Немного магии, немного психологии, щепотка шантажа, два стакана самоиронии и ложка оптимизма. Покрыть все толстым слоем смекалки, присыпать трудолюбием, украсить твердостью характера и выпекать на максимальном градусе терпения. Нет, это не рецепт пирога, а руководство по выращиванию сказочного урожая.
Я водила пальцем по стеклу, очерчивая контур печального дерева, растущего за окном. Открывавшаяся взору осенняя пастораль не радовала главным образом потому, что мне приходилось созерцать ее на протяжении всех первых семнадцати лет своей жизни. Любимая среди сельских жителей поговорка «что посеешь, то и пожнешь» как-то очень красочно показала себя в действии. Я еще могла смириться с отцом, который, лелея мечты породниться с королевской семьей, на время смотрин бросил меня во дворце (причем на позиции как можно более близкой к монарху) — против суровости нашей семейной смекалки не попрешь. Но мне сложно свыкнуться с тем, что, после того как король выбрал в невесты принцессу богатого государства, мой же родитель, так стремившийся пропихнуть дитя поближе к трону, поспешил убрать неудачницу-дочь подальше от двора. То есть в деревню. Надеюсь, ему будет отрадно сознавать, что дитя зачахло от скуки, но все же не стало королевской фавориткой.
Увидев меня на пороге дома с сундуками, маменька несказанно обрадовалась. Наивно полагать, что радость была вызвана долгожданной встречей. Расцеловав меня в обе щеки, леди Иветта с удовольствием отметила, как я выросла и повзрослела. И опять же мне в голову не пришло, что причиной похвалы стала вовсе не материнская гордость, переполнявшая сердце родительницы.
На следующее утро, едва продрав глаза, я услышала подозрительный шум внизу, а когда спустилась, все сразу встало на свои места: слуги вытаскивали из дома чемоданы и сундуки, пока матушка, уперев руки в полные бока, зычным голосом отдавала распоряжения. К тому моменту, когда я поняла, что дело принимает дурной оборот, леди Иветта, зажав под мышкой младшего сына Андрия — так, что бедняге не удавалось даже пищать, — уже грузилась вместе со своими вещами в карету:
— Николетта, дочка, я на тебя рассчитываю. Приглядывай за хозяйством и братьями. А я месяц-другой поживу с твоим отцом при дворе. Достала меня эта глушь.
— Но, мама… — Робкая попытка высказать хоть какой-то довод против ее отъезда была пресечена на корню: шустрая родительница хлопнула дверцей кареты прямо перед моим носом так, что с несчастного средства передвижения черной шелухой посыпался лак.
— Трогай! — От звенящего окрика лошади пошли раньше, чем кучер успел притронуться к поводьям. В оконце появилась белая рука в дорожной перчатке и помахала мне на прощанье. — И не хулиганьте шибко!
Я в изнеможении прислонилась к перилам крыльца. Думаю, после такой выходки ни у кого не возникнет вопросов, что нашли друг в друге мои родители и в кого пошла их дочь. Если впоследствии еще выяснится, что тайной причиной отъезда моей матушки была вовсе не деревенская скука, а какая-то изощренная попытка выдать меня замуж — я сбегу из дома. Верьте, вот вам мое слово!
Наверху послышались возмущенные крики и шум. До меня доносились какие-то ругательства, произносимые срывающимся юношеским голосом, среди которых слова «богохульник» и «еретик» практически ласкали слух. Признаюсь, слышала слова и похуже, но разве можно допустить, чтобы так ругались мои младшие братья? Глядишь, и до драки дойдет — раскошеливайся потом на доктора. Я со вздохом оторвалась от созерцания пейзажа за окном и пошла наверх исполнять свой сестринский долг.
В комнате на втором этаже собрались трое из моих братьев, причем компания оказалась весьма причудливой. Ивар — второй по старшинству и первый по количеству тараканов в голове: еще когда мы все боролись за томик сказок Злотоземья, он не расставался со сборником проповедей отцов церкви. С тех пор если что и изменилось, то только в худшую сторону. Следующий по старшинству Ефим — острослов, подлиза, а с недавних пор еще и неугомонный ловелас. Одиннадцатилетний Оська — выдумщик и шутник. Первый и третий яростно препирались из-за каких-то бумаг. Второй весело комментировал.
— Скажи мне зачем? Зачем ты это сделал? — Ивар с трагизмом в голосе тряс перед лицом Оськи исписанными листами. Сей трагизм был вызван, скорее всего, тем, что религиозное смирение не позволяло пострадавшему как следует поколотить брата.
— Я же помочь хотел. — Младшенький сохранял невозмутимость и веру в собственную правоту. — Пишешь-пишешь, букв много, а картинок ни одной. Вот я и проиллюстрировал.
— И что это, по-твоему?! Что? — Ивар не только еще раз взмахнул перед носом Оськи страницами, которые, судя по всему, представляли собой конспекты теологических трактатов, но и не без злорадного удовольствия продемонстрировал их всем присутствующим.
В промежутке между текстом, там, где должна была бы красоваться какая-нибудь совершенно ненужная, но изящная завитушка, втиснулась миниатюра, с усердием нарисованная сорванцом: один человек с размаху опускал камень на голову другому.
— Что ты тут проиллюстрировал?! — еще раз повторил вопрос хозяин конспекта, по-видимому, наслаждаясь недоумением на моем лице. Теперь уже все присутствующие ждали ответа с живейшим интересом.
— Святой Лаврентий венчает голову своего ученика венком из лавра, — объяснил малец, словно перед ним был неуч.
— А это тогда, по-твоему, что? — Брат продемонстрировал следующий лист конспекта, но прежде чем очередь дошла до меня, Ефим подхватился с места и вырвал бумагу у Ивара из рук:
— Ты что, показывать такое незамужней сестре?!
Я удивленно приподняла брови. Иллюстрация с этой страницы моментально приобрела манящий ореол запретного плода. Интрига нарастала.
— А это святой Лаврентий наложением рук исцеляет жену своего соседа, прикованную к постели тяжким недугом, — еще более складно пояснил Оська и, сделав большие невинные глаза, посмотрел на брата, словно ожидая, что тот объяснит ему причину своего гнева.
Ивар опустил руки с конспектом, он был не в силах противостоять наивности этого взгляда. К тому же брату изрядно льстило, что малец (не без его помощи) уже в таком возрасте был знаком с содержанием святых книг. Похоже, что только мы с Ефимом заметили проказливые искры в глазах Оськи. Шутник прекрасно понимал,
Решив восстановить справедливость, а заодно упрочить положение старшей сестры после столь долгого отсутствия, я подошла к притворщику, схватила его за розовое ухо и вывела в коридор:
— Так, а теперь послушай меня, великий художник. Либо ты сейчас же поможешь брату переписать конспекты, либо письмо с отчетом о твоем поведении отправится к родителям.
Оська притворно заайкал, держась за ухо, а когда я его отпустила, со словами: «И зачем только женщин учат писать?» — скрылся в комнате.
Шалопай! Никакого уважения к старшим и радости от встречи с сестрой!
Хотя надо отметить, что жизнеописание святого Лаврентия в картинках Оськи получилось гораздо более занимательным, нежели в конспектах старшего брата. Но я бы не рискнула показать этот вариант жития нашему скромному церковнику.
До обеда, не желая и далее встревать в битвы своих братьев, я отправилась наносить визиты вежливости старым друзьям и знакомым. Чем загородная жизнь отличается от городской, так это прямо-таки экзекуторским вниманием к соблюдению приличий. И если вы хотя бы однажды забыли ответить на чью-либо записку или, не дай боги, не посетили званый обед — это вполне может обернуться тем, что ваших внуков будут упрекать в невоспитанности, усугубленной врожденным отсутствием такта. Поэтому на следующий же день после приезда, получив несколько приветственных записок, я была просто обязана обойти всех соседей и если не посидеть у каждого в гостиной несколько минут, восторгаясь изменениями в интерьере, которые произошли за время моего отсутствия, то хотя бы оставить на столике в прихожей свою карточку (на карточки, к слову, ежегодно уходил изрядный запас недешевого картона).
К счастью, соседей у нас не так уж много, поэтому при известной доле хитрости можно было обернуться до обеда. К небольшому городку под странным названием «Кладезь» (даже старожилы не могли объяснить, кладезем чего он являлся) примыкало не более пяти мелких имений (наше среди них) и всего одно крупное, принадлежащее старшему лорду Гордию. К лорду я конечно же идти не собиралась: достаточно оставить у привратника свою карточку, все равно все приветственные записки пишет секретарь, да и на порог-то меня в таких сапогах не пустят…
Я посмотрела вниз: деревенские дороги, как и всякие дороги, оставляли желать лучшего, а осенние дожди и вовсе превращали их в непролазную хлябь. Сельские барышни, не имевшие возможности всякий раз пользоваться экипажами, выходили из сложившегося положения с присущей им практичностью: под юбку надевались прорезиненные сапоги. Не раз можно было увидеть, как та или иная деревенская роза, в нерешительности застыв перед просторами разверзшейся грязи, оглядывалась со сноровкой заправского бандита, стоящего на стреме, а затем задирала юбки едва ли не до колен, демонстрируя черные мужские сапоги, и уверенно преодолевала препятствие вброд. Мои братья порой развлекались тем, что подсматривали или, того хуже, пугали девушек своими внезапными криками, отчего те, утратив благоразумие, опускали подолы своих платьев прямо в грязь.
Была и у меня такая практичная обувь, но в своей изощренной изобретательности я пошла куда дальше и стала влезать в сапоги прямо в легких домашних туфлях и беззастенчиво подкалывать подол повыше. Подобные махинации позволили мне под ошарашенными взглядами прислуги в прихожей первого же посещенного дома невозмутимо «выйти» из сапог, отколоть подол и двинуться прямо в гостиную, не утомляя себя и не смущая других нудной церемонией переодевания.
На выходе из гостиной мне встретился седоватый человек с круглыми глазами цвета незабудок, досадливо мявший в руках букетик поздних цветов — наш церковник.
— Доброе утро, отец Оврамий!
Представитель церкви остановился, похлопал глазами, как бы припоминая, кто я такая:
— А, леди Николетта, вы уже вернулись! Очень рад, не забывайте наведываться в церковь. Ваш брат Ивар, кстати, делает успехи: никогда еще не было у меня такого прилежного ученика.
Еще бы! Я, конечно, не умаляю достоинств своего брата, но, к слову: до Ивара у священнослужителя и вовсе не было учеников.
— Снова неудача? — сочувственно спросила я, бросив взгляд на погибающие в стиснутом кулачке церковника цветы.
— Снова, — подтвердил бедняга на редкость оптимистично. Дело в том, что с тех пор, как моей подруге Алисии минуло шестнадцать, отец Оврамий с периодичностью один раз в четыре месяца делал ей предложение руки и сердца, будто подозревал, что, для того чтобы предложение было принято, нужно лишь счастливое совпадение внешних обстоятельств, а не ответное чувство.
— Ну, может быть, в другой раз: солнце будет ярче, небо голубее, — не удержалась я от того, чтобы не поддеть соседа.
— Да-да, вы правы, наверное, все дело в этой хмурой погоде, — не понял шутки церковник. — Она была не в настроении из-за дождя.
…и неурожая брюквы в этом году. Пришлось прикрыть рукой улыбку. Просто поразительно, насколько ветреными порой считают мужчины своих избранниц.
Мы раскланялись.
Так, домик при церкви можно вычеркнуть из списка мест, которые необходимо посетить, — все складывалось довольно удачно. Я наконец вошла в гостиную.
Вопреки сетованиям незадачливого жениха Алисия была в самом прекрасном расположении духа и, едва я появилась на пороге, бросилась меня обнимать:
— Николетта, как ты выросла и изменилась!
— И похудела, — недовольно заметила ее мать, приветствуя меня кивком головы.
— Я слышала, ты при дворе не скучала, — лукаво сказала подруга, усаживая меня на диван.
— Алисия, никогда не повторяй чужих сплетен! — ласково оборвала ее леди Карин.
— Да, мама. — Плутовка показала мне глазами, что оставляет этот разговор на потом.
— А я смотрю, поток женихов не убывает.
— Да это просто проклятье какое-то! — бросила девушка в сердцах.
Всем бы такие проклятья, как кукольная внешность и десять тысяч ладов приданого — результатом станут предложения связать себя узами брака от каждого второго мужчины округи. Я из приданого могу похвастать только вышитым под руководством няни комплектом постельного белья. В то время матушка не уставала восхищаться, насколько плотоядными выходят розы на нем. Еще бы! Этот комплект стоил мне десяти исколотых пальцев, а няне — седины в голове! На данном эпизоде с подготовкой моего приданого было покончено. Единогласно.
— Надеюсь, никто из моих братьев к тебе еще не сватался?
— Пока нет.
— Меня пугает это «пока».
— Николетта, скажи им, чтобы даже не помышляли, Алисия будет вынуждена отказать, — снова вмешалась леди Карин.
— Думаю, влюбленному юноше мои советы окажутся еще более безразличными, чем всем остальным. — Я решила перепрыгнуть с опасной темы на еще более скользкую и снова обратилась к подруге: — Но чем же тебе не угодили все наши женихи? Каким должен быть твой избранник?
Алисия задумалась, словно ей предложили сложную задачку по арифметике:
— Добрым.
Я улыбнулась. Ее мать откровенно рассмеялась:
— Добрым?! Дочка, побойся богов! Добрые мужчины добры ко всем. И к другим женщинам тоже!
— Ну хорошо. — Алисия, пунцовая от досады, решительно повернулась ко мне: — А что, по-твоему, должно быть в мужчине?
— Ум.
— Вот, дитя: Николетта младше тебя на год, но рассуждает не в пример разумнее. Умный муж не только не промотает свое состояние, но еще и приумножит его. Если бы у господина Клауса был титул хотя бы младшего лорда, я бы с удовольствием позволила ему просить твоей руки.
— Не думаю, что он поспешит воспользоваться этим позволением, мама. Снова ты со своими меркантильными мыслями.
— Ну не могу же я руководствоваться твоими романтическими! Кто-то в этом доме должен сохранять трезвую голову.
Леди Карин, найдя для своей старшей дочери блестящую партию в виде знатного греладского банкира, с оправданной прозорливостью рассчитывала конвертировать красоту младшей как минимум в титул старшего лорда.
Я решила в очередной раз повернуть потекшую по опасному руслу дискуссию:
— А кто такой господин Клаус?
— Господин Клаус — фабрикант. Ах да, он же появился у нас только два года назад, когда ты уехала. Арендовал у города тот ужасный кусок земли со складами около главной дороги и поставил завод. Кажется, производит то ли косметические средства, то ли лекарства. Но я точно не знаю, потому что мы такими товарами никогда не пользуемся. Многие фермеры заключили с ним договоры на поставку мари.
— На поставку чего? — переспросила я.
— Сиреневой мари — трава травой, высокие такие метелки, я не вникала, что это. Но разве твоя матушка не заключила договор на ее выращивание?
— Я ничего не знаю об этом, и потом, мы же обеспечиваем продовольствием казармы третьего полка.
— Вот видишь, мама, ты же сама говорила не повторять чужих сплетен.
— А разве третий полк не стал закупать продукты на севере?
— Не может этого быть, — легко отмахнулась я. — Там одна транспортировка будет стоить больше, чем сам груз. И что же, Алисия, этот фабрикант не проявил к тебе совсем никакого интереса?
— На мой взгляд, он вообще презирает женщин.
— Еще бы, — фыркнула леди Карин, — постоянно имея рядом с собой такие образцы женской натуры, как его сестры.
— Николетта, ты скоро сможешь их увидеть. Через несколько дней в Кладезе будет осенний бал.
— Если только уговорю одного из братьев вывезти меня туда.
Посещение остальных соседей оказалось менее приятным и неизмеримо более нудным. Каждый — от жены предводителя общественного собрания Кладезя, который также не поленился захватить должность мэра города, до старой вдовы, троюродной тетушки моего отца — с неизменным интересом спрашивал, чем я занималась при дворе. Но, не дождавшись сенсаций, все начинали демонстрировать свои нововведения и приобретения за последние два года. Не зная, каким эпитетом наградить очередную мебельную обивку и при этом не повториться, как избавиться от запаха хлева после осмотра отелившейся буренки и проявить должное сочувствие к падению цен на хмель и росту их же на пиво — я была просто счастлива, когда из намеченной на сегодня программы остались только «Дубки», имение лорда Гордия.
Около парадного входа дежурил продрогший лакей. Вокруг его высокой форменной шапки нарезал круги припозднившийся шмель, и слуга попеременно то провожал жужжащего глазами, то чихал, пугая резким звуком.
— Добрый день! Передайте, пожалуйста, леди Раде, что леди Николетта заходила поблагодарить ее за приветствие. — Я протянула карточку с краткой запиской на оборотной стороне.
— Что вам здесь надо, милочка? — раздался скрипучий голос за моей спиной.
Я медленно обернулась и попыталась ответить как можно более вежливо, несмотря на то, что противное слово «милочка» застряло в ушах:
— Доброе утро, леди Рада. Я хотела нанести вам визит в благодарность за любезную приветственную записку.
Передо мной стояла крепкая пожилая дама лет шестидесяти с вытянутым, как у гончей, лицом под тщательно уложенными буклями парика. Ее облик можно было бы назвать благородным, если бы на этом лице не отражалось вечное недовольство. Угораздило же меня столкнуться с ней прямо перед домом.
— Все толкуют о каких-то визитах, но я в своем доме еще не видела ни одного посетителя. Думаете, мне интересно читать ваши карточки? Да будет вам известно, я не терплю титулопоклонства! — Рот женщины скривился, и мне показалось, что кончики губ вот-вот коснутся выпирающего подбородка. — Проходите в дом. Выпейте со мной чаю.
Это была не просьба, это был приказ. Нет, зря леди Рада думала, что гости к ней не ходят из-за слишком высокого титула, зря. Покорная своей судьбе, я вошла в дом и под изумленными взглядами лакея и хозяйки сняла в холле сапоги.
— Не думала, что при дворе тоже страдают этой вульгарной модой, — не преминула заметить леди Рада.
— При дворе нет, но, заранее прошу прощения за грубость, мы сейчас не при дворе. Так что лучше вульгарно снять сапоги у входа, чем не менее вульгарно тащить грязь в вашу гостиную, — ответила я, балансируя на грани дозволенного.
На первый раз шутка сошла с рук, что немного меня приободрило.
Дом и снаружи казался немаленьким, а внутри так и вовсе подавлял высотой голых стен. В дальнем конце холла даже высились две или три колонны. С правой стороны висели портреты родовитых предков, выписанные с такими подробностями и достоверностью, что казалось, одна из дам на картине вот-вот положит свой пышный воротник вам на плечи, а грустный мужчина с трубкой обернется и не менее грустно попросит стереть пыль с его усов, которые из-за нее кажутся седыми. Я улыбнулась.
— Вы находите моего деда смешным? — тут же последовал угрожающий вопрос хозяйки дома. Казалось, даже сам дед на портрете вздрогнул от ее тона.
— Мне просто пришло в голову, что ему не понравились бы седые от пыли усы.
— Леди Николетта, если вы отвечали за уборку пыли при дворе, это не значит, что у вас есть право делать замечания в других домах.
Вот так вот, сказала не подумав — получай. Мысленно я отправила свое красноречие в дальний угол и на всякий случай придавила парой-тройкой правил приличия, после чего решила давать только односложные вежливые ответы.
— Простите, я не имела в виду ничего плохого.
— Еще бы. Боги при рождении дали мне слишком много доброты, и все этим пользуются.
Следуя за леди Радой, я даже прикрыла рот ладонью, чтобы из него не зачирикала какая-нибудь новая неуместная мысль.
Мы вошли в одну из малых гостиных — малыми в этом доме они называлась несмотря на то, что по площади соответствовали половине нашего скромного жилища.
— Садитесь, леди Николетта. Нет, не сюда, вот на это кресло. Не трогайте подушку: ее вышила моя сестра, и она дорога мне как память. И не смотрите на этот фикус: он чахнет от слишком пристального внимания. Не расправляйте юбки так сильно: у меня новая служанка, она может на них наступить.
Я замерла на краешке кресла в неестественной позе, боясь пошевелиться. Вдруг наступлю на любимую плитку двоюродного деда хозяйки или, не дай боги, чихну на фамильного паука.
— Расслабьтесь, милочка, расслабьтесь. Мы люди хоть и титулованные, но простые в обращении. Чувствуйте себя как дома. — Хозяйка с прямой как палка спиной села в кресло напротив.
Я поскорее отвела глаза, понимая, что сейчас в них отражается все, что угодно, только не любезность и хорошие манеры. Как назло, тут же наткнулась взглядом на мнительный фикус, который не упустил случая уронить на пол пожелтевший лист.
Слуги принесли чайный сервиз и очень скромный набор закусок.
— Чем же вы, милочка, занимались при дворе, если о вас по округе сейчас ходит столько нелицеприятных слухов?
Началось!
— Уверяю вас, ничем таким, что могло бы дать для них почву. Что же обо мне говорят? — Я откусила печенье так, чтобы хруст выразил все мое неудовольствие. Это очень тонкое искусство — с неудовольствием откусывать вкусное печенье.
Либо хозяйка сейчас будет вынуждена пересказать мне все слухи (кстати, я заодно узнаю об их содержании), либо ей придется закрыть неприятную тему в нашем разговоре.
— Не думаю, что прилично повторять их в этой гостиной. — Леди Рада тоже откусила от печенья, давая понять, что и она не дилетант в искусстве недовольного поглощения выпечки.
— Тогда давайте не будем вести неприличных для хорошего общества разговоров. — Я довольно решительно поставила точку в этом обмене любезностями.
— А вы смелая девица, леди… э…
— Николетта, — пришлось подсказать со вздохом.
В этот момент распахнулась дверь, и в гостиную вошел молодой человек в темном сюртуке доктора с новехоньким саквояжем в руках. Леди Рада тут же поднялась с места:
— Ну как он?
— Никакой угрозы для жизни нет, — жизнерадостно ответил вошедший, — разве что небольшая меланхолия.
— Но ведь меланхолия — это опасно?
Врач оглядел хозяйку и комнату сверкающим счастьем взглядом и подтвердил:
— В вашем положении — крайне опасно.
— Что же делать, доктор?
— Могу прописать только физические нагрузки, долгие моционы и обязательно — хорошее разнообразное общество.
— Нет-нет, нагрузки категорически исключены. — Леди Рада вдруг вернулась к своему властному тону. — У моего сына хрупкое сложение. И долгие прогулки ему тоже противопоказаны: сейчас же осень, он обязательно схватит простуду.
— Тогда он так и останется хрупким до конца жизни, — осторожно заметил врач.
— Нет, сэр Мэверин, я решительно вам заявляю, что хорошего общества моему сыну будет достаточно. Вы ведь считаете меня хорошим обществом? — И, не дав собеседнику даже шанса ответить на скользкий вопрос, эта поразительная женщина скомандовала: — Присядьте. Выпейте с нами чаю.
— Извините, но я не имею чести быть представленным вашей гостье, — повернулся ко мне врач.
— Это леди… эм… душечка, напомните мне…
— Николетта, — обреченно сказала я.
— Да, правильно, Николетта — дочь сэра Эдварда, владельца «Желтых полей». А это сэр Мэверин — наш новый доктор.
— Кажется, две недели назад я зашивал боевые раны одному из ваших братьев. — Сэр Мэверин поклонился мне и только после этого сел.
Бьюсь об заклад, что это был Ефим, опять что-то не поделивший с деревенскими.
— Я постоянно напоминала леди Иветте, что она должна лучше смотреть за своими детьми. Берите пример с меня: я всегда знаю, где мой сын и чем он занят.
— Возможно, будь у вас их восемь, вы бы не были столь уверены, — не удержалась я, крайне раздраженная подобными разговорами о моей семье.
— Но, скорее всего, это сказывается разница в положении и воспитании, — похоже, мой комментарий полностью проигнорировали. — Милочка, положите назад печенье: это уже второе, а девицы в вашем возрасте должны сохранять стройность талии. Доктор, не правда ли, ямочки на щеках просто неприличны для дочери младшего лорда, и моей гостье стоит следить за своим питанием?
Сэр Мэверин стремительно дожевал свое печенье:
— Думаю, что леди Николетта не властна над своими ямочками, и их появление не является следствием употребления печенья.
— Нет, но все же ей следует быть осторожной. Сегодня ямочки, а завтра что? У нее появится родинка над губой? Ни одна девушка такого не переживет — это слишком вульгарно.
После такой тирады растерялся даже доктор. Ну все, довольно фарса! Иначе весь запас иронии, отпущенный мне до конца жизни, останется в этой гостиной — ибо без иронии переносить светскую беседу милой соседки оказалось совершенно невозможно. Я решительно поставила свою чашку на столик:
— Леди Рада, как бы ни было хорошо у вас в гостях, но, думаю, мне пора. Время близится к обеду, а поучительная беседа с вами напомнила мне о долге перед младшими братьями.
Фух! Мне удалось похоронить свой сарказм под пластами вежливых оборотов, и хозяйка, не обладающая даже малой долей такта, ничего не заметит.
— Ну что ж, идите, вы и впрямь засиделись. Но с этого момента, движимая состраданием и добротой, которые велит проявлять церковь и о которых, к сожалению, так часто забывают люди низшего происхождения, я буду живо интересоваться вашей судьбой. И вы не слишком погрешите, если в каком-нибудь разговоре упомянете меня как свою покровительницу. — Леди Рада торжественно закончила свою речь и сложила сухие жилистые руки на животе, ожидая благодарности.
Но благодарность никак не желала изливаться из моего рта — я опешила. Мир сошел с ума! По крайней мере, в этой конкретной гостиной точно витал нездоровый дух. Я покосилась на доктора, но тот умело прикрывал свою полуулыбку чашкой чая.
Так, Николетта, еще немного, возьми себя в руки всего на пять минут, и ты сможешь уйти отсюда без скандала.
— Благодарю вас, — выдавила я и тут же захлопнула рот, чтобы остановить все те слова, которые желали вылететь вслед за короткой фразой.
За пределами поместья лорда Гордия воздух показался каким-то особенно свежим и сладким. Я прошла через витые ворота и, убедившись, что за мной не наблюдает привратник, с удовольствием потянулась, выполнила несколько наклонов в стороны, при виде которых несказанно обрадовался бы физкультурник сельской школы, зато леди Рада до конца жизни заклеймила бы меня позором.
— Правильно, леди Николетта, мышцам спины необходима небольшая растяжка после долгого сидения в мрачных гостиных. — Голос, прозвучавший за спиной, заставил меня едва ли не выпрыгнуть из своих практичных сапог.
Я испуганно обернулась и увидела на дороге доктора. Видимо, и ему посчастливилось вырваться из цепких лап хозяйки.
— Не волнуйтесь, я никому об этом не расскажу, — он тоже вытянул руки вверх, чему очень мешал саквояж, и в точности повторил мои движения. — Как же я устал!
— Должно быть, тяжело работать доктором с такими пациентами, — улыбнулась я.
— Не поверите, но пациенты везде одинаковы. Просто я очень ленив. Ленив настолько, что мне даже лень вам об этом рассказывать.
Кажется, он гордился своей ленью настолько, что с готовностью делал ее предметом занимательных шуток.
— Я думаю, если бы вы были так ленивы, как об этом говорите, то никогда не стали бы доктором. — Мы вместе пошли по дороге от Дубков.
— Как раз наоборот: именно поэтому я и стал доктором, а не адвокатом, к примеру. Адвокату приходится сначала бегать искать себе клиентов, потом бегать за этими клиентами и угождать им. Пациенты же находят меня сами. — Сэр Мэверин откинул светлые волосы со лба, немножечко красуясь, но, пожалуй, молодому человеку с такой приятной внешностью это было простительно.
— Но изучить медицину не в пример сложнее, — радуясь новому занимательному знакомому, я ответила комплиментом.
— С чего вы взяли? Поверьте мне: в своих болезнях люди гораздо менее изобретательны, чем в судебных исках. К тому же пациент намного спокойнее воспринимает весть о том, что после долгого лечения не удалось победить тот или иной недуг, чем сообщение о проигранной тяжбе по ценному имуществу, поступившее от адвоката. Никто и никогда еще не требовал, чтобы я вернул деньги за лечение.
Врачебный юмор доктора был слегка циничен, но не настолько, чтобы прерывать беседу. Тем более что пока наши дороги по счастливой случайности совпадали.
— И что же, ни один пациент в округе не доставляет вам хлопот?
— Ну если исключить матушку лорда Гордия, — подмигнул мне спутник, — то у вас есть совершенно замечательный мясник по имени Миш, обладающий интригующими познаниями о законах общества.
Меня удивила такая характеристика, хотя заговорила я совершенно о другом:
— Насколько я помню, господин Миш всегда славился отменным здоровьем.
— Не сомневаюсь. Зато его дочери не повезло схватить простуду. Извините, что говорю вам об этом, но, кажется, еще никто и никогда не делал из простуды врачебной тайны. Так вот, я как врач должен был прослушать ее легкие, чтобы убедиться, что нет более серьезной опасности, а эта процедура, сами понимаете, всегда ставит дам в несколько щекотливое положение. Каково же было мое удивление, когда на выходе из комнаты больной я нос к носу столкнулся с господином Мишем и его рабочим тесаком! Оба потребовали от меня жениться на пациентке после такого осмотра!
— Прямо-таки оба? — засмеялась я.
— Вы себе и представить не можете, насколько требовательным может быть тесак, приставленный к носу! — с притворной обидой воскликнул мой собеседник, но ему явно понравилось, что я нашла его рассказ забавным.
— И как же вы спаслись?
— Бегством. По счастью, мясника отвлек клиент. — Сэр Мэверин посмотрел на меня с такой бравадой, словно рассказывал о том, как обезвредил противника, а затем без какого-либо перехода воскликнул: — О боги, какая тут грязь! Позвольте помочь вам перебраться через это море.
— Не стоит. — Я приподняла подол и, продемонстрировав ему сапоги, спокойно перешла на другой «берег».
— Леди Николетта, вы даже не догадываетесь, с какой жестокостью практичные девушки лишают джентльменов простых житейских радостей. — Доктор весело прыгал за мной через лужу, поднимая настоящие фонтаны брызг.
— Ну нельзя же быть уверенной, что около каждой лужи будет стоять по джентльмену, — со смехом ответила я.
Преодолев водное препятствие, мой спутник остановился и с любопытством поглядел из-под тонких стеклышек очков:
— К сожалению, здесь наши дороги расходятся: меня ждет очередной пациент.
— И кто же это, если не секрет?
— Дочь того самого мясника. Не могу же я оставить больную. — Доктор лукаво мне улыбнулся.
— Как же вы собираетесь объясняться с ее отцом?
— Скажу, что если бы после каждого осмотра был вынужден жениться, то сейчас уже собрал бы изрядный гарем — а это запрещено законом, даже для докторов. Вот ведь странно: лечение, простите, геморроя — занятие более интимное, но еще ни один пациент из-за него не строил на меня матримониальных планов. — Он сделал шаг в сторону города и жизнерадостно махнул мне рукой. — До свиданья, леди Николетта! Если не увидите меня на осеннем балу — знайте, что моя жизнь принесена в жертву на благо мадицины!
Дома я сразу же, в передней, столкнулась с Ефимом — братец шибко торопился.
— Ты куда это собрался такой напомаженный?
— Значит, тебе можно ходить по соседям, а мне нет? — радостно откликнулся он на ходу, словно ничто на свете не могло его остановить.
И ведь дома тоже не запрешь. Надо было бы отдать его в какую-нибудь академию, но, к сожалению, туда брали только с восемнадцати лет, да и Ефим рвением к учебе не отличался. Чуяло мое сердце, что однажды на пороге нашего дома окажется разгневанный отец какой-нибудь селянки или еще хуже — сама эта селянка с пищащим свертком на руках. Надо будет подумать на досуге, чем занять нашего ценителя женского пола.
Я поднялась в свою комнату с наивной надеждой отдохнуть перед обедом, но, как оказалось, пока я ходила по гостям, ко мне тоже нагрянул неожиданный визитер: окно было открыто, занавеска виновато трепетала на ветру, а на подушках кровати важно восседала пестрая несушка. Не зная, как реагировать на такое вторжение, я вошла в комнату, пытаясь оценить масштабы бедствия. Бардак, который постоянно царил у меня на туалетном столике, переместился на пол, где клубком катались куриные перья. Несушке явно не понравился один из не до конца распакованных чемоданов, о чем она оставила весьма недвусмысленное сообщение на его крышке. Но в целом все оказалось не так ужасно, как могло бы быть.
Осторожно, на цыпочках, я подошла к кровати, делая вид, что не замышляю ничего серьезного, а когда до цели осталось всего несколько шагов, резко прыгнула, пытаясь схватить незваную гостью. Судя по результатам, действие изначально было ошибочным. То ли мне не хватало резвости, то ли курица специально дожидалась нужного момента, но птица выпорхнула из рук буквально за секунду до того, как сжались пальцы. От неожиданности я повалилась на кровать и почувствовала, как подо мной с хрустом ломается нечто хрупкое, а затем какая-то липкая гадость заливается за корсаж. Несушка! Чтоб домовым сегодня икалось!
Ничего, спокойно, яичные маски очень полезны для кожи. Будем считать, что для зоны декольте они полезны вдвойне, особенно со скорлупой. Завтра в разговоре с Алисией небрежно брошу фразу о том, какое это чудо — желтковая маска и как жаль, что многие леди ленятся следить за своей красотой.
Подняв голову от покрывала, первым делом я увидела пернатую грудку и желтый клюв. Тихо… Левая-то рука у меня свободна, а цель так беспечна и близка. Но стоило дернуться, как курица с возмущенным кудахтаньем взлетела вверх, запуталась в газовой ткани полога, и вскоре оттуда на меня посыпались перья вместе с самим пологом, креплением от него (которое, по счастью, состояло из легких реек) и пластами штукатурки с потолка. Должна признаться, что до этого момента значительно недооценивала всех прелестей сельской жизни.
Через пять минут благодаря упорству и несгибаемой силе духа (моей, конечно же моей!) птица все же оказалась у меня в руках, хотя гордость и радость несколько померкли, когда я увидела свое отражение в зеркале, а заодно и отражение всей комнаты. Пещерный человек, обряженный в современное платье, наверное, выглядел бы краше и уж наверняка интеллигентнее, а комната даже во время ремонта смотрелась бы гораздо более прибранной. Мне не терпелось вытащить из волос все перья, но я боялась даже пошевелить руками, в которых притихла курица. Сначала требовалось выгнать хулиганку.
Я подошла к открытому окну и выглянула на улицу. Второй этаж — это вам не шутки. Никто не убедит меня, что эта толстушка летает не хуже орла. Поэтому после секундного размышления пришлось отказаться от мысли выбросить курицу прямо из окна — если разобьется, муки совести потом не дадут мне заснуть.
Позвать служанку?
Дверь в комнату оказалась закрыта, а для того, чтобы ее открыть, нужна была как минимум одна рука.
Я высунулась из окна по пояс и огляделась в поисках кого-нибудь из домашних. Селянин, увидевший эту картину с дороги, споткнулся и поспешно сотворил охранный круг. Знаю, в такие моменты мое очарование не знает границ. Пусть. Кто же подумает, что это хозяйская дочка?
Завидев молоденькую служанку, я откашлялась и крикнула:
— Лика!!
От окрика девушка вздрогнула, затем подняла на меня глаза и вздрогнула еще раз.
— Поднимись ко мне в комнату, пожалуйста, — очень вежливо, с достоинством, попросила я. А что? Мне же по титулу положено оставаться леди в любой ситуации.
Обстановка за обедом напоминала сцену из тех плохеньких детективов, которые никогда не задерживаются в домашних библиотеках. В отсутствие родителей я заняла место во главе стола, чтобы иметь возможность надзирать за братьями, ну и еще, конечно, потому что мне до сих пор мерещился легкий куриный аромат. Если запах не мнимый — насмешек не оберешься. Не осталось никаких сомнений в том, что курица попала ко мне в комнату не случайно. Да и убийца, тьфу, виновный находился в этой столовой, господа!
И я почти была уверена, что знаю, кто это. Но получить доказательства все же считала не лишним.
Итак, начнем по порядку. Николас — старший среди братьев. Все зовут его Ласом. Дело в том, что в дни своей молодости наши родители наивно мечтали ограничиться всего двумя детьми. Поэтому имена Николетта и Николас представлялись им верхом изобретательности. Со временем, когда семья росла и не думала останавливаться, такие имена старших детей стали казаться как минимум странными. Звать меня Леттой у родителей не вышло, потому что к тому моменту я уже проявляла твердость (если не сказать упертость) характера, зато Лас безропотно сносил такое сокращенное обращение. Эта его безропотность порой выводила меня из себя. Он делал то, что ему говорили, но никогда ничего не предлагал сам. Так что кандидатура старшего из братьев не подходила даже на место сообщника злосчастной курицы, не то что на роль злоумышленника-организатора.
С Иваром вы уже познакомились — этот скорее будет проповедовать куриным яйцам, чем нарушит заповеди церкви ради шутки над сестрой.
Ефим, как ни странно, тоже появился на обеде, причем с самым мрачным видом. Наверное, зазноба прогнала: сейчас время уборки урожая, и даже у самой кокетливой дочки земледельца нет ни одной свободной секунды, чтобы миловаться с праздным хозяйским сынком. Проделки с курицей ему определенно были под силу и по характеру. Не хватало только мотива.
Следующий по возрасту Михей — вечный человек-поиск. Что он искал? Ну не знаю, наверное, смысл жизни или призвание, во всяком случае, что-то масштабное. А пока он этого масштабного не нашел, с какой-то маниакальностью копировал с других их увлечения и характеры. Один день он мог корпеть над святыми книгами с Иваром, на следующий под уговоры Ефима бежал в село прыгать с селянками через костер, а потом зависал в кабинете приказчика, решив попробовать себя в сельском хозяйстве. Михеем были испробованы десятки профессий, но все они, от самых распространенных до крайне экзотических для сына младшего лорда (вроде трубочиста) — в результате оказались отвергнуты. В общем, Михей мог запустить ко мне курицу только в том случае, если его науськал кто-то другой.
Оська — мой фаворит в этой гонке. Я с подозрением глядела, как он орудовал ложкой, но на лице сорванца не проскочило ни одной эмоции, способной оправдать мои подозрения. Держать себя в руках — первый признак высококлассного хулигана. Уж поверьте мне — я в проказах знаю толк.
Предпоследнего из моих братьев и самого младшего из присутствующих сейчас за столом назвали в честь древнего поэта и барда Еремом, и, вероятно, в качестве протеста против такого имени или в насмешку над ним мальчишка отказывался разговаривать со своей семьей. Нет, мы знали, что в свои шесть лет он умел говорить и даже читать, а уж числа в уме складывал с такой быстротой, что ставил в тупик нанятого учителя, но вот общаться с нами гений не желал — полагал, что это ниже его достоинства. Правда иногда, в особенно напряженные или абсурдные моменты, ронял короткие фразы, но такие, что лучше бы и дальше молчал. Старшие братья утверждали, будто этот ребенок просто считает родственников недостаточно развитыми для того, чтобы с нами разговаривать.
Ерем поймал на себе мой изучающий взгляд и впервые за несколько дней удостоил домашних своим словом:
— Ешь — остынет.
Я смущенно закашлялась и принялась за еду. Похоже, теряю позиции старшинства.
Все шестеро молчали, как будто и не догадывались о происшествии перед обедом. Стучали ложки. Оська так хлюпал, поглощая свой суп, словно его до этого не кормили как минимум месяц. Ивар бормотал себе что-то под нос в перерывах между пережевыванием пищи. Старая нянька вообще задремала в своем углу. Тишина стояла такая, что слышно было, как урчит в животе у слуги. Неужели им нечего мне рассказать и нечего спросить после такой долгой разлуки? Будем долбить этот лед отчуждения:
— Лас, ты отвезешь меня на осенний бал?
— Я думал, ты и носа из дома не высунешь, — вклинился Ефим, поборовший наконец свою хмурость.
— Это еще почему?
— Ты же прошлась по соседям, теперь знаешь, что за слухи о тебе ходят в округе.
— Да что за слухи-то?! — Я опустила ложку на стол с такой силой, что все шестеро подпрыгнули.
— Ефим, не потворствуй злу в этом мире, — затянул Ивар. — Репутация женщины так хрупка, что каждое неосторожное слово…
— Занудство тоже зло, — уже второй раз за день буркнул Ерем и снова углубился в свой суп. Проснулась старая нянька и заботливо вытерла малышу испачканную в сметане щеку.
Ивар замолк.
— Кто-нибудь расскажет наконец, что за сплетни распускают обо мне в округе?
Ответом было еще более выразительное молчание, чем то, с которым я решила бороться до начала разговора. Не удивлюсь, если скоро при встрече со мной соседи начнут переходить на другую сторону дороги.
— Я с удовольствием отвез бы тебя на осенний бал, но теперь, после отъезда матушки, у нас нет экипажа, — сказал добродушный Лас, видимо почувствовав, что обстановка становится для меня крайне неуютной.
— Мы же недавно купили еще один экипаж, — оживленно откликнулся Оська.
— Он не покрашен.
— А зачем его красить, он и так в хорошем состоянии? — Оптимизм и энтузиазм хулигана были крайне и крайне подозрительными.
И поскольку на эту его фразу старшие братья ответили молчанием, я уже по выработавшейся привычке сразу после обеда пошла в сарай — проверить, как на самом деле обстоят дела.
Начнем с хороших новостей. Экипаж там действительно стоял — этот факт уже сам по себе оказался достаточно отрадным. Более того, карета была на четырех колесах, не разваливалась от времени и даже (о ужас!) вполне прилично выглядела. Не знаю, с чего Лас вдруг решил, что тут нужна покраска. Черный лак даже по углам еще не успел облупиться.
Я начала обходить имущество по кругу и, достигнув правой дверцы, наконец столкнулась с суровой реальностью. С этой стороны на черном боку красовались яркие золотые буквы «Тимофей и сыновья. Бюро ритуальных услуг», а ниже, помельче, серебряные «Легкий путь на небо». Вот вам яркий пример беспринципной изворотливости моей маменьки: данный экипаж наверняка куплен по до смешного низкой цене.
Значит, не нужно перекрашивать, да? В страшном сне не могло привидеться, чтобы приехать в такой карете на бал да даже просто проехаться по окрестностям.
Около входа кто-то захихикал. Я обернулась и конечно же увидела брызжущие радостью глаза Оськи.
— Доиграешься! Вместе поедем на этом чудном экипаже — будешь знать, — пригрозила я.
— А что тебе не нравится? Вещь в хорошем состоянии. — Мальчишка приблизился ко мне. — Мама так и сказала, когда Ефим вздумал ей возражать.
Насмешник повернулся ко мне спиной, чтобы продемонстрировать, что дверцы экипажа открываются без скрипа. Тут-то я и заметила маленькое пестрое куриное перышко, которое застряло у него в волосах на затылке.
Эх, Оська, Оська, не с той связался. Ты маленький и конечно же не помнишь, кто десять лет назад слыл главным возмутителем спокойствия в округе, а проказы этого возмутителя были иногда настолько великолепны, что обсуждались потом в каждой гостиной. Дамы посмеивались и говорили: «Какой прелестный ребенок, такая сообразительность». Нет, сама я лично никогда ничего подобного не слышала. Но надеюсь, они говорили именно так, а не сочувствовали моей матушке, вздыхая, что ей приходится воспитывать ужасную егозу. Ладно, не буду отвлекаться, а то еще не успею.
Я порылась в одном из нераспакованных чемоданов и извлекла изящную бутылочку с длинным горлышком, обернутую для сохранности в несколько слоев бумаги. Откупорила и тут же перелила половину содержимого в вазочку для цветов на прикроватном столике. Да простит меня столичный парфюмер.
Так, теперь экспедиция на кухню: надеюсь, там окажется то, что мне надо. Я долго стояла перед открытым сервантом, мучимая нелегким выбором между вареньем из жимолости и смородиновым сиропом. Потом все же решила, что ягоды будут выглядеть подозрительно, и выбрала сироп. Открыла банку и с помощью воронки перелила больше трети ее содержимого в свою бутыль, а затем хорошенько взболтала, чтобы жидкости внутри перемешались. Понюхала — сойдет. Вареньем, конечно, отдает, но не так чтобы слишком.
Последний решающий этап: прокрасться в общую ванну и поставить бутылек на видное место. Никогда еще так не радовалась тому, что размер комнат в нашем доме не позволяет каждому принимать водные процедуры у себя и поэтому для них отвели отдельный чуланчик. Но хоть раз это неудобство должно было сослужить мне службу.
На пороге я неожиданно столкнулась с Оськой, но вовремя собралась с мыслями.
— Смотри у меня, — погрозила пальцем. — Не вздумай лить мою пену от столичного парфюмера в свою ванну, я, между прочим, отдала за нее целый лад.
Оська сделал большие невинные глаза и проскользнул мимо меня внутрь.
И ведь нальет. И немало нальет, потому что разбавленная вдвое пена будет плохо пениться. Я села на подоконник в коридоре и стала ждать окончания его купания. Ждать придется долго: Оська у нас как лягушонок, силком из воды не вытащишь, но ради такого торжества я подожду.
Через полчаса за дверью послышались возмущенные восклицания, и я поняла, что мои труды увенчались успехом. Еще через пять минут наружу выскочил наспех одетый Оська и, увидев меня, сразу закричал:
— Как ты могла?! Это нечестно! — Он указывал на меня пальцем в сине-сиреневых разводах и смешно корчил такую же сине-сиреневую мордочку. — Даже больше тебе скажу, это… это… это подло! Вот!
Эх, не думала, что он в воду вместе с лицом погружаться будет. Но, судя по всему, смородина у нас уродилась на славу.
— А запустить курицу ко мне в комнату — это, значит, милый комплимент сестре? — спокойно спросила я.
— Какую еще курицу? С чего ты взяла, что это я?
— От перьев надо было лучше почиститься.
Он на секунду замолк, затем поморщился и снова осмотрел свою приобретшую новый оттенок кожу:
— Как же я на улицу выйду?
— У меня есть мыло, которое сможет это отмыть. — Придворные дамы «шутили» над своими соперницами так, что мне с моим сиропом впору быть канонизированной, но, к счастью, в ближайшей к дворцу дешевой лавке бакалейщика продавалось ядреное мыло, способное справиться не только с ягодным соком, но и с синькой.
Оська с надеждой поднял на меня свои невыносимо выразительные глаза.
— Я тебе его дам, если ты мне пообещаешь слушаться…
— Обещаю! — поспешно крикнул он.
— …и в наказание за курицу закрасишь надпись на дверце нового экипажа, — продолжила я.
— Угу, угу, где мыло-то? — Мальчишка в нетерпении подергал меня за рукав.
Вы бы поверили? Я — нет, но мыло все же отдала. Прилагательное «ядреное» использовалось к нему не для красного словца — этот химический брусочек драл кожу так, что умываться им можно было только в очень сложных обстоятельствах и под беспрестанное оханье. Откуда я это знала? Ой и не спрашивайте.
Я уже собиралась потушить свечу и лечь в постель, когда из коридора послышались подозрительные шорохи и звуки. Если это снова чудит кто-то из братьев — выставлю из дома! Ночь, проведенная на конюшне, заставит хулигана ценить тепло, а заодно меблированность и приятный запах родного жилища. Я осторожно приоткрыла дверь: на другой стороне коридора так же неожиданно приоткрылась противоположная дверь, и в проеме показалось пятнистое лицо, подсвеченное снизу пламенем свечи. От неожиданности мне примерещилось невесть что, и я отпрыгнула от двери, прижимая свободную руку к позорно колотящемуся сердцу. К счастью, разум тут же оценил ситуацию и взял бразды правления:
— Оська, ты чего не спишь? Опять очередную пакость затеял? Ты бы краску для начала с лица как следует свел, а то нянька завтра по утру увидит, начнет рыбьим жиром отпаивать.
Пятнистая физиономия перекосилась в гримасе отвращения:
— Да не пакощу я, больно надо. Пока отмывался, Ерем куда-то пропал.
Вот это уже нехорошо: каким бы смышленым ни был младшенький, никто еще не отменял нашего долга приглядывать за ним.
— Пойдем внизу посмотрим, может, он на кухню залез, — предположила я.
— В отличие от некоторых Ерем не имеет привычки уничтожать запасы колбасы по ночам.
— Так, может, как некоторые, хомячит варенье прямо из банки.
Несколько секунд мы поперебрасывались призывающими к дальнейшей словесной дуэли взглядами, но потом как-то вместе решили, что в данной ситуации это глупо, и, скрипя половицами, двинулись вниз.
Ерем обнаружился на первом этаже, причем в непосредственной близости от кухни.
— Эй, малыш, ты почему не в постели? — попробовала я окликнуть его, но ребенок даже не повернулся, а продолжал двигаться через коридор.
Оська обогнал меня, схватил брата за плечо, а затем с удивлением произнес:
— Да он спит! Мой брат — лунатик!
Действительно, глаза Ерема оказались закрыты, но он все еще пытался куда-то идти, игнорируя тот факт, что его держали за плечи.
— Ты чему-то удивляешься после церковника и бабника?
— И командира в юбке… — Прежде чем мальчишка успел добавить еще что-то, я исхитрилась зажать его щеки между указательным и большим пальцем, превратив лицо острослова в «уточку». Губы тут же возмущенно задвигались, но звуки были невнятными, так что, если он и сказал нечто обидное, на его счастье, я не разобрала.
— Сначала дело — оттачивать приемы пикировки будем потом. Твой лунатик уже успел от нас уйти.
— Он и твой тоже, — освобожденный от моего захвата Оська возмущенно вытер губы.
Нет, все же в виде «уточки» он не только смотрелся милее, но и «на слух» оказался приятнее.
В три шага я догнала Ерема, уже почти добравшегося до кухни, и перехватила поперек туловища. Ноги мальчишки все так же продолжали двигаться, словно и не отрывались от земли. Тяжелый-то какой, даром что маленький! Я хоть девушка крепкая, но одной рукой не доволоку. Мне пришлось передать свою свечу Оське и, обхватив брата-лунатика двумя руками, с трудом подниматься по лестнице.
— Может, проще было его разбудить?
— Лунатиков нельзя будить. Это может нанести психологическую травму.
— Тогда надо позвать Ласа или Ивара.
— Наконец-то в тебе проснулся джентльмен.
— Просто если ты упадешь — это нанесет Ерему не только психологическую, но и физическую травму.
— Если будешь продолжать в том же духе, я сама нанесу тебе и психологическую, и физическую травмы.
Первая от лестницы дверь открылась, и из-за створки показалась заспанная голова Ивара в старомодном отцовском колпаке с кисточкой:
— Что у вас…
— Ивар, иди сюда, — перебила я. — Мне тяжело.
Не успела с радостью спихнуть ему на руки все еще шевелящего ногами Ерема, как раздался громкий стук во входную дверь:
— Эй, хозяева, открывайте!
Мы втроем переглянулись. Кого это принесло в такой поздний час?
Дверь снова затряслась от ударов:
— Открывайте! Я вашего сынка (стой смирно, паразит ты этакий!) привел!
Ну, как всегда: чем ближе полночь, тем пьянее гномы! Я оглядела присутствующих. Итак: трое братьев у меня на виду, осталось еще трое. Ставлю лад на то, что привели Ефима.
Пришлось спускаться вниз: слуги уже разошлись по домам, а няня спит — дверь открывать мне. Я оглядела свой наряд и поплотнее запахнула пеньюар — никто же не рассчитывал застать меня в парадном платье в двенадцать ночи, ведь нет?
Стоило немного приоткрыть дверь, как створка тут же распахнулась во всю ширь: на пороге стоял дюжий детина, на груди которого едва сходилась фермерская куртка. Одной рукой гигант держал за шиворот притихшего Ефима. Надо было все же с кем-нибудь поспорить, с тем же Оськой.
— Доброй ночи, сестрица, — задорно махнул мне рукой братец, за что тут же был вздернут так, что край сюртука впился ему под подбородок.
— Что здесь происходит? — грозно спросила я фермера, хотя и понимала, что, скорее всего, прохвост заслужил такое обращение.
Мужик оглядел меня, не признал и хмуро сказал:
— Мне бы леди Иветту.
— Ее здесь нет. Я за нее. Почему вы так обращаетесь с моим братом?
— Ваш брат — вор, леди… э-э…
— Николетта. Что заставляет вас так думать?
— Я поймал его, когда он пытался перелезть через забор на мое картофельное поле, — кажется, для фермера это был железный аргумент.
Ефим — поклонник корнеплодов, ой ли? Меня подмывало спросить, нет ли у громилы взрослых дочерей, но пришлось вовремя прикусить язык: кто знает, если бы мужик догадался, что Ефим покушается отнюдь не на его картошку, то, скорее всего, казнил бы любвеобильного идиота еще на поле.
— Ефим? — грозно спросила я и скопированным с матери жестом уперла кулаки в бока.
— Да я только посмотреть хотел! — со всей возможной искренностью воскликнул поганец.
— На что? — очень слаженно спросили мы с фермером.
— На картошку, — невозмутимо пояснил сказочник, — как растет, чем удобрена, как окучена. А то у нас мелочь одна, да и та наполовину гнилая.
Зря он на нашу картошку наговаривал. Фермер недовольно пожевал губами. Видно, ему сказка тоже не понравилась: ни тебе интриги, ни счастливого конца — поэтому я решила завершить историю по-своему.
