования.

Но это не значит, что он возник случайно. Канон сформировался в процессе продолжительных споров и конфликтов по поводу книг, которые следовало включить в него. Эти споры питали не только общие соображения и желание знать, какие книги считать авторитетными, но и в большей мере — вполне реальная угроза, с которой столкнулись ранние христиане. В первые несколько веков существования церкви множество различных христианских групп придерживались широкого спектра богословских и духовных взглядов. Их мнения решительно расходились по самым фундаментальным вопросам: сколько всего богов? Был ли Иисус человеком? Имел ли он божественную природу? Добрый и злой по своей природе материальный мир? Приходит ли спасение в период пребывания в человеческом теле или после того, как это тело будет покинуто? Имеет ли смерть Иисуса какое-либо отношение к спасению?

Проблема формирования канона Писания состояла в том, что буквально каждая из конкурирующих групп христиан — все они настаивали на правильности именно их учения, все соперничали за внимание потенциальных обращенных — опиралась на священные книги, подтверждающие ее взгляды. Авторство большинства этих книг приписывали апостолам. Так кто же прав? Канон, возникший в результате споров, содержит книги, в пользу которых высказалась победившая группа. Но это произошло не вдруг. Процесс занял столетия.

С подобными взглядами до начала XX века соглашался буквально каждый богослов. Все изменилось после публикации одной из самых значительных книг, написанных о раннем христианстве в современную эпоху — «Ортодоксия и ересь в древнейшем христианстве» Вальтера Бауэра (издана в 1934 году на немецком языке). Бауэр не согласился с Евсевием по ряду ключевых моментов и переосмыслил события, которыми сопровождалась борьба за богословское господство в ранней церкви.

Бауэр обратился к нашим самым ранним свидетельствам распространения христианства в нескольких географических районах раннего христианского мира — например, в Египте, Сирии, Малой Азии, Риме[77]. Он обнаружил, что при скрупулезном изучении источников выясняется, что содержащиеся в них сведения отнюдь не подтверждают слова Евсевия. Во многих частях раннехристианского мира формы христианских убеждений, позднее признанные еретическими, существовали с самого возникновения христианства, а кое-где в церкви так называемые еретики численно превосходили тех, кто поддерживал ортодоксальную веру. В некоторых районах преобладало христианство маркионитов, в других — та или иная форма гностицизма.

Более того, некоторые христианские группы не видели принципиальных различий между тем, что позднее стали называть ересью, и тем, что стало ортодоксией. Четкие богословские разграничения времен Евсевия не были присущи вере изначально — их создали позднее, когда наметились основные линии противостояния. Людей, впоследствии признанных еретиками, в их времена воспринимали как явных ортодоксов.

Бауэр утверждал, что церковь II–III веков вовсе не представляла собой взаимодействие мощного и преобладающего центрального течения (ортодоксии) и маргинальных еретических групп. Поначалу в христианское движение входили всевозможные группы и секты, взгляды которых расходились по самым разным вопросам. Конечно, каждая из этих групп называла свои взгляды истинными, а убеждения — ортодоксальными.

Но в борьбе за новообращенных победила лишь одна группа, особенно широко представленная в Риме. Под влиянием римских христиан находились и другие церкви; находясь в центре империи, римская церковь представляла собой более многочисленную, богатую и лучше организованную группу, нежели прочие христианские.

Этой римской группе удалось завоевать больше новообращенных, чем любой другой, в конце концов она подавила всякую конкуренцию, объявила свои взгляды ортодоксальными, провозгласила их истинными учениями Иисуса и апостолов, которых всегда придерживалось большинство христиан, и наконец в качестве завершающего удара переписала всю историю конфликта. Появившиеся свидетельства описывали христианство, характерное для римской церкви. Это было римское христианство — римское католическое (то есть вселенское) христианство.

Евсевий подключился к этому процессу уже в самом конце. Именно история, переписанная им, убедила всех историков последующих времен, будто христианская группа, к которой он принадлежал, всегда пребывала в большинстве. Но на самом деле ничего подобного не было.

Без лишних слов ясно, что труд Бауэра породил бурю, ветер которой не утих до сих пор. Многие ученые, особенно считающие себя наследниками христианской ортодоксии Евсевия, полностью отвергли Бауэра. Но кое-кто проникся его доводами и продолжил прислушиваться к ним[78].

Среди современных критиков распространено мнение, что во многих, очень многих деталях своего анализа Бауэр ошибся или, по меньшей мере, перегнул палку. В некоторых случаях он приводит сомнительные доводы, кое-где нападает на сохранившиеся источники с неуместным инквизиторским рвением. Возможно, Рим и не играл в процессе настолько ключевую роль, как утверждал Бауэр.

Но в целом изображение христианства в первые века его существования, представленное Бауэром, выглядит правдоподобно. Действительно, христианских групп насчитывалось множество. Все они претендовали на истинность своих учений. Все подтверждали их книгами, якобы написанными апостолами и, следовательно, содержащими взгляды Иисуса и его первых учеников. Победившая группа не придерживалась учений Иисуса или его апостолов. Например, никто из апостолов не утверждал, что Иисус был «в полном смысле слова и Богом, и человеком» или что он был «рожденным, не сотворенным, единосущным с Отцом», согласно Никейскому символу веры IV века. Победившая группа назвала себя ортодоксальной. Однако она не исповедовала изначальную форму христианства и одержала победу только после множества ожесточенных схваток.