— Знаете что, вам же сейчас как раз эту картошку убирать, лишние руки всегда пригодятся. Так что забирайте этого лоботряса, и пока то самое поле не выкопает, можете не возвращать.
Фермер замер, а затем посмотрел на меня как на полоумную. Сын младшего лорда будет копать на поле картошку?! Да к нему в дом гости теперь станут ходить в два раза чаще, только чтобы посмотреть на такую невидаль!
В этот момент из-за моей спины появился Оська с двумя свечами в руках — ситуация моментально подогрелась, только не свечами, а все еще пятнистым лицом мальчишки. Глядя на эту любопытную мордочку в жизнерадостных синих разводах, фермер открыл рот и выпустил из рук воротник Ефима — нашкодивший подросток сразу же поспешил отползти в сторону. Все бы ничего, синее лицо, ну с кем не бывает — но вслед за Оськой появился Ерем, сбежавший каким-то образом от Ивара. Под удивленными взглядами присутствующих ребенок с закрытыми глазами подошел к двери, обнял ручонками толстенную ногу фермера и с каким-то невнятным бормотанием продолжил свой сладкий сон. Мужик боялся пошевелиться и уже сто раз пожалел, что вообще сюда пришел, когда объявился Ивар в своем дурацком ночном колпаке со священным кругом на шее и стал аккуратно освобождать ногу фермера от захвата Ерема.
— Ну так как? — Я деликатно откашлялась, старательно делая вид, что ничего необычного не происходит.
— О боги, делайте, как знаете! — истерически воскликнул громила и, как только Ивар освободил его от нашего младшенького, в ту же секунду скрылся в темноте ночи, так что никто не успел даже глазом моргнуть.
М-да, теперь наша семья станет еще более популярной в округе. Мало кто другой дает столько поводов для сплетен.
— Спасибо, сестренка! — Ефим чмокнул меня в щеку и заскакал вверх по лестнице, так что я даже не успела придумать, что ответить, а Ивар начать свои нравоучения.
Стоп!
Что?! Спасибо?!
Где была моя голова? Неудивительно, если братья пойдут вразнос с такой сестрой-ротозейкой. Я же только что собственноручно нашла для Ефима повод находиться на вожделенной ферме!
Оставалось надеяться, что на этот раз «любовь» не так сильна и ему станет лень копать картошку.
Но все мои надежды пошли прахом, когда на следующее утро я увидела брата, выходящего с нашего двора с лопатой наперевес.
— Осечка, миленький, открой, ну пожалуйста, — страдала я под дверью, напрасно растрачивая короткий запас уменьшительно-ласкательных слов, отпущенных на всю мою бестолковую жизнь.
За дверью щелкнула задвижка, и, как только створка немного приоткрылась, я тут же схватилась за нее руками в бледных сине-фиолетовых разводах и ворвалась в комнату не хуже разъяренного тролля. Но Оськи не было — из двери на меня хмуро и осуждающе смотрел Ерем.
— А где Оська?
Как и ожидалось, ребенок оставил этот вопрос без ответа.
Ладно, не важно. Я кинулась к тумбочке около кровати брата, осмотрела ее, но не нашла того, что нужно. Затем проверила все полки в гардеробной. Знаю, потом мне будет стыдно за этот несанкционированный обыск. Но ситуация критическая: через несколько часов мы должны будем отправиться на сезонный городской бал, а я вся в разводах, как аквариумная рыбка. Служанка приготовила мне ванну и по доброте душевной плеснула туда пены из бутылки, которую я, растяпа, так и оставила на полке после шутки над младшим братом. К счастью, заметить знакомый запах, идущий от воды, я все же успела раньше, чем погрузилась в ванну с головой, но легкий голубоватый оттенок кожи все равно приобрела. Первое правило хорошего вкуса: никогда, повторяю,
Кто-то подергал меня рукой за подол. Я обернулась и тут же едва не прослезилась: Ерем протягивал вожделенный кусок мыла.
— Теперь точно знаю, кто мой любимый брат. — Я схватила мыло и потрепала спасителя по волосам.
Мальчик хмуро и осуждающе покачал головой, как бы говоря, что я безнадежна. Не появился еще в этом доме человек, который не был бы молчаливо и оттого особенно безоговорочно осужден Еремом.
Хорошенькое начало вечера. Если так пойдет и дальше, сегодня я произведу неизгладимое впечатление на местную публику. Они и без того уже более чем подготовлены какими-то невнятными слухами, но мое явление собственной персоной затмит любые сплетни. Я ожесточенно терла руки, плечи, спину и зону декольте — короче говоря, все те участки тела, которые не будут скрыты под платьем. Имей греладская мода чуть больше здравого смысла и сострадания к своим жертвам, мой выходной наряд был бы гораздо менее открытым. Оставалась только одна причина для радости — платье, сшитое королевской портнихой для королевского бала, должно было сразить всех местных кумушек наповал.
Я закрепила последний крючок на корсаже, но, для того чтобы взглянуть на себя в зеркало, не осталось ни секунды: мы и так опаздывали почти на час, и через некоторое время появляться в зале станет уже просто неприлично. Служанка накинула на меня плащ, и я, как гигантский еж, затопотала вниз, на ходу застегивая пуговицы.
Внизу ждали Лас и Ивар. На мое счастье, первый обладал природным смирением, а второй пытался его в себе воспитывать, поэтому обошлось без ворчания и взаимных упреков. В кресле у камина спал обессиленный Ефим: он растекся по обивке с таким видом, словно из него вынули все кости и мышцы. Может, все же зря я переживала по поводу его работы у фермера? Крестьянский труд, да еще с непривычки, не оставляет ни малейшего желания вечером волочиться за юбками, будь эти юбки хоть в десяти шагах от тебя. У бедняги даже не хватило сил на то, чтобы отправиться с нами, хотя в обычном своем состоянии он не упустил бы такого случая.
К крыльцу подали экипаж, и я с замиранием сердца осмотрела дверцу: буквы оказались закрашены черной краской немного неровно, но на сегодняшний вечер хватит — в сумерках, да при плохой погоде, никто ничего не заметит, а потом можно будет отправиться в город и заново покрыть дверцу лаком по всем правилам.
В холле здания общественных собраний, предчувствуя неминуемый триумф, я скинула плащ и предстала во всем блеске бального великолепия. Видимо, великолепие было и впрямь ослепительным, поскольку все взоры моментально обратились на меня. Даже оба моих брата, вовсе не склонные восторгаться красотой сестры, обменялись странными взглядами.
Чем отличаются городские балы от королевских, так это тем, что на них приходят главным образом для того, чтобы потанцевать, поесть, поиграть в карты и посплетничать, а не для того, чтобы соревноваться в подхалимстве, остроте языка и вычурности туалета. Судя по тому шепоту, который сопровождал мое появление в бальной зале, танцевать мне придется много.
Я выпрямила спину, гордо подняла голову и приготовилась наслаждаться сегодняшним вечером.
— Николетта, ты что, с ума сошла?! — Цепкие тонкие руки схватили меня чуть повыше локтя и, испортив миг триумфа, утащили за ближайшую колонну. Я оказалась лицом к лицу с испуганной Алисией. — О чем ты только думала? Откуда это платье?
— От королевской портнихи. — Я удивленно оглядела себя, затем подругу, которая казалась не в пример более одетой, и хлопнула себя по лбу: — О боги!
Дело в том, что столичная мода приходила в Кладезь с запозданием на два-три года, причем в таком урезанном виде, что я сказала бы, что она не приходила, а доползала на последнем издыхании. И зачастую издыхала-таки на пороге какой-нибудь престарелой блюстительницы нравов. Потому что не было в Кладезе силы более страшной и неумолимой, чем общественное мнение.
За колонну заглянули обеспокоенные Ивар и Лас. Я махнула им рукой, чтобы шли пока без меня.
— Представляешь, разговоры о том, в каком виде ты появилась, начались в зале за пять минут до твоего появления! — Алисия обошла меня вокруг и, несмотря на явную тщетность своих усилий, попыталась подтянуть повыше лиф моего платья.
— Это успех, — кисло сказала я.
— Подожди, я сейчас что-нибудь придумаю и вернусь. — Подруга наконец сдалась, но, едва она отступила на шаг, в просвете между колонной и стеной появилась прямая фигура леди Рады.
— Настоящая леди всегда одета в соответствии со временем и местом. — Закаленная аристократка сразу припечатала меня к колонне не только словом, но и своей напористой фигурой, — никогда не забывайте об этом!
Я машинально сделала реверанс. Широта души этой дамы и готовность высказывать свое мнение в самый неподходящий момент были поистине неоценимы.
Леди Рада решительным жестом сняла с себя тяжелую бордовую шаль и накинула мне на плечи:
— Идите за мной.
Я бросила на Алисию взгляд, умоляющий о помощи, и поплелась вслед за своей властной покровительницей. Многообещающий вечер постепенно превращался в кошмарный сон. От шали пахло каким-то лавандовым средством против моли, к тому же ее бордовый цвет стал жутким дополнением к нежно-голубому платью. Леди Рада уселась в самом дальнем конце зала и усадила меня рядом — казалось невозможным найти место, более далекое от цивилизации, в этом помещении.
— Голубушка, завяжите шаль потуже… не перестарайтесь, она дорогая, сабакская. Не сутультесь. И не надо так пристально смотреть на танцующих — может сложиться впечатление, что вы страдаете из-за отсутствия кавалера.
Родная маменька за всю жизнь не занималась моим воспитанием столько, сколько леди Рада за последние полчаса. Она даже не поленилась встать и собственноручно перевязать на мне злосчастную шаль, причем сделала это дама с таким усердием, что я оказалась на волосок от того, чтобы стать жертвой удушения. Впрочем, благодетельница была довольна и со свойственным ей тактом заявила, что теперь я стала похожа на благородную даму.
Оставалось только зевать и перебирать варианты побега: даже если у кого-то и могло теперь проснуться желание со мной потанцевать, то, думаю, его напрочь отбил бы чопорный вид моей экзекуторши. Алисия тоже трусила подойти, а больше спасти меня было некому. На братьев надеяться не стоило: Ивар уже наверняка донимал церковника, а Лас невозмутимо подпирал какую-нибудь стену.
Проводить целый вечер в качестве декоративного украшения моей соседки как-то не хотелось. Предстояло выкручиваться самой:
— Леди Рада, могу я осведомиться, какая причина сегодня лишила нас общества вашего сына?
Вопрос был задан в надлежащей форме, и моя собеседница осталась довольна:
— Лорд Гордий изволил чихнуть перед самым нашим выходом, и моя материнская интуиция подсказала, что лучше ему остаться дома. Но не волнуйтесь, вам еще представится шанс с ним встретиться.
— Позвольте поинтересоваться, сколько лет вашему сыну? Надеюсь, это не слишком бестактно? — Вопрос мог быть истолкован превратно, но удержаться оказалось невозможно.
— В этом году ему сравняется тридцать. Прощаю ваше любопытство, голубушка, — леди Рада с треском раскрыла веер, — и разрешаю немного помечтать. Только такая мать, как я, глядя на хрупкое здоровье своего ребенка, может смириться с тем, что крепкое сложение невестки гораздо важнее титулов и приданого.
— Вы рассуждаете как конезаводчик, — не удержалась я.
— Милая моя, разве вы никогда не слышали выражения «дворянская порода»?
Нет-нет, отсюда точно пора было спасаться бегством.
— Принести вам пунша? — Я решительно встала.
— Вы что, там же алкоголь!
— Может, пирожное?
— Милочка, половина людей в моем возрасте умирают из-за несоблюдения диеты. Вот и доктор подтвердит.
К нам с легким поклоном приблизился сэр Мэверин, правда, уже не в своем черном врачебном сюртуке, а в светском камзоле, что только прибавило ему обаяния.
— Какой прекрасный вечер, не правда ли?
Пока леди Рада отвечала, что количество приглашенных могло бы быть и поменьше, а перерывы между танцами и побольше, я за ее спиной одними губами произнесла:
— Спасите, — и молитвенно сложила руки.
— Леди Николетта, с вами хотел поговорить отец Оврамий. — Доктор прекрасно меня понял и пришел на выручку.
— Тогда я вынуждена буду покинуть вас на несколько минут.
Обрадованная появившейся возможностью улизнуть, я на такой скорости полетела от леди Рады, что даже не заметила, как зацепилась ее шалью за пуговицу на сюртуке какого-то господина. По совету и не без деятельного участия владетельницы шаль была завязана так крепко, что морским узлам с ней не тягаться — поэтому меня развернуло, и я больно уткнулась носом в грудь несчастного человека.
Было непростительной беспечностью с моей стороны забыть, что все без исключения вязаные шали еще на спицах мастериц-вязальщиц снабжаются способностью цепляться за любой предмет. И если вы счастливая обладательница сего нитяного изделия, а в вашем доме есть тонкие дверные ручки, торчащие гвозди и острые косяки, то будьте уверены — они ваши. Как оказалось, это незыблемое правило распространялось также на пуговицы мужских сюртуков.
М-да, неприятно получилось! Кажется, привлечь большего внимания к собственной персоне сегодня уже было невозможно. Я потерла пальцами нос и подняла глаза на свою жертву. Жертва глядела в ответ отнюдь не жертвенным взглядом: мужчина с резкими чертами лица и неприятным прищуром уставился на меня так, словно хотел раздавить на месте. Что-то подсказывало, что милым кокетством и сетованием на зловредные свойства всех шалей здесь не отделаешься — придется извиняться всерьез.
— Не тратьте времени на извинения, — сухо заявил господин. — Я понимаю, почему вы так спешили. Но чем быстрее вы меня освободите, тем лучше будет для нас обоих.
Мне определенно импонировала его деловитость, особенно в свете того, что леди Рада, увидев происшедшее, уже поднималась со стула, а предупредительный доктор, судя по всему, пытался ее успокоить.
Шаль, как назло, вцепилась в пуговицу намертво, и все мои попытки освободиться так и не привели к успеху. Хмурый господин, казалось, уже готов был поскорее снять сюртук и оставить его мне на растерзание, только бы не стоять рядом в такой нелепой позе.
— Извините, — я все же начала извиняться, — можно было бы оторвать эту коварную кисточку, но шаль не моя.
— Я уже понял чья, — с еще меньшим энтузиазмом проговорила моя жертва, за секунду до того как рядом с нами появилась леди Рада.
— Милочка, да не дергайте же так — только затянете. И не прижимайтесь к господину Клаусу — это неприлично, — я бы и рада была не прижиматься, но выбора не оставалось. — Отойдите-отойдите. Ах, моя сабакская шаль! Не всякая женщина может носить ее с должным достоинством! Если бы я только знала! Доктор, попробуйте вы, у вас должны быть ловкие пальцы.
Сэр Мэверин занялся узлом, а господин Клаус при его появлении поднял глаза к потолку и только что патетически не приложил ко лбу руку — вся эта возня явно оказалась большим испытанием для его терпения. Леди Рада, оставшись не у дел, решила сгладить происшедшее:
— Не делайте такого лица, Клаус, девочка зацепилась не специально. А вы могли бы быть осторожнее в выборе одежды. — Скулы хмурого господина резко обозначились, но пожилая дама этого не заметила. — Раз уж такое дело, то позвольте представить вам леди Николетту, дочь сэра Эдварда. Голубушка, господин Клаус — владелец новой фабрики, которая находится рядом с городом.
Только после этого хмурый господин ожил, его глаза, как два черных угля, заново пробежались по моей персоне с каким-то деловым интересом:
— Позвольте спросить, а ваша матушка сейчас здесь?
— Нет, она отправилась ко двору, — честно ответила я, не подозревая, чем вызван подобный вопрос.
— И конечно же скоро вернется?
— Думаю, что не раньше, чем через несколько месяцев, — маменька, конечно, обещала приехать через месяц, но я знала ее уже двадцать лет.
Лицо фабриканта помрачнело:
— На кого тогда она оставила свои дела? Мне хотелось бы обсудить с ней детали договора.
Я почти начала говорить, что на меня, но вовремя опомнилась — тут мне никто не поверит, а если поверят, то непременно осудят:
— На моего брата Ласа…
— Готово! — В этот момент доктор закончил сложную операцию по отделению меня от хмурого господина и тем самым помешал спросить, что это за подозрительный договор, о котором я ничего не знаю.
Фабрикант тут же отодвинулся с некоторой неприязнью, я с теми же эмоциями стала развязывать на себе шаль. Нет, хватит-хватит-хватит! Что за затмение на меня нашло, если я покорно сносила чужие нападки и заботилась о добром мнении посторонних людей?
— Леди Рада, премного благодарна за вашу шаль. Но боюсь, что на мне она не может чувствовать себя в безопасности. — С этими словами я вернула вещь хозяйке и обратилась к господину Клаусу. — Еще раз приношу свои извинения за случившееся.
Повернувшись к ним спиной, я снова почувствовала себя центром притяжения всех взглядов. Ну и пусть, главное, чтобы у меня на спине не осталось синих разводов. А в остальном ради восстановления душевного равновесия можно было снести еще и не такое.
Легко внушаемого и доверчивого Ласа я нашла за карточным столом в компании какой-то пожилой леди, ее сонного супруга и отца Алисии, сэра Гвидона. Последний — завзятый циник и обжора — был не самой лучшей компанией для моего неоперившегося брата.
— Никогда еще не видел такого бесполезного молодого человека, — сыто, а оттого вполне миролюбиво разглагольствовал сэр Гвидон. — В его-то годы не уметь играть в карты! Что за поросль пошла, просто диву даюсь! Николетта, только посмотри на это!
Чудак спешил приобрести во мне еще одного слушателя.
— Непростительная неумелость, — вставила пожилая леди.
Лас взирал на них с самым добродушным видом и, казалось, был совсем не против того, чтобы старики развлеклись, проходясь на его счет.
— Это все наша сельская местность: к двадцати годам молодые люди отращивают спасательный круг на талии, после женитьбы он превращается в спасательный жилет или вовсе надувную лодку. — Отец Алисии погладил свой собственный внушительный живот. — Нет, нам определенно нужна война, хотя бы раз в поколение.
— Вы бы говорили по-другому, будь у вас сын, — заметила я и сделала Ласу недвусмысленный знак, что нам пора уходить из этой компании.
— Но, слава богам, у меня две дочери, и поэтому я могу говорить правду.
— Как-то вы очень резко перескакиваете от умения играть в карты к войне, — в следующий раз возьму с собой Ерема: пусть наш гениальный малыш отыграет у этого философа половину годового дохода.
— Просто это всего лишь одно из многих ценных умений, которые приобретает солдат. Мальчики, воспитанные в мирное время, редко становятся мужчинами. Оглянитесь вокруг: им не о чем заботиться, главная их задача — как-то занять свободный вечер. Да что там, оглянитесь, посмотрите на меня — вот вам живой пример! — Сэр Гвидон явно не только удовлетворил свой аппетит, но и утолил жажду не одним стаканом пунша. — И за этих молокососов мне приходится выдавать своих дочерей!
Нет, я определенно не смогу сейчас выдернуть Ласа из этих сетей — карточная партия кончится в лучшем случае через полчаса, а до этого времени можно даже не пытаться. Поулыбавшись пламенным, но не имеющим ни малейшего смысла речам нашего соседа, я поспешила отойти от стола, пока отец Алисии не втянул меня в свои разговоры. Вопросы к брату подождут до вечера.
Наливая себе бокал пунша, я оказалась в непосредственной близости от все того же злосчастного фабриканта и незнакомой мне дамы, в связи с чем стала невольной слушательницей их разговора.
— Ну что, братец, хоть кто-то, да умудрился поймать тебя в свои сети, — сказала женщина, не подозревая, что носительница этих «сетей» стоит совсем рядом. — Теперь понимаю, что имеет в виду моя горничная, рассказывая, как «зацепила того столяра». Я бы не отказалась познакомиться с этой рыбачкой, но право же, ее платье не заслуживает того, чтобы его так стыдились.
Дама и впрямь была одета в наряд, по покрою очень походивший на мой, но при этом несла себя с достоинством.
— Не трать время, ничего интересного ты в ней не найдешь. — Господин Клаус остался равнодушен ко всем ее уколам. — Обычная провинциалка, не обремененная интеллектом.
— Возможно, — легко согласилась дама, которая, судя по всему, приходилась ему сестрой, — но надо отдать ей должное, нелепые ситуации она создает мастерски.
Какие черствые неприветливые люди эти промышленники! Подслушивать разговор дальше было неприятно, и я решила удалиться, не преминув между делом звонко опустить половник в чашу для пунша, так что злоязычные сплетники просто обязаны были обернуться и раскаяться в своих словах.
После этого маленького происшествия я выловила Алисию между двумя танцами и четырьмя кавалерами и под осуждающие мужские взгляды полностью завладела ее вниманием:
— Расскажи мне про сестру фабриканта.
— Про какую?
— А их несколько? Про ту, которая сегодня соревнуется со мной в эпатаже — не люблю конкуренции.
— О, это леди Филиппа. Два раза была замужем: первый муж умер, со вторым она развелась сама. Сейчас хозяйничает в доме брата. И можешь даже не пытаться соревноваться с ней в эпатаже — победить не удастся. А что, она уже сказала нечто шокирующее по твоему поводу?
— Да нет, по сравнению со словами брата ее высказывание можно расценивать как комплимент. А другая сестра?
— Во-он та маленькая кокетка. Даже твой Ефим однажды при мне назвал ее пустоголовой — а это что-то да значит. — Алисия указала мне на тоненькую девушку лет шестнадцати, разряженную в пух и прах.
Ну что ж, мы тоже можем быть злоязычными, но у меня, по крайней мере, обычно имеются для этого оправдания.
— А появились ли за время моего отсутствия еще какие-то новые лица?
Алисия задумчиво оглядела зал:
— Разве что новый доктор. Как ты его находишь? — Она указала на сэра Мэверина, который танцам предпочел сладкий сон на стуле рядом с моей троюродной теткой.
— Ну мне его манеры показались слишком изящными для доктора, хоть и шутит он на грани приличия.
— Так вы знакомы? Сложно поверить, что сын старшего лорда сам решил стать врачом, не правда ли? Но, похоже, у него не было выбора. Я слышала, что сэр Мэверин — самый младший из сыновей в очень большой семье, так что может добывать средства к существованию только собственным трудом.
— И, к несчастью, ленится прилагать к этому усилия.
— С чего ты взяла?
— Судя по разговору, он далеко не глуп и мог бы добиться большего, чем практика в таком захолустном местечке, как наше, но вместо этого предпочитает похрапывать подле моей тетушки. Ей семьдесят пять, ему не больше двадцати семи, а свой досуг они проводят одинаково, и это крайне прискорбно.
Алисия коварно улыбнулась:
— Кажется, ты заботишься о нем больше, чем о ком-либо еще из наших знакомых молодых людей.
— И не думай, — необходимо было немедленно опровергнуть все скрытые намеки подруги. — Я всю жизнь с кем-нибудь нянчусь: с братьями, с матушкой, а порой и с собственным отцом. Если мне придется нянчить еще и мужа — я этого не переживу.
— Пусть так, но пойдем, по крайней мере, заставим его танцевать, пока он не свалился со стула на колени к твоей тетке — то-то будет переполоху.
От нечего делать я согласилась совершить акт милосердия.
Подойдя к доктору, Алисия легонько постучала его по плечу, и, когда разбуженный раскрыл слегка затуманенные глаза, мы с ней хором пожелали ему доброго утра.
— Сэр Мэверин, почему вы не танцуете? — бойко спросила моя подруга. — Вы с Николеттой сегодня два самых достойных сожаления существа в зале — ни разу не видела вас на паркете.
Я бросила сердитый взгляд на болтушку, которая, судя по всему, таким бесхитростным способом старалась найти для меня кавалера. Но доктора было не так-то легко пронять:
— Потому что мне лень: столько телодвижений, и все они не приведут к хоть сколько-нибудь стоящему результату. — Он потянулся. — К тому же я слушал весьма занимательную историю о молодости этой пожилой дамы, но, поскольку она постоянно путалась с датами, деталями и действующими лицами, в очередной перерыв между ее воспоминаниями мы вместе заснули. Нет ничего более целебного, чем краткий сон под хорошую музыку.
Теперь я бросила на подругу уже многозначительный взгляд. И этого человека она рассматривала как чьего-либо потенциального мужа? Но та даже не думала сдаваться:
— Как же в таком случае вы намереваетесь искать себе спутницу жизни?
О боги! Как будто танцы в этих поисках обязательный элемент. Алисия, ты рискуешь превратиться в пустую кокетку!
— Я вовсе не собираюсь ее искать, — как бы по секрету шепнул нам доктор, но по искрам в его глазах я поняла, что в данном случае он все же больше шутит, чем говорит всерьез. — Брак — это так утомительно. Одно исполнение супружеского долга чего стоит: сначала ты раздеваешься, потом одеваешься…
Алисия начала неудержимо краснеть, и, воспользовавшись паузой, я извинилась, подхватила ее под локоток и утащила на другой конец зала, где нас уже поджидали более галантные поклонники.
Через некоторое время, находясь в гуще толпы, я по неосторожности снова встретилась глазами с леди Радой. Та со своего почетного места стала делать мне такие явные сигналы подойти, что проигнорировать их показалось бы первостатейной грубостью. Ну что ж, на этот раз я приготовилась отбиваться от всех ее атак.
Пожилая дама была не одна: рядом с ней примостилась хрупкая деликатная девушка — старшая дочка нашего мэра. Неужели очередная жертва? Тогда, как ни жаль мне это легковесное создание, я безумно счастлива, что поучения леди Рады наконец-то нашли адресата.
Но мое видение ситуации было ошибочным. Мучительницей в этой паре оказалась отнюдь не моя незваная покровительница, а скорее ее хрупкая соседка.
— Леди Рада, принести вам пунша? А может быть, скамеечку для ног? Давайте я прикрою окно, а то сквозняки так коварны. Вы снимаете шаль, позвольте мне ее подержать. Вам, должно быть, жарко. — Девушка махала на пожилую даму своим веером с такими усилиями, каких никак нельзя было ожидать от человека столь деликатной конституции. — Может, смочить вам виски холодной водой?
— Не нужно, Сабэль, не нужно. — Леди Рада начала отбиваться от веера девушки. — Обо мне прекрасно позаботится леди Николетта. Идите лучше к своему отцу, он уже полчаса зачем-то одобрительно кивает вам с того конца зала.
Такого прямого повеления девушка не могла ослушаться и, бросив на меня ревнивый взгляд, удалилась.
— Вот лиса! Так и ластится! Все хочет подобраться поближе к моему дорогому мальчику! А сама-то тоща!
Я бы не сказала, что Сабэль тощая: просто вид у нее был настолько хрупкий и кроткий, что каждому невольно хотелось ее защитить и найти в комнате место потеплее, чем коварная девушка постоянно пользовалась.
— Но мы не дадим его в обиду, правда, душечка? — все не могла успокоиться леди Рада. — Только надеюсь, вы не собираетесь махать на меня своим веером и тереть мне виски мокрым платком. По совести говоря, вам давно пора заменить эти аксессуары — такие, как у вас, здесь не в моде… кх-м… как и ваше платье, впрочем.
Так, я, кажется, начинала потихоньку понимать, отчего эта пожилая дама воспылала ко мне симпатией. Бьюсь об заклад, не пройдет и месяца, она сделает мне предложение руки и сердца (от имени своего сына конечно же). Но боюсь, к тому моменту я буду, равно как и сейчас, даже не в курсе того, как выглядит потенциальный жених.
Мои губы растянулись в абсолютно безумной улыбке, что вызвало к жизни шедевральную речь леди Рады по поводу часто улыбающихся девиц и случающихся с ними из-за этого неприятностей, которую, впрочем, я здесь приводить не буду. Поберегу ваши и свои нервы.
Есть немало признаков, по которым можно определить, что городской бал подходит к концу. Во-первых, предводитель общественного собрания (да-да, тот самый, который самоизбрал себя мэром Кладезя) через каждые десять минут начинает толкать проникновенные речи о славе нашего города и добродетелях его жителей. Причем чем дальше, тем ярче слава и добродетельнее жители. Так что будьте уверены: первое же предложение поставить кому-нибудь памятник на главной площади — явный сигнал того, что пора уходить. Если памятник собираются поставить вам — это не просто сигнал, это пожарная тревога, оповещающая о том, что вы непростительно задержались. Во-вторых, обратите внимание на музыкантов: с приближением вышеуказанного времени они начинают играть все медленнее, пока не скатываются на колыбельную, под которую дружно засыпают все ваши тетушки и двоюродные бабушки. Танцы прекращаются сами собой, и в середине зала порой можно увидеть только две-три очень настойчивые пары, один из партнеров в которых страстно хочет замуж (или жениться, но это реже), а другой недостаточно решителен, чтобы прекратить сие безобразие. Ну и в-третьих, если отец Алисии, сэр Гвидон, грузно выходя из-за стола и складывая руки поверх живота как на полку, разочарованно заявляет, что угощение было ни к лешему — это еще один из верных признаков того, что бал подходит к концу.
Хочу сказать, что задерживаться на балу дольше всех у нас считалось неприличным, а в моем случае это было просто опасно. Поэтому, увидев, как один из скрипачей уронил смычок прямо в жерло тубы соседа, я поняла, что пора уходить, пока со мной не случилось очередного казуса, и отправилась собирать братьев по залу.
Лас по моему личному недосмотру присоединился к толпе обожателей Алисии и рассеянно держал в руках ее веер, хотя другие много отдали бы за такую честь. Брата же оторвать от этого занятия было несложно, потому что и тут он оказался несерьезен, как бывал несерьезным во всем — к моей подруге его скорее всего прибило густой волной прочих ухажеров. С гораздо большими трудами пришлось вытаскивать Ивара: тот под непрестанное кивание знакомой старушки пересказывал какую-то проповедь, причем, похоже, в лицах и с такими эмоциями, что бедная девушка (при ближайшем рассмотрении — младшая сестра печально известного нам господина Клауса), ставшая его слушательницей, все никак не могла найти благовидного предлога, чтобы ускользнуть.
— Извините, что вмешиваюсь в вашу беседу, но мне надо переговорить с братом. — Я схватила оратора за локоть и потащила к выходу.
— …и сказал он: мудрость моя с тобой, но не ищи во мне силы… Николетта, мне же совсем немного дорассказать осталось, — вещал Ивар, уже пятясь за мной. Потом он отчаялся и произнес повышенным тоном последнюю строчку, — ибо вся сила в Тебе!
Но его молоденькую слушательницу уже как ветром сдуло с места, хотя старушка все так же продолжала сидеть и кивать.
На улице даже сквозь ночной мрак были видны сгустившиеся тучи, а к тому моменту, когда слуга подал наш экипаж, зарядил дождь. Многие сказали бы, что дело пустяковое, если есть своя карета. Но как раз в карете-то и крылась вся проблема…
Видимо, дождь был крайне очистительным, поскольку под его воздействием стала вылезать столь тщательно скрывавшаяся правда. В момент, когда на дверце проступили буквы «легкий путь на небо», у Ивара задергался левый глаз, а Лас стал беспокойно оглядываться. Я же поспешила запихнуть обоих в экипаж, не дожидаясь удовольствия лицезреть «Тимофея и сыновей» с их бюро ритуальных услуг.
Наконец мы остались одни. И сейчас меня гораздо больше, чем наш экипаж и очередные проделки Оськи, беспокоила деловая жилка моей матушки.
— Лас, что за договор заключила мама с этим фабрикантом?
Надеюсь, это не что-то кабальное, благодаря чему все ее потомки до седьмого колена будут работать у господина Клауса на фабрике. Я мысленно скрестила пальцы на удачу.
— Хм, не уверен. — Старший сын и наследник всего состояния наших родителей беспечно пожал плечами. — Что-то о выращивании какой-то травы. Матушка рассказывала, но мне было не очень интересно. Ты видела? В городе до сих пор цветут астры, а наши уже облетели. Может, сорт не тот?
Если бы не теснота кареты, я едва ли смогла бы подавить в себе желание дать ему подзатыльник. Не интересно!
О боги, сколько раз я уже сокрушалась — еще один раз вы выдержите. Ну почему, почему первым на свет появился именно Лас, а не Оська или Ерем к примеру? Да и Ефим справлялся бы с ролью старшего сына гораздо лучше! Было даже как-то мелочно со стороны родителей переживать по поводу разного рода завихрений в головах остальных детей, когда настоящую проблему представлял именно их обожаемый тихий и смирный наследник.
Большинство людей уверено, что деятельные энергичные характеры — это прекрасно. К сожалению, я не вхожу в это большинство, потому что буквально с первых минут жизни познакомилась с двумя такими деятельными натурами — моими родителями. Так что с авторитетом специалиста с двадцатилетним стажем могу заявить: энергичность энергичности рознь. Для начала возьмем моего отца: оказавшись перед какой-либо задачей, он прикладывал все усилия, чтобы решить проблему, добивался невероятных успехов, но потом довольно долго мог почивать на лаврах, не видя необходимости в том, чтобы рваться куда-то еще и ставить для себя другие цели. Моя матушка, наоборот — хваталась за все новые идеи, ввязывалась в сомнительные авантюры, но быстро к ним остывала, переключаясь на что-то другое. Вместе они замечательная пара, именно их счастливая встреча в юности принесла нашей семье титул младших лордов, а отцу должность управляющего королевским дворцом. Но вот по отдельности… это просто какая-то беда!
Поэтому на следующее утро первым делом (после завтрака, конечно) я пошла в кабинет отца с целью найти злосчастный договор, который даже приснился мне несколько раз за ночь в разных вариантах. Помню только, что в последнем сновидении господин Клаус на фоне алых языков пламени потрясал роковой бумажкой у меня перед носом и заходился в инфернальном хохоте. Только очень восторженный оптимист может сказать, что это хороший знак. Я предпочитала партию суровых реалистов, поэтому бойко застучала ящиками массивного письменного стола. Кажется, в последнее время кабинет использовался для чего угодно, только не для работы, поскольку в первую очередь мною были обнаружены две мышеловки, недовязанный носок, засохший кусок пирога и дамский башмачок со сломанным каблуком. Когда я дошла до шмеля, приколотого булавкой к какой-то картонке, в кабинет просунул вихрастую голову Оська:
— Николетта…
— Кыш отсюда! Я с тобой не разговариваю!
Надеюсь, что общественное порицание (старших братьев и сестры, которые вынуждены были наслаждаться позором в облезшей карете) когда-нибудь возымеет на него действие. Хотя для усиления воспитательного эффекта я еще добавила лишение сладостей на неделю с возможностью продления срока наказания.
— Значит, и читать письмо от маменьки не будешь? — Паршивец скрылся за створкой двери.
Я обогнула стол и в три прыжка достигла порога. К счастью, Оська помнил о вероятности того, что не встретится со сладким еще неделю, поэтому и не думал убегать, а смирно ждал в коридоре. Я умилилась. Интересно, если ему теперь после каждого хорошего поступка давать сахарок, это поспособствует дальнейшему воспитанию? Или все же участь комнатной собачки его возмутит?
— Вот. — Он протянул мне конверт.
Я выхватила послание:
— Все равно не разговариваю, и не подлизывайся. Иди проси сначала прощения у братьев.
— Лас уже простил, а Ивар сказал: «Боги простят».
Нет, что-то явно шло не так в образовании нашего будущего церковника.
— Читай ему его любимые проповеди, пока не простит, а до этого на глаза мне не показывайся.
— Так-то ты со мной не разговариваешь… — проворчал Оська.
Я промолчала в ответ, чтобы хоть немного исправиться и не быть голословной.
Пора было вскрывать послание.
Моя матушка не любительница писать письма: взяться за перо ее могли заставить либо большая новость, либо очередная сумасшедшая идея. Поэтому перед вскрытием конверта следовало приготовиться хотя бы морально. Я выдохнула и, сломав сургуч, развернула письмо.
«Николетта, ты, наверное, удивишься, получив от меня письмо так скоро после отъезда. Но боюсь, что в суматохе сборов у меня не было возможности в подробностях рассказать тебе о делах в имении».
Да уж, конечно. Скорее я была поражена тем, что в этой суматохе она успела со мной поздороваться.
«Я посветила во все детали Ласа, но не уверена, что он достаточно внимательно меня слушал».
Отчего же? Надо доверять своему чутью и говорить прямо: он совсем не слушал тебя, мама.
«Мы лишились контракта на поставку продовольствия для полка. К сожалению, здравый смысл и долголетнее сотрудничество меркнут перед родственными связями с командиром полка и личной выгодой некоторых снабженцев».
Так, значит, это правда. Да, здравый смысл и впрямь нынче не в чести. Я бы могла попробовать написать министру финансов или министру вооруженных сил, если бы не видела, каким образом обходятся в их секретариате с подобными посланиями.
«Возможно, я смогу воспользоваться своим пребыванием при дворе, чтобы решить данный вопрос, но ты понимаешь, что произойдет это нескоро. А тут еще выпал шанс выкупить кусочек земли лорда Гордия, примыкающий к нашим владениям… В общем, я была вынуждена заключить договор с господином Клаусом на поставку мари в следующем году и взять у него в качестве предоплаты сумму, необходимую для покупки. Так что, если он будет спрашивать обо мне, — заверь его, что уговор в силе».
Час от часу не легче! А этот господин Клаус, выходит, не такой уж и прожженный делец, раз выдал предоплату за еще даже не посеянный урожай. Тем более — выдал моей маменьке, которая через несколько месяцев может и не вспомнить, что подписывала с кем-то какой-то договор.
«Если тебе захочется взглянуть на документы, то они в нижнем ящике секретера или в моей прикроватной тумбочке, а если и там нет, посмотри за сервизом в буфете…»
Я уже догадалась, что они могут быть где угодно, только не в предназначенном для подобных бумаг сейфе.
«Напиши мне, как поживают твои братья. Все ли у вас хорошо? Приглядывай за Осечкой, он самый ранимый и может тяжело переживать мой отъезд».
Да уж, переживает так, что число пострадавших растет день ото дня. Про особый пригляд не стоило и упоминать: я теперь даже во время сна боялась закрывать глаза.
«Твой отец, слава богам, здоров, но постоянно чем-то недоволен. Кажется, он очень расстроился, узнав об увольнении старого дворецкого, и на дух не выносит нового мага — боюсь, что когда-нибудь эти двое подерутся, несмотря на почтенные годы твоего отца и тщедушность господина Альбера.
Целую и обнимаю вас всех».
Без комментариев.
Надо ли говорить, что упомянутых в письме документов не обнаружилось ни в секретере, ни в прикроватной тумбочке, ни тем более за сервизом в буфете. Они бы так и канули в небытие в нашем маленьком, но таком неорганизованном доме, если бы во время моих уже предыстерических метаний из угла в угол ко мне не подошла наша старая няня и не попросила:
— Детонька, посмотри, у тебя глаза позорче, сколько тут должно быть петель? — Она протянула мне схему для вязания, нарисованную на слишком хорошей для этой цели бумаге.
Понимая, что нельзя быть такой подозрительной, я все же перевернула лист… Схема была старательно выведена на договоре залога… На договоре…
Я развернула бумагу дрожащими руками: это оказался титульный лист, на котором стояли имена господина Клауса и моего отца, от лица которого действовала маменька. Я знала! Знала! Этот фабрикант не мог быть настолько глупым и расточительным! К счастью или к несчастью, сейчас в руках у меня подрагивал только первый лист договора, что не давало возможности оценить всех масштабов бедствия.
— Няня, где ты взяла бумагу?
— Да в комнате Ласа и Ивара — оба сказали, что она им не нужна. Так сколько там петель-то?
Ротозеи!
— Боюсь, няня, обратно ты эту схему не получишь.
Разве что я заставлю Ласа ее скопировать. А потом желательно еще и шаль по ней связать, чтобы знал, как надо обращаться с важными документами.
Я вихрем поднялась на второй этаж и без стука ворвалась в комнату братьев. Ивар с бабьим визгом отпрыгнул от комода и попытался прикрыться примеряемой послушнической мантией, но из-за ее края все равно выглядывали веселенькие подштанники в зеленый горох.
— Николетта, тебя никто не учил стучаться, когда ты входишь в комнату к мужчине?!
Я фыркнула.
— Нет, меня учили не входить в комнаты к мужчинам.
— И?
— Я вошла в комнату к брату. Прекрати возмущаться, вы с Ласом очень и очень виноваты. Кстати, где этот растяпа?
— Во дворе. Что мы такого сделали-то?
— Сейчас узнаешь. — Я заметила стопочку знакомой дорогой бумаги на письменном столе. К счастью, все оставшиеся страницы договора были на месте.
— Вот здесь, кажется, столбик… или петелька?
— Что такое накид?
Мои братья склонились головами над мудреной схемой, будто решали судьбы империй. Над ними бдительным коршуном нависала наша няня:
— Лучше считай!
— Да считаю я, — пробурчал Ивар, вырисовывая еще одну закорючку.
— Еще раз пересчитай.
— Да я уже три раза считал!
— Ну если ошибетесь…
Лас стал пересчитывать заново. Он и Ивар еще помнили няню в дни ее относительной молодости, когда она наводила грозу на всех домашних. Чего только стоило ощущение ползущих по спине мурашек, когда после обнаружения очередной сотворенной пакости воспитательница мрачной и молчаливой тенью вырастала у тебя за спиной и ты вдруг осознавал, что ближайшие дни будут крайне долгими и безрадостными. И хотя у меня до сих пор не выходило так же устрашающе оказываться за спиной у своих братьев, принцип приобщения провинившегося к труду я переняла у нее с удовольствием.
Ладно, боги с ними, сейчас мне не до этого — я пыталась продраться сквозь юридические формулировки договора. Доктор Мэверин не зря сетовал на то, что у юристов сложная работа — видимо, именно в отместку за эту сложность законники пытались испортить людям жизнь единственным доступным им способом, и способом этим конечно же являлись юридические формулировки.
Маменька, как всегда, опустила в своем письме существенные, но неинтересные с ее точки зрения детали. Да, был заключен договор на поставку трехсот пятидесяти центнеров мари, и да, она взяла под него с фабриканта кругленькую сумму. Зачем еще упоминать об истребованном господином Клаусом в качестве гарантии залоге? И что мы заложили? Конечно же часть имения. Я бы на месте Ласа была крайне обеспокоена. Кинула взгляд на брата — тот отрешенно выводил на бумаге очередную петельку.
Нет, ну я хотя бы нервничала немного.
Лас забылся, облизал красящий конец цветного карандаша, оставив на языке зеленый след.
Думаю, он определенно не осознавал того, что происходило с его наследством.
— Ла-а-а-ас, — брат оторвался от своего наказания и с готовностью посмотрел на меня, — тебе мама зачем дала эти документы?
— Сказала прочитать.
— И ты прочитал?
— Да. — Наследник кивнул.
— И сколько же центнеров мари, согласно этим документам, мы обязуемся поставить, и к какому числу? — Глаза Ласа стали стеклянными. — Ну скажи хотя бы, какую часть имения отдали в залог?
Тишина…
Сдается мне, географию или биологию он учил не в пример прилежней. Ивар толкнул старшего брата в бок и стал что-то нашептывать ему на ухо.
— Без подсказок! — Я стукнула ладонью по столу, а затем подошла и отдала документы Ласу. — Читай еще, пока не запомнишь, а после обеда поедем осматривать имение.
Мне даже интересно стало, что это за лакомый кусок земли, если ради него стоило влезать в такие обязательства.
Лакомый кусок представлял собой полосу, вытянутую по краю наших владений, и почти наполовину состоял из неглубокого, но абсолютно бесполезного в сельском хозяйстве оврага. Я минут десять стояла на его краю в полном молчании, пока насмешливый ветер гулял по приобретенным с такими жертвами просторам.
Как, как такое могло произойти? Почему?
— Николетта, — робко подал голос Лас.
— Не сейчас. У меня траур, — от досады на маменьку я стала нервно кусать губы, но вовремя остановилась и повернулась к нашему приказчику с практически риторическим вопросом. — Мы можем как-то использовать эту землю?
Господин Брен — отличный человек и прекрасный управляющий, единственным недостатком которого было патологическое косноязычие — только развел руками. Ясно.
Я решительно пошла вдоль оврага, не обращая внимания на жалобы брата, что начинается дождь. Когда мы были уже на границе наших владений, на той стороне показались два человеческих силуэта и один собачий. Приглядевшись, я узнала высокую фигуру господина Клауса, его спутник и гигантский черно-белый дог оказались мне незнакомы.
Вот, наверное, злорадствует сейчас по поводу нашей недальновидности и издалека осматривает землю, которую уже почти считает своими владениями. Я редко к кому испытываю настоящую неприязнь, но тут собственнические интересы возобладали над уравновешенной натурой. Видимо, именно по этой причине господин Клаус ощутил на себе мой исполненный «глубокого чувства» взгляд и обернулся. Судя по помрачневшему лицу, вчерашний инцидент с шалью живо отпечатался в его памяти, поскольку он вспомнил, что формально мы знакомы, и, сделав над собой усилие, довольно скованно поклонился. Я ответила легким наклоном головы.
Нет-нет-нет, этот сосед совсем не для задушевных бесед о погоде и будущем урожае. Теперь это скорее противник, а не сосед. Я отвернулась от фабриканта с твердым намерением не проиграть и не пасть жертвой его беспринципной жадности. Закоренелый собственник, живущий во мне, требовал масштабного развертывания военных действий по спасению принадлежащей семье земли.
— Скажите, какая урожайность у этой мари? Когда ее сеют? Закуплены ли уже семена? — забросала я вопросами приказчика.
Управляющий был настолько ошеломлен количеством вопросов, будто не ожидал, что хозяйская дочка умеет еще и говорить.
— Э-э-э… это… как ее… растение, в общем… не сталкивался… так… но соседи… соседи говорят… что… четырнадцать этих самых, которые… центнеров, во!.. с того…
— Господин Брен, напишите мне, пожалуйста, это все на бумаге, хорошо?
Приказчик кивнул, благодаря, что я не стала продолжать его мучений. Странное дело: он отлично общался с нанятыми работниками, но, как только дело касалось хозяев или любого другого дворянина в округе, его речевой центр наотрез отказывался выдавать более-менее связанные между собой предложения. В письменных же отчетах, на которые мы вынуждены были перейти (ведь человек-то толковый), господин Брен обходился хотя и топорными, но довольно понятными фразами. Впрочем, у всех свои недостатки — главное, чтобы достоинства их перевешивали.
Я посмотрела на сухие ряды цифр отчета, как-то сразу приуныла и начала терять запал. Расчет сельскохозяйственных возможностей наших угодий затягивался. Не то чтобы математик из меня был совсем уж никудышный, но не пышущий энтузиазмом — это точно. Почему бы людям не изобрести машину, которая сама производит вычисления? Я рассеянно погрызла кончик карандаша.
Стойте!
У нас же есть такая!
Хмурый Ерем, скрестивший пухлые ручки на груди, был торжественно внесен Ласом в кабинет, а затем усажен на стул напротив меня. Вот она — моя автоматизированная счетная машинка! Осталось только внести в нее нужную информацию и заставить работать. А это будет непросто. Ерем — самый трудный ребенок из всех, которых я когда-либо видела.
И поэтому разговаривать с ним как с ребенком определенно не стоило.
— Не поможешь нам с расчетами? — спросила я без намека на тот сюсюкающий голос, которым взрослые любят обращаться к маленьким детям. — Все твои родственники плохо дружат с математикой.
— Зато хорошо с ленью. — Маленький грубиян видел меня насквозь.
Я промолчала, успокоенная тем, что он все же подвинул к себе записи приказчика и начал выводить на них ровные, словно напечатанные типографским станком, цифры.
— Мне надо выяснить, какой урожай мы получим, если засеем все свободные земли марью. — Мое робкое высказывание было встречено хмурым взглядом, говорящим о том, что младший брат, в отличие от меня, не такой тугодум и сразу все понял.
Буквально через минуту половина листа была исписана аккуратными цифрами, а под ними стоял устрашающий итог: в среднем двести восемьдесят центнеров.
Ерем мрачно и неодобрительно посмотрел на меня, я оглянулась на Ласа, ища поддержки и ободрения, но наследник заинтересовался паутиной в одном из углов кабинета и теперь увлеченно гонял пальцем ее хозяина вниз и вверх по серебристым нитям.
— Еремушка, — жалобно протянула я, — а может, ты ошибся где-нибудь?
Вся моя уверенность в будущей победе над кознями хитрого промышленника как-то улетучилась.
Ерем, оскорбленный в своих лучших чувствах, еще более мрачно подвинул ко мне свои вычисления, дескать, проверяй! Но я-то знала, что в расчетах маленький гений никогда не ошибается, не в пример нашей матушке.
— Лас, ты все запомнил? — в сотый раз спросила я, меряя шагами скользкую дорогу по направлению к фабрике господина Клауса — экипаж был еще не перекрашен, поэтому все расстояния приходилось преодолевать только собственным упорством.
Брат рассеянно кивнул.
Нет, я, конечно, доверяю Ласу, но совершенно не доверяю тому, что он говорит. Придется быть все время начеку — деловые переговоры отнюдь не конек нашего наследничка.
На территорию фабрики мы вошли с некоторой неуверенностью и опаской и тут же погрузились в деловитую суету: рабочие проворно сновали по территории, переносили какие-то коробки и мешки, звонкими голосами отдавали распоряжения и такими же звонкими голосами отвечали, а за всем этим движением уверенно гудели фабричные станки. В воздухе витал едва уловимый травяной запах, и поэтому казалось, что находишься где-то на сеновале. Атмосфера этого места настолько отличалась от атмосферы всей размеренной и сонной округи, что я на некоторое время даже замедлила шаги от восхищения, за что тут же была вознаграждена бранью проходившего мимо рабочего. Лас, зазевавшись, попал в поток людей, по гудку выходивших из дверей фабрики — видимо, на обед, и теперь вертелся волчком в этом течении, пытаясь вырваться на свободу. Я улучила момент, поймала брата за рукав и потянула за собой, стараясь подстроиться к темпу шага занятых служащих, чтобы снова не стать причиной пешеходных происшествий.
К счастью, господин Клаус оказался не только в своей конторе, но еще и в достаточно хорошем расположении духа для того, чтобы нас принять. Стоило мне переступить порог его кабинета, как пришлось приложить все усилия, чтобы вести себя полагающимся воспитанной девушке образом: то есть мило улыбаться и молчать. Фабрикант поздоровался с нами довольно сухо, а затем скептически оглядел сначала Ласа, потом меня.
— Это мой партнер — господин Жерон, лицо доверенное, поэтому можете не опасаться обсуждать в его присутствии дела, — представил он нам интеллигентного мужчину почтенных лет, стоявшего около окна. Партнер забавно пошевелил черной щеточкой усов и непринужденно поклонился. Он был намного старше господина Клауса, но держался почему-то не в пример свободней. — Присаживайтесь.
Пятнистый дог, лежавший на ковре рядом со столом, приветствовал нас глухим утробным ворчанием — видимо, сердился, что хозяин не представил и его.
Мы сели, и я поздравила себя с тем, что с момента входа в помещение сказала только два слова: «Добрый день». Это, определенно, был успех, учитывая все те обвинения, которые рвались наружу. К несчастью, Лас сказал ровно столько же… И чтобы подстегнуть события, я пнула его ногой под столом, не забыв при этом сохранить самое приветливое выражение лица.
— Я хотел обсудить с вами условия договора, заключенного с моей матерью, а точнее, их изменение, — вполне складно, как учили, начал вещать Лас, и все было бы хорошо, если бы собеседник интересовал его больше, чем прожилки на дубовом столе.
Моя туфелька снова врезалась в лодыжку брата, заставив мечтателя вздрогнуть и отвлечься от ценной породы древесины.
— Договор подписан, и у меня нет повода для его изменения, — отрезал господин Клаус, скорее всего, пришедший в крайнее раздражение от отношения Ласа к происходящему.
Я снова была вынуждена воспользоваться своей туфлей, иначе пауза в разговоре слишком затянулась бы.
— Мы полагаем, что намеренно или нет, но наша мать была введена в заблуждение относительно урожайности мари, на поставку которой подписан договор, — еще одна отлично заученная фраза. Так держать! Давай-давай, я слегка толкнула Ласа коленом. — Думаю, что необходимо изменить сроки или объемы.
Правильно, начинать нужно мягко. Но все портило рассеянное выражение на лице брата: если бы он был способен прямо и строго смотреть в глаза собеседнику, до фабриканта сразу бы дошла скрытая угроза. Сюда бы Ерема с его отработанным «взглядом смерти», но вряд ли кто-то станет серьезно разговаривать с шестилеткой, точно так же, как и с барышней в кружевах.
— Поверьте мне, леди Иветта была прекрасно осведомлена о всех характеристиках растения, которое я предложил ей выращивать.
— Понятно, — растерянно пробормотал Лас.
Что значит «понятно»? Ничего не понятно! Под прикрытием стола я ущипнула его за ногу, но, видимо, перестаралась: Лас ойкнул и удивленно посмотрел на меня. Хозяин кабинета и его партнер тоже…
Нет-нет, игра с марионеткой мне явно не удавалась. Я решительно положила руки на крышку стола — жест волевой, но весь эффект портили кружевные перчатки.
— Господин Клаус, нам хорошо известно, что ни у одного фермера в нашей округе не было такой урожайности мари, как та, которую вы указали в контракте. И вы не можете не знать об этом. Понимаете, что это означает?
— Нет, просветите меня, если не трудно, — холодно и насмешливо улыбнулся промышленник. Его партнер глядел более дружелюбно, но тоже ухмылялся в усы.
— Мы можем обвинить вас в мошенничестве, — продолжила я.
Ожидаемого эффекта не последовало. Не к добру.
Господин Клаус положил руки на стол, сцепил их в замок и немного подался вперед:
— Я скажу вам, что это означает. Это означает, что прежде чем выдвигать обвинение честному человеку, необходимо хорошо проверить свою информацию. — Я открыла рот, но он поднял руку, предвосхищая поток слов. — Поверьте, у меня есть поставщик, который добивается даже большей урожайности, чем та, которая указана в вашем договоре.
Я проглотила его слова как горькую микстуру:
— Надеюсь, вы можете назвать его имя?
— Отчего же нет, это коллективное хозяйство катонских переселенцев.
Я недоуменно подняла брови. Не слышала о таком. Посмотрела на Ласа — но помощи от него не было никакой.
— Они находятся к югу от Кладезя, — пояснил фабрикант, видя мое замешательство. — Если необходимо, я могу предоставить документацию, которую показывал вашей матушке.
Поражение было полным и безоговорочным. Никогда еще не чувствовала себя такой идиоткой, как сейчас. Последней каплей стал вопрос господина Клауса — а знают ли наши родители о том, что мы пришли к нему с такими претензиями (тут смутился даже Лас). Теперь-то я прекрасно понимала, что с этим человеком нельзя быть слишком самонадеянной. Оставалось только вырастить этот треклятый урожай!
Уж будьте уверены, я приложу к этому все свои усилия, а также все усилия Ласа, хочет он того или нет!
Выйдя из конторы господина Клауса, я завернула за нагромождения каких-то тюков и остановилась на секунду, чтобы перевести дух и собраться с мыслями. Брат застыл рядом и смотрел сочувственно, будто мои проблемы не являлись и его проблемами тоже.
Из-за тюков раздался смеющийся незнакомый голос:
— Совершенно дикая девчонка! Я думал, она вконец запинает парня и нам придется скидываться ему на венок.
— Лучше приберечь денежки на валерьянку для бедняги, который когда-нибудь по глупости захочет стать ее мужем. — Язвительный голос господина Клауса я узнала без труда.
— Прямо так и сказал? — Алисия едва не поперхнулась чаем, который мы пили вприкуску с обсуждением последних событий, воспользовавшись отсутствием ее родителей. — И что ты сделала? Надо было дать ему пощечину! А Лас вызвал его на дуэль?
Кажется, мою подругу гораздо больше беспокоило мнение господина Клауса о моей персоне, высказанное в язвительном тоне, чем невыполнимые условия заключенного с ним договора.
— Стоп-стоп-стоп. Ты явно перечитала любовных романов. Я не пылкая героиня, Лас не рыцарь-защитник чести. К тому же мы подслушали разговор (пусть и случайно), а это не та ситуация, в которой можно выскочить перед носом обидчика с криком: «Как вы смеете, подлец!»
— И что ты собираешься делать?
— Ничего.
— Подобное оскорбление нельзя забыть! — Алисия с таким ожесточением сломала в руках сушку, что один из ее кусков нырнул ко мне в чашку.
— Я верю, что ты будешь мстить за меня жестоко и беспощадно. — Отчаянного ныряльщика пришлось осторожно выловить ложкой.
— Николетта, побудь хоть немного серьезной! Ты должна что-нибудь предпринять! Знаю! Вынудим его сделать тебе предложение, и ты его отвергнешь! Так и скажешь: «Еще недавно ваше мнение обо мне было настолько ужасным, что, памятуя о нем, я просто не могу стать вашей женой». — Глаза подруги горели экстазом. В своем воображении она уже поставила этот безумный спектакль. — Не правда ли, красиво звучит?
Я забулькала, безуспешно стараясь сдержать смех:
— И после этого ты меня призываешь к серьезности?
— Не смейся!
— Ну как же не смеяться, если ты противоречишь любой логике? С чего бы господин Клаус стал делать предложение? Ты слышала, какого он обо мне мнения?
— Я тебя научу, как его заставить.
— Боюсь, твои уловки мне не подойдут. К тому же это безнравственно — пытаться играть чувствами человека. У меня сейчас совершенно другие заботы.
— И почему именно ты обязана так печься о вашем имении?
— А потому, что, если вдруг мне суждено остаться старой девой, я вынуждена буду жить у своего брата, и в таком случае хотелось бы жить в довольстве и комфорте.
— Как всегда, расчетлива.
— Меня волнует другое: почему Лас так же не хочет жить в довольстве и комфорте?
— Просто у него отсутствует мотивация, — пожала плечами Алисия. — Он обеспечен всем, что нужно.
Значит, ему должно требоваться больше. У меня в голове возникла шальная идея:
— Я знаю, как создать у него мотивацию! Он сделает тебе предложение, а твоя матушка, как всегда прямолинейно и без церемоний, скажет ему, что он слишком беден, чтобы надеяться на успех!
Теперь уже забулькала чаем Алисия:
— Но разве кое-кто пять минут назад не говорил, что безнравственно играть чужими чувствами? К тому же в данном случае речь идет о чувствах родного брата!
— Он же не щадит моих чувств, когда я переживаю за его будущее и будущее его наследства! Ну Алисия, ну, пожалуйста, тебе и надо-то всего лишь улыбаться ему чуть чаще.
— И как я умудрилась завести столь бессердечную подругу? — Алисия сощурила красивые глазки. — Но учти, мне нужен равноценный обмен: я улыбаюсь Ласу, а ты улыбаешься господину Клаусу.
На следующий день я оделась попроще, под тоскливо-голодный взгляд Оськи набрала в корзинку столичных конфет на гостинцы и отправилась покорять прилегающие фермерские просторы. Покорять предполагалось с помощью мелких подарков и скромного личного обаяния — другим оружием я не располагала. В общем, успех мероприятия был крайне сомнителен.
Начинать следовало с не очень добрых, но все же знакомых, на полях которых работали (отбывали наказание) родственники. Фермера, которому я отдала на растерзание Ефима, звали Станом. Он был очень высок, крепок и явно не рад моему появлению.
Общую недоброжелательную атмосферу усугубляли упрямая коза, которую фермер вытаскивал за веревку из сарая, а также печальная фигура Ефима на горизонте, обессилено повисшая на черенке лопаты и гипнотизировавшая картошку взглядом — видимо, в надежде, что когда-нибудь та выкопается сама. Господин Стан оказался на редкость изобретательным и здравомыслящим человеком, не отправил моего брата на общее поле, а заставил вкалывать на небольшом, но самом сложном участке, окруженном кустарниками и плодовыми деревьями.
— Вы не вовремя. — Фермер озвучил очевидное, а коза подтвердила сказанное противным блеяньем.
— Простите, но я только хотела с вами побеседовать. Может, я вам помогу? — дружелюбие и еще раз дружелюбие — больше крыть мне все равно было нечем.
— Бе-э-э!
При этом заявлении у господина Стана, похоже, начался нервный тик. Но когда его взгляд упал на зависшего над корнеплодами Ефима, душераздирающее зрелище, видимо, напомнило ему о том, что у нас вся семейка с приветом.
— Бе-э-э!!
— Держите козу, — протащив упирающееся животное на метр вперед, он вручил мне веревку.
— Бе-э-э?
Когда я говорила о помощи, то имела в виду, что могу принести что-нибудь, сбегать за батраками или дать бесполезный совет. При идеальном стечении обстоятельств собеседник должен был от моей помощи отказаться, испытав при этом прилив горячей благодарности. Ведь главное что? Конечно же благородный порыв!
Надо ли упоминать, что состязание с козой в перетягивании каната совсем не входило в мои планы?
— А зачем ее надо держать? — Я не показала своего разочарования и даже улыбнулась, пусть это и было нелегко: рогатая не признала за мной хоть сколь-нибудь весомого авторитета и поэтому продолжала натягивать веревку с такой силой, что мои каблуки уже начали боронить землю.
— Не пускайте ее внутрь, а я пока почищу хлев. — Фермер развернулся и скрылся в сарае. Может, мне, конечно, и показалось, но настроение у него значительно улучшилось.
— Бе-э-э?!
Я очутилась в самом глупом положении — впрочем, как всегда, пора уже перестать так удивляться. Если хорошенько подумать, то вместо того, чтобы вручать веревку мне, фермер всего-то и должен был, что привязать животное к колышку около сарая. Не знаю, в чем заключался его коварный замысел, но проявлять чудеса сообразительности теперь уже было поздно. Я поглядела на колышек, оценила расстояние, затем решила воззвать к козе:
— Ну хватит уже, пойдем со мной, смотри, какая около столбика травка вкусная, сочная… идем, будь умницей.
Коза прекратила блеять и поглядела на меня скептически.
— Зеленая травка, — заискивающе повторила я.
Взгляд козы стал оценивающим, и на секунду она перестала натягивать веревку. Кажется, рекламная кампания места отдыха под названием «столбик» имела успех.
— Хорошая девочка, — ворковала я. — Идем, моя умница.
«Хорошая девочка» вдруг взяла разбег и, низко наклонив голову с маленькими, но острыми рожками, понеслась на меня. Я только и успела, что ахнуть и отпрыгнуть в сторону. Веревка выпала из рук.
— Бе-э-э!!!
В отличие от меня, коза не испытала никакого замешательства, резво проскакала мимо, звеня колокольчиком и путаясь в длинном конце бечевы. Путь ее лежал прямо по направлению к огороду, достигнув которого животное стало жевать первый попавшийся куст, ревниво косясь на меня одним глазом.
В дальнейшем, стоило подкрасться к концу веревки и протянуть руку, чтобы ухватиться за нее, демоническое животное отбегало к следующему кусту.
— Сдавайся, сестренка, уж козу-то тебе ни перепрыгать не удастся, ни взять интеллектом. — Тут как тут нарисовался Ефим. Сон, который сморил его над грядками с картошкой, словно рукой сняло при виде моих злоключений. Может быть, он и переживал за меня по-братски, но внешне ничем этого не выдавал. Если не считать белозубую улыбку признаком глубокого сочувствия.
— Ты говоришь это с такой уверенностью, будто пытался, — отмахнулась я.
Ответом мне было сконфуженное молчание.
Так, понятно. Значит, я не первый участник этого аттракциона.
— Обойди с другой стороны, и я погоню ее на тебя.
— Может, лучше я погоню ее на тебя? — Ефиму мое предложение пришлось явно не по вкусу.
Пока мы препирались, коза, скорее всего, осознала всю опасность своего положения и поэтому, нисколько не чинясь, залезла в заросли крапивы рядом с оградой, откуда насмешливо смотрела, жуя резные листья со жгучих стеблей.
Мы с братом переглянулись: никто из нас не обладал такой крапивоустойчивостью.
— Ты вообще зачем сюда пришла? Следишь за мной? — Ефим попытался скрасить положение светской беседой.
— Сдался ты мне. У меня здесь важное дело — сельскохозяйственный шпионаж, — я заметила кончик веревки, заманчиво выглядывающий из зарослей крапивы, но стоило податься в его сторону, как коза слегка повернулась — веревка исчезла в опасной траве, а я едва не полетела за ней следом. Сейчас такой заряд природной бодрости получила бы! На весь день хватило бы, еще и на следующее утро осталось.
— Бе-э-э!!!
— Вы ее едой попробуйте приманить, — внезапно раздался девичий голосок.
Я оглянулась: около ограды стояла молоденькая девушка с не по годам смышлеными глазами и русой косой до пояса. Перевела взгляд на Ефима: щенячье обожание на лице брата моментально определило незнакомку в дочки к фермеру. Ну что ж, хорошо хоть так, а то я уже опасалась, что это будет какая-нибудь румяная дуреха с бессмысленным взором, лузгающая семечки на завалинке.
Легко сказать «приманите едой», у нас сейчас из еды под рукой имелась только сырая картошка — на месте козы я бы на такое не повелась. Корзинка с конфетами осталась висеть на заборчике рядом с хлевом — пока за ней сбегаешь, коза успеет что-нибудь отколоть. Да и, по совести говоря, жалко мне было для нее конфет. Глядя на мою растерянность, девушка достала из кармана кусочек сахара:
— Марта, Марта.
Но коза не шла: она посмотрела сначала на лакомство в руках хозяйки, потом на меня и упрямо продолжила жевать крапиву, как бы заявляя: «Что мне ваш сахар, если есть крапива».
Что ж, делать нечего, принесем кого-нибудь в жертву.
— Ефим, придется тебе вытаскивать ее оттуда, — решительно сказала я. Чем решительнее тон, тем больше шансов, что тебе подчинятся.
— Ты что! Там же крапивы до самых ушей! — справедливо возмутился брат. — Тебе надо, ты и вытаскивай.
— Я же для нашего общего благосостояния стараюсь! Может статься так, что к тому времени, когда ты соберешься жениться, нам нечем будет оплатить твою свадьбу.
Видимо, связь между козой, крапивой и нашими финансами была для Ефима слабоощутимой, потому что разумный довод произвел обратный эффект.
— Тогда я не стану жениться. Я, собственно, и не собирался.
Конечно, в шестнадцать лет никто не собирается.
— Ну хочешь, я ее вытащу? — неожиданно предложила девушка, которая после неудачи с сахаром не вмешивалась в нашу перепалку. На губах ее играла провокационная улыбка, истолковать которую можно было двояко: и как шутливую заботу о бюджете будущей семьи, и как похвальбу собственными навыками в деле животноводства.
— Не двигайся с места, не вздумай! — запротестовал Ефим. Конечно же он не мог позволить даме сердца (не то что собственной сестре!) лезть в крапиву.
Братец спустил закатанные рукава, девушка сбегала до сарая за грубыми перчатками — в общем, вид Ефима стал очень даже героическим. Сила любви творит чудеса. Коза немного пометалась по зарослям, но без энтузиазма, скорее для поддержания образа. Бежать ей было некуда: с одной стороны — изгородь, с другой — мы. Брат вытащил упрямицу из крапивы буквально за острые рожки. Я быстро схватилась за веревку и, во избежание повторения инцидента, намотала конец на руку.
Под таким двойным конвоем коза и была доставлена к хлеву, из которого, будто подгадав минуту, как раз вышел фермер. Он оглядел нашу измученную группу и хмыкнул в усы:
— Могли бы просто ее привязать, а не выгуливать.
«Что ж вы сами-то ее не привязали?» — хотела обвинить его я, но вовремя взяла себя в руки. Зря, что ли, наравне с козой скакала по полю?
Пришло время действовать дальше.
— Может, вы все же уделите мне несколько минут и покажете поле, засеянное марью? — немного заискивающе спросила я, поглядев снизу вверх в глаза господина Стана.
— Хорошо, только сначала лам покормим, — со странной улыбкой сказал фермер, загоняя обиженную потерей всеобщего внимания козу в хлев.
— Папа! — возмутилась девчушка с косой.
Так, похоже, эта странная улыбка означала, что хозяин решил и дальше поднимать себе настроение за мой счет.
— Нет, ну должны же мы их кормить.
— Правда, сестренка, иди, покорми лам, они дружелюбные, — встал на сторону фермера Ефим.
Подхалим несчастный. За кого они меня принимают?
— Мы же взрослые люди, может, обойдемся без лам? — попыталась я свести все на шутку. Не то чтобы хоть раз в жизни видела лам, но общая атмосфера подавала интуиции ненавязчивые сигналы.
— Как скажете, — пожал плечами господин Стан и повернулся ко мне спиной: — Я же говорил, что очень занят.
Кажется, я поняла: он пытался, пусть и вполне безобидно, отомстить мне за ситуацию, в которую попал, придя к нам в дом с пойманным за руку Ефимом. Этому человеку совсем не нравилось оказываться в смешном положении, поэтому он на свой лад пытался ответить нашей семейке тем же. Одному лешему известно, что уже успел претерпеть здесь мой брат.
Ну что ж, я достаточно уверена в себе, чтобы не обижаться, когда надо мной беззлобно подшучивают. В конце концов, не съедят же меня эти ламы. Или съедят?
Увидев кроткие верблюжьи глаза, я сразу поняла, что как минимум выживу. Животные были пугливыми и гладить свою мягкую шерсть не позволяли. В чем тут подвох? Может быть, мне придется насильно кормить каждую с ложки?
Фермер отлучился на минуту, а затем вернулся с двумя ведрами какого-то пахучего корма и вручил мне одно. А я думала, что эти неземные создания питаются только травой.
По какой-то странной прихоти кормушка для лам была круглой и находилась почти в самом центре загона. Господин Стан снял задвижку замка с ворот и посмотрел на меня с видом человека, готового махнуть стартовым флажком перед забегом на короткую дистанцию: его лицо советовало приготовиться, чтобы не замешкаться на старте — иначе будет худо. Наверное, он нарочно преувеличивал, потому что ламы держались поодаль от забора и намеренно не глядели в нашу сторону. Меня не так-то легко запугать.
Я решительно протиснулась в приоткрытую им дверцу и только ступила на взрытую десятками копыт землю, как поняла, что атмосфера вокруг резко переменилась. В кротких глазах лам сверкнул зловещий огонек: они поняли, что к ним зашла еда…
Пока животные мешкали, размышляя, насколько безопасно приближаться к незнакомому человеческому существу, я мигом оценила ситуацию и припустила к центру загона, стараясь не раскидать корм по дороге. Ламы бросились за мной, пока еще не быстро, но достаточно резво, чтобы не отставать. Должно быть, со стороны моя фигура, бегущая по загону во главе табуна лам, представляла собой довольно жизнеутверждающее зрелище, потому что мне вслед несся захлебывающийся смех фермера.
В момент, когда я почти достигла кормушки, ламы окружили меня плотным кольцом и ясно дали понять, что так просто от них не уйти. Животные толкались мягкими горячими боками, лезли носами в ведро, и в конце концов кто-то особенно шустрый цапнул меня за рукав, отчего весь корм полетел на землю. Вот и все.
Я нисколько не расстроилась: запустили меня в этот загон явно не для того, чтобы донести ведро до кормушки, а как раз для того, чтобы тесно познакомиться с ламами. Можно было считать миссию выполненной. Фермер тоже вошел внутрь, и животные окружили его еще более смело. Но ему всего-то и надо было, что поднять ведро повыше — еще ни одна лама не научилась прыгать на высоту двух метров.
Воспользовавшись тем, что господин Стан увлечен кормежкой своих шерстяных подопечных, я преспокойно вышла из загона, с чувством выполненного долга закрыла дверь на задвижку и, сложив руки на груди, стала ждать.
Всем известно, что хорошие защелки на загонах делаются таким образом, чтобы изнутри до них нельзя было ни дотянуться, ни тем более открыть. Наш фермер, естественно, был рачительным хозяином.
— Хорошая попытка, леди, — посмеялся он надо мной, когда, подойдя к выходу из загона, сообразил, что я имела смелость запереть его на собственной ферме.
Я, конечно, немного не учла почти двухметрового роста господина Стана, и, глядя, как кончики его пальцев тянутся к железной щеколде, на долю секунды упала духом, но нет… Ему не хватало каких-то сантиметров!
— Великолепная попытка! Чего уж тут скромничать! — Я тоже улыбнулась.
— Ну ладно. — Фермер примирительно поднял огромные натруженные ладони. — Пошутили, и хватит. Открывайте.
— А вы мне экскурсию по полю с марью проведете? — подозрительно спросила я.
— Проведу, — сдался узник.
— И больше никаких практических занятий по животноводству?
— Обещаю.
— И еще пусть купит мне ленты, красные, атласные, — раздался живой девичий голосок над моим ухом.
А фермерская дочка не промах — как по волшебству появилась в нужное время и в нужном месте.
— И красные ленты, — добавила я, памятуя, что должна этой девчонке за козу.
— И красные ленты, — обреченно повторил господин Стан, к которому снова стали проявлять интерес ламы. Насытившиеся животные, видимо, требовали тепла и ласки.
— И башмачки… — попробовала ухватить момент подружка Ефима, но не тут-то было.
— Хватит с тебя и лент! — в два голоса заявили мы с фермером, затем уважительно друг другу улыбнулись, будто наконец пришли к взаимопониманию.
Я хотела взять с него еще и слово честного человека, но теперь такие предосторожности не понадобятся, можно отпирать.
Поле с марью оказалось красивым. Издали его можно было принять за вересковое, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что для вереска эти растения слишком высокие. Некоторые из них доставали мне до макушки, а от их сиреневых метелок исходил странноватый горький запах: не хороший и не плохой, а просто особый. Такие запахи сложно забыть, они часто ассоциируются с какими-то событиями прошлого.
Я взяла одну метелку в руки, и под моими пальцами она стала потихоньку осыпаться. Руку пришлось срочно отдернуть — а ну еще фермер скажет, что я порчу его урожай.
— Да не бойтесь вы так: в мари метелки не главное, — успокоил меня господин Стан, — нужны только стволы — из них добывается сок. Вам ведь известен этот процесс?
Я помотала головой. Ничего мне не было известно: ни что такое марь, ни тем более как ее обрабатывают.
— Ну… из меня рассказчик плохой, — разочаровал фермер. — Вы к господину Клаусу обратитесь, уж он мастак объяснять. Если сядет на любимого конька — не остановишь.
Ага, как же, пойду я к фабриканту. Хорошо, если с порога метлой не выгонит.
— А когда сбор урожая? — спросила, хотя к мари скорее подходило слово «покос».
— Да завтра, наверное, и начнем, пока дожди опять не зарядили.
Значит, середина — конец сентября.
— И какая урожайность?
— Да по четырнадцать центнеров с гектара в среднем.
Так и знала, что собственному приказчику стоит верить больше, чем заезжему дельцу. Плакали наше имение и моя безбедная старость.
— А больше может быть?
— Да почему ж не может. Может, наверное. Только еще не выходило. Вон, у катонцев, у тех, наверное, больше. Только они над каждым растением трясутся, а у меня столько свободных рук нет. Да и времени за батраками приглядеть — тоже нет.
Снова эти катонцы и их коллективное хозяйство. Чувствую, следующий пункт моего путешествия уже определен.
— Что же, у вас сыновей нет, чтобы приглядывать?
— Нет, леди, нет, — сокрушенно развел руками господин Стан. — Не послали боги. Дочка, да и та одна-единственная.
Мой мозг моментально начал работу по схеме, из-за которой я всегда смеялась над всеми престарелыми кумушками.
— А вам зять не нужен?
Огорошенный неожиданным вопросом фермер смотрел на меня недоверчиво.
А что? Дочка единственная. Хозяйство зажиточное, может, еще и побольше, чем наше. И братьев у меня целый ворох. Что до титула, так его только Лас и наследует, да и то детям не передаст. Так что партия выгодна со всех сторон. Буду продвигать Ефима — главное, чтобы он прекратил свою оголтелую беготню за каждой юбкой.
Ну а с фермером мы как-нибудь договоримся, когда пройдет первый шок.
Шучу, конечно. Хотя…
Коллективное хозяйство катонских переселенцев… хорошо бы для начала представлять себе, что это за организация. Сильно сомневаюсь, что к ним вот так запросто можно зайти под предлогом добрососедского визита или экскурсии. А зная суровый нрав катонцев, легко предположить, что меня расстреляют с наблюдательной вышки еще на подходах. Тем не менее я упрямо мерила шагами ухабистую дорогу, решив, что если уж не удастся зайти на территорию хозяйства, то за невинные прогулки по окрестностям никто с меня строго не спросит.
Катонцы и раньше приезжали в Греладу, многие потом оставались навсегда. Эти невысокие жилистые люди вгрызались в самую трудную работу с недюжинным упорством только ради шанса обосноваться в благополучном королевстве. Греладцы их недолюбливали — кому же охота иметь перед глазами живой укор национальной привычке работать размеренно, иногда даже с ленцой, и надеяться на вечное и нерушимое «авось». Теперь же, когда буквально через считаные недели королевой Грелады должна была стать принцесса из Катона, у переселенцев и вовсе дела обещали пойти на лад. Чувствую, еще взвоет наше народное хозяйство от такого конкурентного пришпоривания.
Взобравшись на очередной крутой пригорок, я увидела, как по спускающейся вниз дороге вышагивает доктор, а за ним плетется с какой-то тяжелой ношей в руках… кто бы вы думали? Один из моих братьев, Михей. Неожиданная встреча! Я-то все думала, где в последнее время пропадает наш профессиональный ученик? А он на этот раз решил податься в доктора. Не то чтобы я была против. Но обучение в медицинской академии стоит недешево.
Решив разузнать, как обстоят дела у моего братца, а заодно поболтать с сэром Мэверином, я, словно мячик, скатилась с горки и едва не сшибла обоих, не успев вовремя затормозить.
— Добрый день, сэр Мэверин!
— О боги, леди Николетта, вы нас заиками оставите! — вскричал перепугавшийся доктор. — Знакомого мне мальчишку вот так же однажды напугали, так он потом не мог произнести ни одного слова длиннее трех букв.
— И что же, он таким на всю жизнь остался? — поинтересовался Михей.
— Нет, не остался, но мой коллега после этого случая купил себе породистую лошадь.
Брат заулыбался во все зубы: такой благоприятный исход истории его явно радовал и сулил безоблачное будущее. Наверное, он даже на секунду подумал, что мы могли бы работать с ним в паре. Кстати, о странных парах:
— Куда вы направляетесь вдвоем?
— Конечно же к пациенту! Леди Николетта, я думал, что ваш брат решился помогать мне с полного вашего одобрения и согласия, иначе никогда не взял бы его с собой, — слегка нахмурился сэр Мэверин и искоса посмотрел на Михея.
Брат был спокоен и непоколебим: до этого момента он особо не стремился обсуждать свои действия даже с родителями, не то что со мной. Так и жил, словно перекати-поле, порой заявляясь домой, только чтобы поспать. А то и вовсе не заявлялся, к примеру, как в те несколько дней своей жизни, когда серьезно был настроен стать лесником. Но потом комары и вокальные данные местных волков начисто отбили у него пристрастие к этой профессии одиночек.
— Знаете, в нашей семье не принято ограничивать детей в их занятиях, — пояснила я, слегка смягчая реальность.
— Как я вам завидую. Мои родители были решительно против моего выбора профессии: отец хотел, чтобы я стал военным.
— Дайте угадаю, — перебила я, — но вы были слишком ленивы. Все эти бессмысленные марши и построения, а также сон и еда по расписанию…
— Ну почти, — усмехнулся доктор, — мне не нравилась военная форма. Я на редкость прискорбно выгляжу в любого вида галифе. К слову, а куда направлялись вы?
— Хотела хоть одним глазком взглянуть на коллективное хозяйство катонцев, — я решила не врать, а немного недоговорить, — но совсем не представляю, как это сделать.
— Что может быть проще! — с энтузиазмом воскликнул сэр Мэверин и скомандовал: — Ассистент, запасной фартук!
— Да, сэр!
Михей тут же открыл докторский саквояж, который все это время держал в руках, и извлек из него длинный медицинский фартук, снабженный по бокам завязками.
— Леди Николетта, если вы будете так любезны и наденете это, то мне не составит труда выдать вас за сестру милосердия, вызвавшуюся помочь.
Я непонятливо уставилась на доктора:
— В чем помочь?
— Ах, я же забыл вам сказать: мы как раз и идем к катонцам делать одному из них перевязку.
В такое благоприятное стечение обстоятельств сложно было поверить, и я, боясь спугнуть наконец-то улыбнувшуюся мне удачу, поскорее влезла в фартук.
— Вы очень мило выглядите, — не преминул сделать комплимент доктор. — Настоящая сестра милосердия.
— Нет, настоящая сестра милосердия из меня не вышла бы.
— Почему же? Вы к себе несправедливы.
— Потому что при изготовлении медицинских фартуков милосердие, насколько мне известно, в них не вшивается.
Михей на заднем фоне прыснул в кулак и согласно закивал. Зря кивал: к медицинскому саквояжу тоже не прилагаются врачебное чутье и терпение. Но я, по крайней мере, отдавала себе в этом отчет, не то что мой брат.
— Если бы вы знали, сколько всего не вшивается в эти фартуки и сколько должно быть вшито, то не были бы так категоричны, — загадочно ответил сэр Мэверин.
— Пойдемте, не хочу вас задерживать, — сказала я, не найдя в ответ достойной реплики. С завязками фартука было покончено.
Дорога тянулась в обход Кладезя дальше на юг, поэтому такой неблизкий путь поневоле хотелось скрасить беседой.
— Я надеюсь, мой брат не доставляет вам хлопот? — поинтересовалась, когда Михей, придавленный грузом саквояжа, немного поотстал.
— Наоборот. Посмотрите, как бодро он несет мои инструменты — а ведь это не один и не два килограмма! — Доктор явно был счастлив.
— Так много?
— Я вам уже, наверное, надоел напоминаниями о своей лени — поверьте, это в последний раз. Так вот, мне просто лень каждый раз выкладывать ненужные инструменты и лекарства.
— Но вам не лень носить их с собой?
— Нет, ведь их теперь носит ваш брат. Жаль, что продлится это очень недолго.
— Вы все же собираетесь выгнать его?
— Почему же, он уйдет сам после первой же обработки открытой раны. Которая как раз будет сегодня. И я даже опасаюсь, что он не просто уйдет, нам с вами придется приводить его в чувство, а потом провожать до дома.
— Если бы я знала, то взяла бы экипаж.
— Приезжать к больному в экипаже с надписью «похоронная контора» — плохая примета, — рассмеялся доктор, а я покраснела, поняв, что рассказы про наш выезд уже распространились по всем окрестностям. — Простите меня, не обижайтесь. Я бы и сам выкупил эту карету вперед вашей матушки, если бы не подобные глупые, но тем не менее очень распространенные среди больных суеверия.
— То есть вы считаете, что врачевание — это не призвание Михея? — Я поспешила вернуться на более безопасную почву. — Очень жаль. Уже со счета сбилась, сколько профессий он перебрал за несколько лет.
— Успокою вас и расстрою одновременно: люди, перебирающие различные профессии, в итоге рано или поздно становятся писателями, а люди, с самого начала желающие стать писателями, находят себя в чем-то другом.
По-видимому, сегодня сэр Мэверин был настроен на какой-то странный философский лад и испытывал удовольствие от того, что ставил собеседника в тупик своими головоломками.
— И что же из этого должно меня успокоить, а что расстроить? — сдалась я.
— Успокоиться вы должны оттого, что в его поисках все же есть конечная точка. Ну а расстроиться оттого, что точка эта является довольно опасной профессией. — Доктор сверкнул на меня хитрым взглядом из-под очков, специально выдерживая паузу, чтобы я задала-таки очередной вопрос.
Не стану его разочаровывать. Вообще не стоит разочаровывать людей, настолько склонных к самолюбованию, — иначе вас могут счесть за неприятного собеседника.
— И какие же опасности таит в себе процесс вождения пером по бумаге? — удержаться хотя бы от капли сарказма было сложно.
— О, вы даже представить себе не можете! Верите ли, нет, но совсем в ранней юности, — сказано это было таким тоном, чтобы никто не посмел сомневаться, что юность длится до сих пор, — я и не помышлял о карьере врача, но с удовольствием брался за перо. Правда, потом был вынужден бросить писать, так как деятельность эта прямо угрожала моему здоровью.
Я оказалась сбита с толку.
— Неужели тогдашние чернила были настолько токсичны? И что же вы писали?
— Не в чернилах дело. А именно в стихах, которые я писал. Да-да, не удивляйтесь, я хотел стать поэтом.
— И вы прочтете мне что-нибудь?
Сэр Мэверин как будто только и ждал этого приглашения: он оглянулся, словно желая удостовериться, что никто не подслушивает его на этой безлюдной дороге, затем откашлялся и продекламировал:
Я уставилась на него с изумлением, не зная, каким образом похвалить сие сочинение и при этом не попасть в ряды государственных преступников.
— Самое удачное творение, на мой взгляд. И вы знаете, на тот момент я не мог позволить своим произведениям пылиться в ящиках письменного стола, — сказал он, и только тут я все же заметила, что слова доктора пропитаны немалой долей самоиронии, — я желал нести свои творения людям, декламируя на улицах и площадях! К сожалению, любителей тонкой поэзии среди наших соотечественников не так уж много, и еще меньше их в рядах городской стражи. Я не снискал известности, зато уже тогда поднаторел в лечении сломанных ребер.
Сэр Мэверин закончил беспечно и, как ему казалось, на оптимистической ноте. Его истории были так увлекательны и порой так нелепы, что я уже начинала подозревать, что главным достоинством нашего врача являлась вовсе не выдающаяся лень, как он сам утверждал, а виртуозная ложь. Об этом стоило упомянуть, а то бедняга зазря растрачивал свой талант на мои неблагодарные уши:
— Вы зря бросили писать. Может быть, поэзия и не ваше призвание, но истории вы рассказываете на редкость увлекательно. Было ли что-то забавное в вашей практике в последнее время? Интересные пациенты?
— Был один. Ваша, если не ошибаюсь, двоюродная тетушка на днях прислала ко мне мальчика-посыльного с запиской: «Грегор заболел! Доктор, вся надежда на вас! Умоляю, приходите так быстро, как только сможете! Вопрос жизни и смерти!»
Я напрягла память:
— Но я что-то не помню в окружении тетки никого с именем Грегор.
— Погодите, леди Николетта, вы забегаете вперед. Я собрался как можно скорее и, наплевав на остывающий ужин, — тут рассказчик сделал особое ударение, чтобы подчеркнуть свою самоотверженность, — на всех парах полетел спасать больного. Каково же было мое удивление, когда меня провели к козе! Мало того, к рожающей козе!
Сегодня богатый на коз день.
— И что же вы?
— Едва ли не впервые в жизни попробовал отказаться от пациента, мотивировав это тем, что я, конечно, доктор, но никак не ветеринар. На что ваша тетушка, со всем уважением добавлю, несгибаемая женщина, сказала, что боги не простят мне смерти ее драгоценного Грегора. Как уж тут можно было рисковать милостью богов?! — Сэр Мэверин с лукавой усмешкой развел руками: — Мы, врачи, народ суеверный.
Из всей этой нелепой истории у меня в голове не укладывался только один момент:
— Но если это была коза, а не козел, как же тетушка могла не заметить? Ведь Грегор это мужское имя!
— Вот-вот, еле уговорил ее заодно по такому случаю проверить зрение, — на этом моменте сэр Мэверин замолчал и о чем-то задумался. Наверное, о том, что после всех его стараний основная прибыль отошла городскому окулисту.
— А как же счастливый конец? — насмешливо спросила я.
— Какой счастливый конец? — удивился доктор.
— У каждой истории должен быть счастливый конец — это знает любой автор.
— Счастливый конец… — протянул он, как сказочник перед любопытными детьми. — Ну допустим, доктор помимо полагающейся в этом случае двойной оплаты был удостоен еще и того, что родившегося козленка в его честь назвали Мэвом.
Сэр Мэверин немного поморщился.
— Остается только надеяться, что Мэв потом не вырастет в козу и вам не придется принимать у него роды, — жизнерадостно заявила я, чем все же умудрилась хоть немного, да смутить самоуверенного доктора.
К счастью, при подходе к коллективному хозяйству меня так и не расстреляли с вышек. То ли оттого, что я была с доктором, то ли потому, что у них не было вышек. Просторное подворье огораживал самый обычный частокол не выше человеческого роста — как раз такой и нужен, чтобы не забредала чужая живность (включая вороватых мальчишек) и не разбредалась по округе своя. Из охраны — только сытый пес, который тявкнул два раза при нашем появлении, а затем решил, что этим уже отработал свой ужин. Дорожки внутри оказались чистыми, усыпанными галькой и словно бы проведенными по линейке. Цветы, кусты, деревья и дома были ухожены до такой степени, что походили на раскрашенный чертеж. И вместе с тем даже самый придирчивый взгляд не нашел бы здесь ничего лишнего и вычурного. В общем и целом — за километр отдавало иностранщиной.
Ну сами посудите: где еще, кроме греладских сел, так залихватски петляют тропинки на зависть любой кружевнице, где еще в самых неожиданных местах тянутся к свету ромашки и маки вперемешку с крапивой и лебедой. Это у нас оставляют топор в чурбаке, а окна порой крашены разной краской — той, которая осталась. Брешущие собаки, шкодливые трехцветные кошки с пучком перьев, застрявших во рту, куры с куцыми хвостами, из которых эти перья были вынуты, ребятня, то и дело галдящим клубком выкатывающаяся тебе под ноги из самых неожиданных углов, — и над всем этим привычный запах молока, навоза и горькой полыни. Вот с чего бы получилось живописное полотно.
— А тут тихо, — несколько пришибленно сказала я, глядя на идущего к нам по гальке дорожки смуглого старого катонца.
— И чисто, — добавил Михей.
— И жутко, — закончил доктор.
Мы с братом посмотрели на него так удивленно, что он вынужден был продолжить свою мысль:
— И жутко даже представить, сколько они вынуждены работать каждый день, чтобы эту чистоту поддерживать. Не хотел бы я родиться катонцем.
— Катонцы бы тоже были в ужасе, родись у них такой ленивый ребенок, — пошутила я, но никто не успел посмеяться, потому что встречающий уже оказался в двух шагах от нас. Только Михей позволил себе тихонечко фыркнуть в кулак — ничто так не радует учеников, как те моменты, когда кто-то шутит над их учителем.
Катонец немного подивился тому, что доктор появился со столькими сопровождающими, но, видимо, фартук сидел на мне достаточно убедительно, поэтому без лишних вопросов нас проводили к больному. Перед входом в дом сэр Мэверин немного замешкался и с сомнением посмотрел на меня:
— Может, вам все же не стоит заходить? Этот человек напоролся на косу и раскроил себе ногу. Обработка раны — не самое лучшее зрелище для леди.
— Ничего, я гораздо более стойкая, чем многие знакомые вам леди, — на самом деле я, конечно, не была в этом так уверена, но могла сказать с определенностью, что от вида крови дурно мне не делалось. В нашем семействе было столько синяков, царапин, разбитых носов и коленок, что мне как старшей сестре поневоле пришлось освоить первую медицинскую помощь. Да что уж там говорить: у самой на коленках имелась парочка шрамов, которые считались непристойными для дочери младшего лорда.
— Ну смотрите, если упадете в обморок — больше я вас никуда не возьму.
Да мне, собственно, больше и не надо. На территорию коллективного хозяйства я попала, оставался сущий пустяк: выяснить, в какой стороне тут поле с марью. Только вот этот сущий пустяк я так и не удосужилась обдумать, заслушавшись праздной болтовней сэра Мэверина.
В доме пахло лекарствами, но не было тяжелого духа болезни — значит, рана заживала хорошо, по крайней мере, мне так показалось. Чтобы хоть как-то оправдать свое присутствие, я добросовестно взялась за кувшин с водой — полить доктору на руки, пока Михей раскрывал докторский саквояж и раскладывал инструменты.
— Вам не кажется, что для пущего эффекта надо заставить вымыть руки и вашего ассистента? — деликатно намекнула я, кивнув на брата. А то толку будет от всех санитарных предосторожностей, если Михей начнет подавать инструменты грязными руками.
— Вы правы, недосмотрел.
— Он и сам должен был сообразить, — с нажимом заметила я, зная, что это заявление станет началом конца. Михей увлекался профессией ровно до первого замечания, высказанного в его адрес, дальнейшее быстро разочаровывало. Легко восхищаться красивой посадкой кавалериста, но трудно чистить лошадь.
В этот момент я заметила, что больной смотрит на нас круглыми от ужаса глазами.
— Не волнуйтесь, мы всего лишь добровольные помощники, ну или, вернее сказать, ученики, — попыталась успокоить я его, а то, глядя на количество лиц, сопровождающих доктора, можно было решить, что намечается как минимум ампутация. — Ничего страшного не происходит.
Последняя фраза была явно лишней. Потому что, как правило, после слов «ничего страшного» именно все самое страшное и начинается. В общем, больной попытался бежать, мы втроем его еле остановили, и то только после грозного окрика жены страдальца, которая призвала его перестать трусить и отдаться в целительные руки доктора.
Не знаю, как там насчет целительности, но изрядной ловкостью эти руки обладали. Сэр Мэверин с такими сноровкой и аккуратностью снимал бинты (игнорируя вопли больного), что я поневоле прониклась к нему уважением, которого теперь во мне не могли поколебать никакие легкомысленные байки и рассуждения о лени.
Я отвлеклась всего на секунду, чтобы поставить на место кувшин и свернуть полотенце, а когда повернулась, ко мне под ноги тряпичной куклой уже оседал Михей. На пару с женой больного мы успели подхватить горе-медика прежде, чем он полностью отключился. Отлично, братец, — лучше раньше, чем позже! Упасть в обморок сейчас гораздо своевременнее, чем через два месяца таскания докторского саквояжа.
Вместе с катонкой я вытащила Михея во двор, на воздух, и стала брызгать брату водой в лицо, надеясь привести того в чувства. Возвращаться не имело смысла: сэр Мэверин справится и без моей незаменимой помощи, честь семьи, которую Михей в буквальном смысле уронил на пол, теперь уже не восстановишь, а вот время для маневра на маревое поле мне было крайне необходимо.
Несостоявшийся доктор застонал, приоткрыл глаза, приподнялся на локте и сказал неприличное слово, за что я тут же выплеснула ему в лицо остатки воды из кувшина.
— Это чтобы ты окончательно пришел в себя и понял, где находишься, — пояснила я обиженно моргающему брату и сунула ему в руки пустой кувшин. — В дом не ходи, а когда выйдет доктор, первым делом перед ним извинись, а потом помоги донести саквояж.
— Это я что, в обморок хлопнулся? — все еще не вполне понимая, на каком он свете, спросил Михей.
— Еще как хлопнулся. — Я решила приукрасить его подвиги. — Стук был такой, что в доме картины со стен попадали. Ты голову-то проверь, не раскололась ли?
— Да нет вроде. — Брат доверчиво пощупал затылок.
— Вот-вот, сегодня нет, а завтра да. Врач вообще опасная и неблагодарная профессия. — Я с ложным сочувствием похлопала братца по плечу.
Главное, ни от чего парня не отговаривать, а то ведь из упрямства не откажется носить за доктором чемодан. А так, глядишь, сопоставит собственную боязнь вида крови с тяготами суровых врачебных будней да и придет к правильному решению.
Ладненько, брата оживила — пора провести ориентирование на местности. Где поле, я не знала. Вопросы к катонцам привели бы к еще большим вопросам с их стороны. Хотя… марь видна издалека — главное найти дерево покрепче… или…
Я задумчиво посмотрела на водонапорную башню посреди двора. Она возвышалась над всеми зданиями в округе, да еще вдобавок создавалось впечатление, будто сама судьба подсказывает мне путь — башня была снабжена длинной лестницей. Лазанье по деревьям отменялось.
Я оглянулась по сторонам: двор оказался пуст. Начало осени — вовсе не пора для праздного времяпрепровождения. Вполне успею добраться до середины лестницы, прежде чем меня кто-то заметит — а там попробуйте, снимите! Сестра милосердия на водонапорной башне — это вам не кошка на заборе.
Отчетливо понимая всю нелепость ситуации, я резво пересекла двор и стала взбираться наверх. Наверное, существовал какой-то другой, более дипломатичный и менее глупый способ разузнать все, что надо, но раз уж события так удачно занесли меня в нужное место, искать этот способ не имело смысла.
До верха я добралась с трудом, периодически наступая на край собственного подола. Но все же добралась. Оу! Высоко-то как! Даже казалось, что лестница немного крутилась под ногами или это мир крутился вокруг лестницы? Лучше не опускать глаза вниз, это явно лишит меня боевого настроя и породит малодушное желание позвать на помощь. Вокруг до самого горизонта простирались поля, посреди них, в уютной ложбинке между двумя пологими холмами, приютились черепичные крыши Кладезя, виднелись кусочек фермы господина Стана и трубы новой фабрики, наше же имение скрывалось где-то по другую сторону холмов. Я повертела головой, ища сиреневые пятна маревых полей. Их было на удивление много по всей округе, а ближайшее находилось всего-то в пяти минутах ходьбы — должно быть, именно оно и принадлежало катонскому хозяйству. Этак я до обеда обернуться успею!
— Что вы там делаете? Слезайте! Разобьетесь! — очень некстати раздался голос внизу.
— Господин доктор велел выяснить направление ветра, а заодно и санитарную обстановку в округе. — Я решила сбить с толку старика-катонца, который, видимо, остался приглядывать за порядком в поселении, пока остальные работают. К тому же всегда лучше заранее переложить ответственность за свои подозрительные действия на кого-нибудь другого. Надеюсь только, что потом они не начнут спрашивать сэра Мэверина, можно ли пить настойку от радикулита при полном штиле.
Я начала свой нелегкий спуск. Все это время сторож молчат, видимо, пытался уложить в своей голове мой ответ. Ответ никак не укладывался.
— И что ветер? — с какой-то древней ехидцей спросил он, когда до земли мне оставалось всего пяток ступенек.
— Ветер есть, — авторитетно заявила я, стараясь не очень сверкать панталонами.
— А санитарная обстановка? — не унимался въедливый старик.
— Подлежит уточнению. — Моя серьезность украсила бы любого политика. — У вас эпидемий не было?
— Боги миловали, — покачал головой катонец.
Я хотела выпалить «будут», но вовремя прикусила язык — вышло бы совсем уж нагло и негуманно.
— Михей, скажи доктору, чтобы не ждал и не искал меня! — крикнула я брату.
— А ты куда?
— Да есть тут у меня еще дела. Потом дома расскажу.
— Это какие же такие дела? — цепкими пальцами сжал меня за локоток сторож. Нюхом чует, как дворовый пес на пенсии, что дело неладно, а объяснить не может. В крови, что ли, у них эта подозрительность?
Ладно, отвязаться от него мне теперь все равно не удастся, придется брать с собой.
— Скажите, дедушка, далеко тут у вас поле с марью?
От такого резкого перехода с серьезности на ласку моему собеседнику стало не по себе.
— А что? — вкрадчиво и отчего-то вполголоса спросил «дедушка».
Я решила подыграть и поманила его к себе пальцем, а когда старик подошел, наклонилась к поросшему седыми волосами уху:
— А мало ли что… — выдержала многозначительную паузу. — Пойдемте, на всякий случай посмотрим.
Обман был вполне безобиден и никому не наносил вреда: не собиралась я под его прикрытием ни красть сапог, ни уводить овец, но все равно, каждый раз при взгляде на старика, идущего рядом по дороге в направлении маревого поля, в душе просыпалось и неуклюже шевелилось чувство какой-то вины. Наверное, именно его знающие люди называют совестью и именно к нему я так привыкла взывать, отчитывая своих братьев. К счастью или к несчастью, людей, годящихся в заклинатели моей совести, поблизости не было, иначе я очень быстро раскаялась бы, и разведывательная операция оказалась бы под угрозой срыва. Шпион из меня никудышный.
Старичок же, видимо, в своей жизни частенько сталкивался с соглядатаями, потому не спускал с меня подозрительных глаз и все продолжал выспрашивать:
— А чего это у меня, детонька, суставы каждый раз к вечеру болят?
— Не знаю, дедушка, не знаю, — рассеянно отвечала я, потому что впереди уже показались лохматые сиреневые верхушки.
— А чего же ты тогда, такая молодая да незнающая, в сестры милосердия-то пошла, ась? Руки-то, вон, холеные какие, работы не знают. — Наметанный глаз катонца оценил мою наружность, наверное, еще за первые секунды встречи.
— А это я благотворительностью занимаюсь, социальную помощь оказываю.
— Ишь ты, сошиальную помощь… — недовольно пожевал губами старик. — Что мы, бедные, что ли?
— Так я не только вам, но и всем помогаю, вот доктору тоже.
Видимо, отговорка была хорошей, потому что некоторое время мой проводник молчал.
— Сошиальная помощь, ишь ты, лучше завтра приходи, картошку копать поможешь да варенье из яблок варить.
От печальной участи, сходной с участью Ефима, меня спасло только наше прибытие на маревое поле.
Я замерла в восхищении. Не было в этом поле ни капли сходства с фермерским: ровные стебли растений больше походили на стволики молодых деревьев, а пышные сиреневые метелки колосились где-то над моей головой. Все посадки шли ровными рядами, а не как попало, нижние листья оказались аккуратно обрезаны, наиболее высокие растения стянуты веревками в пучок — чтобы не падали. Везде чувствовалась строгая рука хозяина, вернее, хозяев.
— Это что, какой-то особый сорт? — спросила я, задрав голову, чтобы хотя бы примерно прикинуть высоту растений. Выходило около двух метров, тогда как у фермера хорошо если достигало полутора.
— Почему же? Самый обычный. — Дедок явно был горд.
Я подобрала юбки и села на корточки, чтобы лучше присмотреться к земле, даже между пальцами раздавила несколько комьев, хотя и ничего в этом не понимала. Земля как земля.
— Значит, используете какие-то удобрения?
— Да ничего не используем. Даже навоза с перегноем: попробуй на такой территории разбросай… — Катонец обвел рукой частокол из травяных стеблей.
— Ну, может, химическое что-то? — не сдавалась я, пытаясь найти секрет такой урожайности.
— Да нет, гадость все это, — с отвращением сказал мой сторож. — Все только своим трудом: там прорядишь, тут листья обрежешь, сорняки уберешь, ну или кротов распугаешь — глаз да глаз нужен за полем.
Вдалеке я заметила телегу: несколько катонцев большими тесаками рубили марь под корень, срезали метелки и аккуратными рядами складывали ровненькие стволики. Эх, нам бы таких работничков, а ведь не переманишь.
Итак, если это самый обычный сорт мари, специальных удобрений катонцы не используют, природные условия в точности такие же, как и на поле господина Стана, то, на мой взгляд, действительно остается всего один существенный фактор — человеческий. Именно благодаря усилиям, которые коллективное хозяйство приложило к посадке, прополке, обрезке и прочему уходу, эта трава превратилась в джунгли. И вот тут вставал вопрос: возможно ли в первый же год приучить наших батраков к такому труду?
Лицо мое помрачнело. Думаю, что даже удвоенная оплата не сможет переломить национального характера. Если я начну рассказывать деревенским мужикам, что марь надо не сеять, а сажать ровными рядками, надо мной сначала будут долго смеяться, а потом все равно сделают по-своему. В общем, в лесу толстых и сочных стеблей мари катонского поля мне виделся темный бесславный конец нашего имения.
Я даже немного вздрогнула, когда между ровными стволами действительно мелькнула черная тень.
— Вы говорите, кроты вас достают? — уточнила у старика.
— Достают, — горестно и одновременно подозрительно (и как только это у него выходило?) вздохнул тот. — А что?
— И крупные кроты?
Темная тень снова стремительно пронеслась в зелени, заставив сиреневые метелки заколыхаться пахучей волной.
— Так еще бы не крупные. Во-о-от такие. — Старик развел руки жестом бывалого рыбака. — Иные с собаку величиной попадаются.
Надеюсь, он шутит. Я на всякий случай сделала шаг назад от поля, потому что черная тень начала расти, явно направляясь в нашу сторону. Вслед за ней гнулись и тревожно шуршали метелки. Дедок наконец тоже заметил неладное и стал вглядываться в зелень:
— Нет, ну не до таких же размеров, — попытался отшутиться он, но голос неуверенно дрогнул.
Наши детские страхи развеял выпрыгнувший из зарослей черно-белый дог — собака разразилась громким недружелюбным лаем, но мы со стариком после первого испуга все же дружно выдохнули. Дог показался мне смутно знакомым, и когда следом за ним вышел хозяин, я поняла, откуда знала собаку.
— Зельда, сидеть! Тихо!
У меня появилось настоятельное желание спрятаться за спину старика, потому что к нам вышел господин Клаус собственной персоной. Едва услышав его команду, собака села и замолкла, но не сводила с нас своих умных глаз.
— Добрый день, — поздоровался фабрикант со стариком, а, увидев меня, да еще в фартуке сестры милосердия, не смог сдержать не совсем тактичного вопроса: — Вы-то что здесь забыли?
— Общественно полезная деятельность, — несколько неуверенно и даже с вопросительной интонацией ответила я, будто бы пытаясь найти подходящее объяснение для столь двусмысленной ситуации.
Темные брови господина Клауса слегка приподнялись, поставив под сомнение подлинность моей склонности к филантропии. Складывалось впечатление, что этот человек видит меня насквозь.
— И много полезного сделали? — спросил он, едва скрывая усмешку.
Да, понимаю, я не образец жертвенности и человеколюбия, но откуда ему-то об этом знать? Зачем недостойными сомнениями губить в зачатке все благородные порывы? Которых, впрочем, не было… Я смущенно кашлянула… Но, к счастью, раздавшийся в эту секунду пронзительный окрик помог мне избежать ответа.
— Николетта!!!
На дороге, огибавшей поле, показалась пестрая группа соседей, которую возглавляла моя подруга Алисия — вся в зеленых лентах и сливочных кружевах, с Ласом под руку. К слову, у брата был вид несчастной комнатной собачки, проводящей большую часть жизни на коленях у хозяйки. Девушка радостно махала мне рукой. За ними следовали предводитель общественного собрания — он же мэр — со своей старшей дочерью и отец Алисии, сэр Гвидон, который что-то оживленно втолковывал леди Раде.
В страшном сне не могло привидеться такой встречи. Лучше уж оправдываться перед фабрикантом, чем придумывать отговорки для всех этих людей. Господин Клаус с явным удовольствием следил за переменами в моем лице. И почему я не отдала доктору перед уходом этот треклятый фартук сестры милосердия?
Но, кажется, фартук мало кого волновал.
— Николетта, где ты была? У нас намечается экскурсия на фабрику господина Клауса, — жизнерадостно затараторила Алисия, едва оказавшись рядом. — Я решила заехать и за тобой, но тебя не было дома, и никто не знал, куда ты пошла. Я так расстроилась!