Эти предположения подтверждает почти каждая археологическая находка со времен Бауэра. Разумеется, чаще всего их обнаруживают в Египте, но только благодаря климатическим условиям: в сухих песках Египта документы могут храниться почти вечно. Находки привозят из разных районов Египта, без каких-либо гарантий, что именно там, в Египте, и появились эти документы, тем более что нам известно о частых путешествиях и постоянном обмене книгами по всей территории империи.

Поразительно: буквально каждый вновь найденный документ оказывается не «протоортодоксальным», а «еретическим»[79] — неортодоксальные труды из Наг-Хаммади, найденные в 1945 году; книга, названная «Евангелием Спасителя», обнаруженная в Египте и заново открытая в Берлинском музее в 90-х годах XX века, и наконец, одна из последних (70-е гг. XX века) находок — гностическое Евангелие Иуды, впервые опубликованное в 2006 году[80]. Почему же до сих пор не появились протоортодоксальные (неканонические) тексты? Может быть, религиозные труды писали только еретики? Или ересь была гораздо более распространенной и играла более значительную роль, чем полагал или стремился заверить Евсевий?

По-видимому, альтернативные взгляды на христианство преобладали в определенные периоды и в некоторых местах, вероятнее всего — в Египте, но возможно, что и во многих других. В конце концов их искоренили. Как это произошло? Каким оружием пользовались протоортодоксы в стремлении привлечь на свою сторону новообращенных, вытеснить оппонентов, а своим учениям придать статус ортодоксальных?

Иногда, читая лекции о формировании христианского канона, я слышу вопросы о том, хотел бы я исключить из него или добавить в него какие-либо книги. Об этом можно долго и с удовольствием рассуждать, но мое первое побуждение всегда одинаково: я говорю, что канон никогда не изменится, независимо от желания богословов. В Новом Завете 27 книг и всегда будет только 27 книг, во веки веков.

Если слушатели настаивают, я признаюсь, что не прочь вычеркнуть из канона несколько книг. Первую строчку в моем списке скорее всего займет Первое послание Тимофею, которое подписал именем Павла некий более поздний автор, яростно восставший против активной роли женщин в церкви, приказывающий им молчать и «не властвовать над мужем». Если женщины хотят спастись, указывает он, то это возможно лишь «чрез чадородие». Замечательно: женщины должны быть безмолвными, покорными и беременными. Не очень-то либеральная точка зрения, причинившая за долгие годы немало вреда. Я не стану жалеть, если ее исключат из канона.

Чем бы я дополнил канон? Каким бы увлекательным ни было повествование о великанском Иисусе и ходячем разговорчивом кресте, Евангелие от Петра слишком отягощено другими идеями, в том числе пугающей дозой антииудаизма. Пожалуй, я включил бы в канон одно из евангелий детства[82], в которых Иисус пользуется своей чудодейственной силой, зачастую с оттенком озорства, начиная с пятилетнего возраста. Но и оно могло бы встревожить некоторых читателей. В любом случае канон есть канон, поэтому бессмысленно гадать, как бы мы хотели изменить его. Лучше представить себе, каким образом можно истолковать его, чтобы эти толкования не порождали сексизм, расизм, ханжество, фанатизм и всевозможные формы угнетения.

В юности, начиная изучать Библию скорее со страстью, чем руководствуясь познаниями (увлеченности было хоть отбавляй, познания отсутствовали), я, разумеется, полагал, что эта книга дарована Богом. Мои первые наставники по библеистике поощряли мою веру и подкрепляли ее все более сложными объяснениями о том, как Писание было ниспослано Богом в качестве жизненного руководства для меня, учили, во что верить, как себя вести, чего ожидать, когда этот мир внезапно прекратит существование с появлением Иисуса среди небесных облаков.

Теперь я воспринимаю Библию совсем иначе, это очевидно. Я считаю ее сугубо человеческой, а не богодухновенной книгой. Разумеется, отдельные ее фрагменты воодушевляют и вдохновляют, но я уже не вижу за ними руки Божьей. У нас нет оригиналов, написанных авторами Библии, — только копии, изменения в которые повсюду вносили человеческие руки. Книги, которые мы считаем Священным Писанием, вошли в канон через несколько столетий после того, как были написаны. По-моему, это отнюдь не результат божественной деятельности — это плоды действий священнослужителей (все они до единого — люди), которые прилагали все старания, чтобы принять верное решение.

Большинство верующих христиан и христианских богословов воспринимают этот процесс иначе, утверждают, что рука Божья постоянно вела закулисную работу в этом затяжном процессе. Как историк, я не могу оценить справедливость этого утверждения. Мне остается лишь сказать, что несмотря на всю божественность (или ее отсутствие), этот процесс определенно был человеческим, решения в нем принимали люди на основании множества факторов. Они добивались единства церкви перед лицом сопротивления извне. Они хотели, чтобы все члены церковной общины были согласны друг с другом по важным вопросам христианского учения. Им не нужны были возмутители спокойствия в собственных рядах. И они желали твердо знать, что исповедуют единое ортодоксальное учение, которое Иисус передал апостолам и грядущим поколениям. Они хотели подтверждений своей правоты.

Их жажда определенности не согласовалась с историческими реалиями. Находились другие люди, которые тоже хотели подтверждений своей правоты, и убеждения этих других людей определенно шли вразрез с убеждениями первых. Так кто же все-таки прав? Формирование канона в некотором смысле было шагом к разрешению этой проблемы. Окончательные решения не были заранее предопределены. В течение столетий существовали христиане, утверждавшие, что та или иная книга по праву должна занять место в каноне. Но в начале IV века поле выбора в протоортодоксальных кругах наконец-то сузилось, а позднее исчезла и сама возможность выбора. Под влиянием ряда исторических, культурных, политических и социальных факторов, формирующих и направляющих полемику, в конце концов возник единый канон Священного Писания; это произошло через несколько столетий после начала процесса. Канон с нами и по сей день, и он будет по-прежнему оставаться церковным каноном до тех пор, пока существует церковь.