Остальные кивнули мне довольно сдержанно. Даже леди Рада отчего-то недовольно поджала губы. Алисия тем временем сняла свой захват с Ласа и, оттеснив меня от основной компании, шепотом приказала сквозь зубы:
— Сейчас же снимай этот фартук! Не знаю, чем ты занималась (расскажешь потом), но момент для маскарада крайне неудачный.
Я подчинилась, потому что и сама уже минут десять мечтала избавиться от неуместной вещи. При виде моего платья у подруги на лице отобразилась крайняя степень отчаяния, и она тут же потребовала вернуть фартук на место и не снимать его больше ни под каким предлогом. Ну да, я изначально вышла из дома в худшем, что нашлось в гардеробе, а потом дополнительного шарма наряду добавило тесное общение с козой и ламами. Так что это платье с богатым прошлым придавало бесспорной элегантности фартуку.
— Лучше ты мне скажи, что вы все здесь делаете? — Я позволила выплеснуться наружу панике. — Если бы у меня была хоть малейшая надежда на подобную «счастливую» встречу, я бы сегодня даже не вылезла из-под одеяла.
— Я тоже рада тебя видеть. — Алисия бросила взгляд на своих спутников, занятых разглядыванием посадок и беседой со стариком-катонцем. — Господин Клаус пытается уговорить отца выращивать марь (ты же знаешь, у нас есть пустые поля!), и для этого организовал что-то вроде экскурсии. Я думала, тебе тоже будет полезно послушать-посмотреть, но тебя дома не оказалось — поэтому пришлось прихватить Ласа. Кстати, твой брат абсолютно непробиваем! Смотрит на меня как на пустое место! У меня такое ощущение, что рядом с ним я начинаю седеть!
— Не у тебя одной, — успокоила я страдалицу. — А что здесь делают остальные?
— Я же и говорю: заехала к тебе домой, а на обратной дороге встретили мэра с дочкой и леди Раду. Они напросились с нами на экскурсию.
— Как так, просто взяли и напросились? Что ж им господин Клаус не отказал? Он не похож на человека, наслаждающегося подобной компанией. — Я бросила взгляд на фабриканта, который терпеливо растолковывал что-то леди Раде, хотя было видно, что терпения у него осталось не так уж много.
— Откажешь тут, если он арендует фабричную территорию у города, — естественно, без одобрения сэра Бэзила тут не обойтись. А у леди Рады, как и у нас, тоже есть свободные земли. Вот и крутится. Незавидная у этих дельцов доля.
— Еще вчера он не заслуживал сочувствия, и ты собиралась ему мстить, — не подумав, напомнила я, а когда до меня дошел смысл сказанного, было уже поздно: глаза Алисии сверкнули фанатичным огнем.
— Да, кстати, я сегодня улыбнулась Ласу минимум пятнадцать раз, два раза рассмеялась на его наискучнейшие замечания и уже полчаса гуляю с ним под руку — пора тебе начать отдавать долг. Если во время осмотра фабрики ты хоть на шаг отойдешь от господина Клауса, наша сделка отменяется!
О боги, верните меня в загончик к ламам!
Алисия развернулась к своим спутникам и нарочито громко воскликнула:
— Николетта, ты обязательно должна поехать с нами! Мы будем только рады такому прибавлению в нашем обществе! Не правда ли, господин Клаус?
Придумав какую-то полутеатральную сценку, моя подруга Алисия не гнушалась самым явным плутовством ради претворения своих замыслов в жизнь. Я уже и не припомню, сколько раз желала, чтобы природа одарила девушку менее богатым воображением и чуть более покладистым характером. Но природа ничего не хотела слышать.
Как оказалось, вся компания приехала на трех экипажах: один принадлежал мэру, второй отцу Алисии, а третий представлял собой открытую двухместную коляску, которой седоки обычно правят сами — из чего следовало, что это собственность фабриканта. Я, естественно, пошла вместе с Алисией, надеясь получить место в ее карете. Вот внутрь залез сэр Гвидон, затем Алисия, опираясь на руку Ласа. Надо отдать брату должное: он даже обернулся, чтобы подсадить и меня. Но подруга (если ее можно так назвать после дальнейших действий) широко расправила многочисленные юбки своего платья, а затем притворно ахнула:
— Ники, боюсь, что у нас тебе не найдется места. Лас еще поместится, но вдвоем с тобой нам никак не влезть. Ты уж прости. Но не беспокойся, я тебя пристрою, — с этими словами она высунула свою хорошенькую головку из кареты и звонко возвестила. — Господин Клаус, будьте так добры, подвезите мою подругу! Мы никак не помещаемся!
Фабрикант согласился без особого энтузиазма. Но, видимо, желание заключить сделку было так велико, что он стерпел бы, даже если бы в его коляске собралось ехать все семейство сэра Гвидона вместе с соседями и знакомыми.
У меня невольно вырвался вздох. Если выбирать между двумя экипажами, в одном из которых угнездилась леди Рада, а в другом господин Клаус, то лучше уж было идти пешком. Правда, тогда мне не грозило попасть на экскурсию.
Делать нечего: я обреченно полезла в коляску к фабриканту, считая, что выбрала меньшее из двух зол — то, которое, по крайней мере, охотно молчит.
Первое время так оно и было: господин Клаус правил, а я с самым что ни на есть светским выражением лица смотрела в другую сторону, якобы увлекшись пейзажем. Но потом правила хорошего тона одержали нелегкую победу над взаимной неприязнью, и мой спутник спросил:
— Неужели вы не могли найти более простого и честного способа получить интересующую вас информацию?
— Более честным («Но не более простым!» — добавила я про себя) способом мне удалось узнать только то, что у наших фермеров не растет такая марь, как у катонцев.
Если он собирается меня стыдить, то я не поддамся. У самого рыльце в пушку.
— И тогда вы устроили маскарад. — Господин Клаус немного свысока взглянул на меня, словно укорял школьницу.
— А что мне оставалось?
— Могли бы обратиться ко мне.
Он шутит?! Или издевается?
— Если вы не помните, то в прошлый раз мы не очень хорошо расстались…
— Но не настолько, чтобы это помешало деловому общению. Согласен, пить чай я бы к вам не пошел, но отказ от предоставления нужных сведений — это прямое нарушение контракта. Я несколько раз повторил леди Иветте, что ей не стоит рассчитывать на урожайность катонцев… Но ваша матушка стояла на своем — мне показалось, что ей просто нужны были деньги, и как можно скорее, — по какой-то неведомой причине господин Клаус пустился в пространные объяснения.
Очень складно — похоже, что не обманывает. Он же должен понимать, что я могу прямо сегодня написать матери. Но в любом случае это объяснение никоим образом не снимало с него подозрений в посягательстве на наши земли.
— Кстати, почему этим делом занимаетесь вы, а не кто-то из ваших братьев? — не унимался фабрикант.
Я вздохнула, сознательно затянув тяжелую паузу, чтобы он прочувствовал всю трагичность положения.
— Вы уже видели старшего из моих братьев. Познакомьтесь с остальными, и если найдете, что кто-то из них прямо сейчас способен взять в руки управление имением, — сообщите мне, я буду несказанно рада.
— Просто в голове не укладывается… — пробормотал господин Клаус. Да уж, пусть он далеко не самый приятный в мире человек, но бьюсь об заклад, что его сестрам не приходится решать проблем сложнее, чем выбор фасона шляпки или меню на следующий день.
— Приходите к нам на чай, — усмехнулась я.
— Чтобы познакомиться с вашими братьями?
— Нет, просто хотела проверить, действительно ли вы откажетесь от предложения, как обещали.
— А если соглашусь? — отчего-то решил поиграть со мной фабрикант.
Да, такого поворота событий я не ожидала. К счастью, умения жонглировать словами мне не занимать — спасибо дворцовой практике.
— Значит, вашему слову нельзя верить, — впервые с начала разговора улыбка у меня вышла ненатянутой.
На фабричном дворе оказалось еще оживленней, чем в прошлый раз. На тачках, носилках, в мешках и вагонетках, налево и направо, вдоль и поперек перемещалась марь — если бы это был сон, то я бы проснулась в полном убеждении, что видела кошмар.
— Если вы меня спросите, где я нахожусь, то отвечу, что в аду. — Леди Рада не только успела вылезти из кареты раньше своих спутников, но и незаметно подкралась ко мне. Всем бы такую прыткость в ее годы! — А вы, милочка, молодец, что занимаетесь благотворительностью.
Я даже слегка опешила от неожиданной похвалы. Может, у этой мари есть какие-то галлюциногенные свойства?
— Только надеюсь, вы не помогаете в лечении мужчин? — добавила она, уткнувшись длинным носом в надушенный платок, чтобы перебить запах мари.
Слава богам! Никаких галлюцинаций!
— То есть вы хотите сказать, что, если больной, даже умирающий мужчина будет просить о помощи, ему в этой помощи должно отказать? — Я почему-то испытала глубокую обиду за свой форменный фартук.
— О нет, что вы! Как вам такое могло прийти в голову? Отказать умирающему! Ведь всякий настоящий мужчина и джентльмен предпочтет скорее умереть, чем стеснить подобной просьбой благородную даму! Поэтому отказывать вам не придется.
Даже любовные романы прошлого столетия были менее наивны и безжалостны, чем высказывания этой дамы.
— Скорее уж наоборот, — покачала я головой.
Не знаю, до чего бы дошла наша беседа, если бы в этот момент рядом не оказалась Алисия. Она тут же вставила свою реплику, а всякая ее реплика с недавних пор имела свойство оттеснять меня в окрестности господина Клауса.
— Сабэль, до чего мы с тобой непростительно невнимательны! Леди Рада едва на ногах стоит от усталости! — обратилась она к дочке мэра. Та с энтузиазмом подхватила пожилую даму под руку, и, судя по всему, захват был настолько умелым, что последней не удалось вырваться. Алисия тем временем настойчиво толкала меня в сторону фабриканта и приговаривала:
— Улыбайся, улыбайся. Расспрашивай про марь. Прикоснись к нему случайно — мужчины это любят.
— Чтобы их за руки хватали? — недоверчиво спросила я.
— Зачем же хватать? Ненавязчиво смахни пылинку. — С этими словами Алисия наконец от меня отстала. Она подошла к Ласу и сделала вид, что стряхивает что-то невидимое с его плеча. Затем мимолетная улыбка, которая, похоже, тронула даже братца.
Не-э-эт… Она определенно держит мужчин за идиотов. Любая глупость, проделанная красавицей, вызывает какой-то трепет, но то же самое в исполнении обыкновенной девушки в лучшем случае будет встречено с недоумением. Чем обыкновенней девушка, тем больше окажется недоумение.
Конечно, в свое время я тоже пыталась строить глазки и перенимать женские уловки… Правда, было это, пожалуй, лет в тринадцать. В роли заезжего принца выступал приехавший на каникулы племянник соседки. На одном чаепитии я долго бросала на него томные взгляды, пока предмет воздыхания не подошел ко мне с ласковым и печальным видом. Его глаза горели такой участливостью, такой нежностью, что у любой глупышки дрогнуло бы сердце. Он опустился передо мной на одно колено, чтобы наши лица оказались на одном уровне, и с дрожью в голосе, выдававшей, как мне тогда показалось, крайнее волнение, спросил:
— Девочка, тебе плохо?
Заезжий принц учился на ветеринара (правда, не очень прилежно), и в моей пантомиме ему привиделись угрожающие признаки бешенства.
Эти слова стали самой действенной прививкой от использования глупых женских уловок и заставили меня в дальнейшем довольствоваться сравнительно небольшой долей кокетства. Поэтому чем меньше я донимала фабриканта, тем лучше. Я остановилась от него в нескольких шагах и, несмотря на все знаки Алисии, не желала двигаться.
Наконец господин Клаус, до этого обсуждавший какие-то детали с одним из рабочих, сам подал голос:
— Леди и джентльмены, во время осмотра, пожалуйста, не отходите от меня далеко — вы потеряетесь, а на фабрике может быть опасно, — чувствовалось, что подобные экскурсии ему водить не впервой.
Всегда найдется человек (в особо запущенных случаях даже группа людей), который потом будет утверждать: «Я всего лишь оглянулся на эту птицу (люстру, картину, старинную церковь), как все куда-то убежали. Признайтесь, вы нарочно бросили меня там одного». Конечно, нарочно! Все общество только для того и ехало осматривать древние развалины, чтобы потерять господина N в зарослях орешника, а госпожу А в подвалах винного погреба. Мы злые люди, которые обожают тратить свое время на поиск потерявшихся, но при этом тайно надеются, что те впоследствии добавят руинам романтики своей скелетной композицией.
Господин Клаус повел нас через двор, бесстрашно рассекая потоки мари, несущиеся со всех сторон.
— Клаус, скажите, откуда вам доставляют столько мари? — недоуменно спросил сэр Гвидон. И верно, по здравом размышлении наши фермеры столько поставить не могли.
— Из многих хозяйств в округе — главное, чтобы доставка не занимала более суток, иначе марь становится непригодной для обработки. Сейчас как раз пора сбора урожая — поэтому мы приостановили производство загустителей и кинули все силы на обработку. — Он вел нас к большому вытянутому зданию.
— Скажите, а вы правда производите косметику? — с любопытством спросила Алисия.
— Нет, различного вида маревые загустители — наш конечный продукт, а вот уже они используется в косметике, в кондитерском деле, для изготовления некоторых лекарств и всего прочего.
Мы вошли в здание, и горький запах стал еще резче. В воздухе витали стружка и тончайшая пыль. По стенам шли длинные желоба, спускавшиеся в один-единственный чан. Над ними стояли рабочие с острыми ножами, делали на стволиках мари разрезы и, убедившись, что на них выступает сок, отправляли взрезанные растения в чан.
— Растения в чане тщательно перемалываются, а затем получившаяся масса пропускается через фильтр — так добывается сок, но использовать его без дальнейшей очистки нельзя, — прокомментировал фабрикант, — на подобную работу ставятся только самые опытные люди. Несмотря на кажущуюся простоту, правильно сделать разрез не так уж легко.
Он поднял небольшой стволик и взял нож.
— Кто-нибудь хочет попробовать? — словно школьников, спросил нас господин Клаус.
Думаю, предложение главным образом адресовывалось сэру Гвидону и, может быть, Ласу. Но Алисия восприняла его совершенно по-своему: одно движение бедром, и я была вынуждена сделать шаг вперед. Может быть, при упоминании ее мне теперь использовать термин «лжеподруга»?
— Леди Николетта? — неприятно удивился фабрикант. — Вы уверены, что вам можно доверить нож?
— А вы думаете, я настолько опасна для общества? — в пику ему ответила я, после чего пришлось взяться за нож.
С разрезом я справилась легко, хотя было видно, что окружающие напряглись и приготовились бежать за бинтами и льдом, если мне вдруг вздумается оттяпать палец себе или кому-нибудь другому. Сок из растения потек, но слабо.
— На самом деле это делается немного под углом и в определенных местах. — Фабрикант отнял у меня нож и стебель. — Объясняю вам, потому что только так можно проверить, готово ли растение к уборке. Резать надо прямо вот по этим фиолетовым прожилкам под углом около тридцати градусов к стеблю. Если пойдет желтый густой сок с горьким запахом — то время пришло.
Господин Клаус воткнул нож в стебель, и оттуда действительно засочился именно такой сок.
— Как вы умело это сделали! — захлопала в ладоши Алисия, явно давая понять, что для меня сейчас жизненно важно присоединиться к ее аплодисментам.
— Да-да-да, очень ловко, — промямлила я, с силой похлопала фабриканта по плечу и тут же улыбнулась во все тридцать два зуба. — На вас тут какая-то гадость налипла.
Фабрикант вздрогнул и едва не воткнул нож себе в ладонь. Алисия прикрыла ладонью глаза. То-то же! Пусть видит, к чему приводят методы обольщения в неумелых руках.
Когда вся компания перешла в следующее помещение, где стояли огромные чаны для отстаивания и очищения маревого сока, я улучила момент и втихаря вышла во двор. Сделать это оказалось несложно: чаны были большие и круглые, а фабрикант с недавних пор старался держаться от меня подальше.
Во двор как раз подвезли новую партию мари. Дородный мужик с полуседой бородой при помощи рабочих сгружал вязанки с трех телег. Каждая вязанка тут же взвешивалась въедливого вида служащим фабрики и записывалась в пухлую тетрадь. Привезший марь бородач был явно неместным и поэтому, когда он на секунду показался мне незанятым, я отважилась подойти:
— Добрый день! Извините, если помешала. Но скажите, пожалуйста, вы давно выращиваете марь для господина Клауса? — вид мой сделался очень кротким и милым, я старалась, чтобы у собеседника не возникло желания послать меня пешком до Сабакской пустыни.
— Да уже почти четыре года, еще с того момента как фабрика в Земске стояла, — благодушно начал объяснять мужик, но потом вдруг насторожился. — А ты, сестричка, почему интересуешься?
Сестричка так сестричка. Все время забываю про фартук.
— Мои родители тоже хотят выращивать марь. Только вот не знаю, можно ли доверять господину Клаусу — он здесь не так давно.
— Ну меня, по крайней мере, он ни в чем не обманывал. Все честно, но строго. Правда, если встанешь у него на пути — переедет, даже не оглянется. Железной хватки человек.
— Спасибо.
Судя по характеристике, этот «железной хватки человек» уже должен был положить меня на одну ладонь, а другой прихлопнуть — так я его достала. И прихлопнет ведь, если не поспешу вернуться к нашему маленькому обществу. Я уже собралась припустить через двор обратно, но остановилась, не в силах пройти мимо одной сцены. Двое рабочих убирали открытую часть склада: один стоял на втором уровне здания, широкой лопатой спихивая вниз по железному желобу, предназначенному для спуска материалов, накопившиеся труху и грязь, второй на земле с помощью совка собирал этот мусор в мешок. О целесообразности такой системы уборки можно было поспорить, но не в этом суть. Главное состояло в том, что уборку свою они закончили.
— Савва, отойди! Я сейчас лопату в желоб сброшу, а потом сам спущусь! — крикнул тот, который был наверху.
— Может, не надо? — ответил благоразумный Савва.
— Да что ей станет-то, она ж железная?
Лопата и впрямь была из тонкого гнущегося листового железа.
— Не надо бросать лопату! — не могла не вмешаться я.
— Не надо командовать моими людьми, — раздался вкрадчивый голос над ухом. Мурашки пошли по всему телу.
Я обернулась и наткнулась на непроницаемое лицо господина Клауса. От этой непроницаемости стало не по себе.
— Но…
— Убедились, что я не шарлатан? Или, может быть, вы решили еще и рабочим устроить допрос на предмет доверия ко мне? — Фабрикант цедил слова сквозь зубы.
— Но…
— Первый пошел! — В этот самый момент рабочий все же решил запустить лопату в свободный полет. Как я и предполагала, инструмент оказался превосходным снарядом: прогрохотав по желобу, он с завидным ускорением выскочил на каменную кладку двора и, не встретив препятствий, полетел дальше — прямо под копыта лошади, запряженной в коляску господина Клауса. Животное было явно испугано и возмущено таким неуважением к своей персоне. Сначала двор огласился ржанием, затем по лопате с силой прошлись подкованные копыта. К счастью, лошадь не пострадала, чего не скажешь об инструменте.
Фабрикант тут же кинулся к месту трагедии и, поймав скакуна под уздцы, попытался его успокоить.
— Вашим людям просто необходимо, чтобы ими кто-то командовал. — Мне наконец удалось вставить слово.
Не знаю, чем больше был раздосадован господин Клаус — порчей имущества, самим происшествием или тем, что я оказалась права, — но он ясно и аргументированно, не использовав при этом ни одного непечатного слова, изложил мужикам, откуда у них растут руки и чем набита голова, которая этими руками управляет. Не знаю, сыграло ли в сей виртуозности свою роль мое присутствие как дамы, или просто фабрикант был хорошо воспитан, но рабочие все равно прониклись речью. Тот, который стоял внизу, от переизбытка впечатлений бросился подбирать и выправлять погнутую лопату и тут же порезался об ее зазубрившийся край. Мужик взвыл и беспомощно посмотрел на нас, держа окровавленную ладонь на расстоянии от себя.
— Савва, ты живой? — спросил невпопад виновник трагедии, не спешивший спускаться на землю к жаждущему расправы хозяину.
Савва промычал в ответ нечто мучительное.
Через минуту кто-то принес медицинский ящичек для оказания первой помощи и стал доставать бинты. Но фабрикант властно остановил процесс:
— К счастью, среди нас есть сестра милосердия, — сказал он с явным удовлетворением в голосе. — Доверим дело профессионалу.
Наверное, он надеялся, что у меня закружится голова или как минимум будут трястись руки и я запятнаю честь незаслуженно надетого фартука. Но не тут-то было. Как я уже говорила, долгое пребывание в моем семействе закаляло волю и заставляло приобретать самые неожиданные навыки. В общем, ладонь я перебинтовала, но вот на просьбу «Сестричка, поцелуй, чтобы не болело!» — высказанную из дальних рядов собравшихся зрителей, пришлось ответить отказом. Если бы мой поцелуй обладал хоть каким-нибудь мало-мальски целебным действием, сейчас бы к нашему дому аж до самого Катона строились очереди страждущих.
К основной компании мы возвращались через жаркое помещение, наполненное мерным гулом механизмов. Воздух был тяжелым, глаза будто застилала какая-то дымка. Несколько женщин в передниках колдовали над железными резервуарами: их согнутые фигуры казались неповоротливыми и усталыми. Они что-то помешивали, добавляли, удаляли мусор, поминутно утирали пот, крупными каплями собиравшийся на лбу. Господин Клаус черной прямой фигурой прорезал это затуманенное пространство, уверенно огибал машины, перебрасывался ничего не значащими фразами с работницами и отдавал распоряжения служащим. Наконец мы вышли в следующее помещение, где было не так влажно, но зато повсюду витали маревые волокна.
— Это правда, что вы некоторое время были управляющей во дворце? — неожиданно спросил фабрикант, будто до сегодняшнего дня воспринимал эту информацию как неудачный местный анекдот.
Я пожала плечами. Пусть понимает, как хочет.
— Может, тогда выскажете пару наблюдений о моей фабрике? — неожиданно предложил он.
Опять какой-то подвох? Я с подозрением посмотрела на господина Клауса, но тот снова нацепил на лицо непроницаемую маску.
— Я же ничего так и не видела. — В этот момент какая-то травинка залетела мне в нос, так что пришлось прервать свою речь громким чихом. — Ужас какой-то! Если ваши работники постоянно находятся в таких нечеловеческих условиях, то мусор, который летает в воздухе, скоро забьет им легкие и начнутся хронические болезни. Откуда вообще все эти пыль и волокна?
— Мы используем отходы для производства шпагата и мешковины, — мрачно ответил фабрикант.
— Так вот, если начнутся болезни, — я продолжила свою мысль, — вы потеряете рабочую силу. У нас местность не бедная, заработать на жизнь можно, и не подвергая ее опасности.
— И что же вы предлагаете? — В голосе собеседника мне почудилась насмешка, но я не остановилась.
— Можно, наверное, придумать какое-то техническое решение. Соорудить систему вентиляции. Ну или самое простое: почаще проводить уборку и проконсультироваться с врачом — может, работникам стоит носить повязки для защиты дыхательных путей.
На этот раз выражения лица фабриканта я не поняла.
— А как же затраты?
— Вы подозреваете, что за краткое время отсутствия я успела заглянуть в ваши бухгалтерские книги? — Брови приподнялись сами собой. — Ну же!
— Что?
— Сейчас вы должны сказать, что все это наивный бред.
— Отчего же. На днях я как раз собираюсь на ярмарку достижений промышленности и сельского хозяйства в Земск, чтобы найти решение для системы принудительной вентиляции фабрики. — Он посмотрел на мое удивленное лицо и пояснил: — Да-да, светлые идеи приходят мне в голову так же часто, как и в вашу.
— Я все слышала! — тут же долетел откуда-то голос Алисии. — Вы говорили про какую-то ярмарку! Как вам не стыдно, господин Клаус, скрывать от нас такое событие!
— Как все-таки хорошо, что ты едешь с нами! — Подруга в лучшем своем дорожном костюмчике встречала меня у кареты.
— Не обольщайся по поводу моих мотивов, — прояснить ситуацию не помешает. — Я еду по делу (Лас, кстати, тоже!) и не собираюсь ни развлекаться сама, ни тем более развлекать тебя, улыбаясь, как клоунесса, этому фабриканту.
— А мне показалось, что вы в прошлый раз поладили: так долго разговаривали вдвоем.
— Да, он весь разговор осыпал меня комплиментами.
— Не может быть!!!
— Вот и я говорю, что не может… Лас, где ты там?! Не заставляй всех ждать!
В дверях дома наконец показался взъерошенный брат: он спал на ходу, и, судя по всему, собирался продолжать делать то же самое в карете.
Идея поехать в Земск на ярмарку достижений промышленности и сельского хозяйства первой пришла в голову Алисии. Не то чтобы она очень интересовалась промышленностью или чахла от любви к сельскому хозяйству, но возможность не выпускать из рук долготерпеливого господина Клауса манила ее, как манят мальчишек поспевшие в соседском огороде арбузы. По разработанному подругой плану Лас должен был ехать в карете вместе с ней и ее отцом, а меня интриганка хотела поместить к фабриканту.
Но я настояла на том, что мы поедем в своем экипаже, да и господин Клаус, как оказалось, отправлялся в компании двух своих сестер. Поэтому Алисии ничего не оставалось, как полдня причитать: «Почему, как только мои планы касаются тебя, все идет вверх ногами!» — на том она успокоилась.
До Земска, второго по величине города страны, от нас было всего несколько часов езды, поэтому, выехав рано утром, мы надеялись вернуться к вечеру и уснуть в собственных постелях. Нет ничего хуже, чем ночевать в гостиницах: понимание того, что до тебя в этой кровати лежала уйма постороннего народа, заставляет испытывать как никогда теплые чувства к дому, а храп и голоса других постояльцев, доносящиеся сквозь тонкие стены, способствуют тому, чтобы возненавидеть весь остальной мир.
Не знаю, что там представляла себе Алисия, но я направлялась на ярмарку исключительно ради дела. Возможно, удастся прикупить каких-нибудь книг о мари или заказать удобрений на следующий год — в общем, мне не терпелось продолжить свое просвещение в области сельского хозяйства. Поэтому, как только мы прибыли на поле перед главными воротами в город, где уже были расставлены шатры и бурлила праздная и не очень праздная толпа, я приготовилась, желая поймать первый же подходящий момент и покинуть нашу честную компанию. Невозможно интересоваться серьезными вещами, когда у одного уха трещит Алисия, у другого философствует сэр Гвидон, и при этом еще нужно постоянно держать Ласа в поле зрения, чтобы его не затоптали какие-нибудь торговцы пирожками.
Первое время улизнуть никак не удавалось: подруга, словно подозревая скрытое коварство, все время держала меня за рукав, что не мешало ей восторгаться «чудненькими» деревьями в кадках, на которых росли «прелестненькие» цветы. Не отпустила она меня и тогда, когда я заинтересованно спросила у продавца растений, вырастают «прелестненькие» цветы прямо так, с проволокой, воткнутой в соцветие, или это сельскохозяйственное нововведение. Торговец флорой тут же поспешил отойти на другой конец прилавка и там отчего-то стал так занят, что не бросал даже взгляда в нашу сторону.
— Вот вечно ты все удовольствие испортишь, — укорила меня Алисия.
— То есть ты бы предпочла, чтобы я позволила тебе купить эти сомнительные деревья?
— Да не купила бы я их. На что они мне? Зато теперь за каждым чудом буду подозревать обман и надувательство. Что за удовольствие от ярмарки?
— К чудесам надо относиться с осторожностью, — заметила я и, подумав, добавила: — Особенно к тем, на которых есть ценник.
— Не хотела бы видеть мир твоими глазами. — Подруга внезапно запнулась. — Это же господин Клаус… Господин Клаус!!!
Я тоже заметила прямую высокую фигуру в темном сюртуке. Фабрикант слегка вздрогнул, услышав свое имя, но потом наверняка решил притвориться глухим и, не оборачиваясь, как ни в чем не бывало зашагал совершенно в другом направлении. Грех было не воспользоваться такой ситуацией.
— Он, скорее всего, не услышал тебя в этом гомоне, — сочувственно сказала я. — Подожди, сейчас догоню.
Удивленная подруга только открыла рот, а я уже ввинтилась в толпу, следуя за фабрикантом. Мне удалось заметить, как господин Клаус завернул налево в какой-то шатер, и поэтому я с чистой совестью свернула направо, окончательно скрывшись от глаз Алисии. План бегства был блестяще приведен в исполнение. Пусть теперь думает, что я догнала фабриканта и мы мило где-то гуляем вдвоем, это даст мне достаточно времени для того, чтобы оглядеться. А сбежавший потом только спасибо скажет.
Я приободрилась, купила себе кулек жареных орешков с солью и пошла вдоль палаток, ларьков и стендов, стараясь обходить стороной те места, где особенно оживленно бурлила публика. Почему? Ну скажите на милость, будет ли кто-то в здравом уме оживленно бурлить над новым видом удобрений или научным трудом по оптимизации процессов производства? Вы можете себе представить утонченную даму и двух ее сорванцов, с одинаковым интересом разглядывающих усовершенствованную модель плуга или приникших к аппарату для переработки навоза? Нет, подходить стоило туда, где в скучных темных камзолах расхаживали серьезные мужчины, вслушиваться в их напряженные разговоры, следить за пожатиями рук и обменом деловыми контактами — уж эти-то не оплошают, всегда выведут к месторождениям прогресса.
Но пока темных камзолов встречалось маловато. А вот книжный лоток оказалось найти не так сложно: людская волна огибала его, словно невесть откуда взявшийся валун на пути течения. Разве что изредка к хозяину подходили грустные потертые личности и с какой-то обреченностью в голосе спрашивали:
— Ну как?
Хозяин мотал головой и разводил руками.
Несмотря на все эти явно предостерегающие сигналы, у меня хватило безрассудства приблизиться к прилавку.
— Доброе утро, светлейшая госпожа! — Голос продавца взлетел до небесных высот. — Что я могу вам предложить? Вот великолепные книги по садовым цветам, посмотрите, пожалуйста, на иллюстрации: просто диво! Говорят, художник расписывал главный греладский собор, пока его не сманило издательство. А тут у нас домашние растения: превратите свой дом зимой в цветущий сад!
Как назло, книга в руках продавца раскрылась на разделе про кактусы, и бедняга не сразу понял причину столь скептического выражения моего лица.
— Скажите лучше, есть ли у вас что-нибудь про марь? — Я решила сразу перейти к делу, не выслушивая все его рекламные отступления.
— Про марь? — Продавец почесал затылок, взлохматил седые волосы, потом вдруг просветлел и поднял указательный палец: — Один момент!
Пока тянулся этот момент, к прилавку снова подошла потертая личность и с надеждой в голосе спросила уже на этот раз меня:
— Покупаете?
— Присматриваюсь, — осторожно ответила я.
Странная личность просветлела, потерла небритую щеку испачканными в чернилах руками и предложила:
— Хотите мой автограф?
К счастью, в этот момент вернулся торговец, вручил мне увесистый том и энергично замахал руками на личность, недвусмысленно дав понять, чтобы потертый скрылся из виду и не пугал публику.
Я деликатно не стала спрашивать, кто это был, потому как видела, что у человека трагедия. Возможно, трагедия всей жизни.
Врученный мне том радовал своим объемом ровно до того момента, когда я его открыла и увидела на титульном листе надпись: «Ботаническая энциклопедия».
— Вы не поняли, — вежливо уточнила я. — Мне нужна книга про выращивание мари, а не ее определение.
На этот раз продавец чесал затылок на минуту дольше, но затем снова просветлел.
— Один момент!
Из-под прилавка, как котенка за шкирку, он извлек заспанного чумазого мальчишку, что-то шепнул ему на ухо, дал подзатыльник в качестве благословения и послал в голубую даль, где уже вовсю разносились музыка и запах кислой медовухи.
— Сейчас доставит. А вы тут походите пока, осмотритесь.
Я прошлась. Два раза прочла названия всех книг на прилавке, за прилавком и даже над ним: причем один раз читала сама (про себя), а второй, словно эхо, вторящее моим мыслям, вслух читал услужливый продавец:
— «Радость окучивания», «Общество защиты ежей», «Все, что вы хотели знать о репе», «Все, что вы не хотели знать о репе, но мы вам расскажем», «Поклонникам батата», «Неожиданности пчеловодства», «Рай в капустных грядках»…
И так далее…
Я даже грешным делом подумала, что забрела в лавку сектантской литературы.
Наконец вернулся мальчишка и притащил потрепанную книженцию с полустертой обложкой. Продавец выхватил томик прямо перед моим носом:
— Вам в какую бумагу завернуть? Может быть, хотите еще чего-нибудь?
— Позвольте, я сначала посмотрю, нужна ли мне эта книга, — запротестовала я.
— Да что ты, мне, старику, не веришь, дорогая? — перешел на фамильярный тон торговец.
Раз он фамильярничает, то и мне нечего скромничать. Я быстро перегнулась через прилавок и выхватила книгу у него из рук.
— «О питательности одуванчиков». Что это такое?!
— Хорошая книга. Старая, — нахваливал торговец. — Питательная, в конце концов!
— Ай-ай-ай, как нехорошо, в ваши-то годы, — усовестила его я.
— А что я? Это все мальчик. Грамоте не обучен, не на что учиться, один я у него из родственников остался, — завел дед жалобную песенку. — С хлеба на воду перебиваемся. Ошибся ребенок, пусть еще раз сбегает и принесет. А вы тут еще книжки посмотрите.
Что мне оставалось после такой тирады? Только сочувственно покачать головой.
— Так давайте я с ним схожу, дедушка. Мне несложно.
— Да что ты, что ты! — замахал он на меня руками.
— А я все же схожу: мальчик-то неграмотный, а ну еще раз ошибется.
В глазах продавца мелькнула хитринка:
— Зачем же госпоже утруждаться? — Дед подобострастно улыбался.
— А я все же схожу, — тоже улыбалась я, всем видом показывая, что собираюсь стоять на своем.
Наконец торговец не выдержал, плюнул в сердцах:
— Баба упрямая!
Мальчишка шмыгнул обратно под прилавок и достал из кармана липкого петушка на палочке. Как оказалось, сирота перебивался с хлеба на леденцы…
— Уважаемая публика, только у нас вы можете увидеть чудеса магии! Всего один лад — и купленное вами семечко за десять минут превратится во взрослое растение! Подходите, не стесняйтесь! Только здесь и только сегодня лучший выпускник Академии магических искусств Шанхры продемонстрирует вам свое мастерство! — Молодой задорный голос звонко катился над толпой, обещая неслыханное зрелище.
Я поддалась соблазну всего на секунду — и вот уже оказалась в потоке, спешащем поглазеть на оратора. На импровизированном помосте стояли два юноши возраста Ласа. Один молчал, поминутно вытирая потные ладони о холщовые штаны, второй, напяливши шутовской колпак, созывал толпу, корчил рожи и иногда даже ходил колесом перед удивленными зрителями.
— Ну кто первый?!! Подходи, не скупись! Потратишь лад — получишь спелый виноград!
Цена была запредельной для пустякового развлечения, поэтому никто не торопился расстаться с денежками. Все ждали, пока в толпе найдется какой-нибудь праздный толстосум.
Парень в шутовском колпаке скоро смекнул, что так дело может затянуться надолго, и зрители начнут расходиться.
— Только для столь уважаемой публики: первое растение всего за пол-лада! Ну кто смелый? Получи арбуз зрелый!
Наконец в толпе нашелся усатый дядька, которому не жаль было серебряной монеты. «Конферансье» принял у него деньги и пару семян из приобретенного на ярмарке пакета. Усач хотел что-то сказать, но парень предупредил его резким движением:
— Не надо, не говорите нам, что это. Сейчас мы все увидим. Маэстро! — с этими словами он передал семена своему испуганному другу, а деньги незаметно сунул в карман. — А теперь внимание: подарок!
Из-под помоста была извлечена небольшая кадка, наполненная землей. «Маэстро» дрожащими руками сунул семена в «подарок». Носитель шутовского колпака достал откуда-то изящную леечку, коими состоятельные старушки любят поливать цветы на подоконнике, и щедро оросил водой землю. Надеюсь, эти двое из-за пресловутой леечки никакую старушку не сделали чуть менее состоятельной.
— Только не просите нас теперь подождать полгода! — раздался из толпы находчивый голос.
«Маэстро» вспыхнул. Шутовской колпак тут же повернулся к публике:
— Дамы и господа, давайте соблюдать тишину, пока специалист будет работать! — Он прижал палец к губам и хитрыми глазами обвел притихшую аудиторию. — Настоящую магию можно увидеть лишь в полной тишине.
«Хорош парнишка, — подумала я. — Такому бы на сцене выступать». Жаль только, что вся их затея может плохо кончиться. Ну не любят у нас магов! А эти двое еще имели глупость устроить свое представление рядом с лавкой с медовухой. Вон, у первого заказчика красные пятна на щеках выступили — точно уже успел с утра пропустить кружечку-другую.
Но ни магу, ни его расторопному помощнику не было дела до моих мыслей. «Маэстро» сел на помосте, скрестил ноги и выставил раскрытые ладони над кадкой с землей. Толпа благоговейно молчала. Через минуту послышались приглушенные ахи и охи — это самые зоркие заметили, как над поверхностью кадки поднимает голову маленький зеленый росточек.
А паренек-то и вправду маг! Скептически настроенная половина зрителей удивленно и разочарованно переглядывалась. Мы-то думали, что сейчас увидим очередной акт какого-нибудь великолепного мошенничества. Мы жаждали удовольствия от разоблачения обманщиков, готовились кричать «ату!» им вслед. А тут, поди ж ты, настоящий волшебник! Может быть, конечно, не выпускник академии, как было заявлено, но тем не менее растение исправно росло и поднималось, распуская резные листья.
— Это помидоры! — восторженно закричала какая-то женщина.
Толпа зашумела и пришла в экстаз, когда растение сначала выбросило бледные соцветия, а затем на их месте появились плотные зеленые плоды. Через пять минут помидоры стали наливаться густым розовым цветом — маг немного вспотел, но, странное дело, руки у него трястись перестали.
Усатый дядька — заказчик представления — соблазнившись аппетитным видом овощей, сорвал один помидор, не дожидаясь, пока маг доведет свое дело до конца, и вгрызся в розовую мякоть с такой жадностью, словно не ел со вчерашнего утра. Народ слегка опешил, но затем с интересом стал ждать результата. Лицо усатого, все еще наполовину погруженное в овощ, сначала выразило некоторое недоумение, потом скривилось и обиженно вытянулось.
— Они кислые! — обвиняюще прокричал дядька. — Кислые! Я вам зачем деньги платил?! Чтобы они были кислыми?!!
Сеанс выращивания мгновенно забуксовал, оба юноши, предчувствуя недоброе, отступили от кадки на несколько шагов.
Тут подскочил какой-то рьяный зритель, тоже сорвал и откусил помидор:
— Кислятина! Обманывают народ! За такую магию, да по шее!
Заказчик представления размахнулся и бросил помидором в «конферансье», тот умудрился увернуться, но тяжелый звук, с которым овощ плюхнулся на мостовую, вывел двух приятелей из оцепенения — оба бросились наутек от разъяренных зрителей, которые спешили пустить в ход и остальной только что народившийся урожай. Да, таким снарядом попадет — мало не покажется. Это вам не легкие водянистые помидорки, лопающиеся уже оттого, что кто-то берет их в руки.
Говорила же, что не любят у нас магов. Думаете, никому в голову не пришло, что тому усачу всего-навсего продали дрянной сорт помидоров? А мальчишкам — отдувайся.
Из-за погони за магами пространство вокруг меня на некоторое время опустело, что дало возможность наконец-то обнаружить плотную группу темных сюртуков. Группа была настолько плотной, что я обошла ее два раза по довольно протяженному периметру, прежде чем мне удалось хоть одним глазом взглянуть, что происходит внутри. Как оказалось, ничего интересного: трубы, вентили, какой-то поршень и сгорбленный человек, исполненный энтузиазма.
— Господа, в этом году все сработает! Мы модернизировали конструкцию. Сейчас начнем демонстрацию.
Господа, судя по всему, действительно собирались здесь не первый год и были готовы к любому повороту событий: как по команде, все достали зонтики и раскрыли их над головами. И без того плотная толпа превратилась в практически непроницаемую броневую единицу. Почему бы нашей армии не взять на вооружение этот тип построения?
Я оказалась единственной помехой во всей конструкции. Желание остаться в таком состоянии испарилось окончательно после слов:
— Итак, перед вами поливальная машина «Сюрприз» четвертой модификации.
Я начала активно протискиваться назад — подальше от места демонстрации.
— Нами был разработан принципиально новый тип разбрызгивателя…
Скорость протискивания увеличилась до невероятных показателей: в ход пошли локти и чувство самосохранения.
— А сейчас я начну работать помпой…
Позади раздались ругательства и шум воды, забарабанившей по поверхности зонтов.
Уф! Успела!
Шум воды прекратился. Какой-то до безобразия спокойный голос в толпе, все еще щерившейся темными куполами зонтов, спросил, будет ли в следующем году демонстрация пятой модификации устройства, и от имени всех собравшихся выразил надежду, что уж следующая-то модель станет работать исправно и поливать землю, а не присутствующих.
Я одернула платье. Нет, все же некоторых вещей не понять никогда… К примеру, почему мне в будущем году тоже захотелось приехать сюда с зонтиком.
На соседней выставочной площадке зрители оказались куда более яркими и разнообразными, к тому же не имели при себе ничего наподобие зонтов, поэтому я сочла, что тут моей безопасности ничего не угрожает, и приблизилась. Человек на помосте стоял рядом со странной конструкцией из двух колес и придерживал ее, чтобы механизм не свалился на землю.
— Это изобретение сможет заменить вам лошадь: его не надо кормить, поить, делать запасы на зиму. Оно простое в уходе и легкое в обращении. С ним справится любой человек — и даже женщина. Скажите «нет» пешим прогулкам!
— Что это? — поинтересовалась я у дамы с таким обилием фазаньих перьев на шляпке, что поневоле представлялось семейство абсолютно голых несчастных фазанов.
— Кажется, он назвал это ве-ли-си-пе-том, — с трудом выговорила сложное слово дама. — Ни один человек в здравом рассудке не сядет на эту конструкцию. Вы только взгляните: ему приходится держать ее двумя руками, чтобы она не упала! Что мы, акробаты, что ли?
— Да-да-да, — закивала я, — жулики на каждом шагу.
— Я докажу вам, что с велосипедом может справиться любой! — не унимался дядька на помосте. — Есть ли среди вас желающие опробовать его?
Все стали оглядывать толпу, ища желающих: каждому интересно было распознать подсадную утку среди честных богобоязненных граждан. Я тоже пробежалась глазами по зрителям и… наткнулась на суровый осуждающий взгляд Алисии. Подруга стояла как раз напротив, подцепив рукой Ласа, словно крупногабаритную, не очень модную, но почему-то нужную сумочку.
Интересно, сэр Мэверин лечит от патологического невезения? Наверное, если и лечит, то слишком дорого за это берет.
Я попыталась развернуться и выскользнуть из плотной толпы, но сзади у кого-то были совершенно иные намерения. Крепко сбитая девица с криками: «Дайте мне попробовать!» — прорывалась к месту демонстрации, и мое существование волновало ее так мало, что в результате столкновения я каким-то чудесным образом оказалась на демонстрационной площадке под придирчивыми взглядами толпы.
Вот и доказывай теперь, что призывный крик испытателя велосипедов исходил вовсе не из твоего горла.
— Поаплодируем смелой барышне! — как родной, обрадовался мне продавец. — Подходите, девушка, не стесняйтесь!
В толпе Алисия покрутила пальцем у виска и сложила руки на груди, дескать, катайся теперь, а я потом с тобой разберусь, если останешься жива. Лас радостно аплодировал вместе со всеми. Девица, так рвавшаяся к велосипеду, кусала губы в первом ряду, но скандал устраивать не собиралась.
— Ну что же вы, садитесь, не бойтесь, я вас подстрахую на всякий случай, — продавец подкатил ко мне свою чудо-машину, не дождавшись, пока я подойду сама. — Поверьте, езда на лошади представляет куда большую опасность.
Не знаю почему, но я его послушалась — наверное, просто не хотелось сразу сдаваться Алисии.
— Так, перекиньте ножку через раму… возьмите в руки руль… садитесь… одну туфельку на педаль, второй будьте готовы отталкиваться… Видите, юбки нисколько не мешают! Я вас держу… И-и-и-и… поехали! Крутите, крутите педали! Отлично! Держим равновесие! Равновесие, я сказал, а не меня за рукав! Еще разок! И крутим-крутим-крутим! Отлично! Молодец! Так держать!.. Стоп! Куда!!? Тормози!!!
Вот вроде бы уже не молодой человек и должен знать, что команда «тормози!» действует только в том случае, если вам не забыли показать, где тормоз. А я всего-то подпрыгнула на некстати попавшемся под колеса камушке. Он же сказал, что меня держит. Никому нельзя верить.
К счастью, толпа зрителей оказалась намного сметливей и проворней продавца и расступилась передо мной на зависть всем проповедникам, словно морские воды. Оставалось только надеяться, что я тоже соображу, как остановиться, прежде чем на моем пути окажется кто-то менее прыткий. Я попыталась крутить педали медленней, чтобы сбавить скорость (совсем уж на лету соскакивать было боязно!). Попытка удалась!
— Остановитесь! Остановитесь! Мой велосипед! — раздавалось сзади. Кажется, безопасность испытателя продавца вовсе не волновала.
Я уже почти остановилась и готова была достать туфелькой до земли, когда из одного из шатров на дорогу вышел темный сюртук. Увидев меня, он заметался — но не тут-то было! Крутанув руль влево, чтобы объехать неожиданную помеху, я тем самым доблестно не дала ему уйти. Таким образом, состоялся первый в Земске, а, может быть, и во всей Греладе наезд велосипедиста на человека. Демоническая машина полетела влево, я и моя жертва — вправо.
Оставалось только молиться, чтобы человек не сильно покалечился. Я первая приподнялась на локте, готовясь останавливать хлещущую из ран жертвы кровь. Но взгляд у пострадавшего был вовсе не жертвенный… стоп! Стойте, где-то это уже было!
— К вашему сведению, в Греладе правостороннее движение, — сухо, едва сдерживая раздражение, сказал господин Клаус.
Я смотрела на него круглыми глазами, не зная, что такого сказать, чтобы после этого остаться в живых.
— Пока вы думаете, извиниться или съязвить, могу я попросить вас слезть с меня — мне сложно дышать.
Обнаружив, что не только сбила фабриканта с ног, но еще и изрядно втоптала его в землю, я не могла не смутиться. Похоже, придется извиняться — роль язвительного персонажа была уже занята. Я вскочила на ноги как ошпаренная и протянула ему руку:
— Простите меня, пожалуйста.
Фабрикант скептически посмотрел на протянутую руку и встал сам:
— Как вы, однако, умудряетесь и извиняться, и оскорблять одновременно. Любой уважающий себя мужчина должен подняться из грязи без помощи женщины, — ворчал он, отряхиваясь.
— Даже если женщина его в эту грязь уронила? — не удержалась я.
— Особенно если его в эту грязь уронила женщина, — подчеркнул господин Клаус. — И, леди Николетта, убедительно вас прошу, держитесь от меня подальше. Когда вы рядом, это вредно для моего здоровья.
— Простите, — еще раз пристыженно повторила я.
Он определенно должен был меня ненавидеть, и только хорошее воспитание помешало ему сейчас на меня наорать. К несчастью, таких непреодолимых препятствий не оказалось у продавца велосипедов. Он подскочил сначала к своему железному детищу, а потом, даже не поинтересовавшись, не пострадала ли я и не проводить ли меня к доктору, принялся орать во всю силу голосовых связок. Из общего потока ругани чаще всего повторялись магические слова «ущерб» и «компенсация», которые, в отличие от всего остального, произносились почти любовно.
Господин Клаус, уже собравшийся идти по своим делам, внезапно остановился, взял продавца за локоть и отвел в сторону. Они проговорили не больше двух минут, в первую из которых торговец заткнулся, а во вторую подошел ко мне и предложил купить велосипед со скидкой в знак своих глубочайших извинений.
Я удивленно посмотрела на фабриканта. Тот слегка поклонился, даже, кажется, улыбнулся моему ошеломленному виду и на прощание сказал:
— Если вы ищете стенды с марью, то вам в дальний конец ярмарки.
Я шла между рядов и не могла отделаться от странных мыслей.
Может, он сильно ударился? Или я ему переехала что-нибудь не то? Откуда столько благожелательности?
Скажете, я слишком подозрительна? Чересчур много о себе воображаю? Ну сами посудите: когда последний раз кто-то решал за меня мои проблемы, да еще так галантно? Не могу даже вспомнить. А если просто перебрать в памяти все мои выходки и не очень вежливые разговоры, то такого обращения я вовсе не заслуживала — да-да, у меня хватало смелости, чтобы в этом признаться. Правда, ее не хватало на то, чтобы вести себя иначе.
Так что фабрикант определенно ударился. Вот придет в себя немного и… Лучше действительно больше не попадаться ему на глаза. Выращу марь, не выращу — это мое дело. Алисия, конечно, очень расстроится, что у нее отобрали такую интересную игрушку, но это ненадолго — найдет следующую.
Уголок мари на ярмарке был, мягко говоря, невзрачным и безлюдным. Любой здравомыслящий человек поостерегся бы ходить здесь после заката, да и днем было как-то неуютно. Я купила несколько книжек со скупыми картинками и текстом, изобилующим сложной агрономической терминологией, а затем подошла к лавке с семенами.
Продавец откровенно спал: при моем появлении он открыл лишь один глаз, рассудив, что такого проявления вежливости будет вполне достаточно.
— Добрый день. Скажите, пожалуйста, у вас есть сорта мари с повышенной урожайностью? — спросила я, но, видимо, сформулировала свой вопрос недостаточно профессионально, потому что продавец открыл второй глаз и с удивлением осмотрел меня с ног до головы.
— Вы как раз вовремя, — после некоторой паузы ответил он, хотя сложно было представить момент, в который я оказалась бы здесь не вовремя при полном отсутствии других покупателей. — Не хотите попробовать озимый сорт?
— Озимый?
— Его сеют осенью под снег, — пояснил продавец, неправильно истолковав мое удивление.
— Это я знаю. И что, лучше всходит?
— Гораздо.
Торговец не спешил утомлять себя рекламой товара — словно я сама должна была вытягивать из него всю полезную информацию. Понятно, почему здесь оказалось так безлюдно. Вот если бы он танцевал чечетку в обнимку со стволиком мари или пытался взлететь на самодельных крыльях из сиреневых метелок — тогда бы внимания к его стенду проявляли побольше. Другое дело, что продаж такая увеселительная акция не подняла бы.
— В чем измеряется это «гораздо»? — уточнила на всякий случай.
Торговец пожал плечами:
— Я этот сорт второй год продаю: пока никто жаловаться не приходил.
Но и хвалить, видимо, тоже. Не лучшая рекомендация. Откуда мне знать, что эти семена взойдут и что это вообще сиреневая марь, а не какой-нибудь ее родственник-сорняк? А то получится как с магами и давешними помидорами. Поля, старательно засеянного лебедой, мне даже мои родители не простят.
Как с помидорами…
Я поймала промелькнувшую мысль за хвост:
— А вы не продадите мне одно семечко?
Оказывается, найти человека на ярмарке не так-то просто. Сначала я спрашивала прохожих, не видели ли они двух молодых людей с шутовским колпаком в руках, и мне указали на повозку, с которой торговали всевозможными колпаками для детей. Потом я спросила, не видел ли кто двух юношей со следами от помидоров на одежде — и народная доброта вывела меня к огороженной площадке, где две команды горожан соревновались в ежегодных боях на различного рода овощах. Тогда я совсем приуныла и стала спрашивать, не намечается ли где-нибудь поблизости магическое представление. Вот тут мне повезло. Посмотрев поочередно за работой фокусника, карточного шулера и женщины с бородой, я наконец набрела на место, где двое горе-артистов устанавливали уже знакомые мне помост и кадку с землей.
Нет, ну ничему их жизнь не учит.
— Господа, давайте меняться: я вам идею, а вы мне услугу, — не тратя времени на лишние предисловия, предложила я.
— Магический контроль! Пост магического контроля! Господа-покупатели, не будьте лопухами, не давайте себя обманывать недобросовестным торговцам! Вы имеете право знать, что за растения покупаете! Пост магического контроля! Всего лад за растение! Постоянным клиентам скидки! Магический контроль!..
У меня уже начинало дребезжать в голове от этих призывных выкриков, а «конферансье» все не унимался, несмотря на то, что за мной уже выстроилась очередь из трех человек, желающих воспользоваться новой услугой.
Тем временем второй паренек, весь покрытый мелкими каплями пота, простирал руки над уже здоровенной метелкой мари, которая все продолжала переть в небо. Если процесс отнимает у него столько сил, то он может и не справиться с наплывом желающих, а разочаровывать ярмарочную толпу не стоит. Я решила совершить еще один акт гуманизма и дернула разошедшегося зазывалу за рукав:
— Посиди хоть минуту спокойно, а то, может, вы еще и не справитесь со всеми желающими. Вон, смотри, тот пройдоха вообще шишку какую-то притащил, сейчас начнет требовать, чтобы ему вырастили ель.
«Конферансье» уселся на помост и озадаченно почесал затылок.
— Ты лучше прейскурант составь. А то как-то нечестно выходит: лад и за колосок пшеницы, и за розу, и за дыню.
Паренек просветлел и тут же предложил мне:
— А давай с нами в долю?
— Ну уж нет, — покачала головой. — Мне и своих забот хватает.
К этому моменту марь достигла такой степени зрелости, что стала сыпать семенами нам на макушки. Пора!
— Все-все, хватит! У кого-нибудь есть нож?
Маг протянул мне простенький маленький ножик в чехле, вынутый из кармана. Да, с таким инструментом этого монстра спиливать еще неделю. А надо ли?
Я примерилась к испещренному фиолетовыми прожилками стволику и, воткнув лезвие под нужным углом, сделала длинный разрез. Уже через секунду по стволу побежал густой желтый сок, наполняя воздух горьким ароматом. Магический контроль пройден!
У торговца марью нужного мне количества семян не оказалось, поэтому я взяла адрес, пообещала потом приехать за заказом на склад и организовать доставку, после чего отправилась разыскивать своих спутников. Долго искать не пришлось: Алисия, как всегда, выделялась из толпы ярким розовым шелком платья и незаурядной внешностью. Лас рядом с ней смотрелся на удивление гармонично. Родители и раньше недобро шутили, что он украл красоту у старшей сестры, но с каждым годом это становилось все более заметно.
При моем появлении Алисия уперла руки в бока, но с гневными речами решила погодить. Она конечно же видела мастерский наезд на фабриканта и, безусловно, расценила его как нововведение в науке флирта. Я проигнорировала и ее позу, и испепеляющий взгляд и обратилась к Ласу, желая обрадовать его своей необычной находкой:
— Я нашла озимый вид сиреневой мари. Думаю, нам стоит закупить именно эти семена — поэтому мне, наверное, придется задержаться в Земске хотя бы на один день.
Брат воспринял эту новость с завидным спокойствием, в отличие от своей спутницы:
— Николетта, ты не можешь здесь остаться!
— Почему?
— Ты же не взяла с собой ни платьев, ни белья! — В голосе подруги проскользнул прямо-таки первобытный ужас. — Пусть Лас остается!
С таким же успехом я могла оставить тут нашу лошадь, чтобы она сама все организовала: выслала отцу на подпись банковский чек для оплаты, погрузила на себя семена и привезла их в имение. При брате говорить этого не хотелось, поэтому я отвела Алисию в сторону и грозно зашептала:
— Я хочу получить семена, а не искать потом Ласа по всему Земску.
— Ну что ты теряешь? Не привезет он эти семена — через несколько дней съездишь за ними сама.
— Алисия, посмотри мне в глаза: с чего это вдруг ты вздумала его защищать?
Подруга упрямо отводила взгляд:
— А с того, что это ты с твоей матушкой сделали его таким! До сих пор ходите за ним и убираете игрушки, а потом удивляетесь, чего это наследник совсем не интересуется хозяйством! — Она выпалила все на одном дыхании, даже порозовела от волнения.
Хм, может, она в чем-то и права.
— Ладно, допустим. Но что он такого сделал или сказал, если ты вдруг переметнулась на его сторону? — мысль о том, что я все это время упускала какие-то тайные качества своего брата, не давала мне покоя. Но партизанка молчала. Нечисто дело. — Хорошо. Пусть остается. Лас? Лас?! Куда он делся?
Лас нашелся в кондитерской неподалеку: каким-то образом за краткое время он умудрился разжиться местной газетой, купить себе чашку чая и пару пончиков. Алисия посмотрела на меня многозначительно: «Вот видишь!» Я ответила ей взглядом: «Способность добыть пончик еще ничего не значит».
Потратив полчаса и два метра нервов на то, чтобы объяснить брату, что от него требуется, я пообещала Алисии вернуться через пятнадцать минут, чтобы мы могли отправиться домой в ее карете. Но, когда вернулась, ни Алисии, ни кареты на месте не было…
Я стала растерянно оглядываться, и тут меня окликнули:
— Леди Николетта! — Из толпы вынырнул господин Клаус. Хорошенько рассмотрев покупки, которые совершили на ярмарке, мы в легком потрясении замерли на несколько секунд: и я, и фабрикант держали за руль по велосипеду…
Господин Клаус пришел в себя первым:
— Сэр Гвидон и леди Алисия попросили меня довезти вас до дома: у них вдруг возникли какие-то срочные дела, — пояснил он, старательно игнорируя факт наличия велосипеда у меня в руках.
— О боги, ну что вам стоило отказаться! — в сердцах воскликнула я.
— Еще не поздно, и если вы мне позволите, я могу сделать это прямо сейчас, — сменил тон фабрикант.
Я тут же умолкла. Да, нехорошо как-то: человек соглашается терпеть мое присутствие вплоть до самого Кладезя, а я тут устраиваю сцены.
— Извините. Просто я никак не ожидала…
— Надо заметить, у вас очень странная дружба…
— Вы меня очень обяжете, если в следующий раз скажете то же самое в присутствии Алисии. Если бы я знала, то не стала бы покупать велосипед, — вслух посетовала я. Может, попытаться оставить его Ласу?
— Не волнуйтесь, оба велосипеда поместятся в моей коляске, — смягчился фабрикант.
— Боюсь, что тогда мне придется бежать следом: с вами же еще сестры.
— Они решили на пару дней задержаться в Земске у приятельницы Филиппы.
Я открыла рот. Закрыла рот. То есть он хочет сказать, что возвращаться нам придется вдвоем? Алисия, надеюсь, ты сейчас икаешь и чешешься.
На привязывание велосипедов к коляске у нас ушло около получаса. Весь процесс напоминал игру двух детей с конструктором-головоломкой. Когда головоломка была собрана, коляска приняла угрожающий вид противопехотного сооружения, а мы с фабрикантом начисто избавились от желания разговаривать друг с другом еще минут на сорок.
Господин Клаус правил, а я, неблагодарная, тем временем думала, что пора бы ему бросать ездить в летней коляске: как-никак осень на дворе. По истечении вышеупомянутых сорока минут фабрикант «галантно» повернулся ко мне:
— Леди Николетта, извините, конечно, но не могли бы вы не так сильно стучать зубами: повозку трясет, и меня начинает укачивать. Там за сиденьем есть плед.
Какой, оказывается, скрытный тип.
— Очень любезно с вашей стороны, — не могла не отметить я. — Но мне просто любопытно: если бы вас не укачивало, как скоро я узнала бы о существовании пледа?
— Как только признались бы, что замерзли. — Господин Клаус краем глаза следил за тем, как я заворачиваюсь в плед до самого подбородка. Ну и пусть, красоваться тут, кроме придорожных лопухов, не перед кем.
— То есть никогда…
Отлично. Дружественная обстановка сгущалась. Мысленно я пообещала держать себя в руках, чтобы меня не высадили на каком-нибудь перекрестке. Лучше уж промолчать лишний раз, чем потом брести по безлюдной дороге в кромешной темноте.
— Иногда полезно признавать свои слабости… порой даже необходимо. Но я вижу, для вас это представляет определенные проблемы.
— Могу поспорить, что для вас тоже.
Фабрикант искренне расхохотался:
— Да, мужчины такими проблемами мучаются не в пример чаще женщин.
— Никто, по крайней мере, не берется их в этом упрекать.
— Ну не скажите… — Он как-то сразу посерьезнел. — Из рассказа леди Алисии я понял, что вы купили семена мари. Не боитесь, что вас обманут?
— Я все проверила. — Мне не удалось избежать хитрой улыбки, точно так же как и удержаться от рассказа о проведенном эксперименте.
Выслушав историю, фабрикант снова расхохотался, распугав при этом птиц в придорожных кустах. Образ холодного дельца рушился на глазах.
— Могу обрадовать вас только тем, что озимая марь действительно существует. Но вот растение, выращенное с помощью магии, будет отличаться от реального.
— Пусть так, но я сделала все, что смогла.
— И при этом не побоялись доверить доставку семян брату?
Вот что мне сейчас делать: жаловаться на собственную мягкосердечность (в простонародье называемую глупостью) или защищать брата?
— Готова поспорить — он справится.
— Что ж, идет. — Фабрикант протянул мне руку.
Надо же было так оговориться! Может, вступить в движение «За точность формулировок»?
— Тогда в случае своего выигрыша вы простите мне один центнер мари. Это будет гуманно.
— А что будет, если выиграете вы?
— Ничего. Я могу довольствоваться сознанием собственной победы.
— Женская логика…
— Бывает очень полезна, если знать, как ею пользоваться. — Я думала, что умудрилась-таки оставить последнее слово за собой, но не тут-то было. Как оказалось, язык у господина Клауса был подвешен не хуже, чем у доктора Мэверина. Ну конечно, ему же надо как-то убалтывать своих заказчиков, партнеров и работников.
— К сожалению, у меня нет тех преимуществ пола, которые позволяют это делать.
— То есть вы признаете, что есть вещи, на которые мужчины не способны?
— Точно так же, как есть вещи, которые не способны делать женщины, даже если не брать во внимание физиологию. Вы со мной согласны?
— Пожалуй, — пожала я плечами.
— Тогда объясните, почему вы с таким упорством беретесь за хозяйственные и экономические дела собственного поместья, если не разбираетесь ни в том, ни в другом?
Так вот к чему он вел! А я-то думала, для чего все эти отвлеченные философствования. Что ж, у меня тоже в запасе имелась одна философская сказка, которая вполне годилась для ответного удара.
— Нам с братьями в детстве няня задавала один и тот же вопрос: если двое столкнулись на улице, кто из них должен извиниться?
— Наверное, тот, кто виноват.
— Большинство так и отвечает. Правда, был еще вариант Ивара: тот, кто ниже по положению. Но ни то ни другое, по мнению няни, не было верно. Она всегда говорила, что это должен сделать тот, кто умнее. И в том случае если виноват и если не виноват тоже: раз он умнее, то мог предвидеть и предотвратить столкновение.
— То есть вы считаете себя умнее окружающих и поэтому беретесь за поместье?
Я от такой интерпретации на секунду потеряла дар речи:
— Это было грубо.
— Но это то, что вы сказали.
— Я берусь за поместье, потому что могу что-то сделать — иначе потом стану чувствовать себя виноватой.
— Слушай, да назови ты его подлецом! — раздался вдруг незнакомый голос. — А ты, мужик, назови ее дурой! И любитесь себе на здоровье!
Нас обогнал безбожно бородатый человек, уступавший в густоте своего волосяного покрова разве что собственной лошади. Он встал поперек дороги и направил корявую дубину прямо в наши удивленные лица:
— Это ж как надо языками чесать, чтоб не заметить, чё вас грабють, а, голуби? Вылазьте из телеги!
Я оглянулась: еще двое таких же бородачей в шапках набекрень и разодранных кафтанах перегородили дорогу. Один держал в руке взведенный самострел — весомый аргумент для того, чтобы подчиниться и спуститься на землю.
Фабрикант первый выпрыгнул из коляски, я вылезла следом. Можно было, конечно, попробовать с криками убежать в лес, но вряд ли бобры и белки встанут на мою защиту, да и с ориентированием у меня дело обстояло как-то не очень.
— Не вздумайте ничего выкинуть, — прошептал господин Клаус, пока один из грабителей обшаривал коляску.
По его представлениям я что, должна была кинуться в атаку и в неравном бою побороть всех трех злодеев, переломать их дубины о колено и поймать зубами болты от самострела? Нет уж, у меня под юбками коленки трясутся, и единственная дерзость, на которую я сейчас способна, — это не держаться за фабриканта, чтобы не упасть.
Бандит облазил коляску сверху донизу, но ничего ценнее собачьего намордника не обнаружил и сделал логичный вывод, что все самое ценное из нее уже вышло:
— А ну-ка, господа хорошие, выворачивайте карманы, выкладывайте денежки и драгоценности! — снова ткнул он в нас своей дубинкой.
Я не сопротивлялась: вывернула карманы и торжественно вручила грабителям пригоршню медяков — все, что осталось от моих карманных денег после покупки велосипеда. И так железное чудовище лишило меня новых шляп, перчаток и чулок, а теперь еще придется на ближайшие месяцы распрощаться с мелкими лакомствами. Бандиты явно не оценили всего драматизма ситуации, швырнули деньги мне под ноги и потребовали, чтобы я сняла сережки. Пожалуйста! Они из плохенького серебра и стоят едва ли не меньше той горсти медяков.
Господину Клаусу пришлось хуже, с ним никто не церемонился: разбойники стянули с него сюртук, выпотрошили карманы и долго радовались выпавшему кошельку, пока не обнаружили в его недрах всего один серебряный лад.
— Голодранцы, простите меня боги! — сплюнул один из неудачливых налетчиков себе под ноги. — Хоть бы людей постеснялись.
Я хотела извиниться и сказать, что если перед следующим грабежом нас предупредят за пару дней, то я обязательно надену свои лучшие украшения. К счастью, мне удалось вовремя прикрыть рот руками, что наверняка выглядело как крайняя степень испуга.
— Эй, Сивый, выпрягай лошадей! Больше здесь ничем не разживешься!
Э-э-э-э, как лошадей?! Нет, не надо! На чем же мы до дому доберемся?
Я дернулась, но господин Клаус схватил меня за запястье и сжал его с такой силой, что у меня чуть не потемнело в глазах.
Разбойнички тем временем за считаные минуты выпрягли лошадей и были таковы.
Мы с фабрикантом остались одни посреди безлюдной дороги. Кто-то подвывал в лесу. На небе ядовито посмеивался полумесяц.
— Да отпустите же вы меня! Неужели думаете, что я сейчас с улюлюканьем кинусь вдогонку? — наконец взмолилась я, поскольку начала терять все ощущения в кисти.
— Кто вас знает. — Фабрикант разжал руку. — Одна неосторожная фраза — и вас могли забрать вместе с лошадьми.
— Нужна я им!
— Нам очень повезло, что не нужны.
— Нам? — удивленно спросила я.
— Я боюсь ходить один по безлюдной дороге, — отшутился господин Клаус. — А дорога предстоит да-а-а-альняя.
Да уж, от Земска мы отъехали далеко: теперь до Кладезя ближе, но на пути, как назло, больше ни одного селения. Если повезет, то к утру дойдем… или…
— Зачем же ходить? — Я кивнула на велосипеды, все еще привязанные к оставленной бандитами коляске.
— Вы шутите!
— Ни в коем случае!
Дальнейшее наше путешествие со стороны действительно смотрелось скорее шутливым приключением, чем полугероическим предприятием, требовавшим недюжинного напряжения сил. Двое на велосипедах катились по дороге в лунном свете, — еще то было зрелище. А учитывая, что эти двое периодически падали в придорожные канавы и буераки, — так и вовсе обхохочешься (если, конечно, не являешься одним из них). Сил спорить о чем-либо уже не было, поэтому мы с фабрикантом развлекали себя тем, что подсчитывали количество падений друг друга. К несчастью, в этом вопросе я лидировала, а господин Клаус никак не хотел признать, что соревнование нечестное, просто потому, что на нем не было многослойной юбки.
Часа через полтора мы сдались и, окончательно обессилевшие, пошли по дороге пешком, ведя велосипеды рядом с собой. Кладезь возник перед нами ранним утром в предрассветном тумане. Редкие встречные творили охранные круги, когда наша парочка вдруг выныривала перед ними из дымки, а затем провожали удивленными взглядами. Если бы я знала, чем мне аукнутся эти взгляды, то не пыталась бы ни с кем здороваться.
Дом господина Клауса был первым на дороге, и я честно предполагала, что здесь спутник меня и покинет, предоставив дальше идти в гордом одиночестве. Но нет: фабрикант велел мне подождать пять минут и быстро вывел из ворот рабочую лошадь, запряженную в телегу. Оставалось только гадать, то ли других средств передвижения под рукой не было, то ли хозяин счел, что большего я не заслуживаю. В любом случае, изображать оскорбленное достоинство не было ни сил, ни желания: ноги отваливались, голова гудела — поэтому я почти что с радостью залезла в телегу вместе с велосипедом и прислонилась к бортику. Господин Клаус посмотрел на меня как-то очень хмуро, но ничего не сказал.
Пусть хмурится, мне бы только до дома добраться: отделить ноги от туфлей (правда, боюсь, для этого понадобится хирургическое вмешательство), снять платье, превратившееся в лохмотья, и ящеркой нырнуть в постель. Я попросила фабриканта остановить телегу подальше от дома, чтобы не перебудить полдвора своим появлением.
— Ну спасибо, что подвезли.
Фраза прозвучала как издевка, пусть таковой и не задумывалась. По сути, господин Клаус домой меня не довез, не стану даже упоминать о «целости и сохранности». Не его в том вина, но благодарность все равно прозвучала как-то не по-доброму.
— Идите, за вас, наверное, переживают. — На лице фабриканта не отразилось ни одной эмоции.
— Не думаю. Спокойной ночи или скорее уж утра, господин Клаус. — Я развернулась и покатила велосипед в сторону нашей садовой калитки.
Ага, переживают, как же! Дрыхнут небось все! И даже во сне радуются, что больше некому доставать их своими поучениями. Парадная дверь, как и ожидалось, была все еще закрыта, черный ход тоже — слуги пока не проснулись. Похоже, что с попаданием внутрь возникнут неожиданные трудности, а уж о попадании в собственную постель вообще молчу. Оставив велосипед около сарая, я подошла к дому с той стороны, куда выходили окна братьев. Кого бы позвать? Выбор небогат. Если бы Лас был дома, я, не раздумывая, кинула бы камешек в его с Иваром окно. Наш послушник, конечно, начал бы читать мне нотации, но Лас тем временем по доброте душевной впустил бы меня в дом. А так получается, что я не ступлю на родной порог, пока не покаюсь — желательно прилюдно. От Оськи насмешек не оберешься, да и Ерема будить жалко — он только тогда и похож на нормального ребенка, когда спит, свернувшись комочком в своей кроватке. Остаются Ефим с Михеем.
Я не стала рисковать с камешком, а сорвала с рябины под окном несколько ягодок и запустила одну в окно на втором этаже.
— Фимка!
Вы замечали, что в некоторых неудобных ситуациях у людей вдруг появляется уникальная способность «кричать шепотом»? Иногда эта способность дает просто поразительные результаты…
— Тут он я, чего орешь? — раздался голос за моим плечом.
От неожиданности я подпрыгнула и едва не ударила брата затылком в подбородок. Он вовремя отступил на шаг и попридержал меня за плечи:
— Ой-ой, да тише, тише.
— Ты чего здесь делаешь? — Наверняка ведь со своей зазнобой до утра где-нибудь гулял. Вот поймает его фермер — тогда копанием картошки не отделаешься.
— А ты чего?
— Давай я тебе дома расскажу. Михей нам откроет?
— Как же, добудишься его. Я сам нам открою. — С этими словами он вынул из кармана ключ и без тени сомнения направился к черному ходу.
— Где ты взял ключ?!
— Сестренка, ты определись: хочешь узнать ответ на свой вопрос или попасть в дом?
Он еще, бессовестный, спрашивает!.. Конечно, хочу знать, где он взял этот ключ! Тот, который принадлежал маменьке, хранится у меня в комнате в общей связке, и так просто его не снимешь, остальные у прислуги. Если кто-то из слуг потерял ключ и не сообщил нам — это проблема, потому что в следующий раз потеря вполне может оказаться в руках грабителей. После прошедшей ночи тема грабителей была мне как нельзя более близка…
Хотя после прошедшей ночи эта тема могла денек и подождать… поэтому я молча, на цыпочках, прошла за Ефимом в дом. Родная кухня встретила нас с братом вязаным тапочком, вылетевшим из противоположного от двери угла. К счастью, вязаные тапочки не рассчитаны на дальние полеты, поэтому сей снаряд упал нам под ноги, так и не достигнув цели. Мы с братом настороженно остановились и вгляделись в полумрак.
— Няня? — осторожно спросила я.
В углу раздался скрип, и старушка поднялась с табуретки во весь свой невеликий рост. В одной руке она держала веник и угрожающе похлопывала им о ладонь другой руки. Не было произнесено ни слова, но мы с Ефимом, точно моряки, читающие послание с чужого корабля по вывешенным цветным флажками, ни капли не сомневались, что означают эти похлопывания. Их ритм и периодичность дословно сообщали нам следующее: «Где вас носило?! Мошенники вы этакие! Ладно, этот обормот усы еще не успел отрастить, а за каждой юбкой бегает! Но вы, барышня, вы-то уж должны были бы помнить о приличиях! Так позорить собственную семью!! Что соседи скажут! Явилась под утро! А теперь ступай туда, откуда пришла, нам такие не нужны!» — примерно так, если убрать все непечатное.
Прежде чем в нас полетит веник (а в его конструкции как раз была учтена возможность дальних полетов), я воспользовалась единственной возможностью на спасение: закрыла руками лицо и зарыдала.
— Что за леший? — удивленно протянул Ефим и отступил от меня на шаг.
Утешать плачущих, наверное, такой же талант, как музыкальный слух или умение видеть для художника. Одни люди могут с упоением гладить страдальцев по голове и даже подставлять свое плечо, чтобы те, не стесняясь, использовали его в качестве носового платка. Других при виде слез вдруг сковывает внезапный паралич, и все, о чем они могут думать в этот момент, — это как бы поскорее убраться из помещения. Порой встречается еще и третий тип, который, не умея вынести ваших страданий, вдруг начинает плакать вместе с вами и даже еще горше, чем вы, при этом зачастую не имея ни малейшего представления о причине концерта. Первый и третий типы для прекращения потока слез абсолютно бесполезны, я бы сказала, даже вредны. При людях второго типа перестаешь плакать просто потому, что чувствуешь себя палачом, применяющим запрещенные пытки.
Няня опустила веник и, судя по виду, с удовольствием выскользнула бы из кухни. У нас к слезам относились с опаской, потому что в нашей семье плакали только маленькие дети, да и то не все (маменька утверждала, что Ерем не плакал с самого рождения, чем очень напугал повитуху). Никто не знал, что делать с хнычущим и шмыгающим созданием — поэтому брат и няня смотрели на меня со священным ужасом.
Я же разошлась вовсю: то ли боги не обделили актерским талантом, то ли сказывалось нервное напряжение минувшей ночи. Чтобы не чувствовать себя совсем уж идиоткой, я сквозь слезы рассказала им о своих злоключениях. Наверное, не стоило показывать все в лицах, потому что Ефим очень уж проникся и даже под руку проводил меня до спальни, а няня принесла горячего молока и заставила выпить целую кружку перед сном, невзирая на то, что я его ненавижу.
Утром (или, если быть совсем уж точной, поздним утром в районе обеда) я проснулась семидесятилетней старухой… по ощущениям. Тело ломило, в особенности нижнюю его часть, передвигаться удавалось только при поддержке стен и предметов обстановки. А ведь и правда так когда-нибудь будет: просыпаетесь, а вам семьдесят: за стенкой басовито похрапывают внуки, хотя, казалось бы, еще вчера вам было столько же, сколько им.
Я помотала головой и, одевшись, мужественно поковыляла к выходу из комнаты. Если когда-то и буду старушкой, то очень бодрой старушкой из тех, которые до самой смерти задают перца своим родственникам. На пороге комнаты я обнаружила мнущегося Оську. Неужели бережет мой покой?
Не тут-то было.
— Там к тебе посетитель! — выпалил мальчишка и, еще немного помявшись, решил уточнить. — Мужчина!
С этими словами братец в буквальном смысле сбежал, как бы застеснявшись чего-то. Надо же, что это с ним? И что за мужчина? Может быть, расчувствовавшиеся поутру няня и Ефим решили на всякий случай послать за доктором?
Эм-м-м… ни за что на свете не покажу сэру Мэверину место, которое сейчас у меня болит больше всего, будь он хоть сто раз врач и тысячу раз дипломированный.
Но в гостиной меня ждал отнюдь не доктор.
— Добрый день, господин Клаус! — приветствие получилось удивленным, на тон выше, чем обычно. — Присаживайтесь.
Я взяла себя в руки и постаралась сесть как можно естественнее, но движения все равно выходили, словно у деревянной игрушки, а уж выражение моего лица при этом очень далеко отстояло от светского. Фабрикант тоже сел, и я не без удовольствия отметила, что гость, похоже, в полной мере разделяет мои страдания. Хотелось выразить ему свое понимание и сочувствие по этому поводу, но я держала себя в руках, так как осознавала, что без некоторого ехидства сделать это не получится.
— Судя по вашей улыбке, леди Николетта, вы должны были уже догадаться о цели моего визита, — отчего-то крайне недовольно начал фабрикант.
Я же еще даже сказать ничего не успела, а он уже сердился и смотрел так, будто это мой разбойный гений вчера украл его лошадей.
— К сожалению, не имею ни малейшего понятия. — Улыбка тут же сошла с моих губ. — Наверное, хотите поговорить о вчерашнем происшествии.
Я небрежным движением положила правую руку на подлокотник кресла, так, что поддернувшийся рукав во всей красе открыл запястье, на котором багровели три отпечатка пальцев фабриканта. Да-да, смотрите, господин Клаус, это мне сейчас полагается быть не в настроении и бросать на вас хмурые взгляды.
При виде моего запястья гость стал мрачнее тучи, встал со своего места, хотя это явно доставило ему массу неприятных ощущений, и принялся расхаживать по комнате. Что вообще происходит? В чем я опять провинилась?
— Леди Николетта, мы с вами знакомы не так давно, — начал издалека фабрикант, меряя шагами коврик и глядя куда-то в сторону. Лучше бы уж сидел: ковер у нас ветхий, так и дорожку протоптать недолго. — Но у меня сложилось впечатление о вас как об относительно здравомыслящем и рассудительном человеке…
Интересно, «относительно» чего или кого? Я приподняла брови от такого вступления. К чему он клонит?
— Вы не боитесь работы, хотя ваши решения порой… хм… — гость замялся, видимо, подбирая более тактичный эпитет, — экстравагантны и нетипичны… Именно поэтому я тешу себя надеждой, что вы будете небесполезны для моего дела…
Мне надоело слушать его сбивчивый монолог, поэтому я решила перебить и расставить все по своим местам:
— Господин Клаус, иными словами, вы делаете мне предложение…
Фабрикант закашлялся и отчего-то сконфуженно вытер лоб рукой:
— Да-да, именно предложение…
— …работать на вас?
Но мои мысли дальше не побежали, потому что гость сконфузился еще больше и выдавил из себя:
— Нет, предложение… выйти за меня замуж…
Тут уже пришла моя очередь кашлять. Я, конечно, иногда бываю очаровательна, но не до такой же степени! Или это сон? Видимо, тот разбойник на дороге огрел-таки меня дубинкой, и на самом деле мое тело сейчас смирненько лежит под каким-нибудь кустиком с сотрясением мозга?
— Я знаю, ваша семья не богата и много предложить вы не сможете, — вдруг поспешно заговорил господин Клаус, все также продолжая расхаживать по комнате и избегая глядеть на меня. — Но того куска земли, который ваша матушка использовала в качестве залога, будет вполне достаточно в качестве приданого. Можете не беспокоиться, впоследствии я не упрекну вас ни словом, ни делом.
Некоторое время я была слишком поражена, чтобы говорить, но потом взяла себя в руки и задала единственный вопрос, который не давал мне покоя на протяжении всей его речи:
— Что… что здесь происходит?
Фабрикант замолк и наконец-то посмотрел на меня, будто впервые увидел.
— Я делаю вам пред…
— Это я поняла. Почему вы его делаете?
Как ни крути, но даже самая самовлюбленная особа решила бы, что господин Клаус похож скорее на приговоренного к эшафоту, нежели на сраженного внезапным чувством человека.
— Леди Николетта, вы еще не видели никого из знакомых после того как вернулись? — осторожно спросил мой собеседник.
Я едва успела вздремнуть, какие уж тут знакомые. Свой велосипедный тур и криминальную обстановку наших дорог начну описывать позднее. Думаю, на мои выступления можно будет даже продавать билеты.
— Нет, а что-то случилось?
У фабриканта был такой вид, словно он готов меня ударить.
— Что случилось?! Вы возвращаетесь на исходе ночи вместе со мной, в разодранном платье, с отпечатками пальцев на запястьях! У соседей может возникнуть только один ответ на вопрос, что случилось!!!
— И ты ему отказала? — воскликнула Алисия, вытянувшаяся в струнку, словно гончая на охоте.
— Что я могла еще сделать? К тому же не ты ли сама об этом просила?
— Да, но совсем при других обстоятельствах! И что он ответил?
— Он вздохнул… глубоко… с облегчением…
— По крайней мере, это было благородно с его стороны.
— Я бы сказала, глупо.
— Одно другому не мешает.
— А что ты конкретно ему ответила? Почему не захотела даже подумать о браке? Ведь такая ситуация…
— О чем тут думать! Я вообще сначала решила, что господин Клаус предлагает мне работу у него на фабрике! Если бы я согласилась, это было бы все равно что собственноручно отдать себя в рабство. Собственно, почти это я ему и сказала…
Тут не выдержала и вмешалась мать Алисии, которая до этого усиленно делала вид, что занята вышиванием, но на самом деле сосредоточилась на нашем разговоре. Пусть слушает, надо же будет потом кому-то разнести по округе мою версию событий.
— Николетта, ты и впрямь не понимаешь, что происходит.
— Ошибаетесь, леди Карин, прекрасно понимаю. Я получила письмо от леди Рады, она упрекала меня за то, что я такой неблагодарностью ответила на ее благосклонность, а также в красках, на пяти страницах, расписала мне, что ожидает девиц слишком вольного поведения. Как будто это не разбойники напали на меня, а я на разбойников!
— Но что ты собираешься делать со всеми этими слухами? — встревоженно спросила Алисия.
— Ничего… посижу дома… годков до шестидесяти, а там все и забудут. Или вспоминать будет некому…
— Николетта!
Возвращаясь от Алисии, на пороге дома я столкнулась с взлохмаченным учителем математики. Глаза его горели фанатичным огнем, губы шевелились, выговаривая какую-то абракадабру. Бедняга пытался запихнуть в портфель штангенциркуль, не обращая никакого внимания на геометрическое несоответствие открытого кармана и вышеуказанного прибора. Заметив мою скромную персону, учитель почему-то долго жал мне руку и плакал, а когда смог наконец заговорить, выдал какую-то белиберду:
— Поздравляю! От души поздравляю! Ваш брат Ерем только что доказал теорему листа! Теорему листа! Вы даже себе не представляете! — Математик был готов меня расцеловать, но, к счастью, какая-то более светлая мысль отвлекла его. — Я должен немедленно написать об этом в математическое общество!
Я некоторое время смотрела вслед его воодушевленной удаляющейся фигуре, а затем зашла в комнату брата.
— Ерем, ты правда доказал какую-то теорему?
Мальчик безразлично покачал головой и отвернулся, явно не испытывая ко мне никакого интереса.
— Тогда почему же учитель так рад?
Вот на этот вопрос нельзя было ответить одним кивком головы, и Ерем снизошел.
— Он
— Но это не так?
Ерем молчал.
Действительно, глупая старшая сестра спрашивает одно и то же два раза.
— Извини, конечно, но мой слабый и недостойный разум не может понять, зачем тебе все это, — расстелилась я в приступе самоуничижения. — Будь так снисходителен и объясни. Может, нам не стоит платить этому учителю?
Мальчик недовольно передернул плечами:
— У него уйдет несколько дней, чтобы понять, что теорема не доказана, и на это время он оставит меня в покое. Пусть учит Оську и Михея — вот кому действительно нужна примитивная математика.
— Целая речь, — ошеломленно пробормотала я. Нет, все же есть в Ереме какое-то неповторимое очарование детства. Надеюсь, математик тоже когда-нибудь это поймет. — Пойдем со мной, кое-что покажу.
Я схватила мальчика за руку и потащила к выходу из дома.
При виде велосипеда ребенок надулся, но в глазах впервые за долгое время мелькнул интерес. Я села на велосипед и сделала широкий круг по двору, демонстрируя механизм во всей красе. А уже через минуту из дома выскочил Ивар и, потрясая священным кругом, стал кричать мне вслед:
— Николетта, что ты делаешь! Побойся богов! Как ты можешь садиться на эту лешую конструкцию?
Затем из дверей вылетел Оська и побежал за мной:
— Николетта, дай покататься! Ну сестренка, ну пожалуйста!
За ним объявился Михей и тоже припустил следом, так что я даже чуть притормозила из-за желания услышать, что ему от меня надо.
— Николетта, дай мне разобрать эту штуку! Я хочу стать механиком!
— Николетта, слезай немедленно! — Это в хвост нашей группе пристроился Ивар.
Ерем в дом не уходил, только пытался скрыть улыбку, будто знал, что если я кому и позволю разобрать велосипед, то только ему.
Я тоже рассмеялась. Ну их всех, этих соседей с фабрикантом в придачу! Им ни за что не удастся испортить мне настроение!
Солнце грело осенним теплом, сверкая на железных спицах колес. Воздух пах яблоками и палой листвой. Мышцы болели, но уже меньше, так что снова можно было крутить педали и смотреть, как убегает земля под ногами.
Не догоните!
Через день добровольного затворничества мне стало скучно: братья старались не попадаться на глаза, а дома даже пауки и те ходили строем, не говоря уже о прислуге. Поэтому я решила пересмотреть свое собственное решение «посидеть дома, пока толки в округе не улягутся». К тому же надеюсь, Алисия уже успела распространить сплетню о том, как я отказала фабриканту, вкупе с леденящей историей о разбойном нападении. Оставалось только уповать на то, что остросюжетность правды сумеет затмить вымысел, каким бы пикантным он ни казался всем местным кумушкам. А то у меня уже появилось чувство, что если не выйти из дома сейчас, то сделать это потом будет намного сложнее. Поэтому я взяла выстиранный и выглаженный медицинский фартук, на днях позаимствованный у доктора, и решила, что настало время его вернуть. Сэр Мэверин со своими прибаутками, как никто другой, сможет поднять мне настроение, а заодно и выбить из головы навязчивые мысли о фабриканте и его нелепых поступках.
В дверях домика доктора меня встретила взлохмаченная женщина средних лет: в одной руке она держала подушку, а в другой мужские брюки в тонкую щегольски-розовую полоску. Когда я сказала, что хотела бы видеть доктора, женщина — по-видимому все же экономка — несказанно обрадовалась.
— Доктор Мэверин, — закричала она куда-то в глубь дома, — к вам пациент!
— Он умирает? — раздался в ответ едва слышный сонный голос.
Экономка окинула меня критическим взглядом: я была полна жизни и светилась абсолютным здоровьем.
— Не похоже, — пробормотала она, но доктор чудесным образом услышал.
— Тогда пусть придет после одиннадцати. Я сплю.
— Он спит, — почему-то шепотом повторила экономка, будто я могла этого не услышать.
— Тогда передайте ему, пожалуйста, этот фартук и большое спасибо.
А я всегда жила в наивной уверенности, что доктора встают рано, дабы успеть с утра обойти своих пациентов. Обычные, наверное, и встают… а необычные дают и пациентам и себе выспаться.
На обратном пути к дому позади меня раздался шум кареты, и, обернувшись, я узнала наш собственный выезд. Экипаж был один, без телеги, груженной семенами, которая при благоприятном развитии событий должна была бы следовать за ним.
Плохо.
Я помахала слуге на козлах, чтобы он остановился, и только тут поняла, что, занявшись мыслями о драгоценных семенах, даже не обратила внимания на то, что рядом с возницей сидит Лас.
— Николетта! — помахал он мне рукой.
— Что случилось? — в неравной схватке с самой собой мне удалось побороть природные инстинкты и не спросить: «Где семена?» Иногда я являю собой просто образец сестринской заботы, но никто почему-то этого не ценит.
— Ничего не случилось. Все хорошо. — Брат беспечно улыбался и жевал сорванный где-то в поле колосок. — Солнце сегодня пахнет осенними яблоками, тебе не кажется?
У Ласа всегда все хорошо, это мы — суетные смертные — вечно волнуемся о каких-то пустяках. Иногда я даже думаю, что ему стоит удалиться в горы, где он через два дня станет святым учителем среди пытающихся достичь просветления монахов.
Пришлось отбросить свою боязнь показаться меркантильной — иначе бы мы еще полчаса обсуждали поэтические особенности погоды.
— Лас, почему ты едешь на козлах и что с семенами?
— Просто в карете нет места. А семена я купил.
— Подожди… только не говори мне…
Страшные подозрения требовали немедленного подтверждения — поэтому я обежала экипаж и распахнула его дверцу. Осмотреть внутреннее пространство кареты мне так и не удалось, потому что в проеме тут же выперся плотный пузырь мешковины. Я пощупала его и убедилась, что внутри нечто сыпучее.
Как они умудрились это сделать? Мешки ни за что не протиснулись бы в этот узкий проход! Да и карета выглядела так, будто ее вот-вот разорвет изнутри. Попыталась закрыть дверцу, но у меня не вышло, даже когда я нажала двумя руками, а затем уперлась в нее спиной.
— Лас! Когда я говорила найти самый дешевый способ доставки, то не имела в виду, что надо загрузить все в наш парадный выезд! Ты хоть знаешь, во сколько нам обойдется его ремонт?!
Брат спустился с козел, постучал экипаж по лакированному боку, налег плечом на дверцу и с натужным вздохом умудрился-таки ее захлопнуть.
— Не бойся, сестренка, он крепкий.
— И ты ручаешься, что он останется таким же крепким после того, как мы вытащим мешки? — Будто поддерживая мое мнение, дверца вновь распахнулась и стукнула Ласа по плечу. Пузырь мешковины вывалился наружу. — Если вообще сможем их вытащить. Как они их туда запихнули?
— Не знаю, я не видел. — Брат снова налег на дверцу.
Места в карете для меня, естественно, не нашлось, и я была вынуждена продолжить свой путь пешком. Лас порывался посадить меня к вознице на козлы, утверждал, что с удовольствием прогуляется по такой хорошей погоде. Но я отказалась: во-первых, я же не монстр, чтобы заставлять ходить пешком уставшего после дороги брата, а во-вторых, в случае с Ласом уставшего брата можно было потом и не дождаться домой, настолько его завораживали природные красоты нашей и любой другой местности.
Проходя мимо фабрики, я невольно замедлила шаг и стала разглядывать входивших и выходивших людей. В основном это были рабочие, иногда окрестные фермеры, но вот в воротах показалась темная фигура в сюртуке. Господин Клаус мельком окинул взглядом дорогу, увидел меня и рефлекторно сделал шаг назад, в ворота, потом понял, что я его тоже заметила, и все же вышел. Не знаю почему, но вид у него был скорее виноватый, чем смущенный. Я поджидала фабриканта, полная решимости наконец-то объясниться. Глупо из-за одной нелепости портить только-только начавшие налаживаться деловые отношения.
— Доброе утро. — Я излучала столько доброжелательности, что можно было подумать, будто меня одолел приступ избирательной амнезии, но нет. — Господин Клаус, мне сейчас показалось или вы попытались сделать вид, что не заметили меня?
Впервые я увидела фабриканта настолько растерянным, но надо отдать должное его честности и смелости.
— Нет, вам не показалось. Просто я подумал, что после всего происшедшего разговаривать нам будет крайне неловко… — Он замолчал на секунду, затем, видимо, решил, что если уж и быть откровенным, то до самого конца. — И, как видите, я оказался прав.
Я поймала себя на том, что впервые за долгое время дала себе труд как следует разглядеть своего собеседника. Резкие черты лица, тяжеловатые надбровные дуги и упрямый подбородок сложно было назвать красивыми, но, пожалуй, некоторые сочли бы их привлекательными. Зато вот темные глаза были живыми и проницательными, и это не могло не нравиться. Я мысленно рассмеялась и отогнала эти мысли, попеняв себе на излишнюю впечатлительность, которая, впрочем, наверное, свойственна всем женщинам без исключения.
— У меня к вам предложение… деловое, — тут же уточнила я, увидев, как переменился в лице мой собеседник. — Давайте забудем о происшествии. Вам приснилось, мне приснилось. Можно только удивляться, какую ерунду иногда видят люди во сне. Вы поступили благородно, я это признаю и даже немного сожалею о том, что не смогла вам отказать в столь же благородной форме. Но подобные ситуации плохо сказываются на делах. Поэтому, как здравомыслящим людям, нам стоит попросту забыть о случившемся.
— То есть на самом деле вы не считаете, что выйти за меня замуж — это все равно что продаться в рабство? — Фабрикант оправился от стеснения и, судя по всему, решил отыграться за свой недавний конфуз.
— Если вы на самом деле не считаете, что из меня скорее получится управляющий вашей фабрики, чем жена.
Господин Клаус попытался засмеяться, но потом вдруг закашлял и, извинившись, вынул платок из кармана:
— Ночная прогулка без сюртука не прошла для меня даром, — пояснил он. — Завидую крепости вашего здоровья.
— Вы были у врача? — неожиданно даже для самой себя спросила я.
— Нет. Эти кровопийцы так и норовят напичкать вас пилюлями и заставить лежать в постели. Не могу же я разговаривать с людьми, опираясь на подушки!
Ха-ха, доктор Мэверин был бы крайне удивлен, узнав, что его светлый облик вызывает у кого-то ассоциации с вампиром.
На свете есть два пренеприятнейших типа больных: первые при малейшем чихе зарываются под ворох одеял, беспрестанно меряют температуру, по три раза на дню гоняют к себе беднягу-врача и уверяют заезженных родственников, что их дни сочтены; вторые, напротив, держатся на ногах до тех пор, пока болезнь не отнимет у них силы даже стоять, но и тогда принимаются уверять, что вот, дескать, сейчас отоспятся часика полтора, а потом будут пупырчаты, что твой огурчик. Среди моих братьев имелись оба этих типа, поэтому я знаю, о чем говорю. Похоже, господин Клаус относился ко второй разновидности.
— Кстати, вы проиграли наше пари, — пора было переменить тему, пока неодобрение слишком явно не отразилось на моем лице. — Я только что встретила Ласа, и, на ваше несчастье, он не только купил семена, но и привез их в имение.
Пришлось, правда, благоразумно скрыть тот факт, что с разгрузкой семян у нас будут большие проблемы, а стоимость доставки вполне может оказаться равной стоимости нового экипажа. Только на этот раз нам вряд ли подвернется еще одна разорившаяся похоронная контора.
— Вы должны поймать момент и дать ему новое задание. Пусть не думает, что расторопность остается безнаказанной.
Я помотала головой: ничего не понимаю. Либо фабрикант знает, в каком виде доставлены семена, либо очень странно шутит.
— Вы смеетесь надо мной?
— Если только совсем немного… хотя скорее уж делюсь собственным опытом. Людей надо приучать к ответственности точно так же, как в детстве приучают чистить зубы. Ну и порой доверие может стать наградой не худшей, чем любые материальные ценности.
Доверие. Доверие. Доверие. Меня точно так же надо приучать к доверию, как Ласа к ответственности. Подозрительность стала уже настолько неотъемлемой частью моего характера, что вместо деревни отец должен был послать меня на какую-нибудь границу работать в таможне: контрабандисты трепетали бы, а черные рынки закрывались по всей стране. Господин Клаус просто не понимал, о чем говорил!
Около нашего дома я обнаружила карету леди Рады. Неужели она приехала убеждать меня уйти в монастырь? Я уже всерьез стала подумывать, не вернуться ли на дорогу и не погулять ли еще около часа, но тут заметила, что хозяйка кареты пристально смотрит на меня сквозь окно первого этажа.
Войдя в гостиную, увидела Ласа, который воспитанно сидел на краешке стула подле гостьи:
— Леди Рада, доброе утро. Чем обязана вашему визиту? Честно говоря, после того письма я подумала, что вы и слышать обо мне теперь не захотите.
Ха, подумала! Я очень и очень надеялась и, помнится, даже пару раз помолилась об этом перед сном, так что основательно шокировала Ивара своим религиозным рвением.
— Бросьте, голубушка, я не держу на вас зла, тем более что мне стали известны некоторые извиняющие вас подробности. А уж ваше поведение с этим возмутительным фабрикантом и вовсе безукоризненно. Он должен быть безмерно благодарен: другая бы на вашем месте воспользовалась шансом заполучить его состояние. Садитесь, что же вы стоите.
Надо же, меня похвалила такая важная особа. Похоже, что мой личностный рост шел семимильными шагами. Еще пара ограблений и тройка отвергнутых предложений — и со мной будет не стыдно показаться в свете.
Я села, посмотрела на Ласа, но брат и не думал делать попыток сбежать из гостиной, хотя мог воспользоваться подвернувшимся случаем. Значит, компания его устраивала.
— Ваш брат — блестяще воспитанный молодой человек, — кивнула на Ласа гостья. Видно, сегодня она была в чересчур хорошем настроении. — Я нахожу в нем необычайное сходство с собственным сыном. А уж какой красавец! Правда, не стану скромничать, Гордий наделен более привлекательной внешностью, мне все это говорят.
Я согласно кивала, хотя прекрасно знала, что любящая матушка — последний человек, характеристикам которого стоит верить. А уж суждения леди Рады о собственном сыне надо было делить как минимум на десять.
Тут, к несчастью, пожилая дама снова посмотрела в окно:
— Милочка, вам следует лучше следить за своими батраками. Какой развязный мальчишка! Ни в коем случае не позволяйте им входить и выходить по парадным дорожкам. Грязи натащат столько, что впору устраивать поле прямо перед домом!
Я проглотила все, что хотела сказать, потому что увидела, кто вызвал такую бурю негодования в моей незваной покровительнице. Через ворота, одетый в рабочую одежду, выходил Ефим. Похоже, сейчас не самый удачный момент, чтобы представлять еще одного своего брата.
— Леди Рада, а от кого вы узнали, что господин Клаус делал мне предложение? — лучше уж я займусь вычислением скорости распространения слухов по округе.
— Дорогуша, да зачем же мне это узнавать, если я сама ему об этом написала и настоятельно потребовала поступить по совести и чести!
— Вы написали?!
— Конечно. Мне ли не знать, как недогадливы сейчас молодые люди! Иной раз твердишь-твердишь им, как обожаешь запахи полевых цветов — и хоть бы один привез в свой следующий визит букетик. Нет-нет, такие дела решительно нельзя пускать на самотек!
Я почувствовала внезапное разочарование и вместе с тем удивление, ведь вызвано оно было тем фактом, что господин Клаус действовал вовсе не по своей инициативе. Я не признавалась себе в том, но тешилась мыслью, что фабрикант ни за что не решился бы предложить свою руку (пусть и без сердца), если бы не испытывал ко мне хоть малейшей симпатии. А тут оказалось, что виновницей всего представления были эта пожилая дама и ее страсть к эпистолярному жанру вкупе с наставлениями. Леди Рада тем временем, не обращая внимания на мои внутренние терзания, продолжала разговор за нас двоих:
— Душечка, вам следует отпороть эти манжеты и подарить своей служанке: и как вас только угораздило купить такое отвратительное кружево? А что это за серьезный маленький мальчик смотрит на нас из коридора? Какой милашка, как похож на моего Гордия в детстве! А ну, малипусенький, иди к бабушке! В следующий раз я привезу тебе сладенького.
Я молила домовых, чтобы Ерем вошел и шокировал нашу гостью своими разговорами, так как я этого сделать до сих пор не осмеливалась. Ему стоило заговорить ради наших общих интересов, потому что мы оба не переживем, если случится этот «следующий раз».
Мне пришлось проводить леди Раду до дороги, дабы убедиться, что она уехала, а не рыщет по поместью в поисках очередного дела, где без ее вмешательства не обойтись. Загрузив пожилую даму в экипаж, я с облегчением помахала рукой вслед. Эх, отправить бы старушку ко двору — при короле цены бы ей не было.
За оградой мелькнула светлая голова сэра Мэверина. Увидев меня, он склонился в приветствии:
— Леди Николетта, что же вы сегодня утром не назвали моей экономке свое имя?
— И что, неужели вы ради меня проснулись бы?
— Если бы и не проснулся, то хотя бы попытался, и уж, конечно, не стал бы кричать всякий вздор. Надеюсь, вы не собирались тогда передать мне ничего, кроме фартука?
— Тогда нет, но сейчас… Доктор Мэверин, у меня к вам есть одна просьба личного характера…
Неразгруженный экипаж, стоявший в сарае, целый день не давал мне покоя. Как только в голову приходила отрадная мысль, что семена доставлены и не придется заниматься закупкой лично, перед внутренним взором тут же всплывала открытая дверца кареты, из которой выпирала мешковина. Приказчик с несколькими мужиками попытались вытащить груз, но, услышав, как при этом угрожающе заскрипели стенки экипажа, я бросилась и грудью заслонила с такими трудами доставшееся нам средство передвижения. Как-то не очень улыбалось получить из него кабриолет к началу зимы.
Хм, кабриолет… а это интересная мысль… к вопросу о том, как мешки были загружены внутрь. Несмотря на уже сгустившуюся на улице ночную темноту, я завернулась в шаль и отправилась проверять свою идею.
В сарае кто-то ходил — было видно мелькание света, но делалось это так тихо, что слышалось только еле различимое то ли шуршание, то ли шипение. Зато, когда я открыла дверь, тишина быстро переросла в странные звяканье и ругательства. Свет внутри погас моментально — еще раньше, чем я успела рассмотреть, что происходит. Потом последовали звук удаляющихся шагов и хлопок расположенной напротив двери. Все произошло настолько быстро, что я никак не успела отреагировать, хотя сомневаюсь, что мой истошный крик мог бы поправить дело.
Пламя свечи не давало достаточно света, чтобы от входа рассмотреть, что же творилось внутри. Шипящий звук так и не прекратился. Я помялась на пороге, сомневаясь, стоит ли идти дальше или все же лучше позвать кого-то на помощь, но потом все же двинулась вперед, рассудив, что кто бы здесь ни был, он уже убежал.
Причина загадочного шипения, вернее, шуршания обнаружилась довольно быстро: из открытой дверцы экипажа сквозь прорезь в мешковине на пол сыпались мои драгоценные семена. Повинуясь первому порыву, свободной рукой я схватила подвернувшееся ведро и подставила его под сыплющиеся зерна. Но надолго его не хватило бы. Закрепив свечу так, чтобы не запалить весь сарай, я отыскала кусок бечевки и, стянув гармошкой края дыры на уже изрядно опустошенном мешке, замотала их бечевой и завязала сбоку кокетливый бантик.
Так, красота наведена — пришло время подумать кое о чем более приземленном. Кем бы ни был загадочный вредитель и какие бы он ни преследовал цели, но в одном он нас точно пристыдил: не додуматься сразу до такого безобразно простого способа разгрузки кареты даже как-то унизительно.
К счастью, не все слуги успели разойтись по домам, так что с помощью несчастных припозднившихся я живенько пересыпала все зерно из кареты в новые мешки, воспользовавшись методом, который, сам того не желая, подсказал мне ночной взломщик. Оська, Ефим и Лас наблюдали за моими действиями с нескрываемым интересом.
— А ну стойте, где стоите! — вооружившись веником и совком, я стала сметать высыпавшиеся на пол семена, не рискуя доверить эту работу кому-нибудь другому. — Ефим!!!
Ефим замер на одной ноге, так и не довершив шага.
— Что?
— Ты сейчас наступишь на семена?
— Да где? Нет тут ничего!
— Не вздумай ставить ногу! — Я проворно заработала веником и вымела у него из-под подошвы
Оська с Ефимом переглянулись и, словно сговорившись, дружно покрутили пальцами у виска.
Ничего-то эти мошенники не понимают! Если потом из-за таких вот потерянных семян мы не досчитаемся жалкого килограмма урожая, то фактически договор будет считаться невыполненным. Погодите, я еще научу вас разбираться в истинных ценностях!
— Нам нужно, чтобы кто-то охранял семена ночью, — серьезно заявила я. — Тот грабитель может вернуться.
Слуги смущенно отказались, сославшись на то, что дома их ждут жены и дети, а некоторых особо неудачливых еще и теща с кочергой.
— Давайте поставим пару капканов, и дело с концом! — предложил Ефим. — На чердаке еще от деда остались здоровенные такие, железные — полноги оттяпают.
Я стукнула энтузиаста веником по голове:
— У тебя здесь пятеро братьев, не говоря уже о челяди. Попробуй убедить меня в том, что кто-то из них лишний, или в том, что все они отличаются примерным поведением и не ходят туда, куда не следует, — эта отповедь навела меня на ценную мысль. — Вы все, кроме Ерема, вполне можете по нескольку часов покараулить семена.
Братьев как по волшебству одолел внезапный приступ зевоты.
— О боги, как же хочется спать! — проговорил Ефим.
— Просто на ногах еле держусь! — поддержал его Оська.
— Удивительно утомительный день!
Дальше они дружно принялись удивляться, как у них вообще еще остались силы, чтобы прийти в сарай, и, пожелав всем спокойной ночи, поспешно удалились.
Один только Лас выразил готовность караулить семена. Но его-то я знала: заснет, как только выйду. А когда вор вдруг случайно разбудит горе-охранника, то еще и подержит тому дверь, если у грабителя окажется хорошо подвешен язык.
Нет, братишки, так дело не пойдет! Хотите спать — спите! В конце концов, любая сказка вам доступно объяснит, что нет лучшего сторожа для сокровищ, чем спящий дракон…
— Эй-эй, что вы делаете?! — завопил Ефим, увидев, как на пороге его комнаты появились двое слуг с мешками семян. Хорошо, что мы пересыпали их в объемы поменьше — иначе ни за что не подняли бы этот драгоценный груз наверх.