На юге США, где я живу, христианство неотделимо от Библии. Большинство христиан посещают церкви, где проповедуют Библию, изучают Библию, твердо следуют Библии (по их утверждению). Среди христиан этой части мира бытует неписаное правило: кто не верит в Библию — тот не христианин.

Христиане других мест, как, в сущности, подавляющее большинство христиан на всем протяжении истории церкви, сочли бы это неписаное правило нелепым. Для большинства христиан их религия — в первую очередь вера в Христа и поклонение Богу, а не вера в Библию. Рассказывая об этом в церквах, я вижу, что меня слушают с явным недоверием, не понимая, как может ошибаться такое множество христиан. Тем не менее это правда. Вспомним христианские символы веры, которые по сей день повторяют во всем мире — Апостольский и Никейский. В них нет ни слова о Библии. В традиционном христианстве сама Библия никогда не была предметом веры.

Сказать по правде, южане больше чтут Библию, чем читают ее. Это стало ясно мне несколько лет назад, когда я впервые решил расспросить своих студентов, каких взглядов на Библию они придерживаются. Каждый год я вижу одну и ту же реакцию. После знакомства я задаю более чем трем сотням слушателей вопрос: «Кто из вас согласен с тем, что Библия — богодухновенное Слово Божье?» Лес рук. Согласны почти все присутствующие. Затем я спрашиваю: «Кто из вас прочитал хотя бы одну книгу про Гарри Поттера?» Лес рук. Все до единого. И я задаю третий вопрос: «Кто из вас прочитал всю Библию?» Одна, две… поднятые руки нетрудно пересчитать.

Обычно я со смехом уточняю: «Послушайте, я не говорю, что верю, будто Бог написал Библию. Вы сами ответили, что считаете Библию написанной Богом. Я понимаю ваше желание прочитать книгу, написанную Дж. К. Роулинг. Но если автор книги — сам Бог… неужели вам неинтересно узнать, что он написал?» Для меня это одна из удивительных загадок вселенной: как может такое множество людей чтить Библию, думать, что в ней содержится откровение, которое Бог ниспослал своему народу, и при этом так мало знать о ней?

На протяжении всей этой книги я веду разговор о проблемных результатах историко-критического изучения Библии: противоречиях в деталях, расхождениях во взглядах на важные вопросы, попытках авторов выдать себя за апостолов, исторических затруднениях при восстановлении подробностей жизни Иисуса, и так далее. Я не выдумал их и не обнаружил лично: эти проблемы ученые обсуждают уже двести лет, преподаватели университетов и семинарий рассказывают о них студентам чуть ли не с тех пор, как занялись преподаванием, большинство священников изучают их в семинариях. Эти проблемы хорошо известны каждому, кто углубленно ведет исследования в области библеистики, но среднестатистический человек с улицы или с церковной скамьи ни о чем подобном никогда не слышал.

Мой всеобъемлющий тезис состоит в том, что Библия, предмет моих исследований и сфера компетенции, — слишком человеческая книга. Однако последние двадцать лет я посвятил иному, хотя и связанному с ней предмету — развитию христианства во II–III веках, после написания книг Нового Завета.

В этой главе я хотел бы зайти дальше и взглянуть не только на Новый Завет (хотя и он будет фигурировать в нашем исследовании), но и на становление христианской религии в более широком смысле. Я выдвигаю следующий тезис: не только Библия в высшей степени человеческая книга, но и христианство в том виде, в каком оно развивалось и дошло до наших дней, — сугубо человеческая религия.

Утверждение христиан, что их религия тоже богодухновенна, — богословский взгляд, оценить который историки не в состоянии; у историков нет доступа к Богу, им известно лишь то, что происходит на земле у нас на глазах — или на виду у кого-нибудь другого. Сам я больше не придерживаюсь этого взгляда (хотя когда-то разделял его), но как вы увидите в заключительной главе, из исторических открытий, которые я обсуждаю здесь, необязательно следуют мои личные агностические выводы. Тем не менее они должны помочь всем читателям увидеть человеческий фактор в развитии христианской религии.

В предыдущей главе мы увидели, что канон Священного Писания — дело человеческих рук: христиане решали, какие книги включить в Новый Завет, борьба за эти решения была затяжной, трудной, часто сопровождалась бурными спорами о том, какую форму веры считать истинной (ортодоксией), а какую — ошибочной (ересью). Что еще совершили христиане, пока христианство не стало религией, известной нам сегодня? В этой главе я рассмотрю некоторые ключевые аспекты христианской религии и расскажу о том, как они возникли исторически. Все они представляют собой чрезвычайно важные отличительные особенности сложившейся христианской религии.

Традиционное христианство в известном нам виде не просто свалилось с неба, будучи уже зрелым и развитым, вскоре после служения Иисуса. И не возникло напрямую из его учений. Во многих отношениях христианство представляет собой ряд довольно существенных отступлений от учения Иисуса. Сторонники историко-критического метода давно признали, что христианство — это религия про Иисуса, а не религия самого Иисуса.

Все аспекты традиционного христианства, которые я рассмотрел в этой главе, можно считать порождениями ранней церкви. Рассматривая их в развитии, некоторые ученые усматривают явную преемственность этих аспектов и лежащих в их основе идей Иисуса. Христианские богословы видят вмешательство Бога на всех этапах этого развития. Другие ученые обращают внимание в первую очередь на отсутствие целостности и поражаются тому, как возникли «ортодоксальные» христианские взгляды — в меньшей степени как необходимые следствия из учения Иисуса и его первых последователей и в большей — как догматы, сложившиеся в основном под влиянием исторических и культурных факторов среды, в которой оказались христиане последующих времен. Эти взгляды постепенно распространились и стали «общепринятыми» в последующие периоды церковной истории (независимо от участия Бога в этом процессе).

Но какой бы преемственности или ее отсутствию мы ни уделяли внимание, изучая развитие раннего христианства, ясно, что убеждения и воззрения, возникшие в среде последователей Иисуса, отличались от религии его самого. Павел не просто один из тех, кто ввел ряд богословских новшеств: именно эти новшества мы считаем христианским вероучением. Даже не Павлу мы в первую очередь обязаны преображением религии Иисуса в религию про Иисуса. В этом преображении участвовало множество христиан, подавляющее большинство которых затерялось в тумане древности; эти безвестные христианские мыслители и проповедники по-своему истолковали традиции Иисуса с учетом их времени, их толкования сформировались под влиянием исторических и культурных факторов, о которых мы, живущие спустя долгое время, можем лишь догадываться.

Так или иначе, христианство в том виде, каким мы знаем его сегодня, возникло не вдруг. Оно развивалось в течение длительного периода, в борьбе, спорах и конфликтах соперничающих взглядов, учений, догматов, канонов и правил. Итог этого процесса, сложившаяся христианская религия, представляет собой человеческое творение, по исторической и культурной значимости являющееся, пожалуй, величайшим изобретением в истории западной цивилизации[94].

Завершая курс по Новому Завету, предназначенный для выпускников, к последнему занятию я даю студентам письменное задание. Весь семестр мы обсуждали историко-критический подход к изучению Нового Завета, многочисленные взгляды на ключевые богословские вопросы, исторические проблемы, внутренние расхождения, тот факт, что многие книги написали не те, кому их приписывают, и так далее. Мои студенты, в массе выросшие в консервативной христианской среде, демонстрировали широкий спектр личных реакций на этот материал. Но на протяжении всего семестра я не давал им перевести дух, преподавая исторический подход к изучению раннего христианства вместо религиозного, привычного для них подхода.

В конце курса я хочу, чтобы они задумались обо всем, чем мы занимались, и определились со своим мнением. Поэтому я прошу студентов написать две странички текста — ответ на умышленно провокационный вопрос, возникший в ходе гипотетической дискуссии. Вот как выглядит задание:

Вы беседуете с кем-либо о религии, и, как порой случается, ваш собеседник входит в раж. «Слушай, — говорит он, — в Новом Завете полно противоречий; мы понятия не имеем, что на самом деле творил Иисус; апостол Павел превратил простые проповеди Иисуса о грядущем царстве в сложную богословскую систему, в которой фигурируют грех, суд и искупление; большинство новозаветных авторов всерьез верили, что конец времен наступит при их жизни. Этой книге присущи женоненавистничество, антисемитизм и гомофобия, с ее помощью во все времена оправдывали всевозможные злодеяния, а если послушать, что несут по телевизору проповедники! Эта книга попросту опасна!»

Что вы ему ответите?

Последняя дискуссия семестра строится на основании подготовленных студентами записей. Как можно предположить, их ответы отличаются разнообразием. Несколько студентов отвечают предполагаемому собеседнику, что все его слова — полная чушь: в Библии нет противоречий, Павел и Иисус проповедовали одно и то же, и так далее. Мало кто соглашается с ними (хотя наверняка сделали бы это в начале семестра), так как все видели доказательства и знают, какие исторические проблемы возникают при изучении Нового Завета.

Другие студенты придерживаются прямо противоположных взглядов, утверждают, что их собеседник абсолютно прав, что Библия — продукт своей эпохи, что вреда от нее больше, чем пользы, и что она толкает людей на отвратительные поступки при попытке добиваться личных целей или отстаивать свою идеологию.

Третьи во многом соглашаются с собеседником, но добавляют, что для них Библия по-прежнему богодухновенна, что в ней содержатся важные рекомендации, помогающие строить жизнь. Большинство этих студентов не считают Библию непогрешимой и не думают, что ее можно рассматривать в отрыве от контекста I века или в наших условиях, словно мы разделяем взгляды и представления различных авторов. Они готовы признать, что в книгах Библии есть расхождения и даже противоречия, в том числе по важным вопросам. Они считают, что необходимо проанализировать различные библейские идеи и выяснить, какие из них особенно уместны в условиях жизни американских христиан XXI века, а не палестинских иудеев I века.

Студенты часто удивляются, узнав, что я полностью разделяю эту последнюю точку зрения. Цель моего курса — не подвергнуть нападкам Библию и не разрушить веру студентов. Я пытаюсь заставить их задуматься о вопросах, всерьез волнующих их, вдобавок имеющих для многих большое значение.

Во многом вышесказанное относится и к данной книге. Некоторые читатели наверняка удивятся, узнав, что я не рассматриваю материал предыдущих глав как нападки на христианство или попытки агностика доказать, что вера, пусть даже христианская вера, бессмысленна и нелепа. Об этом я не думал, к этому я не стремился.

Вместо этого я пытался сделать серьезную науку о Библии и раннем христианстве доступной и понятной людям, которых, возможно, интересует Новый Завет, но по той или иной причине им неизвестны взгляды на него, которых уже давно придерживаются библеисты.