— Ты же спать собирался, — проницательно заметила я, оглядывая разложенную между кроватями колоду карт и Михея, прятавшего валета в рукаве.
— Николетта, что ты опять задумала?! Скажи им сейчас же унести все обратно! — Слуги и ухом не повели и продолжили аккуратно складывать мешки во всех свободных и не очень углах. — Моя праздничная рубашка! Они поставили грязный мешок на мою праздничную рубашку!
— Скажи на милость, что твоя рубашка делает на полу, если она праздничная?
— Ждет праздника, — хрюкнул сунувший мордочку в дверной проем Оська.
— Зря радуешься: следующие мешки едут к вам и к Ласу с Иваром, — умерила я его восторг, заметив, что на лице мальчишки нет следов обещанного сна.
— Это произвол! — тут же завопил братец. — Я маме напишу!
— А что мне остается делать? Если вы не хотите ночевать около мешков, то мешки будут ночевать около вас. С ними не в пример проще договориться.
— А к себе ты тоже этого «зерна» натаскаешь? — недовольно спросил Ивар. Похоже, он единственный из всех действительно уже спал.
— Да-да, и себе положи под подушку парочку мешков для образования остеохондроза! — поддержал его Ефим, старательно вытягивавший из-под куля с зернами свой праздничный наряд.
— Неужели вы считаете, что у вашей хрупкой сестры для противостояния ворам должно быть столько же храбрости, сколько у вас? — лукаво ответила я.
— Ага, как же, хрупкой, — забурчал себе под нос Ефим, аккуратно расправляя извлеченную рубашку на спинке кровати. Он пребывал в заблуждении, что после контакта с мешком рубаха все еще осталась праздничной, — а как отмахать за ночь пешком путь от Земска до Кладезя — так это она запросто.
Спокойно заснуть сегодня ночью мне мешал только один неразрешенный вопрос. Я вернулась в сарай и залезла в разгруженную карету: обивка внутри немного запылилась, а сиденья местами просели, но в целом вид был сносный — хотя интересовало меня совсем другое. Я выпрыгнула из кареты и, найдя среди прочего хлама короткую складную лесенку из четырех ступенек, приставила ее к стенке экипажа. Сверху мне удалось осмотреть крышу нашего передвижного средства.
Так и есть: несколько свежих царапин и следы от молотка, забивавшего гвозди поверх краски. Не хочу сказать ничего плохого по поводу умельца, который додумался загрузить мешки внутрь экипажа, как в банку, всего лишь открыв крышку. Но вот отсутствие у Ласа элементарного любопытства к этому вопросу меня определенно пугало.
Решив первую загадку, я перешла к следующему насущному вопросу: зачем вору понадобились наши семена? Они не золотые и даже не серебряные. Мало кто из фермеров захочет купить непроверенный товар у незнакомых людей. Получалось, что воровал кто-то из своих: тот, кто точно знал, что привез сегодня Лас.
Опять же зачем?
Фермерам проще купить семена, чем идти против закона. Как бы страшно это ни звучало, но единственным, кто мог извлечь выгоду из того, что я не засеяла бы поля, был… господин Клаус…
Почему-то мне не хотелось об этом думать, но гаденькое подсознание кричало: «Он знал! Ты сама ему все рассказала!»
Наверное, я погорячилась, говоря про «спокойно заснуть».
Посреди ночи меня разбудили голоса в коридоре. Я некоторое время прислушивалась, пытаясь разобрать, что опять задумали мои братья. Прошло минут пять, но голоса так и не думали униматься. Пришлось вылезти из постели, зажечь свечу от уголька, все еще тлеющего в жаровне, и выйти в коридор. Теперь голоса можно было разобрать:
— Кто там?
— Назови себя!!
— Мы тебя не боимся! Только попробуй сунуться, вор проклятый!
— Я вот вырасту и стану городовым — попляшешь у меня!
Ефим с Михеем были явно в ударе. Я посмотрела на маленькую фигурку Ерема в ночной рубашке, постукивающую кулачком по их двери, и глубоко вздохнула. Бедный мой лунатик, ну ладно эти двое простофили, но тебе-то чего не спится. Секунду я размышляла, стоит ли пристыдить братьев за то, что испугались ребенка, но потом решила, что для меня же лучше, если с этих пор они будут постоянно настороже. Завтра поутру еще и Ласу с Иваром расскажут, как их ночью пытались обворовать, а то эта парочка спит так, что с цыганами не добудишься.
Я поставила подсвечник на пол и, подхватив Ерема, тихо понесла его обратно в кровать. Вслед мне неслось:
— Что, испугался, ворюга!
— Будешь знать, как воровать у будущего начальника городской стражи!
— И не появляйся здесь больше!
Да, покоя в этом доме не будет, пока мы не засеем поля. Завтра же надо выяснить, когда сажать марь под зиму.
В одном я попала впросак: засеять поля тогда же, когда и все, не получится просто потому, что во всей округе только у меня единственной, такой умной, озимая марь. Сомневаюсь, что можно найти человека, который сказал бы точную дату посева, но попробовать нужно.
Окрестные фермеры во главе с господином Станом уже странно косились на меня, когда, совершая свои ежедневные прогулки, я то и дело, как бы невзначай, огорошивала их нелепыми вопросами. Но после этой вылазки они должны будут привыкнуть и смириться. Принцип «не знаешь — спроси» пока не давал сбоя. Все лучше, чем делать наобум и получать соответствующие результаты.
С утра я попросила кухарку напечь пирогов, а в обед, нагруженная тяжелой корзиной, отправилась в уютное местечко за дровяным сараем на ферме господина Стана, где хозяин и несколько его толковых батраков собирались, чтобы перекусить в перерыве между работой. Пироги должны были стать ключевым аргументом к тому, чтобы меня приняли в их теплую компанию. Как говорит няня: «На голодный желудок и пони не добрее горгульи!» — нужно верить старым мудрым женщинам.
Будущие «пони» сидели на чурбачках: в одной руке краюха хлеба с сыром, в другой — кружка с молоком. Господин Стан возвышался над всеми, но не привлекал внимания, в отличие от старика с пегими бакенбардами, в полосатых брюках и шляпе, которую несколько лет назад выкинул на свалку какой-нибудь франт, а заботливая рука дала ей новую жизнь при помощи петушиных перьев и увядшей грозди рябины.
— Та самая? — спросил старик у господина Стана при моем приближении.
Фермер кивнул. Похоже, что в нашей глуши не найти развлечения интересней, чем наблюдение за моими сельскохозяйственными потугами. Я не против такой популярности, если она пойдет на пользу делу.
— Добрый день! — Моя улыбка была немного наивной, но крайне доброжелательной. По плану она должна была вызвать в суровых сердцах тружеников желание взять надо мной шефство. — А я вам пирожков принесла!
— Добрый день! И дорого нам встанут ваши пирожки, леди? Я от прошлых подарков все никак не отойду, — посмеялся фермер, хотя не только взял корзину, но и тут же запустил в нее руку.
— Недорого. Я же просто зашла поболтать по-соседски. Мне и десяти минут будет достаточно.
— А девка-то, по всему видать, не дура, раз с едой пожаловала, — толкнул один батрак другого в бок. Я решила не задирать носа на такое обращение, лучше было счесть его за комплимент. А увидев, что принесенные пирожки стремительно и неумолимо находят свой путь к желудкам собравшихся, уже по-свойски изложила им суть своей проблемы.
— Сеять, значит, собрались, — крепкий жилистый старик в «щегольской» шляпе затолкал табака в трубку и раскурил ее. В пыльных морщинах вокруг его глаз, обратившихся на низкое осеннее небо, пряталась усмешка. — Ну так вот… записывать будете?
Я кивнула, несмотря на сдавленный смех окружающих, и достала из кармана сложенный вчетверо листок и графитовый карандаш.
— Ну так вот, еще мой дед сказывал: ежели выбежавший на поле рыжий кролик почешет левое ухо — так засевай озимые через три дня.
— Именно рыжий и именно левое? — спросила я с подозрением, так и не притронувшись карандашом к бумаге.
Старик только неодобрительно покачал головой и прицокнул языком:
— Ну вы же дама образованная, так понятие надо иметь: рыжих кроликов у нас сроду не водится, а если б и водились, то по полям им неча бегать. Увидели рыжего кролика — так сразу ясно, то полевик перевоплощенный. Только виду подавать нельзя, что приметили: он хоть и нечисть, а уважение тоже любит.
Батраки согласно закивали. Я боролась с искушением и любопытством, но все же проиграла (в основном последнему):
— И вы правда в полевиков этих верите?
— Леди, так и вы же в магию верите, — развел огромными, с навечно въевшейся в них грязью руками один из батраков.
— Магия — это наука, она подчиняется определенным законам, ее результаты можно посмотреть и иногда даже потрогать. А ваших полевиков в жизни ни разу не видела, хотя и выросла в этих краях, — резонно ответила я.
— Эк эта столица молодежи-то голову забивает. — Старик с бакенбардами яростно запыхтел своей трубкой, скрываясь в клубах белого дыма. — Вот и год назад к нам один студентус приезжал, говорил, будет писать эту… как ее… дис… диссар…
— Диссертацию, — уточнил господин Стан, и все посмотрели на него с уважением.
— Ее самую, — важно подтвердил старик, а затем, подняв к небу заскорузлый палец, видимо, чтобы показать, что и он не лыком шит и кое-какое образование имеет, провозгласил: — «Феномен исчезновения мелкой нечисти сельскохозяйственных районов Грелады в рамках глобального магического похолодания»!
Была выдержана пауза, чтобы собравшиеся прониклись и оценили выдающиеся способности рассказчика по части запоминания малопонятных слов.
— Энтот студентус на окраине Кладезя поселился, а там день-деньской по окрестным полям-болотам лазил, даже на кладбище ходить не постеснялся. А потом и заявил: дескать, никого не нашел, округа пуста, магический фон нулевой, значится. Мы уж его, дурня, увещевали: дескать, ты вот в село придешь бездельником дорожки затаптывать, к тебе и не всякий крестьянин выйдет поздороваться — так чего ж ты хочешь от Хозяев полей? Не поверил: нет, говорит, пусто тут. Еще и доказывать свою правоту собрался, говорит: сейчас заклинание прочту, что всю нечисть выявляет, так и сами увидите. Обратно в поле пошел. Ну а уж мы, деревенские, не будь дураки, от него подальше держимся. Читать заклинание начал: руками машет, ногой топочет, слова бранные ненашенские кричит. Как оторался, так и стоит довольный и важный: с минуту никого не было. Потом подкочник к нему выполз, мелкий да дохлый. Он эту тварюшку за хвост поднял и нам показывает: вот, дескать, последний реликт — дорожите, мужичье. А потом за этим реликтом вдруг нечисти как повалило! Из-за каждого куста: и полевики, и лесовики, и норники, уж подкочников и не считаю, даже болотник появился! Боги мне свидетели, я того студентуса зауважал: в жизни не видел, чтоб человек так шибко бегал. Ему бы на соревнованиях в праздник солнца бегать! Две коляски обогнал и одного конника! С тех пор у нас нечисть вся с интересом стала: на обычных людей и не посмотрит, а стоит какого самого завалящего студентуса унюхать, так и прет, так и ластится — спасу нет! Даже школьникам, и тем раз в месяц перепадает.
Я поймала себя на том, что подалась вперед и даже слегка приоткрыла рот, поэтому резко его закрыла и решила вернуть всех собравшихся, а заодно и себя к ним в придачу, на твердую землю.
— Ну хорошо-хорошо, дедушка…
— Да какой я тебе дедушка, стрекоза?! Мужчина завидный, в самом соку, холостой, жених, все женки засматриваются, — он снял шляпу с головы и стряхнул с полей пыль, которой там накопилось на маленький горшочек для фиалки.
Я слегка опешила, посмотрела на окружающих — те тайком посмеивались: кто в бороду, а кто в рукава:
— Простите, господин…
— Фрол, — пришел на выручку фермер. Ох уж эти правила этикета: все знают, как обращаться к королю, но никто не скажет, как обратиться к крестьянину, хотя обычный человек с крестьянами встречается не в пример чаще, чем с королями.
— Господин Фрол, я допускаю, что полевики существуют, но нельзя же полагаться на их желание превращаться в зайцев и чесать себе уши при осуществлении сельскохозяйственных работ.
Да-да, почем знать, может, тот полевик лево и право путает или ненароком где вошь поймал, а у нас потом весь севооборот из-за него пойдет кувырком.
— Так и ты ушами не хлопай — другие знаки замечай! Самая верная примета — это когда лесовики в лесу вокруг поля хохочут, тут уж сразу надо ноги в руки — и бежать сеять.
— Не хохочут, — перебил его другой батрак, — песни поют. Только если грустно, заунывно поют — так можно и вовсе не сеять: урожая не будет.
— Да хватит, хватит уже пудрить девчонке голову, — наконец вмешался господин Стан. — Рано еще пока сеять. Слишком теплая погода установилась. А когда пора будет — это вам только крестьянский нюх подскажет и больше ничего. Вы, леди, лучше бы подумали, как поля под посев подготовить, а то на одних сорняков по колено, со вторых едва урожай собрали, да и работников вы сейчас вряд ли найдете.
— Почему? — удивилась я. Мне казалось, что стоит только пообещать приличную оплату — и завтра же напротив крыльца выстроится очередь из желающих.
— А потому, что тот, кто от работы уже освободился, давно или в город подался, или на фабрику. Под зиму на земле заработка нет. Это вам задачка потруднее, чем за нами с карандашиком ходить и полевиков под кочками искать.
— Хоть один добрый человек нашелся, — вздохнула я, благодарная за единственный дельный совет.
— Эт ничего: просто я целых десять медяков поставил на то, что у вас хоть что-то, да вырастет, — бесхитростно ответил фермер.
Придя домой, я обнаружила, что к нам вернулся учитель математики. Вид у него был понурый: бедняга больше не рвался жать мне руки и показательно игнорировал Ерема. Юный гений воспринял его появление с завидным спокойствием, он явно не желал знакомиться с вульгарными муками совести. Интересно, если однажды Ерем решит, что мы ему тоже надоели, от нас он избавится с таким же равнодушием?
Я просунула голову в комнату брата:
— Ерем… — Голос пришлось понизить до шепота, потому как Оська спал, раскрыв рот и пуская слюни в подушку. Причем лежал он в обнимку с каким-то свертком материи, подозрительно напоминавшим послушническую рясу, которую в панике искал внизу Ивар, — если тебе наскучила математика, может, не побоишься начать решать задачи посложнее?
Ерем посмотрел на меня недоверчиво: видимо, логика старшей сестры никак не поддавалась пониманию даже для гениального ума. Видя, что ребенок колеблется, я подошла и прислонилась к его письменному столу:
— Дано: семена озимой мари и участок земли, ну, скажем, — я хитро улыбнулась, — где-то недалеко от Кладезя. Необходимо вычислить оптимальный день для их посадки. Берешься?
Мальчишка пожал плечами.
— Ну да, прости. — Я потрепала его по вихрам. — Это сложно. А мне должно быть стыдно сваливать свои проблемы на ребенка.
Вздох получился отменный. Я направилась к выходу из комнаты, будто бы устыдившись своих эксплуататорских мыслей. Ерем не должен был заподозрить, что здесь разворачивается игра, на которую ведутся все дети его возраста. И гениальные тоже…
— Я же не сказал, что не возьмусь, — пробурчал он мне вслед.
Я остановилась и обернулась, будто бы удивленная, а сама старалась скрыть ликование, которое могло предательски проступить во взгляде и испортить чудную картину семейного взаимопонимания.
— Спасибо.
На самом деле фабрикант со своими идеями о доверии был в чем-то прав. Только вот почему я действительно чувствовала себя так, словно перекладывала заботы на других? Хотя в данном случае Ерему это явно должно было пойти на пользу. Он привык сталкиваться с тем, что можно описать формулами и просчитать с помощью логики. А попробуй загони в уравнение наших селян и их суеверия? Ни один мало-мальски приличный лесовик или подкочник не станет чесать уши и петь по полям в рамках выведенных законов. Пожалуй, столкнувшись с иррациональной частью мира, этот ребенок либо испугается, либо наконец-то почувствует вкус к жизни.
Я улыбнулась. Столько психологии! В последнее время со мной что-то определенно не так.
Мне так понравилось раздавать задания братьям, что под вечер я созрела для продолжения воспитательных работ и решила по совету фабриканта еще разок осчастливить Ласа своим «доверием». Постучала в дверь его комнаты — ответом мне было молчание. Постучала еще раз — ничего. Ну ладно, Лас ушел, но вот Ивар обычно в это время корпит над своими фолиантами так, что над пером вьется легкий дымок.
Я аккуратно приоткрыла дверь и увидела страшное: не было не только братьев, но и мешков с семенами. Если с отсутствием первых я еще могла смириться, решив, что они вышли по каким-то своим естественным или не совсем естественным нуждам, то вот моему будущему урожаю вряд ли понадобился бы бутерброд с колбасой для крепкого сна или уединение в маленькой квадратной постройке рядом с домом.
Не зная, что и подумать, я кинулась к соседней двери в надежде, что у Ефима с Михеем найдутся какие-то логичные объяснения. Но ни Ефима с Михеем, ни тем более логичных объяснений там не было. И самое страшное: не было семян…
Понимая, что дело принимает скверный оборот, я забарабанила в третью дверь. Как оказалось, тройка не зря считается счастливым числом: тут мне ответили.
— Кто там? — Голос Оськи звучал настороженно.
— Это я!
— Заходи, только убедись, что рядом с тобой никого нет.
От неожиданности такого предостережения я даже оглянулась, но потом опомнилась и сердито вошла в комнату. Помещение оказалось забито под завязку: во-первых, моими братьями, за которых я переживала, и, во-вторых, мешками с семенами, за которые я переживала еще больше. Атмосфера была тесная и напряженная.
До моего прихода мальчишки явно что-то обсуждали, лишь Ерем пытался писать за своим столом, но мешок с семенами с одного бока и острая коленка Ивара с другого мало этому способствовали.
— Что здесь происходит? — задала я закономерный вопрос.
— К нам в комнату кто-то пытался залезть, — сообщил Ивар.
— И что вы сделали?
— Я открыл окно и пригрозил им, что прокляну именем богов. Больше никто не лез — вот что значит священная сила!
— Ага, — фыркнул Ефим, — особенно если вся эта священная сила была вложена в удар оконной рамой по голове злоумышленника.
— Что с ним стало?
— Да леший его знает, мы потом под окном ничего, кроме следов, не нашли.
— А мне почему не сказали?
— Ты же у нас «хрупкая», плакать еще начнешь, — передразнил разбойник, — сами как-нибудь справимся, иди, спи.
Я даже немного растерялась: первый раз видела, чтобы моя воспитательная работа дала такие бешеные результаты.
— А здесь-то вы чего собрались?
— Ивар сказал, что так безопасней, — пояснил Оська, за что удостоился уничтожающего взгляда от автора идеи и пренебрежительного хмыка от Ерема. — Ты сама-то чего пришла?
— Да хотела Ласу сказать, чтобы занялся починкой экипажа…
— Он займется, а ты иди спать. Говорят, что девицы, которые поздно ложатся, быстрее стареют, а нам еще тебя замуж сбагрить надо.
Все шестеро, наверное, впервые в жизни закивали в абсолютном согласии — семейная идея для сплочения была найдена.
— И помолиться на ночь не забудь, — добавил Ивар.
Я оторопело вышла в коридор. Такое ощущение, что у меня из рук только что вырвали любимую игрушку. Может, я тоже хотела отбиваться от воров! Но в маленькой комнатке для меня не было места ни в прямом, ни в переносном смысле. Снова вспомнились слова фабриканта о доверии, но вот как раз с доверием к тому, кто их произнес, у меня возникало все больше и больше проблем. Поскорей бы уж засеять поля — земля станет лучшим хранилищем для семян.
За мной следом с недовольным ворчанием, больше всего напоминавшим слова «нигде нет покоя с вашим зерном» вышел Ерем. В руках он держал стопку исписанных вычислениями страниц и парочку замшелых томиков из отцовской библиотеки. «Решение „задачи“ идет полным ходом», — подумала я, но все же отважилась спросить:
— Когда будем сеять?
— Теперь мне бы и самому хотелось это знать, — ответил мальчонка и мрачно оглянулся на дверь собственной комнаты, оккупированной неожиданными захватчиками. Я испытала прилив душевных сил оттого, что с этого момента хоть кто-то меня понимал.
Наступившее утро оказалось богатым на посетителей. На нашем пороге, подкручивая ровно подстриженный черный ус, стоял городовой, блестя неизвестно за что и неизвестно кем выданными медалями. Он так браво сжимал табельную саблю, что чувствительные горожане от одного взгляда на него должны были испытывать облегчение и чувствовать себя в безопасности. На свое несчастье я не являлась ни горожанкой, ни тем более натурой чувствительной, да к тому же мне было абсолютно не ясно, что забыл городовой в нашем имении.
— Доброе утро, — сказала я без энтузиазма: из устоявшегося приветствия слова не выкинешь. — Чем обязаны?
Городовой взял под козырек:
— Поступил сигнал о противоправных действиях в вашем имении! Разрешите осмотреть территорию!
Я встала в проходе, как непреодолимый заслон — враг не пройдет и даже не просочится! — и спросила с еще пущим подозрением:
— Какие такие противоправные действия?
— Попытки проникновения с целью хищения — или для вас, леди, говоря просто, воровство! — Он снова козырнул и снова попытался войти в дом, но, естественно, не преуспел — я стояла крепко. — Разрешите пройти, я должен поискать улики и проверить безопасность помещений!
— Постойте, по какому праву вы занимаетесь этим делом? Разве мы относимся к городу? Почему не пришел кто-то из дружинников? — мои подозрения все крепчали: еще немного — и их можно было бы разливать по бутылкам вместо традиционной вишневой настойки.
Но, как только разговор коснулся правил и закона, городовой перестал переть в дверь — уж очень уважал он эти понятия. Особенно когда кто-то собирался их нарушать. Потому что любой нарушенный закон при правильных манипуляциях имел тенденцию превращаться в звонкую монету штрафа и тяжело оседать на дне и так не тощего кошеля блюстителя нашего спокойствия. Именно благодаря его доблестным стараниям все окна в Кладезе были снабжены ставнями установленной толщины, собаки ходили на поводках, а белье вывешивали сушиться на улицы тайком по ночам.
— Да пока их дождетесь… я вот по-соседски зашел помощь предложить. Ежели у вас что ценное есть, так вы снесите его на время в участок, там в камере не пропадет.
У меня возникло чувство, что спасенные от обычной кражи семена теперь пытаются увести более тонким способом. Так-так-так, и кто же это у нас такой предупредительный и заботливый?
— У нас нет ничего, что мы могли бы отдать на хранение, — теперь уже я наступала на городового. — А не подскажете, кому мы обязаны столь своевременным сообщением о нашей беде?
Глаза городового, только что смотревшие на меня с выражением, соответствовавшим всем ста семнадцати пунктам устава, вдруг забегали:
— Леди Николетта, я не думаю, что вправе… не думаю, что это так важно…
— Если это наш любезный сосед с фабрики — господин Клаус, то скажите мне об этом, я обязательно должна поблагодарить его за беспокойство.
Городовой шумно втянул воздух, и я подумала, что вот сейчас он расколется. Но нет, служитель порядка был мне не по зубам:
— Боюсь, что не могу выдавать информацию о своих осведомителях.
— Очень жаль, — впервые за весь разговор я сказала что-то искреннее, — спасибо, что зашли. Если понадобится ваша помощь, я непременно сообщу. А теперь не буду задерживать, ведь вас еще ждет утренний обход.
Городовой недовольно козырнул и пошел к выходу со двора, при этом зыркнув с должной подозрительностью на незнакомого мне господина, беседовавшего с Ласом.
Я тоже заметила еще одного постороннего в нашем имении и поспешила вмешаться: слишком уж много чужаков стало околачиваться тут в последнее время.
— …а можно позолоту на обода… ну или на спицы, тоже презентабельно выглядит. А если еще приделать поверху резьбу, скажем, в виде крыльев или волн… У вас, кстати, какой герб? У вас нет герба? Это упущение! Сейчас всякое мало-мальски приличное семейство имеет свой герб, и вам советую обзавестись им в ближайшее время! Могу сделать эскиз за совершенно символическую плату, если вы потом закажете мне нарисовать этот герб на дверце вашего экипажа. Подумайте, это выгодное предложение. Вместе с колесами и крышей я дам вам еще и дополнительную скидку! А вот прекрасная молодая леди… она конечно же гораздо лучше разбирается в моде на экипажи!
Таким нехитрым образом я была вовлечена в эту странную беседу. Молодой каретных дел мастер и не подозревал, что в его же интересах было разговаривать только с братом и не апеллировать к моему чувству прекрасного.
— Мы можем сделать не золотые полоски на колесах, а розовые! Или и золотые, и розовые! Только представьте! И обить сиденья прекрасным алым плюшем! Или сделать зеркальный потолок! А фонарики, вы бы видели, какие фонарики мы предлагаем: в форме раковин и цветов — и королева бы не побрезговала их заказать!
Я представила всю эту праздничную мишуру на нашем экипаже, который родом был из похоронной конторы, и содрогнулась. В последнее время и впрямь на дорогах мелькали повозки и коляски с сиреневыми и зелеными колесами, с языками пламени на дверцах и буйными завитками на крышах, но я как-то не придавала этому значения. А корни-то вот откуда! Корни следовало рубить нещадно, а то глядишь, скоро крестьяне начнут возить навоз в тачках с ангелочками на боках.
— Простите мое любопытство, но зачем вас пригласили?
— Чтобы подправить крышу… — Твердость моего голоса на миг прервала перечисление чудесного каретного прейскуранта, но только на миг. — Вот я и подумал, зачем же мне ходить к вам два раза, когда вы можете одновременно не только провести мелкий ремонт, но и повысить статус вашего средства передвижения. Я делаю вам выгодное предложение: только сегодня, заказав…
Беднягу опять понесло в мир золотых финтифлюшек, резных орнаментов и алого плюша. Похоже, даже Лас устал — повышение статусности экипажа было вовсе не его темой. Брат вздохнул так тяжело, словно на его плечи вдруг легла вся тяжесть мироздания, и сказал просто:
— Мы заплатим только за косметический ремонт крыши.
Вышло не хуже, чем у меня, — я даже удивилась. Каретных дел мастер споткнулся на полуслове и как-то сник:
— Крыша так крыша… А та, другая леди, вроде бы была не против розового плюща…
— Какая еще другая леди? — обеспокоенно спросила я.
— Та, которая в сарае. — Мастер махнул рукой в сторону постройки, где находилась карета.
— Лас, о ком он говорит? — Я повернулась к сараю, но брат загородил мне дорогу.
— Ни о ком.
— Лас, ты же знаешь меня: не успокоюсь, пока не узнаю.
Я обошла его и решительным шагом направилась к сараю — самому популярному месту в нашем доме за последние несколько дней. Еще немного — и можно будет открывать там клуб.
Едва отворила дверь, в проходе мелькнул ярко-бирюзовый подол и спрятался за каретой. Хозяйка подола, казалось, нисколько не обеспокоилась тем, что сквозь колеса мне прекрасно видно, где она стоит. Я попыталась обогнуть экипаж, но подол стремительно переместился за ближайшую полку с садовым инструментом.
Наконец я не выдержала этой игры в прятки — нам давно уже не по пять лет.
— Алисия, прекрати прятаться! Это по-детски! Я уже тебя видела!
Подруга воровато выглянула из-за граблей.
— А ты со мной ничего не сделаешь?
— Будет зависеть от того, чем ты здесь занималась.
— Я в гости зашла…
— Судя по всему, в гости к карете, а не ко мне. Признавайся…
— В чем?
— Лас ведь не сам тогда доставил семена. С чего ты решила ему помогать?
Алисия картинно заломила руки.
— Николетта, миленькая, ну я так не могу. Он ведь на меня и не смотрит даже, что бы я ни делала, на какие бы уловки ни пускалась. Я же так не привыкла. Мне аж не по себе делается от такого обращения, волосы дыбом встают. Спать не могу, все пытаюсь что-то придумать. Вот я и решила, что если ему предложить помощь в хозяйстве…
— А не ты ли мне лекцию читала про игрушки и ребенка, который никогда не вырастет из-за излишней заботы?
— Николетта, ну это же совсем другое… — Подруга была сама не своя.
Все приметы надвигающейся катастрофы оказались налицо.
— Так, сосредоточься и успокойся, — строго сказала я, беря ее за руки, а то еще немного, и все эти причитания перетекут в истерику. — Ты вспоминаешь про Ласа к месту и не к месту?
Подруга кивнула.
— Ловишь себя на том, что начинаешь им любоваться?
Алисия кивнула два раза.
— Переживаешь за него? Стараешься помочь ему по мелочам? — Вот тут уж мне и кивков не надо было: при взгляде на карету становилось понятно, что и не по мелочам тоже. — Тогда все приметы влюбленности налицо!
Девушка горестно вздохнула, будто ей только что вынесли смертельный приговор.
А я вдруг замерла, сраженная внезапной мыслью.
— Знаешь, Алисия, по-моему, мы с тобой две самые глупые девчонки в королевстве.
Подруга вскинула голову на такое заявление:
— Я-то понятно почему, но с тобой что не так?
— Думаю, скоро мы это узнаем…
Помыкавшись несколько дней в тщетных попытках нанять батраков на наши поля, я была вынуждена признать правоту фермера. Найти рабочую силу оказалось не так-то просто. Те люди, которые работали у нас летом, вроде бы и рады были пойти, но подписанный с фабрикантом договор связывал их по рукам и ногам. Ну почему мне шагу нельзя ступить, чтобы не вспомнить господина Клауса, причем то добрым, то недобрым словом попеременно? Правда, пожалуй, на этот раз придется проглотить все свои подозрения и пойти к нему с мирными намерениями. Я была готова заплатить фабриканту отступные, только бы урвать своих работников хоть на пару дней.
В прихожей я долго собиралась с мыслями и прокручивала в голове, что можно делать во время своего визита и чего делать нельзя.
Нельзя:
— выдвигать поспешные обвинения в попытках кражи наших семян (по крайней мере до тех пор, пока не появятся тому доказательства);
— спрашивать, не подкупил ли он городового (ненавязчиво выпытывать, не знаком ли господин Клаус с местными правоохранительными органами, также не рекомендуется);
— выглядеть так, будто мне жизненно необходимо вызволить у него батраков (хотя это и так очевидно, но все же);
— засматриваться на фабриканта (на всякий случай, а то были прецеденты);
— интересоваться его делами и здоровьем (особенно здоровьем).
Можно (или даже нужно):
— казаться милой, легкомысленной и ни о чем не подозревающей;
— поблагодарить господина Клауса за данные советы и попросить новых;
— проанализировать новые советы (есть шанс, что через них вылезут настоящие намерения фабриканта);
— постараться, чтобы процесс анализа не отразился на лице.
В конечном итоге оказалось, что разрешается не так уж и много. Впрочем, как всегда. Настораживало только то, что обычно никакие запреты не мешали мне делать глупости.
Мимо прошел Ерем: мальчишка был в сапогах и одежде, явно предназначавшейся скорее для лесных прогулок, чем для вдумчивого чтения. В руках брат зачем-то держал сачок и ведро — первые признаки отчаяния и разочарования в науке. Как я и подозревала, все те безумные расчеты, которые он производил в последние несколько дней, никаких результатов не дали. Пообщается с селянами — глядишь, станет более высокого мнения об интеллектуальном уровне развития собственной семьи. А то сейчас мы дрейфовали где-то между собакой и составителем сборника задач для младших школьников, автором гениального примера: «Петух несет по яйцу через день, через сколько дней можно будет приготовить омлет из трех яиц с помидорами, если первые помидоры созреют через шесть дней?»
— Ерем, скоро можно будет сеять? — спросила я ему вслед без намерения позлить. Теперь меня вполне устраивал ответ, что сеять еще рано: семена мы своими силами сохраним, а вот поля приготовим вряд ли: приучать братьев к сельскому труду уже поздно.
— Не скоро, — буркнул мальчишка, и я блаженно выдохнула.
На фабричном дворе творилась какая-то мистика: все только что видели господина Клауса, но никто не мог сказать, где он. Наконец какой-то расторопный приказчик проводил меня в кабинет хозяина и попросил подождать там — вероятно, опасаясь, как бы я не пострадала в сутолоке на фабрике, либо фабрика не пострадала от меня. В кабинете вопреки ожиданиям и тайному желанию как следует осмотреться я оказалась не одинока. Большой черно-белый дог (или, точнее, догиня) недовольно поднял тяжелую морду с лап и пристально посмотрел на меня.
— Не волнуйтесь, Зельда вас не тронет, — пообещал приказчик и поспешил уйти. Мне же показалось, что в голосе его не было достаточной уверенности, чтобы чувствовать себя в безопасности.
Я прошлась по комнате, затылком ощущая неотступный взгляд собачьих глаз.
— Я ничего не буду трогать, только подожду, — примирительно сообщила я и сама удивилась, что разговариваю с собакой. — И твой хозяин тебя не похвалит, если ты меня укусишь.
Хотя откуда мне это знать: может, еще и кость в награду выдаст. Видимо, Зельда была того же мнения и поэтому глухо заворчала. Я решила больше не делать опрометчивых заявлений и замерла около полки с документами (до дивана для посетителей все равно не добраться — это сварливое животное развалилось прямо под ним). Ничего, мне и здесь найдется занятие.
Я стала разглядывать полку: много книг на катонском и каких-то других языках, папки с отчетами и счетами. Рука машинально потянулась к длинному корешку с надписью «Годовой план»…
Внезапно раздавшийся резкий звук заставил меня подпрыгнуть. Только секунду спустя с колотящимся в пятках сердцем я поняла, что это подала голос Зельда. Ну все, прощайте, родственники! Господин Клаус вместе со своим приказчиком потом прикопают мои обглоданные кости где-нибудь на территории фабрики — и поминай как звали.
Собака вскочила на лапы, подбежала ко мне, застывшей на месте «преступления» в неестественной позе, но, вместо того чтобы укусить, толкнула боком так, что я вынуждена была отступить на шаг. Потом толкнула еще раз и еще, пока не приперла к стене у входной двери. Силы в этом животном было не меньше, чем в годовалом бычке. Но надо отдать Зельде должное: ума не в пример больше.
Убедившись, что я не шевелюсь и больше даже не помышляю о каких-либо коварствах, собака подошла к проему, обыденным движением, будто делала это по десять раз на дню, схватилась зубами за ручку и открыла дверь.
— Гав!
Это был очень понятный «гав». Я скользнула в открытую створку и почувствовала, как меня напоследок толкнули мордой чуть пониже поясницы. С таким обращением трудно было смириться! Я развернулась… и как раз в этот момент дверь кабинета захлопнулась прямо перед моим носом. Оставалось только обессиленно пнуть дерево башмачком, хотя, признаюсь, при Зельде я бы себе этого не позволила.
О боги, я скоро потеряю всякое уважение к собственной персоне! Меня только что выставили вон, и не кто-нибудь, а пятнистая собака со слюнявой мордой! Я немного пометалась по коридору и решила, что будет очень нехорошо, если фабрикант застанет меня в таком виде. Поэтому пришлось еще раз наступить на горло чувству собственного достоинства, которое и без того уже валялось в пыли со следами собачьих лап на лице.
Я сделала единственное, что могла в данной ситуации: тихонько постучала в дверь.
— Гав!
То, что этот «гав» был чуть более снисходительным, чем предыдущий, меня приободрило.
— Я больше не буду. Честное слово. Сяду на диване и с места не сдвинусь, — искренне пообещала я куда-то в щель между дверью и косяком.
— С кем это вы разговариваете? — не надо было оборачиваться, чтобы понять, что голос принадлежал хозяину кабинета и собаки.
Я выдохнула и взяла себя в руки. Лучше сказать правду: придумать какое-то логичное объяснение данной ситуации все равно не удастся. Фабрикант и правда мог не очень поверить.
— Ваша собака выставила меня из кабинета, и я пытаюсь уговорить ее пустить меня обратно, — обернувшись, с вызовом посмотрела господину Клаусу в глаза. Пусть только попробует рассмеяться!
Фабрикант несколько секунд вполне серьезно глядел на меня. Затем вдруг, не выдержав, словно это было выше человеческих сил, рассмеялся в голос, демонстрируя ряды белых здоровых зубов. Я насупилась. О каком деловом общении могла идти речь?
Наконец, все еще посмеиваясь, он сказал:
— Дайте-ка мне попробовать. — Господин Клаус несколько раз стукнул костяшками пальцев по двери. — Зельда, дорогая, открой, пожалуйста.
«Обращается к собаке, как к женщине», — раздраженно подумала я, но не успела никак прокомментировать это вслух, потому что дверь внезапно отворилась. Будто бы сама по себе. А когда мы вошли внутрь, догиня лежала на том же месте, на котором я ее и застала в первый раз, всем своим видом демонстрируя, что если здесь что-то и происходило, то она ни при чем.
— Она меня к вам ревнует. — Господин Клаус тоже не обманулся этой картиной.
— Скажите ей, что зря.
— Это почему же?
— Я не претендую на ее место у ваших ног. — Фабрикант поперхнулся, а Зельда приглушенно тявкнула. Ой-ой, кажется, я сморозила что-то совсем двусмысленное. — То есть я не это хотела сказать… вернее, не совсем так…
Начать оправдываться было еще большей ошибкой.
— Значит, все же претендуете?
— Не смейтесь. У меня в последнее время столько проблем, что уже не до словесных баталий, хотя в другое время я бы не отказала себе в удовольствии пободаться с вами еще минут пять.
— Учитывая то, что вы стали употреблять слово «пободаться», охотно верю. И какие же у вас проблемы?
Я боролась с собой: вспомнила свой список «можно и нельзя», прочитала его как молитву — и все равно проиграла. Господин Клаус был непревзойденным провокатором.
— Да вот, кто-то пытался выкрасть у нас семена мари. — Мой пристальный взгляд никак нельзя было назвать любующимся, так что в выполнении этого пункта своего списка я преуспела.
— И вы хотите приписать эти попытки мне… — чувствовалось, что господин Клаус начинает потихоньку звереть и, вполне возможно, скоро станет обращаться со мной не лучше, чем его собака.
— Я этого не говорила.
— Но вы об этом подумали. И пришли сюда, чтобы снова обвинить меня в нечестной игре.
— Я не собиралась этого делать и пришла совсем по другому поводу. Но да, такие мысли меня посещали. Не скажу, что я от них в восторге, но вы единственный, кому это выгодно.
Фабрикант резко встал, одним движением сдвинул все, что у него было на столе, в угол, так, что мне даже показалось, будто он собрался смахнуть предметы на пол, и достал с верхней полки шкафа длинный, свернутый в рулон лист бумаги:
— Сколько раз мне придется вам повторять, что я веду свои дела честно, и прежде чем выдвигать обвинения, неплохо было бы убедиться в полноте и достоверности информации. Будь вы мужчиной, дело уже дошло бы до дуэли. — Он раздраженно развернул лист на своем столе — это оказалась карта — и хлопнул ладонью сверху. — Вот, смотрите.
Я вздрогнула, но посмотрела: тут были Кладезь с окрестностями, включая наше имение и соседние. Сквозь город, захватывая краем наши земли, шла схематичная, почти прямая линия, через равные промежутки разделенная мелкими штрихами. Я не сильна в картографии, как и в прочих разных графиях, поэтому не постеснялась спросить:
— Что это?
На лице господина Клауса отразилось нескрываемое разочарование: он явно ожидал от меня большей сообразительности, что льстило и сердило одновременно.
— Это, — фабрикант ткнул пальцем в линию, — будущая железная дорога.
— Железная дорога? — разочарование на лице хозяина кабинета стало более явным. — Нет, не думайте, я слышала это название раньше. Просто мне сложно представить… тем более в Кладезе.
Железная дорога — это две железные балки, лежащие на земле, по которым движутся паровозы, перевозящие вещи и людей без помощи лошадей. Наверное, это что-то вроде моего велосипеда. Только кто будет крутить педали в паровозе? Пассажиры? Рабочие? Магия?
Господина Клауса не удовлетворила идиотская мечтательность, в которую я впала при звуке незнакомых слов.
— Железная дорога уже давно есть в Катоне. Соглашение о том, что она протянется вплоть до Грелады, было подписано еще на предсвадебном визите короля. Находясь при дворе, вы не могли этого не знать.
— К сожалению, при дворе сфера моих интересов лежала совсем в другой плоскости.
— Наслышан, — ядовито уронил фабрикант и поморщился так, будто в его присутствии упомянули о какой-то непристойности.
Я не собиралась глотать подобные оскорбления, равно как и объяснять, что плоскость эта проходила через кухню, кладовые, теплицы садовников и хозяйственные помещения всего дворца.
— Не вы ли пять минут назад говорили, что не стоит выдвигать обвинения, не располагая полной информацией?
Кажется, мне наконец-то удалось немного смутить господина Клауса. Может быть, даже не немного, учитывая слегка порозовевшие щеки фабриканта. Он откашлялся и заходил передо мной по комнате, наверняка решая, стоит ли извиняться и в какой форме это сделать, чтобы ненароком не оскорбить гостью еще раз. Его итоговый выбор был самым верным в данной ситуации:
— Компания, занимающаяся строительством, будет выкупать земли, по которым пройдет железная дорога. При этом цена превысит рыночную в два, а то и в три раза — если рассматривать участки, непригодные для сельского хозяйства. Люди просвещенные, любопытные и азартные, в том числе ваша матушка, уже давно начали охоту на эти угодья.
— Так же, как и вы?
— Нет. Я распоряжаюсь своими деньгами иначе. Строительство дороги может начаться завтра, может через год, через три, а может быть, и вовсе никогда не начнется. Мой капитал должен оборачиваться, постоянно работать. Таких покупок я позволить себе не могу. Тем более что дела на фабрике последнее время идут не совсем гладко.
— Но кому будет выгодно, если мы не выполним свою часть договора? Ведь все равно земля отойдет вам.
— Кому угодно. Я уже объяснил вам, что не собираюсь оставлять ее за собой, а продам так скоро, как только мне это удастся. Надеюсь, я оправдал себя в ваших глазах? — Господин Клаус успокоился, сел на стул и стал почесывать по загривку все еще настороженную Зельду.
Я задумчиво подошла к окну. Он меня почти убедил. Но давайте смотреть правде в глаза: легче всего убедить того, кто сам хочет, чтобы его убедили. И поэтому…
— Господин Клаус, вы горите! — воскликнула я, присмотревшись к тому, что творилось за окном.
— Что? — такого ответа фабрикант не ожидал и поэтому не сразу сообразил, о чем я. Но через пару секунд все же подскочил ко мне и тоже выглянул из окна.
Над углом одной из деревянных построек фабрики поднимался черный дымок. Со двора это пока вряд ли кто-то мог заметить, потому что постройка находилась около самого забора, но вот из окна кабинета хозяина на втором этаже все было видно как на ладони.
Не теряя времени, господин Клаус выскочил из комнаты, и его шаги загрохотали по лестнице, ведущей вниз, во двор. Зельда преданной тенью бросилась следом. У меня был выбор: остаться в кабинете и наблюдать за происходящим через окно либо последовать за фабрикантом и попытаться помочь. Я нашла третий вариант: несколько секунд повоевав с задвижками на окнах, распахнула их во всю ширь и, набрав воздуха в грудь, возвестила над двором:
— ПОЖАР! ПОЖАР! ПОЖАР! ГОРИМ!
Фабрикант, бегущий по двору, даже споткнулся, но оглядываться не стал — голос у меня хороший, звонкий, только вот продемонстрировать его удается нечасто в силу полного отсутствия музыкального слуха.
Может быть, конечно, поступок нелепый, но при пожаре главное что? При пожаре главное — поскорее всех о нем оповестить, а крик летит гораздо быстрее, чем господин Клаус со своим догом. Поэтому, когда в ответ на мои вопли кто-то во дворе тревожно забил в колокол, я сочла свою миссию выполненной, одновременно захлопнула и рот, и окно: а то так еще и простуду схватить недолго.
В этот момент я заметила еще одну струйку дыма, которая поднималась совершенно с противоположного угла все той же постройки. По неосторожности или по случайности здания так не горят. Это поджог! Причем сам поджигатель наверняка все еще находился на территории фабрики.
Я помедлила немного в нерешительности, а потом плюнула на все вопли здравомыслия и побежала во двор. Там внизу уже сновали работники с ведрами и тачками, груженными песком. Под руководством фабриканта выкатывались пожарные цистерны с водой, специально заготовленные для таких случаев. Если повезет, то постройку успеют потушить, а уж на соседние здания огонь точно не перекинется. Проблема была в том, что пока тушили один цех, злоумышленник, пользуясь суматохой, мог поджечь и остальные.
Мимо пробежал давешний приказчик. Я попыталась схватить его за рукав, чтобы поделиться ценной мыслью, но он только нетерпеливо стряхнул мои руки:
— Не сейчас, леди! Сидите в доме и не высовывайтесь!
Я оглянулась в поисках самого фабриканта — возможно, он будет менее глух к моим идеям — но того поглотила людская толпа.
Ситуация складывалась безвыходная.
Из главного цеха и конторы на улицу высыпали почти все служащие и работники, лица тех немногих, кто не был занят тушением пожара (в основном женщины и конторские), обратились в сторону горящей постройки. За их спинами сейчас можно было хоть в сабакские узоры расписать здания главного цеха, хранилища и конторы — никто ничего не заметил бы, а уж подпалить с четырех сторон…
Не в моих правилах легко сдаваться. Я вспорхнула (ладно-ладно, залезла, едва не подвернув обе ноги) на ящик, который кто-то бросил прямо посреди двора, и пустила звонкий голос в дело уже во второй за сегодня раз:
— Внимание! Послушайте меня, пожалуйста!
Речь моя была проникновенной и красочной, определения точными и безжалостными, но конторские реагировали на выступление как-то вяло. Я уже совсем отчаялась, когда какая-то крепкая женщина в ярком платке воскликнула:
— А ведь барышня дело говорит! А ну-ка, девки, берите лопаты, айда на окарауливание!
Хм, значит, это так называется. Я поспешила слезть с ящика, пока он подо мной не проломился, и присоединиться к шумной женской ватаге. В моем чутком руководстве, к сожалению, женщины не нуждались, но я тешила себя призрачной надеждой, что у нас есть шанс поймать поджигателя.
Никакого поджигателя мы конечно же не поймали. Я бы подумала, что его и вовсе не было, если бы не обнаруженный костер у стены главного цеха, сложенный преступником из щепок и ветоши. Победа над очередным источником возгорания породила во мне неиссякаемое желание организовывать, давать поручения, восстанавливать и наставлять, лечить раненых и утешать испуганных… Понимая, что ни к чему хорошему такой настрой не приведет, я взяла себя в руки и тихонечко села на крыльце, ожидая, пока фабрикант расправится со всеми делами. Тем более что, как выяснилось, раздавать поручения было некому (все и так оказались организованы), восстановят обгоревшую стену и без меня, нуждающихся в лечении не наблюдалось (обошлось без жертв), а мои утешения и наставления фабричным и даром не нужны. Так что боевой настрой пропадал впустую.
Наконец подошел фабрикант. Он был немного растрепан (почти так же, как и я, но для меня это привычное состояние), на белых манжетах и лице красовались черные мазки сажи — такая живописная версия господина Клауса почему-то смотрелась симпатичнее.
— Вы все еще здесь? — Фабрикант присел на ступеньку рядом со мной, устало вытянул длинные ноги.
Я промычала что-то не очень воодушевленное в ответ. Неужели никто не рассказал, как доблестно я спасала его имущество и организовывала рабочих? Мир полон несправедливости.
— Вы определенно не слушаете, что вам говорят, — продолжил господин Клаус. — Это уже становится нездоровой традицией.
— О чем вы? — спросила я, начав готовиться к обороне.
Он непонятно улыбнулся.
— Я же просил вас не командовать моими людьми… — Ему пришлось поднять руку, чтобы предвосхитить мой полный праведного возмущения вопль. — Но на этот раз даже рад, что вы не послушались.
Вскинутая рука опустилась и протянула ладонь ко мне, предлагая дружеское рукопожатие:
— Мир?
— Мир-то, конечно, мир, — ответила я. — Но у вас вся ладонь в саже.
Вообще-то и у меня тоже. Но мне вдруг почему-то показалось, что от одного простого рукопожатия я могу начать вести себя не совсем адекватно.
— Да? — Он удивленно посмотрел на свою ладонь и вытер ее о брюки. — Так зачем вы ко мне приходили? Мы так и не закончили разговор.
— Я хотела выкупить у вас на несколько дней своих работников, только и всего.
— Очень жаль, но это невозможно. Работы на фабрике теперь стало еще больше.
В этом человеке нет ни капли признательности!
— На вас работает почти вся округа! Куда вам столько людей?!
— Ну не вся: катонцы на меня не работают. Они вообще ни на кого не работают, — спокойно ответил фабрикант.
Я хотела сказать еще что-то, но замерла. Катонцы ни на кого не работают…
— Удачи, — сказал господин Клаус, будто прочитав мои мысли. — До вас никому даже в голову не приходило их нанимать.
— Все бывает в первый раз, — с появлением новой цели я моментально успокоилась и пришла в благодушное настроение.
Мой собеседник явно хотел что-то спросить, затем замялся, еще раз вытер ладони и наконец заговорил вполне свободно.
— Честно говоря, у меня тоже есть один вопрос, который я хотел бы выяснить. Леди Николетта, признайтесь, это вы прислали ко мне доктора несколько дней назад?
Я упрямо молчала и даже притворилась удивленной.
— Вы должны были понимать, что у человека, так любящего поболтать о всяких пустяках, как сэр Мэверин, вряд ли может быть много секретов.
— Я всего лишь хотела, чтобы мой хороший знакомый получил лишний гонорар, — вывернулась я.
— Правда? А я подумал, что вы стали сожалеть о том, что ответили отказом на мое предложение. — Фабрикант явно был в хорошем расположении духа и подтрунивал надо мной.
Сейчас или никогда! Я резко встала со ступеней. Выпрямилась. Повернулась лицом к изумленному собеседнику и, глядя прямо ему в глаза, сказала:
— Господин Клаус, признаюсь, вы мне нравитесь. Иногда я даже восхищаюсь вами… вашими поступками и вашим характером. Этим чувствам не хватает совсем немногого, чтобы назвать их любовью, но… я никогда не пожалею о том, что отклонила предложение, вызванное чувством долга или меркантильными интересами.
— А потом что? — спросила Алисия.
— А потом я с достоинством удалилась навстречу закату.
— Да, удачный ракурс… Подожди… если вы сидели на ступенях конторы, то закат находился совершенно в другой стороне от твоего дома!
Оставалось только признать, что в географическом аспекте моя подруга обладает большей прозорливостью.
— Ты права. Пришлось сделать изрядный крюк, чтобы попасть домой.
— Николетта!
— Ну чего ты хочешь? Не каждый день я признаюсь в любви мужчине, да еще такому, которому на меня наплевать.
Подруга наконец сжалилась и утешающе положила свою руку на мою:
— Ты уверена, что это было необходимо? Вдруг опять поползут какие-то слухи?
— Обижаешь. Я бы никогда этого не сделала, не имея особого расчета. Во-первых, Клаус не из тех…
— Ах, теперь он уже просто Клаус?!
— Господин Клаус не из тех, кто станет болтать лишнее по округе. Во-вторых, люди так устроены, что начинают относиться чуточку ласковее к тем, кто говорит, что любит их, но ничего не просит взамен.
— Николетта, ты чудовище! — Подруга оттолкнула мою руку и внезапно залилась смехом. Так что я решила, что это был комплимент. — Ну а в-третьих? Что в-третьих?
— Ну а в-третьих, я не смогла бы спокойно спать, если бы этого не сказала. Пускай теперь не спит он.
— Это вы опять нас лечить пришли? А у нас ничего не болит, у нас все здоровы, — упирался в воротах уже знакомый сторож-катонец, пытаясь захлопнуть створку. Мой неожиданный деловой визит его явно не обрадовал. Местные к переселенцам вообще не ходили, да и посматривали в их сторону только затем, чтобы проследить, как бы чужаки чего не стащили. При таком уровне отношений трудно было ожидать теплого приема.
— Да что вы, не лечить! Нет! — Я поспешила развеять его неверно сложившееся представление, хотя понимала, что расположением переселенцев от этого не разживусь. — Я пришла спросить, не захочет ли кто-то наняться к нам на работу по подготовке полей и посеву озимых.
Старик замер, почесал бороду, задумчиво произнес в воздух:
— А что?.. Так вам работники нужны?
— Если у вас есть незанятые… — поспешно закивала я.
— Незанятые — это плохо, незанятых у нас быть не должно… И много платить будете?
— Как обычно, — немного поскупилась я, оставляя место для торга.
Оказалось, что старик и не думал торговаться, он снова взялся за створку ворот и попытался выдворить меня на улицу. Но я сунула вперед башмачок и протиснулась во двор, не собираясь так легко сдавать уже отвоеванное пространство.
— Ну ладно, ладно, могу немного надбавить за сезон.
— Не надо нам ваших денег. Неча приучать молодежь работать на чужого дядю… или тетю, — поправился он, и я с трудом подавила в себе желание смертельно оскорбиться. — На себя надо работать, на себя.