Одна из моих второстепенных задач — указать, что изложенная выше информация не представляет собой новость для богословов и их студентов, многие из которых посещают лучшие семинарии и другие духовные школы по всей Северной Америке и Западной Европе. Историко-критический подход к Новому Завету преподают в каждой из них. Разумеется, многие ученые и преподаватели не согласятся со мной по тому или иному вопросу — расходится ли мнение Луки с мнением Марка, содержатся ли в Евангелии от Иоанна исторически точные сведения о том или ином событии, следует ли считать Павла автором Второго послания к Фессалоникийцам, и так далее. Но в целом взгляды, описанные мной здесь, широко известны, их преподают и признают специалисты по Новому Завету, изучают их ученики, в том числе студенты, заканчивающие семинарии и становящиеся священнослужителями.

Почему эти студенты так редко знакомят своих прихожан с полученной информацией, почему настаивают на религиозном подходе к изучению Библии вместо историко-критического, и не только с церковной кафедры (где логично демонстрировать религиозный подход), но и в церковных школах для взрослых? Этот вопрос не давал мне покоя все время, пока я работал над этой книгой.

Разумеется, некоторые священники пытаются поделиться с прихожанами своими представлениями о Библии, основанными на историко-критическом подходе к Библии, — зачастую с переменным успехом. Одни прихожане готовы впитывать все, что говорят ученые о Библии, другие просто ничего не желают слышать — потому, что материал представляется им слишком сложным, или, что гораздо вероятнее, угрожает их вере.

Но у меня возникает ощущение, что большинству священников прихожане дают понять: изучение историко-критического материала не является приоритетным в свете других насущных забот общины. А может, священники просто не знают, с чего начать. Возможно, все дело в том, как они сами учились в семинарии, где изучали Библию в курсе библеистики, богословие — в курсе богословия, пасторские обязанности — в соответствующем курсе, при этом не получив никаких сведений о том, как можно сочетать материал всех трех курсов. Большинству будущих священников не объясняют в семинарии, каким образом историко-критический подход, усвоенный на одних занятиях, может быть связан с богословием, предметом другого курса[95]. И это досадно, потому что историко-критический метод чрезвычайно полезен при изучении богословия, и этим стоит воспользоваться.

А может, священники опасаются рассказывать прихожанам о том, какого мнения о Библии придерживаются богословы, чтобы не вызвать кризис веры и даже ее утрату. Лично я считаю, что историко-критический подход к изучению Библии не обязательно приводит к агностицизму или атеизму. Напротив, он может заложить фундамент более разумной и вдумчивой веры — гораздо более разумной и вдумчивой, чем подход к Библии, при котором отметаются все проблемы, рассмотренные представителями историко-критического метода за много лет.

Эти взгляды могут удивить тех читателей, которым известно, что сам я обратился от евангелического христианства к агностицизму. Да, историко-критический метод в большей или меньшей степени разрушил мои первоначальные представления о Библии. Но не он побудил меня стать агностиком. Этому была другая причина, она возникла спустя годы после того, как я отказался от евангелического понимания Библии: я так и не смог понять, каким образом добрый и любящий Бог, который правит этим миром, может допускать, чтобы большинство людей, в том числе верующих, терпело столько горя.

Считать Библию богодухновенным Словом Божьим я перестал за несколько лет до того, причем по совершенно другим причинам. Как только я полностью осознал, что в нашем распоряжении нет подлинных богодухновенных слов Бога, так как оригиналы не сохранились и в некоторых случаях нам неизвестно, что в них говорится, у меня возникла мысль, что Библия — это сугубо человеческая книга[96]. Так у меня появилась возможность изучать ее в историко-критической перспективе. К чему это привело, мы видели в этой книге.

• Я понял, что в книгах Нового Завета есть явные расхождения. Иногда их можно согласовать, особенно если задуматься и дать волю набожному воображению; в других случаях примирить расхождения невозможно, несмотря на самые витиеватые объяснения (Иисус у Марка и Иоанна умирает в разные дни).

• Затем я понял, что различия заключаются не только в незначительных подробностях, рассеянных по тексту. Иногда авторы совершенно по-разному понимают серьезные вопросы: одолевали ли Иисуса сомнения и отчаяние по пути к месту казни (у Марка), или же он был сдержанным и спокойным (у Луки)? Стала ли смерть Иисуса искуплением грехов (у Марка и Павла) или нет (у Луки)? Творил ли Иисус «знамения», доказывая, кто он такой (у Иоанна), или отказывался делать это (у Матфея)? Должны ли последователи Иисуса соблюдать иудейский закон, чтобы войти в царство (у Матфея), или это абсолютно ни к чему (у Павла)?

• Вдобавок до меня дошло, что многие книги Нового Завета не были написаны теми, кому их приписывают (Матфей и Иоанн), или теми, кто называл себя их авторами (2 Пет, 1 Тим). Большинство этих книг появилось после смерти самих апостолов; лишь 8 из 27 книг почти наверняка написаны теми авторами, которым их приписывают.

• Евангелия большей частью содержат не беспристрастную фактическую информацию об Иисусе, а истории, которые десятилетиями передавались устно, прежде чем были записаны. Поэтому очень трудно выяснить, что на самом деле говорил, делал и пережил Иисус. Ученые разработали способы избежать этих проблем, но факт остается фактом: в евангелиях (по крайней мере, у Иоанна, где божественная сущность становится человеком) Иисус изображен в соответствии с более поздними представлениями о нем, а не согласно исторической действительности.

• В раннем христианстве существовало множество других евангелий, а также посланий, деяний и апокалипсисов. Многие из них называли трудами апостолов, но на самом деле эта атрибуция не более убедительна, чем для книг, которые в конце концов вошли в Новый Завет. Отсюда возникает вопрос о том, кто принимал решения о формировании канона Нового Завета, на каком основании они принимались. Могло ли случиться так, что в канонический список включили книги, написанные отнюдь не апостолами, — только потому, что главам церкви не оставалось ничего другого? Могло ли оказаться, что в канон не попали книги, которым следовало в нем быть?

Христианский канон был не единственным созданием ранней церкви. Появился целый ряд богословских учений — не при жизни Иисуса и даже его апостолов, а позднее, когда христианская церковь разрослась, одна из иудейских сект превратилась в новую религию. К изобретениям церкви относятся наиболее важные христианские идеи — например, о страдающем Мессии, божественности Христа, Троице, существовании рая и ада.

Как только я понял, что Библия — человеческая книга, я осознал, что и христианство — на редкость человеческая религия[97]. Она не спустилась к нам с неба. Ее создали здесь, на земле, последователи Иисуса — за десятилетия и века, прошедшие после его смерти. Но все перечисленное не сделало меня агностиком.

Казалось бы, тот, кто осознал, что христианство создано людьми, должен отказаться от христианской веры, покинуть церковь и найти себе другое занятие для воскресного утра. Но со мной все было иначе — как и со множеством других ученых, которые, подобно мне, поначалу твердо придерживались евангелических традиций, затем осознали убедительность историко-критических представлений о Новом Завете, но продолжали оставаться верующими людьми. Некоторые из моих ближайших друзей преподают в духовных учебных заведениях, учат будущих христианских священников. Они полностью согласны почти со всеми мыслями, которые я изложил в предыдущих главах. Многие читают вводные курсы по моему учебнику «Новый Завет» — книге, в которой приводится немало взглядов, представленных на этих страницах.

Когда я осознал, что христианство создано людьми, у меня возникла потребность проанализировать свои мысли по поводу этой религии. И я обнаружил, что она находит у меня живой отклик, сочетается с моим собственным взглядом на мир и мое место в нем. Христианские концепции Бога, Христа и спасения, которое он принес, я воспринимал как своего рода религиозный «миф» или группу мифов — собрание историй, взглядов, мнений, неподтвержденных и недоказуемых, но вместе с тем неопровержимых — способных чему-то научить меня, направить в жизни и мышлении.

Я продолжал верить в Бога, хотя постепенно терял уверенность в том, что же все-таки можно сказать о нем (или о ней). Я продолжал верить в существование Иисуса. Но как я убедился, религия, выстроенная вокруг Бога и Иисуса, опиралась на различные мифы, а не исторические факты. Смерть Иисуса не была мифом — в отличие от идеи спасения, которую она принесла. Ее нельзя ни исторически подтвердить, ни опровергнуть, но я думал, что эта трагическая история должна и может влиять на мои представления о мире и мою жизнь. Для меня смерть Иисуса была актом самоотверженной любви. Согласно этому мифу, Иисус стремился жить и умереть ради блага других людей. Эту идею я находил и благородной, и облагораживающей. Я считал, что за такой пример самопожертвования Христа следует чтить, и полагал, что он — достойный пример для подражания. Но не потому, что я мог подтвердить это самопожертвование как исторический факт, а потому, что оно находило отклик лично у меня.

Воскресение Иисуса — не историческое событие, которое можно подтвердить или опровергнуть, так как по самому характеру своей науки историки не в состоянии подтвердить свершение чуда. Воскресение — смелое мифическое заявление о Боге и мире. Мир — это не только все, что нас окружает. Есть жизнь и помимо него. Злодеяния людей, распявших ни в чем не повинного, — не конец истории. Злу не дадут сказать последнее слово — последнее слово останется за Богом. Смерть — это не финал. Бог торжествует даже над самой смертью.

Спасение уже не было для меня вопросом, меня не волновало, куда я попаду после смерти, в ад или в рай. Я осознал, что эти концепции тоже в каком-то смысле миф. Не существует места вечных мук, где Бог или демоны, исполняющие его волю, будут мучить бедные души 30 триллионов лет (а потом — всю вечность) за грехи, совершенные в течение тридцати лет. Кем же тогда должен быть Бог — бессмертным, вечным нацистом? Рай ассоциируется с оправданием перед Богом и с уверениями, что в конце, после смерти, мы в некоторой степени станем едины с ним. Следовательно, нам незачем бояться смерти. Ад — не в буквальном смысле слова камера пыток, а отчуждение от Бога и невозможность изведать истинный покой.

Сам Бог был для меня разновидностью мифа. Я не сомневался в том, что он существует, но его существование было невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть. Он был доброй силой, внушающей трепет и благоговение. Он был выше всего, гораздо дальше, чем мы можем вообразить, глядя в ночное небо с миллиардами звезд и галактик. Он надо всем этим и вне всего, как сила добра и благо в мире.

Понадобилась бы еще одна книга, чтобы описать, как развивались со временем мои богословские взгляды. Скажу только, что я пришел к выводу: историко-критический подход к изучению Нового Завета не разрушил мою веру, а углубил ее, усложнил мои представления и разговоры о Боге, Его мире, Его Христе, Его спасении. Да, эти представления о мире — порождения человека. Но какие из наших представлений нельзя назвать человеческими? Разве мы не люди? Конечно, мы мыслим, как подобает людям. Никто не может мыслить иначе — даже те (кое-кто из них сейчас читает эти строки), кто утверждает, будто Бог открыл им свои мысли. Даже эта мысль на самом деле человеческая — мысль, которая возникает у людей потому, что когда-то возникала у других, живших ранее людей, с тех пор, как некий человек впервые придумал ее.