Катонец решился еще на одну попытку вытолкать меня вон, но я воспользовалась преимуществом молодости и, ловко обойдя его с фланга, приготовилась к продолжительной осаде. Каждый, наверное, знаком хотя бы с одним человеком, с которым проще согласиться, чем отказать в просьбе. Иногда очень полезно примерять на себя роль такого зануды. Особенно если оппонент как-то слабо и неубедительно, на ваш взгляд, мотивирует свой отказ. Мне было у кого поучиться: Оська уже в шесть лет блестяще проводил операции под кодовыми названиями «хочу лошадку» и «зачем Ефиму удочка, если он не рыбачит». Главное в этом вопросе — не давать противной стороне ни минуты покоя, а также возможности наслаждаться привычными радостями жизни.
— Да ладно, бросьте, всем нужны деньги. — Я продолжала наступление, перестраивая солдат перед очередной атакой. — Если вам недосуг, так я сама пройду по домам, людей опрошу.
Я сделала шаг к поселению, но старикашка поймал меня за юбку, остановив тем самым ложный маневр. Идти по домам мне конечно же не хотелось.
— Ничего нам не нужно.
— Ну как же — ничего? Всем что-то нужно, — убежденно продолжала я, заходя с тыла и беря упрямца под локоток. — Может, вы в аренду у нас чего взять захотите? Землю, например.
— Да есть у нас земля!
Тогда я дала залп из главного орудия:
— Или, может быть, вам нужен голос моего отца в городском совете для решения какого-либо вопроса?
Ядро разрушило стену катонского бастиона и, пролетев над главным штабом, смололо в щепку все боевые стяги.
Старик замер, пожевал губами, беспомощно оглянулся, словно ожидая, что из-за холма вот-вот появятся силы союзников, но потом выкинул белый флаг.
— Я посоветуюсь со старейшинами.
— Отлично, завтра с утра зайду узнать их решение. Или, может, мне лучше лично поговорить с каждым?
Сторож испуганно замахал на меня руками, что я восприняла как вежливый призыв не утруждаться. Ладно-ладно, если он завтра поутру не откроет мне ворота, с меня станется перемахнуть через забор и пойти в народ.
Первым, что я увидела, войдя в дом по возвращении из коллективного хозяйства, была спина Оськи, который сосредоточенно подглядывал в щель двери отцовского кабинета. Из любопытства пришлось тоже заглянуть: за столом сидел Ерем, обложенный книгами, линейками и бумагой, и сосредоточенно что-то чертил. За ухо ребенка было заткнуто пестрое петушиное перо — предмет необычный, особенно учитывая то, что маленький гений не терпел вольностей в одежде, всегда застегивал все пуговицы и мог устроить жесткий разбор полетов служанке за невыглаженную рубашку.
— Мы его теряем, — обеспокоенно прошептал Оська.
— Ничего подобного, — ответила я, хотя тоже начала волноваться. — Человек просто увлечен, а ты ему завидуешь.
— Знаю я, чем он увлечен. — Брат протянул мне книжку «Основы построения магической матрицы». — Вот, вместе с почтой вчера принесли, а сегодня я проснулся от того, что у меня по лицу прыгало что-то склизкое и заливисто мурлыкало.
— Так, может, кошка?
— Ага, кошка… склизкая… заливисто… когда я его скинул, оно забилось в угол и там растеклось маслянистой лужей. И после этого ты будешь утверждать, что все нормально? Сначала твои семена, теперь еще это. Я больше с ним в одной комнате жить не буду! — заявил паникер.
— Ну и спи тогда в гостиной, раз трусишь, — предложила я.
— Ты видишь, у него на столе еще и клетка. Вот зачем она ему, а? Нехорошие у меня предчувствия, — мальчишка состроил обеспокоенную рожицу, — пойду позову Ивара, пускай все здесь освятит.
— Даже не думай. — Я вовремя поймала сорванца за шкирку. Глупо было верить, что он и впрямь обеспокоен — Оське бы только проказничать. — Ты действительно хочешь в нашем доме крупномасштабных военных действий на религиозной почве? Скажешь Ивару — накажу.
Совет катонских старейшин, надо полагать, тоже не устоял перед моим оригинальным предложением, потому что на следующее утро идти в поселение мне не пришлось. Через час после рассвета у нас во дворе по стойке «смирно» стояла шеренга катонцев, а давешний старик барабанил в парадную дверь, взывая к нашей совести и кляня за лень. Первой фразой, которую я от него услышала, была:
— Голос — голосом, но и про оплату вы не забудьте.
Кто бы сомневался! Я попыталась выяснить, на что они собираются использовать полученный голос, но катонец запирался и темнил, вызывая во мне неясные подозрения и фантазии об иностранной экспансии. К полудню все организационные вопросы были решены: изумленный приказчик выдавал нанятым работникам инвентарь и косноязычно осведомлялся, не нужно ли «того… этого… как бы сказать… расписочку… „для пущего доверия“», и распределял людей по полям. Впечатлительные селяне шушукались, что «девка совсем от рук отбилась, пустила на землю этих иноземных безбожцев». В общем, все шло как по маслу.
Была только одна проблема: старик-катонец с энтузиазмом участвовал в каждом организационном мероприятии и, судя по всему, обратно в поселение не собирался, чем очень меня раздражал. Я поймала себя на мысли, что это крайне неприятно, когда кто-то пытается отдавать распоряжения одновременно с тобой: у змея должна быть одна голова, даже если она лохматая и дурная.
— А вы обратно в хозяйство не собираетесь? Кто же двор без вас стеречь будет? — вежливо, но не без намека спросила я.
— Да бес с ним, с двором! — беззаботно отмахнулся старик. — Думаете, к нам кто заходит? Местные нос воротят. Вот доктор иногда появляется. Священник под забором проповеди свои кричит. Да вы в последнее время за… гр-м… часто захаживаете. Фабрикант раньше бывал, а теперь как урожай собрали, так и он в город укатил, сказал, что до конца зимы не вернется.
— Как не вернется? — оторопела я.
— А так не вернется. Вчера заезжал обсудить поставки на следующий год, так и сказал, что через несколько часов отправляется, и адрес оставил, куда писать в случае чего, если до весны возникнут какие-то проблемы.
Новость оглушила, растоптала и сровняла с землей мою чахлую надежду.
Я очень складно разложила перед Алисией свои мотивы на «во-первых», «во-вторых» и «в-третьих», не сказав только, что есть еще и незапланированное «в-четвертых», о котором мне не хотелось упоминать. Итак, в-четвертых: если нет никаких шансов добиться ответных чувств, мне надо узнать об этом как можно скорее. Я не из тех, кому в радость напрасные мучения, лишь бы не смотреть правде в лицо.
Он уехал, не передав мне ни слова — это более чем ясный ответ.
— Николетта! — звонкий детский крик отвлек меня от невеселых мыслей. Я обернулась и с удивлением увидела Ерема: мальчик редко выходил из дома погулять, да еще в чьей-либо компании. Но компания вызывала еще большие вопросы: это был тот самый чудаковатый старик, который недавно рассказывал мне про привычки ушастых полевиков. Но все вопросы разрешились довольно быстро. — Николетта, можно сеять!
— Ты уверен?
Вместо того чтобы насупиться, как всегда делал мой младший брат, если кто-то вдруг сомневался в верности его решений, Ерем вдруг неожиданно по-детски открыто заулыбался и, вытащив заведенную за спину руку, продемонстрировал мне клетку, в которой сидел рыжий, маленький и, судя по всему, очень недовольный кролик.
Полевик (а это оказался именно он), пойманный Еремом, неожиданно прижился в доме. В образе кролика он чинно молчал и заметно благоволил к тем, кто угощал его сыром и солеными грибами. Правда, иногда становилось не по себе, когда нечисть, забившись в темный угол, вещала что-то томным голосом, просила звать его Агафоном и жаловалась, что наш домовой-дармоед опять умотал к овинникам, оставив хозяйство без присмотра. Не вытерпев и недели такого соседства, я спросила Ерема, когда он собирается отпустить беднягу и почему вдруг стал рассчитывать время посева таким глубоко антинаучным способом. На что мальчик вполне резонно ответил, что для решения проблемы научным способом ему не хватало сущих пустяков — метеорологической станции и архива наблюдений погоды за последние пятьдесят лет — а полевика он уже давно отпустил, но Агафон решил не впадать в спячку и провести эту зиму в комфортных условиях, так что нам стоило войти в его положение и проявить благодарность.
— Вот помяни мое слово, мы из-за его магии скоро со всей окрестной нечистью за столом сидеть будем, — важно предрек Оська. Уж очень его расстраивал тот факт, что мудрый полевик Агафон наотрез отказывался проявлять свою истинную сущность перед Иваром и, притворившись ушастым зверьком, без тени смущения под аккомпанемент речей о «любви к тварям божьим» пожирал из рук послушника килограммы морковки.
— Ну ладно, Ерем, он вырастет, завоюет мир, глядишь, и нам, родственникам, перепадет кусочек какой-нибудь завалящей страны. Но вот Михея, Михея надо держать от магии подальше, — ответила я.
А то он уже начал проявлять нездоровый интерес к занятиям младшего брата. И если Ерем, сотворив на свет какую-нибудь абракадабру, часто умудрялся ликвидировать ее еще раньше, чем кто-то успевал заметить и испугаться, то Михея, скорее всего, та же абракадабра съела бы прежде, чем он успел испугаться сам. Поэтому я с глубоким пониманием и смирением отнеслась к пропаже штор из гостиной и к заявлению вечно ищущего себя брата, что он определенно будет портным, а я на следующем балу покорю всех доселе невиданным платьем. Про «доселе невиданное» брат оказался прав: платье из штор встретишь нечасто.
Посеянные семена, зарядившие дожди и близость зимы не только прочно заперли меня в доме, но и привели в уныние. Средств развеять скуку катастрофически не хватало, поэтому мы с братьями оттачивали остроту языков и с нетерпением ждали снега, с помощью которого накопившееся друг другом недовольство можно будет безопасно выплеснуть, утопив обидчика в сугробе. Оська к этому моменту готовился особенно ответственно: упрашивал няню связать варежки потолще и шапку поплотнее, прекрасно понимая, что за все проделки мы первым делом, объединившись, подвергнем снежной казни именно его.
Но, пока до снега было еще далеко, мне оставалось только тосковать и чаще прежнего выглядывать во двор. Алисия и та появлялась не часто. Рассердившись на невнимание Ласа, она решила некоторое время его игнорировать. Не знаю, заметил ли брат этот жест протеста или ему и вправду было все равно, но через две недели вынужденной разлуки подруга явилась к нам в дом, устроила истерику, обиделась и поссорилась с Ласом. И заметьте: все это в отсутствие самого Ласа! В общем, представление было еще то. Так что я и сама предпочитала пока не показываться ей на глаза, чтобы ненароком не всколыхнуть страсти.
Когда одним тоскливым утром на нашем дворе раздался звук подъезжающего экипажа, я сначала даже не поверила в такое счастье: гость, настоящий гость! Сейчас, чтобы развлечься, все мы были готовы выслушивать даже наставления леди Рады. Я выглянула через окно и поняла, что экипаж абсолютно незнакомый. Из него вышла нарядно одетая дама, но украшенная перьями шляпка не позволила рассмотреть лицо. Поэтому к тому времени, когда служанка постучала в дверь и сообщила, что приехавшая леди ожидает в гостиной, я уже успела поправить прическу и с еще большим интересом поспешила вниз.
Меня ждало потрясение: в комнате, изящно сложив тонкие руки на шелковой юбке, сидела старшая сестра господина Клауса. Я замерла в дверях.
— Леди Николетта, простите меня за столь внезапное вторжение. — При моем появлении она встала, зашуршав дорогой тканью. — Понимаю, что официально мы с вами не представлены, но я взяла на себя смелость нарушить некоторые правила приличия, раз уж вы все равно знакомы с моим братом. — Она приложила руку ко рту, будто бы делясь со мной секретом. — Уж больно скучно здесь зимой, так что лишнее хорошее знакомство никому не помешает. Меня зовут Филиппа, и я была бы рада, если бы вы без церемоний называли меня по имени.
— Взаимно. — Я протянула ей свою руку, предложила сесть и сказала служанке принести чаю, хотя все еще оставалась в замешательстве от происходящего. При всем желании меня трудно назвать подходящей компанией для женщины, которая лет на пятнадцать старше.
— Вы конечно же гадаете, как мне вообще пришла в голову такая идея? — Сестра фабриканта была проницательна. — Один наш общий знакомый написал мне, что с наступлением холодов вы со своим деятельным характером, должно быть, сходите с ума от скуки и что вас мог бы очень порадовать визит на фабрику. Вот я и решила, что сходить с ума вместе веселей, а то наш скудный домашний кружок не может позволить мне и этого.
Я не знала, что ответить. Наш общий знакомый? Переспросить, кто это, смелости не хватило. Поэтому пришлось ответить светской банальностью (или банальной светскостью — это как посмотреть).
— Честно говоря, я была бы рада еще раз посетить фабрику: в прошлый раз мне удалось посмотреть не так уж много. Но я удивлена тем, что вы остались на зиму здесь, а не уехали в город вслед за братом.
— Ах, этот город мне порядком надоел. К тому же кому-то надо присматривать за Лилией — моей младшей сестрой, а пребывание в Земске ей явно не на пользу. Вы и сами не стремитесь в столицу.
— Мне тоже есть за кем присматривать.
— Знаю! — Она рассмеялась. — У вас причин оставаться здесь как минимум на пять больше, чем у меня.
Принесли чай.
— Как жаль, что я совершенно не разбираюсь в чае, — легкомысленно сказала леди Филиппа, а, сделав несколько глотков из чашки, так же свободно поведала: — Это, должно быть, шанхрский сорт «Бархатная ночь»! Только он оставляет такое яркое фруктовое послевкусие. Моя покойная матушка была его большой любительницей!
Я была бы не я, если бы не приняла столь неожиданное предложение. Казалось, среди наших погружающих в спячку окрестностей фабрика оставалась единственным местом, где до сих пор бурлила жизнь. Едва войдя через главные ворота, я чуть не попала под колеса тележки, и только успела насладиться знакомой суетой, как меня окликнули, приказали не сходить с места, и все это без должного уважения.
Оглянувшись, увидела старого знакомца — великого знатока местных примет, крупного специалиста по полевикам, единственного приятеля Ерема и по совместительству обладателя престранных полосатых штанов. На шляпе старика все так же алела гроздь рябины, вот только теперь уже в обрамлении сухих колосьев вместо перьев.
— Добрый день, господин Фрол. Что вы здесь делаете? — несколько удивленно спросила я.
— Ясно что — за порядком слежу. — Новоявленный борец с хаосом подбоченился. Наверное, после случая с пожаром фабрикант решил пересмотреть систему охраны, вернее, за неимением таковой, ее ввести. Но вот выбор сторожа был крайне спорным. — Леди, будьте добры, предъявите свою сумочку, так сказать, для досмотру.
Я вцепилась в свою сумку, будто несла половину золотого запаса Грелады. Вот еще! Какая вопиющая бестактность! Всем известно, что сумка дамы — святая святых!
— Бросьте, вы же меня прекрасно знаете. Разве я похожа на злоумышленника?
— Барышня, я-то вас, конечно, знаю, потому и прошу, — настаивал новоявленный охранник. — Признайтесь, есть у вас зуб на хозяина, ох, по глазам вижу, что есть! Глазищи так и сверкают, того гляди, две дырочки прожгут. Только мы огнеупорные тепереча. Вы глазами-то зазря не сверкайте, а лучше сумочку откройте.
— Ничего я не сверкаю!
Сказать по правде, никакого золотого запаса в сумке не было, да и вещей, которые нельзя было бы показать постороннему наблюдателю, тоже, но дело пошло на принцип.
— Ох смотрите у меня! Глаз не спущу! — погрозил пальцем старик, внезапно отступившись.
— А вот там только что какой-то подозрительный тип прошел через ворота. Почему вы его не обыскали? — искренне возмутилась я такому пристальному вниманию к собственной персоне.
— Бухгалтер наш, — пояснил Фрол. — Нет у него мотивов для вредительства. А что подозрительный — так это он под пиджаком поллитру тащит. На рабочем же месте ни-ни.
— Так и у меня нет мотивов…
Дедушка выразительно поиграл бровями, и я не стала продолжать. Пусть подозревает, если хочется.
— Вот не понимаю я вас, людей, — сказал он со вздохом. — Ладно, хоть вы, барышня… душевные терзания всякие, да хозяйственная жилка в одном месте свербит. Но эти, местные… Тьфу! И курят же, лешие, и пьют, хоть и горели уже не раз. И продукт тащат. Вот спроси, для чего тащат? Ведь не скажут. Не приспособили еще. Но все надеются, что им колеса можно будет смазать или поросей откормить. Или баба одна все на лицо марь прикладывала, думала, назавтра писаной красавицей проснется. А у нее сыпь — аллергия, значит. Так и попалась, дуреха. Бестолковый народ, без понятия. Хоть собак специально обученных на них заводи.
— Зачем же собак? — Я начала входить в положение несчастного. — Вы лучше женщину возьмите, только чтобы она обязательно замужняя была, с детьми. Она вам быстро и алкоголь, и курево учует, еще и по загривку нарушителя так огреет, что тот в следующий раз крепко задумается, прежде чем пакость сделать.
Живо вспомнились и маменька, которая с лету распознавала, кто прикоснулся к ее духам на туалетном столике, и няня, мигом вычислившая, когда Ефим всего лишь раз попробовал притронуться к табаку. А он говорит, собаки!
— Предлагаю ввести новую должность — нюхач! — раздался рядом насмешливый голос леди Филиппы. Видимо заметив из окна, что у меня возникли непредвиденные трудности с попаданием «в гости», она поспешила прийти на помощь.
— Смеетесь над старым глупым человеком. Ай-яй-яй, как вам не стыдно, сороки, — сказал старик и задумчиво удалился куда-то в глубь фабричного двора.
— Весело у вас тут.
— И не говорите. — Леди Филиппа взяла меня под локоть и повела через двор. — А это вы еще, считай, на саму фабрику не зашли. Мы тут каждый день так веселимся, что к вечеру едва дышим.
— Все настолько плохо? — удивилась я. — Значит, господин Клаус бросил все управление фабрикой на вас?
— О боги, не шутите так! И как вам в голову могла прийти такая мысль? Разве мой любезный братец доверит мне свое детище? — отмахнулась женщина. — Приехал господин Жерон — партнер Клауса, — он-то теперь и толкает весь этот балаган вперед.
Я вспомнила, что, кажется, видела этого человека, когда в первый раз пришла на фабрику выдвигать обвинения против господина Клауса. Как же давно это было…
— А пойдемте с вами чаю попьем, — предложила хозяйка.
Сжальтесь, только не чай! Что в такую непогоду делать дома? Вот и приходится через каждые два-три часа составлять няне компанию над пузатым чайником. Я с ее вареньями и пышками скоро сама стану как тот пузатый чайник. Видимо, пресыщенность чаем отразилась на моем лице, потому что собеседница тут же сказала:
— Или ну его, этот чай, пойдем, прогуляемся по фабрике? По глазам вижу, что фабрика лучше!
И дались сегодня всем мои глаза, хоть закрывай.
На входе в главное производственное здание фабрики мы неожиданно столкнулись с партнером фабриканта, который только недавно упоминался в разговоре. При виде меня господин Жерон шутливо отскочил на несколько шагов назад:
— Дорогая моя, надеюсь, вы, прежде чем прийти сюда, проверили, нет ли у этой молодой барышни режущих предметов? — Шутник явно помнил нашу с ним единственную встречу. — В складках юбки вполне можно спрятать меч правосудия. В прошлый раз она едва не снесла им голову бедняге Клаусу!
— Господин Жерон, у вас, как всегда, жуткие аллегории. — Леди Филиппа погрозила ему пальцем. — Вы напугаете нашу гостью!
— Милая Филиппа, не обманывайтесь, вы нашли себе сестру роднее, чем та, которая за глаза называет меня старым какаду. Чтобы испугать вашу гостью, нужно нечто поувесистей моих аллегорий.
— Я вижу, вы знакомы. Так, может, прогуляетесь с нами по фабрике?
— О нет. Когда наступают амазонки, здравомыслящий мужчина должен отойти, чтобы любоваться их прекрасными фигурами с безопасного расстояния, — он немного по-шутовски поклонился, но тут же крякнул, схватился рукой за поясницу и поковылял от нас, озабоченно бормоча: — Похоже, какаду продуло спину.
У входа в первый цех въедливого вида приказчик вешал плакат над умывальником: «Работай с чистыми руками и совестью!» Этот шедевр настенной агитации довольно органично вписывался между уже имеющимися «Мыло — источник заразы, не беритесь за него грязными руками!» и «Просьба не мыть в раковине ноги». Я покачала головой и решила познакомиться с приказчиком посредством непринужденной беседы:
— Неужели у вас все управляющие работники и канцелярия настолько некультурны, что приходится вешать такие плакаты?
— Что? Да как вам такое в голову пришло! Это для рабочих! — как неразумной, пояснил мне служащий, не забыв кивнуть головой леди Филиппе. — Приучаем к гигиене.
— Тогда неплохо было бы прежде научить их читать, — мягко заметила я, чем привела служащего в некоторое смущение.
— Феликс, это леди Николетта — наш свежий взгляд на старые проблемы, — пошутила леди Филиппа, едва сдерживая улыбку.
— Надеюсь, этот новый взгляд не надо ставить на довольствие, — напряженно поклонился Феликс, но все же загнал очередную кнопку в бесполезный плакат. Пусть человек развлекается, если ему так легче.
— Жадина вы, Феликс, и зануда, — погрозила пальцем хозяйка.
— Тем и кормлюсь, — ответил приказчик, весьма довольный комплиментом.
— Что сегодня? Тихо?
— Да тихо пока. — Мужчина суеверно сотворил охранный круг и сплюнул через левое плечо.
— У нас есть проблемы посерьезнее грязных рук, чистых ног и неграмотности, — пояснила леди Филиппа. — Какой-то вредитель («Гад!» — пылко выкрикнул Феликс) повадился выключать оборудование: то там рубильник опустит, то тут щепок в шестерни натолкает, один раз чуть до взрыва в котельной не дошло. Никак не можем поймать за руку: никто ничего не видел, никто ничего не трогал. Был бы здесь Клаус…
Помолчали, сожалея об отсутствующих. Каждый на свой лад.
— Сторожей во всех помещениях поставили — не помогает. Значит, точно свой, — с кровожадностью в голосе добавил приказчик, так что сразу стало понятно: попадись ему в руки преступник — и королевский палач сгорит со стыда за свою некомпетентность.
— Да уж, видела сегодня одного на входе, — поспешила я поделиться опытом. — В шляпе с рябиной — от таких сторожей толку мало.
— Что за шляпа? Не припомню. — Феликс озабоченно посмотрел на меня, а затем на леди Филиппу. — А желтая повязка у него на рукаве была?
— Не было, кажется. — Я тоже удивленно посмотрела на хозяйку. — Но вы же его узнали?
Женщина замялась.
— Честно говоря, нет. Я думала, что его наняли недавно.
Повисло неловкое молчание, которое первым нарушил приказчик:
— В шляпе, говорите, с рябиною?
— Да, и в полосатых штанах! — прокричала я уже вслед его поспешно удаляющейся спине.
Мы как раз проходили мимо цеха с чанами, в которых постоянно что-то гудело и помешивалось, и моя спутница собиралась рассказать, что же все-таки там гудит и помешивается, как вдруг раздался страшный скрежет, и один из чанов затих. Испуганные работники забегали, пытаясь найти причину поломки.
— Ну вот, опять! — в отчаянии воскликнула леди Филиппа. — Если так будет продолжаться и дальше, скоро все оборудование выйдет из строя и брат прогорит!
— Техника, зовите техника! — взывали то ли самые пессимистично настроенные, то ли самые рациональные голоса.
— Как жаль, что я абсолютно ничего не понимаю в технике, — со вздохом сказала хозяйка, внимательно простукивая нижнюю часть конструкции, на которой покоилась железная громада чана. — Все эти болтики, поршни и ремни — такая скука! Приводящая система: пружины, шестерни, трубы — на дух не переношу!
В эту секунду рука леди Филиппы замерла над одной из панелей, а потом стукнула по ней посильнее. Не знаю, чем отличался звук, но моя спутница раскрыла свой ридикюль и, невозмутимо вытащив из него отвертку, стала быстренько развинчивать болтики, чтобы снять крышку.
— Дорогая, сделайте одолжение, подойдите к той стене и опустите все рычаги вниз, — попросила она. — Надеюсь, у вас есть на это силы, у меня бы ни за что не хватило.
Я выполнила ее просьбу (несмотря на замечание, каких-то сверхъестественных усилий для этого не понадобилось), а когда вернулась, один из листов железа, прикрывавший внутренний механизм, был уже снят, и леди Филиппа, ругаясь, как могут ругаться только воспитанные дамы, уже пыталась выудить оттуда намотанный на зубчатое колесо лохматый кусок тряпки. Я поспешила помочь, и после извлечения инородного предмета леди так шустро завинтила снятую пластину обратно, что сложилось впечатление, будто хозяйка боится, что ее застанут за этим неприглядным делом.
— Вот как оно могло туда попасть? — задала риторический вопрос покорительница машин. — Как можно было все это незаметно проделать во время работы?
— Но вы же проделали! — резонно возразила я.
— Так то я — дилетантам везет.
— И часто у вас такое?
— Раза по два-три на дню.
В этот момент в помещении появился техник, увидел опущенные мной рычаги, сначала поднял шум, а потом и сами рычаги — машина ответила довольным рычанием. Последовали раздача оплеух позвавшим его рабочим и недовольный возглас:
— Все у вас работает! За рычагами следить надо!
На этом техник закончил свое выступление и удалился.
— Сколько бы вы ему ни платили, зарплата явно завышена, — прокомментировала ситуацию я.
— Он дежурит тут чуть ли не круглосуточно — человека можно понять, — встала на защиту рабочего леди Филиппа. — Пойдемте-ка все же выпьем чаю, а потом продолжим экскурсию. Чувствую, день будет утомительным.
Но не успели мы подойти к двери (надо сказать, нам несказанно повезло, что мы не успели этого сделать), как в коридоре раздался хлопок, створки дрогнули, после чего из-за них понеслись испуганные, возмущенные и откровенно негодующие крики. Леди Филиппа очень быстро преодолела оставшееся до двери расстояние и отважно распахнула ее. А за ней… за ней оказался не коридор, а филиал греладского цирка, неудачно покрашенного беженцами-дальтониками с отсталых земель. По стенам и немногочисленным людям, которым не повезло оказаться в неудачное время в неудачном месте, стекала разноцветная краска: красная, желтая и голубая. Агитационный стенд приказчика Феликса, казалось, был заляпан особенно тщательно: в два-три слоя. Бедным рабочим так и предстояло до конца жизни мыть ноги в раковине и брать при этом мыло грязными руками.
— Что здесь произошло? — спросила леди Филиппа у одной из жертв инцидента.
— Да тишина стояла, а потом как бабахнет непонятно откуда, — ответил цветной человечек неопределенного пола. И, как оказалось, это являлось самым внятным объяснением среди показаний, которые впоследствии давали несчастные свидетели.
— Откуда столько краски? — поразилась я.
— Сдается мне, что с нашего же склада. — Леди Филиппа попыталась ступить на раскрашенный пол, но тут же передумала, услышав, с каким вязким чавканьем прилипают к нему туфли. — Мы собирались покрасить котлы и некоторые трубы, чтобы рабочие наконец прекратили в них путаться. О боги, ну как, как можно было такое сотворить?! Надо готовить сердечные капли: сейчас сюда примчится господин Жерон, и у него случится приступ.
— Филиппа, а скажите, эти происшествия… они всегда касаются только фабрики и мешают ее работе? — поинтересовалась я, имея в голове некоторые соображения на сей счет.
— Не только: видели бы вы, как возмущался господин Жерон, когда кто-то погнул его недавно купленный корсет, который он имел неосторожность оставить у себя в кабинете! Вещи иногда пропадают, но мы полагаем, что это банальное воровство. Строго говоря, нельзя сказать, что и этот инцидент помешает работе фабрики. На время уборки коридора мы просто откроем другую дверь в цех. Но сам факт…
— Значит, можно сказать, что целью злоумышленника не является остановка производства как таковая, — тоном опытного дознавателя завершила я. — А вы не думаете, что все эти проделки может совершать не человек?
— Николетта, только не говорите мне, что вы, подобно моей младшей сестре, верите в злых духов!
— Еще совсем недавно не верила, пока у нас в доме не поселился один из них.
Но леди Филиппа не желала слушать о полевиках, предпочитая объяснять существование Агафона общей впечатлительностью нашей семьи и массовыми слуховыми галлюцинациями. Гораздо больше, чем вся нечисть в мире, ее интересовали практические действия, которые необходимо было предпринять, чтобы ликвидировать последствия «инцидента», как все корректно предпочитали называть случившееся безобразие. Кого-то она мне напоминала…
Тут же была закрыта дверь из цеха в коридор, чтобы рабочие не дышали вредными испарениями, и отперта та, которая вела на улицу. Леди Филиппа, с сожалением заявив, что совсем не разбирается в краске, тем не менее с лету определила ее тип и приказала оттирать пятна техническим маслом, потом техническое масло уксусом, а уксус смыть водой.
К тому времени, когда до нас добрался господин Жерон, выбиравшийся в город для визита к парикмахеру, работа кипела, а упасть на месте с сердечным приступом при виде таких слаженных действий мог разве что человек совсем уж хрупкий.
Уверившись, что все идет как надо, леди Филиппа удовлетворенно заявила:
— Вот теперь уж я точно проголодалась, и одним чаем мы не обойдемся. Мой любезный друг Жерон, я, конечно, совсем не разбираюсь в моде, но вам не кажется, что ваш местный парикмахер живет в прошлом пятилетней давности?
— У леди Филиппы столько предметов, в которых она «не разбирается», — по секрету поведал мне партнер фабриканта, — что рядом с ней поневоле начинаешь чувствовать себя ущербным.
Дом господина Клауса находился на территории фабрики и вплотную примыкал к конторе, деля с нею одну из стен. Это было простое функциональное здание без каких-либо претензий на роскошь и модных завитушек, которые лепились к месту и не к месту всем местным дворянством. В гостиной слышались чье-то оживленное щебетание и смех, временами переходивший чуть ли не в истерические всхлипывания. Господин Жерон галантно распахнул перед нами дверь: первой на правах хозяйки внутрь прошла леди Филиппа, я последовала за ней и неожиданно наткнулась на какое-то высокое препятствие, которого еще секунду назад на моем пути не было.
— Ой!
— Гр-м, — тоном нашего судьи, тайком дремлющего на заседании, ответил дог, перегородивший проход в комнату.
Впервые меня порадовали размеры домашней любимицы фабриканта: будь Зельда поменьше (бульдогом или терьером) — лететь мне через всю комнату носом в ковер. С другой стороны, будь она поменьше, может, и характер был бы получше. Рискуя остаться без пальцев, я попыталась сдвинуть собаку со своего пути, но не тут-то было.
— О, смотрите, как она вам обрадовалась! — с восторгом сказала леди Филиппа. — Запомнила!
Еще бы не запомнить. И уж так обрадовалась, что клыки заблестели. Поддержав мою мысль, Зельда крайне укоризненно посмотрела на сестру господина Клауса. Ее взгляд выражал только одну немую мысль: «Как вы могли?» Как вы могли пригласить сюда
— Никогда не видела, чтобы она так себя вела. — Белокурая девушка бросилась к собаке и, обняв животное за шею, убрала с дороги. — Она у нас умница.
Нисколько не сомневаюсь: некоторые люди не столь умны, как эта собака.
— Николетта, вы знакомы? Это моя сестра Лилия, — указала на девушку хозяйка.
— А эта пигалица, — добавил у меня из-за спины господин Жерон, имея в виду совсем молоденькую хохотушку, вопреки всем правилам приличия забравшуюся в кресло прямо в туфельках, — моя дочь Сара.
— Вот такой вот у нас сейчас домашний кружок, — резюмировала леди Филиппа. — Поэтому я так рада, что вы пришли.
— Леди Николетта, не в обиду вам будет сказано, но я бы предпочел, чтобы Филиппа привела гостя-мужчину. — Партнер фабриканта вальяжно расположился на стуле рядом с хозяйским местом, нисколько не претендуя на оное. — Они меня когда-нибудь задушат! Ох уж это женское общество! Четверо на одного!
— Трое, — поправила его наивная Сара.
— Четверо, моя дорогая, четверо. Зельда тоже прилагает к любому вашему делу свою пятнистую лапу.
— Гав!
— Ну что я говорил!
— В моем доме все наоборот, — решила я поддержать беседу, усаживаясь по левую руку от леди Филиппы, с достоинством занявшей почетное место хозяйки. — Я бы с удовольствием с вами поменялась хотя бы на пару дней.
— Чисто мужское общество ничуть не лучше, — безнадежно махнул рукой господин Жерон. — Все обязательно закончится или попойкой, или дракой, или и тем и другим одновременно. — Я не стала уточнять, что имела в виду своих несовершеннолетних братьев, и партнер фабриканта имел возможность беспрепятственно продолжить свою мысль. — Все хорошо в равновесии. Только тогда оба пола стараются проявлять себя с лучшей стороны, когда находятся в обществе друг друга.
Сара и Лилия дружно закатили глаза, тем самым, видимо, демонстрируя, что сейчас начнется курс лекций о морали.
И точно: господин Жерон развивал эту тему до тех пор, пока не подали чай, и только тогда леди Филиппе удалось вставить фразу:
— Вы неправы. Именно мужчины губят в женщинах романтичность натуры.
— То же самое я могу сказать и о женщинах.
— Неужели?
— Да-да, мы, мужчины, точно так же, как и вы, женщины, в юности лелеем мечты о единственной и прекрасной. С одной лишь разницей, что вы умудряетесь сохранять грезы до последнего вздоха, а нам приходится прощаться с ними довольно скоро. И я спрашиваю, кто в этом виноват?
— Жерон, вы гадкий, гадкий старикашка! — смеясь, возмутилась леди Филиппа. — Больше и не подумаю звать вас к чаю.
— Но, душа моя, вспомните своего брата, — возразил мужчина, нисколько не обидевшись на такое обращение, из чего я сделала вывод, что эти двое накоротке и подобные шутки их уже не смущают. — Он был трепетным юношей: влюблен, помолвлен, полон надежд. И что в итоге? Рушится его дело — и эта вертихвостка идет на попятную уже через несколько дней, а через полгода и вовсе выходит замуж за другого. Тут уж поневоле придется расстаться с любого рода мечтами. И вы еще будете мне говорить, что мужчины не романтичны! Нам просто не дают такими оставаться!
Я слушала, временами забывая дышать.
— Ну вот, смотрите, что вы наделали своей болтовней! — кивнула на меня старшая сестра фабриканта. — Дитя лишилось последних иллюзий об этом мире.
Господин Жерон рассмеялся, расплескал чай по блюдцу:
— Я же вам уже рассказывал про эту милую маленькую леди. Поверьте мне, у нее их и не было.
Лилия сочла необходимым едва слышным шепотом немного просветить меня по поводу происходящего:
— Не обращайте на них внимания. Эти двое любят обсуждать кого-нибудь в его присутствии так, как будто его здесь нет. И я вам благодарна, что на этот раз целью выбрали не меня.
— Одно могу сказать точно: в том, что женщины верят и надеются, нет заслуги мужчин. — Я решила все же хоть как-то обозначить свое участие в разговоре.
— Ах, бедняжка, и вас уже в столь юном возрасте постигло разочарование, — начал наклоняться ко мне господин Жерон.
— Если вы попробуете потрепать меня по щеке, честное слово, я вас укушу. — В моем голосе слышался смех, но и щепоть угрозы тоже присутствовала.
Леди Филиппа, Лилия и Сара разразились аплодисментами.
Партнер фабриканта всплеснул руками и рассмеялся:
— Окружен и разбит! Ох уж эта женская солидарность!
После визита на фабрику у меня осталось двойственное ощущение: с одной стороны, развеяться удалось преотлично, и я бы с удовольствием продолжила знакомство с леди Филиппой, с другой стороны, на душе стало как-то неспокойно, а в руках появился непроходящий зуд. Возможно, это проявлялась та самая «хозяйственная жилка», о которой упоминал старик с рябиной на шляпе. И, похоже, жилке этой было абсолютно наплевать, мое хозяйство или не мое.
Опять же странный старик (было нечто подозрительное в том, что он околачивался на фабрике, где кто-то неуловимый творил безобразия). А леди Филиппа наотрез отказывалась даже рассматривать версию с разбушевавшейся нечистью. Я, как человек, находившийся в непосредственной близости от места двух последних происшествий, могла сказать, что вся ситуация отдавала какой-то сверхъестественностью. Поэтому, промаявшись три дня (соответствующая приличиям пауза между двумя визитами), я снова отправилась на фабрику, но на этот раз в компании своих младших братьев. Ерема удалось заманить обещаниями предоставить в его полное распоряжение хулиганистых духов и высказыванием своих подозрений насчет старика с рябиной. Оська увязался за нами сам, и избавиться от него гуманными методами не было никакой возможности. Он кричал, что тоже хочет развлекаться, любит домовых, обожает кикимор, страсть как расположен ко всем старичкам в шляпах и даже согласен есть рябину, и не обращал внимания на скромные замечания о том, что я желала защитить фабрику, а не привести в нее очередного разрушителя.
Несмотря на все опасения, леди Филиппа обрадовалась моему нежданному визиту, а в особенный восторг пришла от Ерема. Она тискала его и щекотала, а мальчишка, как самый настоящий ребенок, хохотал без умолку у нее на коленях. Подобное зрелище вызвало нешуточный диссонанс в нашем с Оськой мировоззрении.
— Ну что вы на меня так смотрите? — смеясь, воскликнула сестра фабриканта. — Какой прелестный мальчуган! А глазенки-то, глазенки какие умные!
Ерем тут же осознал свой промах и с успехом изобразил бессмысленный детский взгляд. Очевидно, по какой-то причине леди Филиппа ему нравилась.
— Как хорошо быть молодым, — вздохнул Оська, сломленный грузом одиннадцати прожитых лет. — Вот почему на меня так уже никто не реагирует? Я старый и некрасивый, да?
— Ты рогатку в карман спрячь, — посоветовала я, — залечи все синяки и ссадины и причеши свой боевой хохолок, авось кто-то и купится.
— Тебе не понять…
Куда уж мне, древней развалине.
— Ох, дорогая, если бы вы знали, как я хочу иметь детей! — Леди Филиппа наконец опустила Ерема на пол и погладила его по золотой голове. — Но все мужья оставляли мне после себя только деньги. Это неблагодарно и неблагородно с их стороны, как считаете? — Ответа она от меня не ждала. — Николетта, покажите мальчикам двор, а я закажу экономке обед и вернусь через пять минут.
Мальчики едва дождались, пока женщина выйдет из передней, где происходило действие, и повлекли меня в сторону, противоположную выходу во двор — к двери, ведущей в коридор, который соединял между собой дом фабриканта, контору и главное здание фабрики. Оставалось только надеяться, что в выходной день на нас будут обращать меньше внимания. Учитывая то, что вариант с охотой на нечисть изначально не рассматривался как реалистический, сложно станет потом объяснять леди Филиппе, отчего мы втроем гуляли по помещениям, где нас быть не должно.
— Ого! — восторженно сказал Оська, заметив ряд рычагов и выключателей на стене главного цеха. Глаза мальчугана загорелись так, что в помещении стало немного светлее.
— Даже не думай. — Я перехватила его за запястье правой руки, пальцы на которой уже начали нетерпеливо перебирать воздух.
— Ну всего один! Я только опущу — и сразу включу обратно. Никто и не заметит.
— Я замечу.
Тем временем, пока я отвернулась, Ерем стал выводить мелком на полу какую-то заковыристую клинопись. Увидев, как быстро надписи расползаются по полу, я схватилась за голову:
— Ты что делаешь? Кто будет это стирать?
— Только на знаки не наступай, а то…
Это «а то» было таким многозначительным, что я сделала шаг назад и продолжила увещевать юного любителя наскальной живописи с безопасного расстояния:
— Почему нельзя было написать все это заранее на бумаге?
— Потому что на бумаге духи не водятся.
Тут безлюдное помещение прорезал чужой крик:
— Замри! Замри, паразит!
Я мигом оглянулась и увидела Оську в шаге от вожделенных рычагов. К нему на крыльях административного гнева летел уже знакомый приказчик Феликс: в одной руке у него болтались листы бумаги с какими-то надписями, а в другой был зажат тюбик с клеем. Мой опытный хулиган мастерски сделал вид, что просто разминается, и до всех рычагов в мире ему нет никакого дела.
Но Феликс еще долго не унимался:
— Не смей! Не смей здесь ничего трогать! — и тут же в нем взыграли вполне объяснимые подозрения. — Мальчик, ты вообще чей?
— Мой, — при ближайшем рассмотрении стало видно, что на одной полосе бумаги в руках приказчика было написано «не есть!», а на другой «не курить!». Учитывая то, что совсем недавно на котле с жидкостью, напоминающей кисель, я видела надпись «не пить!», становилось крайне любопытно, на что предполагалось наклеить данные шедевры краткости. — Извините, мы пришли в гости к леди Филиппе, а дети убежали.
Оська посмотрел на меня очень неодобрительно, будто я свалила на него вину за съеденное на кухне печенье.
— Эй, эй, эй, что ты делаешь? — Это Феликс заметил творчество Ерема.
— Ох, простите, ребенок буквально неделю назад научился писать — теперь пишет на всем, до чего может дотянуться.
На этот раз взгляд Оськи выражал одобрение и восхищение моей наглостью, а юный гений, ни на минуту не прекращавший орудовать мелком, даже саркастически хмыкнул себе под нос.
— Вы мне это прекратите! Держите в руках своих мальчиков! — Приказчик стал остервенело стирать надписи подошвой ботинка, не замечая полного ужаса взгляда Ерема.
Я тоже затаила дыхание, ожидая, что нога Феликса сейчас превратится в когтистую лапу или как минимум прорастет кореньями, и вздохнула почти с облегчением, когда ботинок
— Тьфу-ты, сапожник — халтурщик! — Мужчина с завидным самообладанием (учитывая то, что пламя было голубым!) стал сбивать с ботинка огонь.
Пользуясь занятостью приказчика, Ерем быстро дорисовал несколько размашистых значков на затертом месте, и буквы с едва уловимым писком (как мне показалось) разбежались на каменных плитах и скрылись в углах помещения. Я поспешила сделать несколько шагов и загородить подолом хотя бы часть пола, на котором когда-то были каракули, дабы у служащего фабрики не возникло неудобных вопросов.
Феликс печально помахивал дымящимся ботинком, а его правая нога сиротливо ежилась в залатанном носке, поджав пальцы на холодном полу.
— Это из чего же он подошвы строгает, бандит?! — не переставал приказчик предаваться воспоминаниям о безвестном сапожнике. — Вот так иной раз щелкнешь каблуком о каблук — и сам возгоришься, и фабрику подпалишь.
Я не спешила его разубеждать, тем более что мое внимание отвлекла фигура в шляпе, маячившая за окном. Знакомый старик в украшенном рябиной головном уборе прижал нос к мутному стеклу цеха и, прикрывшись ладонями от солнечного света, с любопытством наблюдал за происходящим внутри.
— Хм, господин Феликс, помните, я рассказывала вам про старика, изображавшего охранника? Вы его потом нашли и поговорили?
— Нет, не нашел, и никто, кроме вас, его не видел и не помнит. — Приказчик посмотрел на меня подозрительно.
— Сделайте одолжение, медленно оглянитесь.
Несмотря на предупреждение, служащий резко крутанулся на каблуках и встретился взглядом с прилипшим к стеклу Фролом. Эффект последовал незамедлительно: не потрудившись даже надеть пожароопасный ботинок, Феликс поспешил к выходу с явным намерением поймать и допросить подглядывающего. Я бы последовала за ним, имейся у меня хоть малейший шанс догнать старика.
— Вот что он здесь делает? — спросила я Ерема, имея в виду владельца шляпы с рябиной, но, оглянувшись, не нашла рядом с собой ни одного из братьев. Цех был пуст, а единственный звук в нем издавала крутящаяся цистерна, которую нельзя было останавливать даже на выходные.
Что за леший?
Пока я решала, пугаться мне или злиться, в соседнем помещении послышались звуки борьбы и приглушенный стенами крик о помощи:
— Николетта!
Не помню, как добралась до места, но первым, что я увидела, были Ерем, паривший на расстоянии около полутора метров от пола, и Оська, который бегал вокруг и тщетно пытался опустить брата на землю. Видимо, крик о помощи принадлежал сорванцу, потому что воздухоплаватель, напротив, сохранял полную невозмутимость и даже пытался что-то писать на клочке бумаги.
— Что здесь происходит? — Я подбежала к ним, вздымая в воздух подолом какие-то травянистые жгуты, которыми был усеян пол.
— Они его подняли и не отпускают! — воскликнул Оська тоном, которым ребятня обычно жалуется на проделки друг друга.
— Кто они?
Я замерла, прислушиваясь. Воздух заполняло тихое, но от того не менее мерзкое хихиканье, словно банда сумасшедших старух щекотала друг другу пятки.
— Ерем, что происходит? — пришлось напрямую адресовать свой вопрос юному гению.
— Ты же сама сказала, что здесь нечисть. Теперь должна радоваться, так как оказалась права, — спокойно, словно сидел у себя в комнате за столом, а не болтался в воздухе, ответил мальчик.
— Почему ты летаешь?! — Я присоединилась к Оське, пытаясь поймать брата, но, несмотря на то, что парящий висел довольно низко, схватить его не удавалось.
— Я не летаю, меня держат в воздухе.
— Где они? — испуганно отпрыгнул Оська. — Почему мы их не видим?
— Радуйтесь, что не видите, — успокоил Ерем.
Мне наконец удалось ухватить его за куртку, и вот тут-то юный гений потерял все свое самообладание: я и невидимые духи занялись перетягиванием каната. Едва слышное хихиканье сменилось на натужное сопение, наводившее на мысль, что нечисть материальнее, чем кажется.
— Оська, помогай! — Духов следовало напрячь по полной, ибо чувствовалось, что силенки у бестелесных маловато.
— Штаны, мои штаны! — Ерем совсем утратил серьезность, когда старший братец схватился за первое, до чего дотянулся.
Позади раздались шаги. Хлопнула дверь. И внезапно мы втроем оказались на полу, в травяной трухе. На пороге стояла леди Филиппа. На ее лице читалось искреннее недоумение.
— Почему она тебе не поверила? — спросил Оська в экипаже на обратном пути. Затисканный до полусмерти Ерем спал у меня на коленях.
— Потому что она взрослая и не верит в сказки.
Леди Филиппа, сославшись на богатое воображение и проделки мальчишек, отказалась даже разговаривать о творящемся на фабрике.
— А ты, значит, еще не взрослая?
— Выходит, что нет, если взрослые предпочитают не верить своим глазам, когда дело касается чего-то необычного.
— А мы еще туда пойдем? — Глаза сорванца искрились от предвкушения.
Я бы и сама не отказалась разгадать эту загадку до конца, но на этот раз страх за Ерема перевешивал жажду приключений.
— Не думаю.
Оська разочарованно откинулся на спинку:
— Во-о-от, а говорила, что не взрослая.
Человеку, новому в Кладезе, нелегко даже примерно угадать дату зимнего сезонного бала, потому что по сложившейся традиции проводится он в ноябре. Никому из почтенных организаторов не хотелось утруждаться в преддверии Нового года, и путаница в сезонах превращалась в ничтожное препятствие на пути к безмятежному времяпрепровождению с бокалом горячего вина перед камином.
За день до сего грандиозного события в нашей семье произошло еще одно событие, поменьше: Михей представил на общественный суд свое творение — плод непростого сочетания его портновского искусства и бывших штор из гостиной. Ради такого случая я пожертвовала своей персоной и выступила в качестве модели.
— Это ново, — сказал Ефим, развалившийся в кресле.
— Эпатажно. — Ерем оторвал взгляд от книги.
— Тебе идет, — обнадежил Оська.
— Церковь бы одобрила, — последовал комплимент от Ивара.
— Только надо совсем немного подправить, — тактично заметил Лас.
— Ага, — согласился юный гений, необычно разговорчивый в тот вечер. — Зашить по краям и на горле — в саване не должно быть отверстий.
— Ничего, — на этот раз роль утешителя для начинающего портного досталась мне. — Следующее обязательно получится.
— Да, не расстраивайся, — неожиданно поддержал меня Оська. — В комнате у Николетты тоже висят неплохие шторы.
Я многозначительно показала шутнику кулак.
Учитывая то, что портняжный талант Михея остался неоцененным, на бал поехало одно из старых платьев. Пусть даже оно и не прибавило внимания к моей персоне, заинтересованных взглядов публики мне вполне хватило, когда Алисия с горящими, как у бешеного кота, глазами вцепилась в мой локоть чуть ли не в самом центре бального зала:
— Сегодня я собираюсь перетанцевать с каждым мужчиной в этом помещении, кроме Ласа. Пусть знает!
— Ну и кому ты сделаешь хуже? Лас едва ли заметит, зато ты к концу вечера стопчешь ноги до колена. — Я попыталась успокоить подругу, но, видимо, выбрала неправильные слова.
— Значит, я буду танцевать так, что заметит!
— Боюсь даже представить.
— И передай ему, что я не хочу его видеть и знать. Пусть даже не подходит ко мне!
— Алисия, у тебя и раньше слова расходились с делом, но чтобы так катастрофически — первый раз! Может, я лучше намекну ему, что ты в него влюблена? Зная Ласа, могу тебе сказать, что он до сих пор пребывает в блаженном неведении.
— Ники, ты мне подруга или кто?
Да-да, знаю, мой личный пример — не самая удачная модель для подражания. Но зачем же так неделикатно на это намекать?
— Приходится делать вид, что подруга, пока не найду другого определения для этих безобразных отношений, — заметив, что глаза Алисии опасно сузились, я пошла на попятный. — Ладно-ладно, только когда ты перейдешь все границы, обещаю, что запихну в карету и отвезу домой, даже если для этого понадобится тебя связать. А теперь иди танцевать, мне даже интересно, как это будет выглядеть со стороны.
Я подтолкнула ее на паркет, где девушку с распростертыми объятиями встретила добрая половина присутствующих мужчин. Популярность Алисии относилась в этом мире к вещам неизменным. Ну и еще, пожалуй, к ним можно было добавить готовность доктора поспать в любой ситуации.
— Сэр Мэверин, вы снова ленитесь танцевать? — своим вопросом я предотвратила самоубийственный нырок врача в чашу с пуншем. Уж очень опасно голова сони клонилась над столом.
— Признаться, не столько ленюсь, сколько опасаюсь. Общество здесь такое восприимчивое, а я настолько стеснен в средствах, что выбор партнерши становится делом неразрешимым.
Ну, кто еще, кроме доктора, мог так изящно признаться в своем намерении жениться на деньгах? После таких фраз не возникало даже желания его в чем-то упрекать. И я решила немного подбодрить несчастного сребролюбца.
— Но в зале все же есть несколько дам, танцевать с которыми было бы безопасно, — на этой фразе весь мой гуманизм иссяк, и я продолжила: — Леди Рада, к примеру.
Доктор рассмеялся и очень похоже спародировал:
— Молодой человек, имейте совесть. Я понимаю, что вы красавец, да и я не лишена былой привлекательности, но у меня есть определенные обязательства по отношению к моему дорогому сыну.
Для меня так и осталось загадкой, имела ли место быть эта фраза на самом деле или являлась плодом неуемной фантазии сэра Мэверина.
— Ну а леди Филиппа? Третий муж ей явно ни к чему.
Доктор с нескрываемым интересом посмотрел в сторону сестры фабриканта.
— Думаете, согласится?
— Ну если вы расскажете ей пару-тройку своих баек, будет сложно отказать. — После этих моих слов случилось невероятное: сэр Мэверин не только окончательно проснулся, но даже приподнялся с места и привел в порядок свою одежду. Я не удержалась от шпильки: — Только не переусердствуйте, а то вам сегодня еще оказывать помощь моей подруге, которая твердо вознамерилась стереть ноги в кровь до конца вечера.
— Леди Николетта, вы меня все больше удивляете, — раздался над моим ухом голос господина Жерона.
— Чем же на этот раз? — Я не стала поворачиваться и лишать себя удовольствия лицезреть сумасшедшие па, которые выделывала Алисия.
— Обычно молодые барышни предпочитают танцевать, а не ставить над окружающими психологические эксперименты.
— Не думайте, что я делаю это специально.
— Это-то меня и беспокоит. — Партнер фабриканта все же обошел кушетку, на которой я так уютно устроилась, и дал мне возможность себя разглядеть. — Может, потанцуете со старым больным человеком, которым все остальные пренебрегают? А я вам расскажу что-нибудь интересное.
Предложение было заманчивым, поэтому я согласилась не раздумывая. Господин Жерон оказался довольно опытным танцором и, к моему безграничному удивлению и радости, не давал наступать себе на ноги.
— До этого мне все как-то не представлялось подходящей возможности спросить: как поживает господин Клаус? Он уехал так внезапно, что все соседи опасаются: уж не случилось ли какой неприятности, — спросила я, прекрасно понимая, что той неприятностью могла быть моя скромная персона.
Господин Жерон посмотрел на меня со снисходительной усмешкой, которая как бы говорила «я все знаю» и «вам меня не обмануть».
— Ему пришлось уехать в город: один из наших капризных покупателей пожелал вести дела только с ним. И мы решили на время поменяться местами: я послежу за производством, а он займется деловыми контактами.