Итак, я расстался с христианской верой не из-за проблем, присущих самой вере, и не из-за осознания, что Библия — человеческая книга, а христианство — человеческая религия. Все это верно, но не эти мысли помешали мне и впредь принимать христианский миф. Я утратил веру по причине, которую считал и продолжаю считать никак не связанной со всем перечисленным выше, — из-за страданий, которыми наполнен мир.

В моей жизни наступил момент, когда я обнаружил, что мифы уже не имеют для меня смысла, больше не находят во мне отклика, не имеют отношения к моему мировоззрению. Я достиг точки, когда перестал понимать, как основные христианские убеждения, даже если воспринимать их как мифы, могут быть «истинными» для меня в условиях гнетущей, мощной реальности — человеческих страданий в мире. Это предмет совсем другой книги[98]. Здесь же достаточно будет сказать, что из-за этой конкретной перемены моего мышления (а не из-за моих историко-критических взглядов на Библию) я покинул церковь. Большинство моих друзей этого не сделали. Почти все они — ученые, соглашающиеся со мной, когда речь заходит об историческом понимании Библии и христианской веры. Но для них миф продолжает действовать, он вызывает у них отклик. Эти друзья находят опору и утешение в своей вере. Они ценят богатое историческое наследие, оставленное нам христианскими мыслителями и богословами минувших веков. Им нравятся христианские гимны, литургии и богослужения. Они верят, что истина гораздо глубже, чем все, что можно сказать в историческом смысле о Библии или развитии христианской религии в первые четыре столетия.

Сейчас, печатая эти строки, я отдыхаю у моря вместе с двумя самыми близкими и дорогими друзьями, людьми, которых я люблю всем сердцем; ради меня они готовы на все, как и я ради них. Как выяснилось, оба умнее меня, начитаннее, искушеннее в философском плане (не всем же быть интеллектуальными суперзвездами). У них не возникают и вряд ли возникнут проблемы с историческими сведениями, изложенными в этой книге. Оба, не стесняясь, называют себя христианами. Спросите их, верят ли они в Бога, и они ответят утвердительно. Как думаешь, Христос — Бог? Да. Думаешь, он Господь? Да. Вера не определяется интеллектом.

Я твердо убежден, что историческое понимание Библии не обязательно приводит к агностицизму того рода, который принял я. Многим людям эта мысль покажется настолько очевидной, что они вряд ли поймут, зачем мне понадобилось высказывать ее здесь. Я счел это необходимым потому, что есть множество других людей, особенно среди евангелических христиан, для которых моя мысль станет новостью.

И в то же время я хотел бы подчеркнуть: тем, кто сохранил веру, не следует пренебрегать богословским значением исторического подхода к Новому Завету. Вместо того, чтобы считать, что историко-критический метод не имеет прямого отношения к вере, ученые, преподаватели и их студенты должны подробнее изучать богословское значение историко-критического метода. Приведу всего два примера — один более, другой гораздо менее очевидный.

Очевидный пример из категории негативных: если выводы историко-критического метода верны, значит, некоторые богословские положения следует счесть несостоятельными и ошибочными. Думаю, невозможно утверждать, что Библия — единое целое, безошибочное во всех элементах, которые ее составляют, богодухновенное во всех отношениях. Этого не может быть. Слишком много в ней разночтений, расхождений, противоречий; слишком много альтернативных взглядов на один и тот же вопрос, зачастую не согласующихся друг с другом. Библия — не единство, а обширное множество. Ее написал не Бог, а люди. Многие из них действовали по вдохновению — в том смысле, что пытались вдохновить других думать о великом и важном, совершать великие и значительные поступки. Но это вдохновение не было богодухновением, Бог не побуждал их писать то, что писали они.

Менее очевидный пример — позитивная оборотная сторона предыдущего. В Библии изложено множество взглядов. Каждый записан в конкретном историческом и культурном контексте, каждый сформирован контекстом, в котором написан. Ни один из этих взглядов нельзя рассматривать в отрыве от изначального контекста, в другом контексте — например, в Америке XXI века, и воспринимать как непогрешимое откровение нам, нынешним. Но поскольку в Библии содержится так много мыслей, зачастую об одном и том же, ее читатель может оценить уместность той или иной и понять, какое отношение она имеет к современной жизни. Некоторые мысли более уместны в определенном контексте, чем другие. Читателям Библии не следует опасаться провозглашать одну из них вместо другой[99].

Надеюсь, все согласятся, что слова Иисуса о детях («пустите детей приходить ко Мне») — более полезное наставление, чем Псалом 136 («Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!»). Подобно этому, некоторые библейские взгляды на женщин превосходят другие. Таково отношение Павла к женщинам, который считал, что они могли и должны быть главами христианских общин — об этом свидетельствует тот факт, что в его общинах женщины были главами церкви, диаконисами и даже апостолами (Рим 16). Такое отношение гораздо лучше вставленного более поздним переписчиком в Первое послание к Коринфянам, где говорится, что женщины всегда должны молчать в церкви (1 Кор 14:35–36); лучше отношения в поддельном и подписанном именем Павла Первом послании к Тимофею, где говорится, что женщина должна молчать, подчиняться и беременеть (1 Тим 2:11–15).

Размышляя о том, какие фрагменты Библии уместны в современном контексте, важно помнить историческую предпосылку: библейские авторы жили в мире, отличающемся от нашего, и выражали убеждения и верования своего народа. В их мире не было представлений о гомосексуализме, соответствующих нашим, — если приводить наиболее наглядный пример. Иначе говоря, в том мире гомосексуализма не существовало. Почему? Не потому, что мужчины не занимались сексом с мужчинами (они занимались) или женщины — с женщинами (и такое было), а потому, что самого понятия сексуальной ориентации не существовало до тех пор, пока его не разработали западные мыслители XIX–XX веков. В итоге сами предпосылки нападок апостола Павла на отношения с людьми того же пола разительно отличаются от предпосылок, характерных для современного мира. Мы не можем в полной мере принять наставления Павла, касающиеся однополых отношений, рассматривать их в отрыве от представлений Павла о половых отношениях и гендере и переносить на фундамент других предпосылок.

Это справедливо для всего содержания Библии. Ее написали в другом мире, в других условиях. Мысль о возвращении Иисуса опирается на другую, согласно которой над нами, в небе, за облаками, есть место, где живет Бог и куда ушел жить к нему Иисус. Он вознесся в теле и вернется тоже телесно. Никто уже не думает, что где-то за облаками живут Бог и Иисус. За облаками находятся верхние слои атмосферы, за ними — космос, дальше — миллиарды звезд, и это всего лишь наша галактика. Сама идея «сошествия» Иисуса подразумевает, что он появится откуда-то «сверху» — как же она согласуется с представлениями о нашей Вселенной, где в буквальном смысле слова нет верха и низа, разве что относительно положения, которое мы занимаем в конкретный момент? Очевидно, эту идею необходимо перевести с помощью какой-либо современной идиомы, чтобы она обрела смысл. Или, иначе говоря, нужна повторная мифологизация мифа о новом пришествии Иисуса. В противном случае придется смириться не только с мыслью о сошествии Иисуса на землю, но и с космологией, на которой она основана.

То же самое относится ко всем библейским учениям: о женщинах, об однополых отношениях, о сексе вне брака, о смертной казни, о богатстве, о рабстве, о болезнях, о… практически обо всем.

Кое-кто может решить, что применять такой подход к Библии опасно, рискованно выбирать только то, что хочешь принять, и отвергать остальное. Я считаю, что все и без того выбирают из Библии то, что готовы принять[100]. Самые вопиющие примеры этого явления можно найти среди людей, которые утверждают, что не выбирают и ни от чего не отказываются. У меня есть молодая знакомая, родители которой, евангелики, встревожились потому, что она захотела сделать татуировку — ведь Библия запрещает их. В той же Книге Левит Библия также запрещает носить одежду из двух разных видов волокон и есть свинину. И утверждает, что детей, ослушавшихся родителей, полагается забить камнями насмерть. К чему настаивать на соблюдении библейских правил, касающихся татуировки, и при этом не соблюдать правила насчет одежды, свиных отбивных и забивания камнями?

Я придерживаюсь мнения, что людям необходимо призывать на помощь разум, чтобы анализировать утверждения Библии, которые представляются им верными или ошибочными. Так мы должны строить жизнь в целом. Следует подвергать анализу все, что мы видим и слышим, будь то богодухновенные слова Библии или вдохновенные слова Шекспира, Достоевского, Джордж Элиот, Ганди, Десмонда Туту или Далай-ламы.

Вероятно, этот вопрос мне задают чаще, чем какой-либо другой, — я слышу его от людей, которые знают, что я агностик и при этом преподаватель Нового Завета. Зачем я продолжаю изучать и преподавать Новый Завет, если больше не верю в него?

Этот вопрос никогда не имел для меня особого смысла. Библия — самая значительная книга в истории западной цивилизации. Ее чаще других покупают, подробнее всех изучают, выше всех чтут и понимают хуже, чем какую-либо другую книгу — причем постоянно! Почему бы мне не изучать ее?

У меня есть друзья, преподающие средневековый английский. Они не веруют в Чосера, но придают ему большое значение и посвящают свое время изучению, преподаванию, написанию трудов о Чосере. То же самое справедливо для моих друзей, преподающих классическую литературу — специализирующихся на Гомере, Софокле, Еврипиде, Платоне, Аристотеле, Сенеке, Ливии, Марциале и Плавте. Все это выдающиеся литераторы, труды которых заслуживают пристального изучения в течение всей жизни ученого, независимо от его личных убеждений. Так можно сказать и о моих друзьях, изучающих и преподающих Шекспира, Джона Донна, Чарльза Диккенса или Т. С. Элиота.

То же самое относится к изучению Библии. Единственное ее отличие в том, что множество людей в нашем мире по-настоящему верят в Библию. Я не пытаюсь принизить тех, кто продолжает ценить ее, как богодухновенный текст, но добавлю, что ценность имеет не только религиозный, но и исторический подход к изучению Библии. Да, при историческом подходе могут всплыть многочисленные изъяны Библии — расхождения, противоречия, ошибочные притязания, немыслимые утверждения и опасные идеологии. Однако историческое чтение способно открыть нам совершенно новые перспективы в понимании Библии и заложенных в ней многочисленных идей.

Более того: даже те из нас, кто не верит в Библию, могут многому научиться у нее. Эту книгу стоит читать и изучать — не как документ веры, а как историческое свидетельство о мыслях, убеждениях, переживаниях, действиях, любви, ненависти, предубеждениях и мнениях людей, стоявших у самых истоков нашей цивилизации и культуры. Она способна помочь нам разобраться в важных жизненных вопросах — почему мы здесь, что мы должны делать, что станет с нашим миром. Она может вдохновлять нас примерами — или предостерегать. Может побуждать нас стремиться к истине, бороться с угнетением, жаждать справедливости, добиваться мира. В ее силах подвигнуть нас к более насыщенной жизни которую мы пока еще можем вести. Она может поощрять наше желание жить ради других, не только ради себя. В истории человеческого рода вряд ли наступит время, когда подобные уроки устареют, когда взгляды видных религиозных мыслителей прошлого утратят всякое значение для тех из нас, кто живет и мыслит сейчас, в настоящем.