— Капризный покупатель? — с удивлением переспросила я. Капризный покупатель мари представлялся мне существом еще более мифическим, чем просто покупатель мари.
— Женская интуиция не дремлет, а? — Было видно, что моему собеседнику хотелось подмигнуть, и только правила приличия удерживали его от этого безобразия. — Если покупатель носит юбки и шляпки с перьями, то переговоры по определению становятся тем более успешными, чем моложе и красивее продавец. К сожалению, я себя в этой роли уже исчерпал.
Я внутренне содрогнулась, представив господина Клауса ухаживающим за какой-то ловкой кокеткой с толстым кошельком, и тут же поспешила скрыть свое испортившееся настроение, принявшись убеждать господина Жерона, что он все еще очень даже импозантный мужчина.
— Ха-ха-ха, будь я хотя бы на десять лет моложе, вы бы пожалели о своих словах! — Делец лихо развернул меня в очередном па, в спине у него что-то отчетливо хрустнуло, но гордец ценой титанических усилий превратил гримасу боли в выражение мужественного восторга на своем лице и закончил танец только через минуту под предлогом того, что, должно быть, уже утомил даму. — Не сочтите за наглость, что вмешиваюсь в ваши дела, — он усадил меня на свободный пуф и, наотрез отказавшись сесть рядом, тайком разминал себе спину, — но если вы испытываете какую-то симпатию к Клаусу, то выказывайте ее более осторожно. Вряд ли он способен правильно оценить и принять характер, подобный вашему.
— Почему? — Я была неприятно удивлена не только неуместностью подобного разговора между двумя едва знакомыми людьми, но и излишней осведомленностью собеседника.
— Все дело в его старшей сестре.
— Леди Филиппе?
— Именно. Вам знакома история их семьи?
— Нет. — Я покачала головой, чувствуя, что беседа становится все более и более доверительной и затрагивает те сферы, которые, возможно, от меня хотели бы скрыть.
— Их отец владел красильной фабрикой в Земске. После своей смерти он оставил своим детям лишь развалившееся дело и мать, прикованную болезнью к кровати. Клаусу тогда было не многим больше, чем вам, он продал все, за что имелась возможность выручить деньги, и основал новое предприятие, связанное с марью. В то время сырье, уже подвергшееся первоначальной обработке, поставляли из-за границы, поэтому работали в городе. Дело потихоньку развивалось и, скорее всего, пошло бы на лад, если бы не утвержденный через несколько лет запрет на ввоз в Греладу полуфабрикатов растительного происхождения. У семьи не оказалось денег на реорганизацию производства. Вот тогда-то Филиппа и вышла замуж за человека богатого, но почти вдвое старше годами. С ее стороны это был чистый расчет: она не желала видеть больную мать и младшую сестру в нужде и не хотела, чтобы Клаус винил в этом себя. Надо сказать, что ее муж был прекрасно об этом осведомлен, что, впрочем, не помешало им вопреки такому началу брака стать счастливыми. Откуда я все это знаю? Первый муж Филиппы — мой брат. Он вложил деньги в перестройку маревой фабрики и налаживание новых поставок. После его смерти партнером в бизнесе стал я. Ну а Клаус, как мне кажется, до сих пор не может простить сестре этого брака или, вернее, того, как она пожертвовала собой ради семьи. Второй раз Филиппа вышла замуж уже по любви, за знатного человека, но ушла от него меньше чем через год, узнав об измене. Вот такая вот насмешливая судьба.
Господин Жерон поправил ус, на время забыв о своей спине, а затем веселым тоном, будто весь предыдущий рассказ мне только приснился, осведомился:
— Надоел я вам своими россказнями? Знаете что: познакомьте меня с вашей куколкой-подругой, и я обещаю больше не надоедать.
— Простите, пожалуйста, а вы уверены, что можете позволить себе еще один танец? — Я попыталась как можно вежливее спросить, не развалится ли собеседник после первого же па.
Но какое там! Глаза мужчины горели, боли в спине были забыты, а выбранная партнерша оказалась молода и прекрасна. Так что мне пришлось вести его к Алисии с нижайшей просьбой о хотя бы одном танце, в чем я глубоко раскаялась минут через десять, когда двое слуг и доктор буквально на руках вынесли из зала господина Жерона, сраженного коварным ударом радикулита.
Рядом со мной приземлилась раскрасневшаяся леди Филиппа с мерцающими от удовольствия глазами, что делало ее молодой и привлекательной.
— Кажется, уже лет сто так не танцевала! — рассмеялась она, пытаясь справиться со своим дыханием.
— А вы разве не поедете приглядеть за господином Жероном? — удивилась я.
— Да ну его, старого дурака, — отмахнулась женщина. — Уже даже не интересно: каждый его бал кончается приступом радикулита. Нет бы, как почтенный человек, сидел за картами, так он предпочитает скакать с молоденькими девицами по паркету, а у самого уже дочка на выданье. Правда, сегодня он чересчур рано сдался: обычно выдерживает до середины вечера.
Я мысленно отвесила поклон Алисии и ее стремлению поразить Ласа своим умением танцевать.
— Не беспокойтесь, с ним поехал доктор, — сказала леди Филиппа, и только тут мне стала ясна истинная причина ее недовольства партнером фабриканта. — Я, конечно, в докторах совсем не разбираюсь, но сэр Мэверин внушает мне доверие.
Мне тоже, особенно когда не спит в вазе с пуншем.
— А как дела на фабрике? Мелкие неприятности не прекратились?
— Какое там! — Она обреченно махнула рукой. — Я уже почти поверила в вашу версию о злых духах. Даже священника приглашала.
— И что?
— А ничего: не пошел он к нам. Сказал, что лешим делом занимаемся, поэтому всех своих леших заслужили.
— А у меня один из братьев послушник, на священника учится. — Я решила издалека забросить удочку.
Наживка была заглочена моментально. Вместе с удочкой.
— Николетта, дорогая. — Леди Филиппа схватила меня за обе руки. — Может, вы согласитесь всей семьей прийти к нам в гости на праздник Темной ночи? А то я уже и не знаю, чего опасаться!
— Вы уверены, что выдержите шестерых моих братьев? — Я подумала, что они вполне могут нанести фабрике больше урона, чем вся нечисть в округе.
— Ну если уж я выдержала одного своего, то шестеро чужих мне нипочем, — браво сказала моя собеседница, не вполне понимая, что ее ждет.
По возвращении с бала я застала перед своей дверью лунатящего Ерема в ночной рубашке. Снова эта напасть! Оставалось только молиться о том, чтобы он не начал колдовать во сне.
Уже навострившись, подняла мальчишку на руки, мельком отметила, что Ерем растет, и, пожалуй, еще через полгодика мне будет уже не по силам проделать этот трюк.
— К мамке его надо, к мамке, — сочувственно прохрипел из угла полевик Агафон. — Соскучился малец, вот и колобродит. Бессовестное у вас семейство, хоть и прикипел я к вам.
Дожили: уже нечисть обвиняет нас в недостатке совести и человечности!
Хотя, может, и за дело. В ближайшее время маменьку ждать не приходилось: ее «месяц при дворе» грозился растянуться как минимум на полгода. Беспечную родительницу, казалось, нисколько не заботило, что младшие дети начнут без нее тосковать.
— Я бы его и отправила, да только кто повезет?
— Да хоть я отвезу, — неожиданно проскрипел Агафон.
Я тихонько — чтобы не разбудить Ерема — рассмеялась:
— Хорошая ты, Агафон, нечисть, хоть и бесполезная.
— Вот за что ты меня обижаешь? — Полевик зашуршал так, что аж мурашки пошли по коже. — Я хоть раз на ваши вопросы неправильно ответил?
— Не знаю, не задавала, — вывернулась я.
— Ну так задай!
Хорошо, вопрос так вопрос. Долго думать не понадобилось.
— Агафон, скажи мне, есть кто из ваших на фабрике?
— Да никого. Раньше Переплут сидел, а сейчас если только коргоруши и встречаются. Да тебе-то какое дело? Все равно ты в нас ничего не понимаешь и даже где-то не веришь.
— Ерем верит, а мне этого достаточно. И что, вредные эти коргоруши?
— Да не вреднее домовых, — отчего-то недовольно прохрипел полевик. — Спать уже пора, иди.
— Ну… последний вопрос. А тот старик с рябиной на шляпе, он кто?
Агафон засмеялся надо мной обидно, как над дурочкой:
— Рябинник, ясно кто, — а затем исчез и, сколько я ни требовала более подробного объяснения, обратно не появлялся. Теперь оставалось только ждать утра, чтобы спросить у Ерема.
— Рябинники — ведуны, магии почти не знают, но, как говорят в народе, ходят по самой кромке этого мира, а оттого со всеми духами общаются запросто. Дух умершего рябинника превращается в птицу и оберегает место, где он жил, до тех пор, пока другой не приходит ему на смену, — старательно выговаривая слова, прочитал мне Оська со страницы, указанной Еремом в книге. — И зачем ему вредить на фабрике?
— Может, это фабрика природе вредит? — предположила я.
Ерем многозначительно хмыкнул.
— Я понимаю, что ты горой за своего знакомца, но неплохо было бы выражаться более красноречиво, — даже моего тренированного терпения не всегда хватало на младшенького. — И если твой Фрол так уж невинен, то зачем играет на территории фабрики в прятки-догонялки?
— Поймай — и узнаешь.
Конечно, все гениальное просто.
В вечер праздника Темной ночи дом фабриканта был подвергнут жестокой оккупации со стороны моей семьи. Не устоял никто: даже знающая себе цену Зельда предпочла благоразумно удалиться в контору, когда при встрече Оська с возгласом: «Лошадка!» — кровожадно потер ладошки. Господин Жерон периодически стеснительно поводил плечами под пристальным взглядом Михея, с псевдопрофессиональным интересом изучавшего надетый на партнера фабриканта лечебный корсет. Лилия и Сара поминутно хихикали, словно помешанные, и краснели, бросая взгляды на Ласа. Ерем всецело завладел вниманием леди Филиппы, а сама леди Филиппа — вниманием Ефима: братец не сводил томного взгляда с ее белых плеч и темных волос, в которые была воткнута невесть откуда взявшаяся на пороге зимы роза. Мне во всей этой сцене досталась наискучнейшая роль вынужденной слушательницы религиозных сентенций Ивара, поэтому, когда все перешли за стол, я поспешила завязать более светскую беседу:
— Господин Жерон, как ваша спина? На входе мы столкнулись с доктором. Кажется, он был в прекрасном настроении, но, зная сэра Мэверина, я не могу с уверенностью сказать, что это от того, что вы идете на поправку, а не от того, что выздоровление затягивается и он обеспечен гарантированным заработком на месяц вперед.
— Леди Николетта, где ваша проницательность?! — в притворном разочаровании воскликнул партнер фабриканта. — Вы оказались неправы и в том, и в другом случае, да к тому же еще и очень несправедливы к господину доктору. Вовсе не состояние моего здоровья заставляет сэра Мэверина продолжать свои визиты.
Собеседник кинул многозначительный взгляд на леди Филиппу, что та конечно же не упустила из виду:
— Если бы эти визиты не имели отношения к вашему здоровью, вряд ли бы вы оплачивали их с такой покорностью.
Но господин Жерон не имел привычки легко сдаваться, по крайней мере, в словесных баталиях.
— Ха-ха, дорогая Филиппа, где же ваша благодарность за то, что я на редкость вовремя повредил себе спину. Иначе доктору было бы не так просто найти дорогу в ваш дом. В случае чего, не забудьте сказать на свадьбе тост за меня и мой радикулит.
— Жерон, вы, наверно, переусердствовали с микстурами. От некоторых из них приключаются удивительные галлюцинации. Я не собираюсь замуж в третий раз, запомните мои слова.
— Зачем мне их запоминать, если ваш цветущий вид говорит об обратном? Неужели вы распустили свои дивные волосы, только чтобы порадовать больного старика? А уж экзекуции над последней цветущей розой в вашем миленьком зимнем саду я точно не достоин.
— Ну, если вы так настаиваете… Я распустила волосы только потому, что не хватило времени уложить их в прическу. Мне пришлось почти целый час заниматься примирением работниц фасовочного цеха! Они сказали, что вы, дорогой мой выздоравливающий, отказались разговаривать с ними, сославшись на боли в спине.
— Ну, Филиппа, помилуйте, я же не золотарь, чтобы копаться в их мелочных дрязгах, — немного извиняющимся за скабрезность тоном ответил господин Жерон.
— Золотарь? — заинтересованно поднял голову Михей. — Наверное, прибыльная профессия?
Взрослые почувствовали себя неловко, а две девицы-подружки, переглянувшись, захихикали в кулачки. Оська пододвинулся к Михею и стал что-то быстро нашептывать ему на ухо — судя по меняющемуся выражению лица последнего, нечто крайне расширяющее лексический запас.
Лас очень вовремя задал вопрос, как хозяева собираются проводить праздник Темной ночи, а я, предоставив братьям возможность далее самим выходить из неловкой ситуации, сказала, что вынуждена отлучиться на секунду, и вышла из столовой.
Существует поверие, что праздник Темной ночи — время, когда нечисть выходит пошалить. А потому находчивые селяне считают, что в эту ночь можно пошалить и самим, например, во дворе у соседа, а поутру спихнуть все на леших и домовых. К счастью, на поместья лордов в большинстве своем подобные игры не распространялись, если, конечно, владельцы жили в мире со своими работниками весь предыдущий год. Думаю, и на фабрику тоже никто не посягнет, так что в гости леди Филиппа нас пригласила не из-за страха перед заигравшимися селянами.
Пока вся честная компания занималась поглощением гуся (которого господин Жерон с завидным упорством величал «нашим лебедем»), я прошмыгнула по коридору в контору — лучшего времени, чтобы никто не мешал шататься по фабрике, найти было просто невозможно. Рябиннику вполне могла прийти в голову такая же мысль. Так что, если он еще не отказался от своих прогулок по территории предприятия, у нас с ним есть шанс столкнуться. Ну а нет, так подышу фабричным воздухом — благо господин Клаус все же наладил вентиляцию.
Проходя через здание конторы, я не смогла побороть искушение и заглянула в кабинет фабриканта (подумаешь, подняться на второй этаж — почти по пути). Знаю, господин Клаус не одобрил бы такого поведения, но сама к себе я была гораздо снисходительнее, чем он. За что и поплатилась первыми седыми волосами, когда открыла заветную дверь: за рабочим столом кто-то сидел. Глаза незнакомца горели темным нечеловеческим огнем.
— Мамочки, — только и успела пробормотать я, когда этот кто-то пошевелился, раскрыл огромную клыкастую пасть и… гавкнул. Гавкнул? — Зельда… еще никогда в жизни не была так рада тебя видеть.
Пришлось попридержать рукой бешено колотящееся сердце, а то оно на радостях так и норовило выскочить из груди и скрыться с места происшествия. Собака спрыгнула с кресла и направилась в мою сторону с неопределенными намерениями. Желая предвосхитить очередную сложную ситуацию, я снова заговорила:
— Тоже скучаешь по своему хозяину, да? — дружелюбие и понимание еще никому не мешали. Собака остановилась, будто поняла. — Ну ладно меня оставили, но почему он не мог взять тебя с собой?
Мне бы тогда было гораздо проще бродить по фабрике, но Зельде об этом лучше не знать.
Когда любимица господина Клауса издала короткое жалобное поскуливание, я пожалела о своих недобрых мыслях и, бездумно рискуя собственным здоровьем, сделала шаг ей навстречу.
— За тобой-то, по крайней мере, он точно вернется. Надо только подождать. — Я положила руку ей на голову и при этом, на удивление, осталась с тем же количеством пальцев. — О себе я такого, увы, сказать не могу.
Шершавый язык неожиданно прошелся по моей ладони, и сердце, только что ломившееся в ребра, свалилось куда-то в одну из пяток. Не быть мне дрессировщицей — пусть неограненный талант и налицо.
— Ладно-ладно, — я осторожно убрала руку, — не нужно мне твоего сочувствия. У меня, между прочим, еще дела.
Но немедленно предпринятая попытка выйти из кабинета не увенчалась успехом: Зельда прихватила пастью мою юбку, и, услышав характерный треск ткани, я моментально пожалела, что сегодня отказалась надеть очередное творение Михея.
— О боги, да ничего я не сделаю на фабрике твоего драгоценного хозяина! Ты же собака, — мне ничего не оставалось, как только воззвать к инстинктам животного, — ты должна чувствовать благие намерения!
В тот момент, когда мой голос достиг своей наивысшей трагической интонации, внизу что-то неожиданно и резко хлопнуло. Мы с Зельдой замерли и серьезно посмотрели друг другу в глаза: я — закрыла рот, она, наоборот — открыла пасть и выпустила мое платье.
— Идем? — скорее предложила, чем скомандовала я. Уж больно страшно стало спускаться вниз одной.
На первом этаже оказалось неожиданно холодно — что-то я не заметила ничего подобного, когда проходила тут десятью минутами ранее. Так и есть: в одном из кабинетов было открыто окно. Занавеска белым привидением колыхалась на сквозняке, впуская внутрь редкие снежинки.
А безопасность-то ни к лешему. Сейчас бы сюда приказчика с его плакатами. «Уходя, закрывайте окна и двери! Живем не в пещере, хоть воры, что звери!» Нет, далековато мне еще до краткости Феликса.
Я закрыла окно, пока все бумаги не разлетелись со столов, и поспешила по коридору догонять Зельду, которая уже обнюхивала переход в главный цех фабрики. Может, не так уж и права я была со своими догадками о нечисти? Духи через окно не лазят, да и запах вряд ли оставляют. Любимица фабриканта встала во весь свой почти двухметровый рост и заскребла когтями по двери — неплохой намек на то, что пора бы извлечь из моего пребывания здесь единственно возможную пользу. Я подвинула Зельду и открыла щеколду, конструкция которой была недоступна собачьим лапам и зубам.
Догиня тут же кинулась внутрь и, едва я успела опомниться, разразилась лаем. Ничего не оставалось, как только поспешить следом. Я пронеслась по коридору между цехами, подгоняемая полными безлюдьем и приглушенным светом болотной плесени, закрепленной в банках на стенах, — наихудшего места для прогулок в праздник Темной ночи не придумаешь. Одна из дверей оказалась распахнута настежь, в проеме открывалась крайне занимательная картина. К гигантскому круглому чану была приставлена лестница, на верхних ступенях которой стоял человек с плошкой, наполненной каким-то черным порошком, внизу заливалась лаем пятнистая собака. Лестница шаталась.
Моментально осознав всю «неустойчивость» момента, я решила пойти нестандартным путем: пугать незнакомца и подобно Зельде грозить ему всяческими карами было бы крайне неразумно.
— О боги, что вы делаете? Вы же сейчас свалитесь! Вы же покалечитесь! — запричитала я внизу, пытаясь оттащить догиню, чтобы та от избытка энтузиазма не толкнула человека, а вернее, содержимое его плошки, в чан. — Держитесь за лестницу и медленно спускайтесь, я послежу за собакой! Как же можно так самоотверженно работать в праздник! Аккуратно ставьте ногу на ступеньку и, умоляю вас, держитесь покрепче!
Человек не был со мной знаком и, естественно, предположил, что его приняли за работника фабрики. А уж все эти ахи-вздохи довершили дело — преступник сделал шаг на ступеньку вниз. Он справедливо рассчитывал, что ему удастся уйти отсюда безнаказанно, пусть и не совершив своего темного дела.
Операция по обезвреживанию была бы проведена с фантастическими легкостью и изяществом, если бы мне не помешали.
— Виктор, это снова ты! — От строгого голоса вздрогнули и я, и преступник. — Говорила же тебе больше не приближаться к фабрике! А ты, значит, отомстить решил?
На пороге цеха стояла леди Филиппа, настолько устрашающая, что преступник поспешил наверстать сделанный вниз по лестнице шаг.
— Не подходите! — закричал он визгливым голосом. — Иначе я кину это в чан!
— Вот видите, Николетта, что делает глупая женская жалостливость! А ведь я его тогда даже городовому не сдала, пожалела! Сначала, когда деньги из кассы таскал…
— Так ведь на хлебушек же… — блеющим голосом перебил злоумышленник, и хозяйка указала на него рукой: вот, дескать, полюбуйтесь, как слезу выдавливает, актер!
— Потом, когда курил на территории склада…
— Так от голодной жизни разве ж не закуришь, — еще жалобнее и еще пронзительнее, аж губа дрогнула, затянул вредитель, а потом с неожиданной обидой крикнул: — Ну а выгнали вы меня за что?
— Ты на работе неделю не появлялся! — Глаза хозяйки метали молнии.
— Так, когда курить запрещают, поневоле запьешь!
По всему выходило, что леди Филиппа — женщина злая, сварливая и любящая притеснять беззащитных работников. Как оказалось, такой несправедливости не могла выдержать не только я, но и Зельда. Собака, движимая стремлением встать на защиту поруганной чести своей хозяйки, вырвалась у меня из рук и со всего наскоку толкнула лестницу, приставленную к чану.
Конструкция зашаталась, вредитель неловко взмахнул руками и стал падать. Мы с леди Филиппой слаженно охнули и прижали руки к груди: не то чтобы нам было жалко человека, но вот взлетевшая над чаном плошка, полная черного порошка, завладела нашим вниманием безраздельно. Падение уволенного рабочего и радостные рыки Зельды, которая заскакала вокруг него (и по нему), тоже остались без нашего зрительского участия, потому что плошка вопреки всем законам природы зависла в нескольких сантиметрах от края чана.
— Зельда, фу! Охраняй! — Леди Филиппа все же нашла в себе силы, не отводя взгляда от плошки, приостановить казнь вредителя.
Собака как ни в чем не бывало села и поставила лапы на грудь мужчины.
Мы с хозяйкой переглянулись, разрушая странный транс. Не знаю, сколько это могло продолжаться, но не будет же плошка вечно болтаться в воздухе!
— Ну что застыли, сороки! Хватайте ее! Я долго не удержу! — раздался натужный голос, и из-за соседнего чана показался Фрол. Лицо старика было напряженным, а по вискам катился пот. Рябинник протягивал руки к зависшей плошке, поэтому вопросов, кому мы обязаны сеансом левитации, больше не возникало. Спрашивать, что он здесь делает, времени не было. Мы с леди Филиппой снова переглянулись и кинулись к чану — ставить на место лестницу. При попытке взобраться на нее возникла небольшая неразбериха, потому что каждая рвалась в бой. В результате победили молодость и чрезмерный энтузиазм. За что боролась, я осознала уже на верхней ступеньке, над крутящейся в цистерне вязкой жидкостью, и, наверное, только в тот момент поняла, что не во всех делах стоит быть первой.
— Николетта, я держу лестницу, только, ради богов, не нырните в чан, — подбодрила меня снизу леди Филиппа. — Эта смесь портится от присутствия любого постороннего ингредиента.
Я укоризненно посмотрела вниз, ожидая помимо прочих чудес увидеть вселение духа леди Рады в здравомыслящего человека.
— Шучу, шучу, — засмеялась сестра фабриканта. — Просто не делайте такого серьезного и сосредоточенного лица. Ваше здоровье гораздо важнее всего содержимого этого чана.
Ну хоть что-то приятное за сегодняшний вечер. Теперь придется оправдывать расположение к себе со стороны хозяйки. Я потянулась, чувствуя, что руки едва ли не удлиняются от усилий, и схватила плошку в воздухе, при этом немного не удержала равновесия и просыпала часть содержимого — к счастью, на себя.
Где-то внизу с огромным облегчением выдохнул старик с рябиной на шляпе.
— Теперь Клаус просто обязан подарить вам новое платье! — радостно крикнула леди Филиппа.
Это точно: я попыталась было отряхнуть платье, но только размазала черный порошок (смолу или сажу?) по подолу — чтобы наверняка получить новый наряд.
— Где старик? — До меня вдруг дошло, что нашего спасителя после того вздоха не видно и не слышно.
Леди Филиппа растерянно оглянулась:
— Только что был здесь.
— Не мог же он исчезнуть в прямом смысле этого слова? — удивилась я, осторожно спускаясь по лестнице.
— Выходит, что мог, — задумчиво пробормотала сестра фабриканта и, потрепав Зельду по холке, — молодец, девочка, сторожи, — прошла в угол цеха, скрытый от нас котлами.
Я последовала за ней, не обращая внимания на испуганные крики вредителя: «Эй, куда вы?! Она же меня съест! Моя смерть будет на вашей совести!» В стене за котлами оказалась неприметная, да к тому же незапертая дверь.
— Там подвальный склад, — пояснила леди Филиппа в ответ на мой вопросительный взгляд. — У нас есть два варианта: подождать здесь, пока он выйдет (лестница на улицу, насколько я знаю, заперта), или спуститься следом. Хотя нет, можно еще позвать на помощь господина Жерона и ваших братьев.
Понятно. Варианта все равно два.
— Может, мне спуститься и посмотреть, пока вы подождете здесь? — предложила я.
— Ну уж нет, одну я вас не отпущу: мало ли что на уме у этого старика! — решительно заявила сестра фабриканта.
— Не думаю, что что-то страшное, раз он нам помог.
— Все равно, идемте вместе.
— Кстати, как вы оказались здесь так вовремя? — спросила я леди Филиппу.
— Заметив, что вы долго отсутствуете, и Жерон, и все ваши братья сошлись во мнении, что это неспроста. Я им не поверила, поэтому вызвалась пойти вас поискать.
— И почему все знакомые мужчины видят меня насквозь? — Вопрос был явно риторическим.
— Может быть, потому что очень внимательно к вам приглядываются? — с лукавой улыбкой ответила моя спутница, открывая дверь.
За дверью начиналась лестница, круто ведущая вниз. На одной из стен красовался плакат: «Снимайте обувь при входе на склад во избежание возгорания». Я несколько виновато посмотрела на сестру фабриканта, но та только недоуменно пожала плечами и начала спускаться.
Лестница закончилась раздваивающимся коридором, освещенным все тем же неестественным зеленым светом плесени в банках на стенах. Леди Филиппа растерянно оглянулась на меня:
— Давно я сюда не заходила, забыла, что тут два коридора. Давайте разделимся.
— Может, безопасней будет идти вместе? — малодушно предположила я. Ох уж это техническое освещение — только страху нагоняет.
— Так будет быстрее, а то все остальные нас потеряют.
Какая отчаянная женщина: все ей нипочем, а вот меня подземелья пугали после жизни в королевском дворце. Правда, признаваться в этом сейчас не хотелось.
— Если что — кричите, — подбодрила меня сестра фабриканта. — Я хоть узнаю, что надо отсюда бежать.
— У вас сегодня на редкость специфический юмор.
— Леди Рада недавно лично доставила к нам доктора в своих санях.
О, теперь понятно, в чем корень всех бед. Я смешливо фыркнула и свернула в правый коридор.
Спокойно пройти удалось не более десяти шагов: вокруг тихонько захихикали, так, что у меня даже волосы на затылке встали дыбом. Я попыталась отступить назад, но кто-то невидимый дернул за юбку с одной стороны, потом с другой. Дальше и вовсе пошло форменное безобразие: цепкие руки раскрутили меня, словно волчок, и стали поднимать в воздух. Дыхание перехватило так, что я была не в силах даже позвать на помощь. Словно всего этого было недостаточно, происходящее сопровождалось непрекращающимся тоненьким старушечьим смехом:
— А ну брысь!
После этого крика меня то ли бросили, то ли очень неделикатно поставили на пол, всю растрепанную и помятую, словно я только что кубарем скатилась с какой-нибудь лесной горочки. Пришлось прислониться к стене, потому что мир все еще кружился, а тело не желало находиться в прямом положении.
— Ну вот чего ты за мной полезла? И без того тебе приключений мало, да, стрекоза? — в коридоре, освещенном тусклым зеленоватым светом, стоял Фрол.
— А вы-то сами здесь чего по чужой собственности бродите, нечистью коридоры наводняете? — От обвинений я на редкость быстро пришла в себя — надо же было выдвинуть собственные!
— Значит, то, что я тебя спас, ничего тебе не говорит? Позвать их обратно?
— Нет, спасибо, не надо. — Я резко вспомнила о вежливости и необходимости ласкового обращения с пожилыми людьми. — Но все же скажите, что вам понадобилось в этом подвале? Очень не хочется вас подозревать, но ведь и хозяева фабрики тоже волнуются.
Рябинник тяжело вздохнул, а потом, поманив меня за собой, пошел прихрамывающей походкой вглубь по коридору:
— До того как ваш ненаглядный фабрикант занял эту территорию, тут близенько капище Переплута стояло. Когда, значить, этот молодец свой двор расширять стал, я как честный человек пришел к нему и говорю: прогресс, значить, прогрессом, но и старое топтать не надо, а то оно тебе потом само всю спину оттопчет. Ты, говорю, столбики-то аккуратно выкопай, в мешковину заверни и положи годка на два в темное место, а там и сжечь их безбоязненно можно будет, когда беспокойный дух рассосется. Не знаю, поверил ли или нет, но вежливый такой, спасибо сказал за совет (не то что некоторые!), да, видимо, сделал, как я надоумил, потому что год на фабрике было тихо. А теперь вишь какая свистопляска: коргоруши на всех живых обозлились. — Фрол дошел до ближайшей двери и, остановившись, подергал за ручку — та не открывалась. Тогда он почесал бороду и как ни в чем не бывало извлек из мешка на поясе толстенную связку ключей, которая по своим размерам напоминала железную гроздь винограда. Морщинистые пальцы перебрали ключи несколько раз, а затем стали поочередно вставлять их в скважину.
— Откуда у вас эта связка? — От избытка подозрений я спросила совсем не о том, о чем собиралась.
— Да у Феликса взял поносить. Хороший мужик приказчик, только дерганый слишком: если хватится, так и до нервного тика недалеко. Ну ничего, мне-то они нужнее.
У меня глаза полезли на лоб. Он украл ключи от всех помещений на фабрике и так спокойно об этом говорил!
— Ну ладно, коргоруши, вы-то чем здесь занимаетесь?!
— Я же, стрекоза, по натуре человек добрый, отзывчивый, порядок очень люблю на своих землях.
Я недоуменно посмотрела на него. Что значит — на своих землях? Но задать вопрос не успела: дед выбрал очередной ключ и продолжил:
— Вот никому нет дела, а я столбы с капища ищу, потому как не иначе с ними что-то случилось, раз нечисть так вразнос пошла.
Следующий ключ — снова безуспешно. Похоже, Фрол обладал нескончаемыми запасами терпения.
— А что же вы хозяевам не сказали этого напрямую?
— И-и-и-и, эти двое городские — фифа и франт — еще хуже тебя с фабрикантом. Разве ж поверят мне, старику неграмотному?
— Я, конечно, городская фифа и ничего не понимаю в замках, — раздался знакомый голос, — но, может, вы дадите мне попробовать?
Мы со стариком оглянулись и увидели великолепную леди Филиппу, упершую руки в бока. Интересно, какую часть нашего разговора она успела услышать? Наверное, самую важную, раз рвалась отпирать этот чулан.
Немного рассерженная хозяйка отодвинула нас от двери, но протянутую рябинником связку с ключами не взяла, а ловким движением вынула шпильку у меня из волос и, согнув ее под нужным углом, сунула в замочную скважину. Через минуту замок щелкнул, и дверь открылась.
«Трудная жизнь, должно быть, была у этой женщины, — подумала я, — раз ей пришлось приобрести столько совершенно невероятных навыков».
Фрол нетерпеливо заглянул внутрь складского помещения. И точно: помимо различного инвентаря, трудноопределимого хлама и какой-то ветоши здесь лежало два завернутых в мешковину столба.
— Вот ваши столбы, ничего с ними не случилось, — сказала я.
Но старик уже рвал волосы из своей бороды:
— А третий, третий где?!! — в отчаянии обернулся он к леди Филиппе. Хозяйка выглядела смущенной и виноватой. — Да отвечайте же!
Оказалось, где-то полтора месяца назад на фабрику с инспекцией по поводу рациональности использования городских земель прибыл мэр Кладезя. Сэр Бэзил около часа бродил по фабрике, сетовал на плохую погоду и свой долг перед горожанами, но в целом был очень доволен, пока не увидел покосившиеся ворота на заднем дворе, через которые никто и никогда не ходил. Впрочем, рьяный Феликс пообещал устранить проблему, как только сыщется подходящее бревно. На что сэр Бэзил вспомнил, что тут недалеко бесхозными стояли три бревна, и очень расстроился, узнав, что бревен уже нет, так как хозяин приказал завернуть их в мешковину и снести в подвальный склад. Приказчик очень хотел угодить мэру (так как собирался строить дом в Кладезе, и желательно не на задворках), поэтому с разрешения леди Филиппы одно бревно было извлечено со склада, подрублено, окрашено и прилажено к воротам. Никого почему-то не смутили странные лики, вырезанные на нем. А буквально на следующий же день на фабрике началась эпидемия мелких неприятностей.
Старик с рябиной на шляпе слушал эту историю так, будто ему рассказывали самую страшную сказку: хватался за голову, забывал дышать в самые напряженные моменты и тискал шляпу в руках с таким остервенением, что с нее облетали сухие колоски и осыпалась рябина.
— И что же теперь делать? — спросила я, когда рассказ окончился и мои собеседники, судя по всему, погрузились в личные кошмары.
— Дома сидите, сороки, и не высовывайтесь, — приказал дедушка. — Вы уже свое сделали.
С этими словами он горестно махнул рукой и, не прощаясь, пошел к выходу.
— Чувствую, свалит он ваши воротца, — прокомментировала я. — Опять мэр недоволен будет.
— Николетта, ты где была?! — накинулись на меня братья по возвращении в столовую.
— Судя по виду — чистила дымоход, — с полной серьезностью сказал Михей, знакомый с этим делом не понаслышке.
Я уже хотела начать длинную, украшенную художественным вымыслом повесть о своих нелегких странствиях по фабрике, когда леди Филиппа вдруг спросила:
— Жерон, а где девочки?
И правда: ни Лилии, ни Сары в столовой не было.
— Да эти хохотушки сказали, что подождут вас в гостиной.
Мы с сестрой фабриканта переглянулись, так как только что проходили через вышеупомянутое помещение. Мое платье и занимательный рассказ о приключениях были забыты в одночасье: все бросились в гостиную, чтобы еще раз убедиться — там никого нет. Только на кофейном столике одиноко валялся белый лист бумаги:
Не волнуйтесь, вернемся к утру.
Леди Филиппе сразу стало плохо, она в изнеможении опустилась в кресло и стала обмахиваться платком:
— Жерон, они наверняка отправились в Земск — там сегодня карнавал. Что, если с ними что-то случится? Я этого не переживу!
Такая ловкая в мелочах, женщина вдруг отчего-то сдалась, когда дело коснулось ее любимой младшей сестры.
Господин Жерон бросился наливать ей воды из графина, но у самого руки заметно тряслись:
— Если бы не моя спина… если бы не моя спина… — ежесекундно причитал он.
Нет, ну куда это годится? Понимаю, что до сих пор занималась только воспитанием беспокойных мальчишек, но не верю, что беспокойные девчонки так уж сильно от них отличаются. Я повернулась к братьям, чтобы учинить допрос:
— О чем вы с ними говорили?
— О Земске точно не говорили, — пискнул Оська, — а то бы я с ними поехал!
За эту фразу шалопай получил щелчок в лоб от Ефима, который до этого с излишней старательностью обмахивал леди Филиппу веером (правда, каминным).
— Да они только с Ласом и общались.
— Ла-а-ас? — нехорошо протянула я. Старший сын и наследник вздрогнул, оторвав затуманенный взгляд от гравюры на стене. — О чем вы говорили?
— Да ни о чем.
— Лас, вспоминай! Я понимаю, что для тебя это неважно, но вспоминай, если не хочешь еще одной прогулки до Земска и обратно.
Брат пожал плечами, ему действительно было все равно: сидеть дома перед камином или на ночь глядя ехать в чужой город под снегом.
— Про праздник что-то говорили, я рассказал про дерево…
Конечно, про что же еще может рассказывать Лас?
— Тогда все понятно.
— Какое дерево? — оживился господин Жерон.
— Несколько самых удачливых охотников перед праздником Темной ночи наряжают в лесу дерево. Если после захода солнца найти это дерево, то можно загадать желание. Деревенская молодежь очень любит эту забаву: сначала искать дерево, а потом потерявшихся во время поисков, — пояснила я.
— Так это же проще простого — иди по следам охотников, и все. — Ответ партнеру фабриканта явно подсказала городская смекалка.
— Умелые охотники не оставляют следов, — в два голоса ответили Ерем с Михеем. Вот только первый хотел съязвить, а второй похвастаться богатым личным опытом.
— Думаю, нам стоит успокоиться и искать их не на дороге в Земск, а на опушке леса, где сейчас гуляют сельские ребята, — подвела я итог, пока беседа не успела зайти слишком далеко.
— Еще хуже! — всплеснула руками леди Филиппа. — Они пропадут в лесу!
Я заверила ее, что в наших лесах не так-то легко пропасть, тем более в праздник Темной ночи, когда молодежь на всех опушках жжет костры.
Тем не менее господин Жерон начал собираться на подвиг и даже принялся расстегивать свой лечебный корсет. Леди Филиппа что-то неуверенно заговорила о том, что в поисках пропавших ей нет равных, но при этом (вероятно, из-за сильного волнения) почему-то сослалась на свой опыт игры в прятки. Учитывая все вышеизложенное, пришлось снова брать ситуацию в свои руки:
— Господин Жерон, вам лучше приглядывать за фабрикой, во избежание… Филиппа, оставляю на вас Ерема и Оську. Все остальные отправятся в лес. Если позволите, мы возьмем с собой Зельду.
— Кстати, а где Зельда? — спросил Оська.
Пришлось сделать краткое отступление и нарисовать перед мысленным взором слушателей эпическую картину: «Верная собака в ожидании городового несет боевое дежурство над связанным преступником». После чего нетерпеливые родственники пропавших девиц предприняли попытку оспорить мой план, но все их неубедительные доводы были сметены моим обещанием подключить к поиску селян, с которыми мне и моим братьям будет гораздо легче договориться.
Михей тем временем уже вспоминал поучительные эпизоды из своего опыта работы с лесничим. Ерем вполголоса (чтобы не услышала леди Филиппа) сказал что-то одобрительное о естественном отборе. Оська и вовсе возмущался несправедливостью своей доли и под видом спасательной операции рвался искать украшенное дерево — пришлось взять его с собой, чтобы не оказаться еще с одним сбежавшим ребенком на руках.
На улице светили звезды, мирно падал снег — не верилось, что в такую ночь может произойти что-то нехорошее. В том, что интуиция меня не обманывает, мы убедились уже на подходе к опушке леса: Лилия и Сара, румяные и счастливые, играли с сельскими ребятами в снежки. Жалко было отрывать их от этого занятия, поэтому я отослала Ивара обратно на фабрику — сообщить, что все в порядке, а остальных братьев отправила потихоньку выманивать девчонок обратно домой. Вот тут-то и обнаружилась пропажа Оськи. Я прошлась по опушке леса, призывая сорванца и грозя ему жестокой расправой, если он не объявится передо мной сию же секунду, но брат не отвечал. Когда внутри уже зародилось нехорошее беспокойство, кто-то взял меня под локоток:
— Ну чего раскричалась, сорока? — рядом щербато улыбался Фрол. — Всех опушников и кромников переполошишь — им и так сейчас неспокойно. — Он кивнул на смеющуюся и визжащую молодежь.
— Но как же Оська?
— Да он в вашей семейке такой же заговоренный, как и ты, — ничего с ним не сделается. Пойдем.
И, не дожидаясь ответа, Фрол вступил в темный и оттого негостеприимный лес. Заледеневшая веточка рябины на его шляпе будто бы светилась красным огоньком во тьме, не давая мне потерять старика из виду.
— Куда мы идем?
Без ответа. Я стала судорожно вспоминать, уж не обидела ли чем рябинника. Вот так заведет в чащу и оставит. А там уж заговоренная, не заговоренная — волкам наплевать.
Через секунду после появления этой темной мысли я увидела детские следы на снегу, а еще через минуту — самого Оську, оставившего эти следы. Мальчишка разочарованно стоял перед деревом, на которое были навязаны разноцветные фантики, намокшие от снега, и ленты слишком тусклых цветов, чтобы можно было разглядеть их в темноте.
— И это дерево желаний? — озвучила я разочарование брата. Хотя не следовало ожидать художественного вкуса от хороших охотников.
— Да, непорядок. — Фрол усмехнулся, стряхнул со шляпы снег и похлопал в ладоши, будто бы избавляясь от лишних снежинок. Однако после этих хлопков на дереве стали медленно загораться маленькие огоньки, бледные и неясные. Через минуту их стало так много, что тонкие ветви приобрели сказочный вид искрящегося хрусталя.
Оська ахнул и зажал варежками рот, словно боясь спугнуть чудо.
— Ну что, загадывай желание, пострел, пока дерево не потухло. — Рябинник засмеялся, пряча добрую улыбку в бороде.
— А что загадывать-то? — растерянно обернулся ко мне за советом брат.
— Загадывай то, чего не сможешь получить сам, — сказала я и, видимо, перемудрила, потому что мальчишка впал в глубокую задумчивость.
— Николетта, давай ты загадаешь! — наконец сдался он.
— Я?
— Давай-давай, стрекоза, — Фрол подтолкнул меня вперед, — пока не погасло. Зря зажигал, что ли?
Я на секунду растерялась. Что загадать? И тут же вспомнила только что данный брату совет. Что-то, чего не могу получить сама, — подарок судьбы.
Есть только одна вещь…
Я посмотрела на дерево, зажмурилась и загадала.
— Дорогая моя, я, безусловно, рада вашему внезапному визиту, но радость моя будет гораздо полнее, когда вы соизволите сойти с этой медвежьей шкуры. В нашем роду есть легенда, что ко всем, кто ходит по ней днем, эта шкура стучится в дверь ночью, — приветствовала меня леди Рада. А едва я, как ужаленная, соскочила с бесцветной, побитой молью тряпки, которая едва ли когда-то была шкурой, пожилая дама и вовсе растеклась в улыбке, считая ее в высшей степени гостеприимной. — К сожалению, мой сын не может сейчас к нам спуститься: у него занятие лечебной гимнастикой с доктором.
— Я и не ожидала такой чести, — мне едва удалось сохранить серьезность. Появление здесь и сейчас лорда Гордия было бы равносильно тому, как если бы с парадного портрета вышел основатель сего дворянского рода в латах и с верным конем на поводу.
Но леди Рада, видимо, все же верила, что я, как и любая другая девушка в округе, не теряю надежды быть когда-нибудь допущенной к драгоценной личности ее сына, поэтому покачала головой:
— Ах, как же молодые девицы любят лукавить. Но не волнуйтесь, милочка, этот недостаток у вас скоро пройдет вместе с молодостью.
Очень мило. Я изобразила благодарную улыбку преданной ученицы, свято помня о том, что мне еще нужно задать пару важных вопросов, а чтобы получить на них ответы, жизненно необходимо было держать хозяйку дома в хорошем расположении духа.
Дело в том, что к началу весны от избытка свободного времени мне в голову пришла великолепная по своей простоте мысль, что человек, который пытался украсть у нас семена, наверняка числится среди покупателей земель будущей железной дороги. Минуя мэра, залезть в городские кадастры не было никакой возможности. Поэтому оставался только один способ: узнать у леди Рады, кто помимо нас пытался купить или уже купил у нее землю. Шансов на успех немного, но пока снег окончательно не сойдет с полей, больше мне занять себя было абсолютно нечем.
По сложившейся уже традиции хозяйка проводила меня в полутемную гостиную с зябко ежащимся фикусом и подушками-недотрогами. Попутно выяснилось, что не стоит ставить свой ридикюль на наборный столик, так как тот из-за этого, видите ли, неравномерно выгорает. Я в очередной раз порадовалась, что мне разрешают не только дышать, но еще и пить чай, пусть с сухим, но все же печеньем, и после ожидаемого вопроса: «С чем вы пожаловали ко мне, милочка?» — начала отрепетированную речь.
— Леди Рада, право слово, мне так неловко вам об этом говорить, — для достоверности пришлось немного нервно заломить руки, — но, кажется, вся наша семья перед вами виновата. По земле, которую вы продали в прошлом году моей матери, собираются провести железную дорогу! И я понимаю, что если бы вы знали об этом полгода назад, то ни за что с ней не расстались бы!
Пожилая дама сочувственно похлопала меня по руке:
— Только не разводите сырость, дорогуша, в этой комнате и так постоянно отклеиваются обои. А про дорогу я знала, так что не стоит извиняться. Нет, конечно, если вы настаиваете… я потерплю ваши словоизлияния — чего не сделаешь из-за хорошего воспитания!
Как — знала?! От удивления я даже на мгновение выпала из роли. К счастью, опомнилась раньше, чем леди Рада заподозрила неладное.
— Но почему же вы тогда продали землю?
— Милочка, вам простительно, вы молодая, но, право, мне до сих пор сложно поверить, что я окружена… подобными… соседями. — Хозяйка настолько очевидно заменила слово в предложении, что оставалось только дивиться проявленному ею самоконтролю, ибо раньше она говорила ровно то, что думала. — Как и где пройдет дорога, доподлинно неизвестно, к тому же доход от продажи земли железнодорожной компании будет одномоментным. Надеюсь, это не слишком сложно для вашего понимания? Я продала участки с легким сердцем, ну а на вырученные средства приобрела недвижимость в Кладезе. Вижу, вы недоумеваете: зачем? Учитесь, пока я жива. То, что в Кладезе будет станция — дело решенное. А если будет станция, понадобятся склады, гостиницы и магазины. Мой сын и его дети смогут в будущем ни в чем себе не отказывать благодаря доходам от аренды, ну а если понадобится продать землю, то к тому моменту ее стоимость увеличится так, что нам и не снилось. Никто не сможет сказать, что я не обеспечила своим потомкам достойного существования!
Сказать, что я была ошеломлена, значит существенно отойти от истины. Я была раздавлена и обращена в пыль! Характер леди Рады предстал предо мной в новом, совершенно неожиданном свете.
— Я вижу, вы осмысливаете новые открывшиеся перед вами перспективы, — с довольной улыбкой заметила хозяйка.
Неправда, я осмысливала тот факт, что все мои мытарства с марью в конечном итоге могут оказаться абсолютно бесплодными.
— И кто же из соседей был столь же недальновиден, как и моя матушка, чтобы выкупить у вас непригодные для хозяйства земли? — потрясение — потрясением, а упустить время для выяснения волновавшего меня вопроса было непозволительной роскошью. — Не сочтите за праздное любопытство, но хотелось бы знать масштабы катастрофы.
К счастью, леди Рада была крайне расположена обсуждать собственные успехи и чужие неудачи.
— Сэр Гвидон, сэр Роббер и тот ужасный торговец с вечно красным лицом, имя которого я никак не могу запомнить. Делал предложение и сэр Бэзил, но я решила, что наживаться на мэре Кладезя мне не с руки — как бы не вышло потом боком. Ну что же вы притихли, милочка? Взбодритесь! Жизнь — лотерея. Если повезет, вы еще извлечете прибыль из всей этой истории.
Пришлось сделать над собой недюжинное усилие:
— Я просто восхищена вашим решением в данной ситуации, — стоило отблагодарить хозяйку за столь ценную информацию хотя бы комплиментом, тем более что комплимент этот был очень искренним.
Довольная леди Рада устало, но с видимым удовольствием махнула рукой: «Ах, душечка, оставьте!» — явно ожидая продолжения моих излияний. Именно в этот как нельзя более подходящий момент наш разговор прервал мой всегдашний спаситель.
— Леди Рада, ваш сын делает успехи… о боги, простите! — в дверях появился сэр Мэверин в очень обтягивающем спортивном трико красного цвета.
Сухое печенье застряло у меня в горле, и я начала кашлять, краснея от недостатка воздуха, а не от того, о чем подумал доктор. Увидев меня, он попытался прикрыть свой необычный костюм руками, потом, видимо, плюнул на эти тщетные попытки и принял красивую позу, чтобы нам было удобно любоваться его подтянутой фигурой.
— Сэр Мэверин, у меня к вам один очень деликатный вопрос, — издалека начала я, когда мы вместе с доктором возвращались из поместья.
— Я весь внимание.
— Даже не знаю, как начать… Лорд Гордий — это вообще реальный человек или плод воображения леди Рады?
— Несмотря на то что это реальный человек, мне он больше всего напоминает именно плод воображения его матушки, — путано ответил доктор.
— С ее авторитарной манерой общения этого стоило ожидать. И какой же он?
— О-о-о, он прирожденный узник и подпольный борец за свободу. Ему надо бы служить делу революции в какой-нибудь угнетенной стране, но боюсь, что леди Рада этого не одобрит. Сегодня, к примеру, он очень убедительно просил устроить ему побег.
— И вы конечно же согласились?
— Отнюдь. Это может показаться крайне неблагородным, но в данном случае я не вижу причин лишать себя гарантированного куска хлеба.
— Надеюсь тогда, что ему удастся сделать это без вашей помощи.
— Более того, это ему уже не раз удавалось.
— Но почему же…
— Птицы возвращаются в клетки не из-за металла прутьев, а потому что внутри тепло и есть кормушка.
Я в полном недоумении покачала головой:
— Доктор, я, конечно, понимаю, что вы поэт, но пожалейте мои бедные мозги.
Сэр Мэверин рассмеялся:
— Лорд Гордий возвращается каждый раз, как только проголодается, потому что совершенно не в состоянии позаботиться о себе самостоятельно.
Конец дня прошел в обычных домашних хлопотах, и только пересчитав перед сном количество братьев в доме, я смогла наконец в спокойствии и тишине поразмышлять над сведениями, полученными от леди Рады. Путей для дальнейших расспросов не так уж много. Единственное, что еще можно было сделать, так это узнать у господина Клауса, кому из перечисленных лиц он продал бы полученные от нас земли. Но фабрикант находился далеко: писать ему по этому поводу письма мне показалось слишком двусмысленным, и даже его ответ на этот вопрос не сказал бы ни о чем.
Вздох вышел очень прочувствованным: ожидать, что приедет кто-то из родителей и возьмет все проблемы на себя, тоже не приходилось. В середине зимы я не выдержала и написала матери, сначала умоляя, а потом уже приказывая вернуться домой — в ответ получила лишь коротенькую записку, что, дескать, она бы с превеликой радостью, но в теперешнем положении долгие путешествия для нее нежелательны.
В теперешнем положении?!!
Чего-чего, а появления на свет очередного брата я ну никак не ожидала. В нашем доме не было даже комнаты для еще одного ребенка, не говоря уже о душевных и физических силах!
Мои размышления прервал громкий, резкий звук: во входную дверь стучали. Тревожно и яростно.
«Медвежья шкура!» — отчего-то первым делом подумала я, затем отругала себя за излишнюю впечатлительность и пошла вниз, посмотреть, что случилось. Если соседи опять привели кого-то из моих заигравшихся братьев, еще двадцать минут назад сидевших по своим комнатам, то проворство провинившегося окажется достойным не столько наказания, сколько удивления.
— Кто там? — предусмотрительно спросила я, не открывая двери.
— Спрячьте меня, умоляю вас! Спасите! За мною гонятся! — Голос нежданного визитера дрожал и прерывался.
Я осторожно отодвинула задвижку и слегка приоткрыла дверь, чтобы взглянуть, так ли уж обижен и несчастен проситель. Из темноты умоляюще смотрели два блестящих глаза. На крыльце, сжимая в руках мешок с пожитками, переминался субтильный подросток в одном исподнем. Теперь понятно, откуда такой блеск в глазах — замерз до бесчувствия.
Я безбоязненно открыла дверь и впустила его в прихожую — если что, от такого задохлика можно отбиться одним зонтиком, торчащим в подставке перед вешалкой. Незваного гостя трясло, что не помешало ему некоторое время испуганно оглядываться. Я молчала, ожидая, пока он сам пояснит свое появление. Но мое молчание было расценено совсем по-другому.
— Если надо, я заплачу. Вот, — это чудо протянуло мне букет серебряных ложек с каким-то сложным фамильным гербом.
Так, за свою жизнь можно не опасаться, а за сохранность вещей в доме — пожалуй, стоит. Откуда этот голодранец взял столовое серебро?
— Не бойтесь, я их не украл! Берите! — Подросток продолжал наивно подсовывать мне под нос ложечки тонкой до синевы рукой.
— Не надо, спасибо, у нас есть, — отвергла я подношение. — Лас, Ивар, Ефим, спускайтесь! — не одной же мне теперь охранять семейную собственность. — Почему ты не одет в такой мороз? У тебя же вещи с собой. Или они не твои?
— Мои. — Паренек замялся и покраснел.
Так-так.
— Кто это? — удивленно спросил Ефим, свешиваясь с перил. За ним показалась вереница остальных братьев.
— Отведи его греться к камину, заодно и спросишь. А я пока заварю чай.
— Нормальные девушки тащат домой брошенных котят, а ты, я вижу, на мелочь не размениваешься. — Острослов скатился с лестницы и критически осмотрел гостя.
— Хочешь проверить, подбирают ли девушки кого-то кроме котят? Могу тебе это устроить прямо сейчас. — Я выразительно посмотрела на дверь.
— Я редкое животное — меня точно подберут, — самоуверенно заухмылялся Ефим.
— Ага, животное, — пробурчал сзади Оська, — только не редкое, а редкостное.
По пути на кухню я с чувством пожала сорванцу руку. Все же в том, чтобы иметь много братьев, есть свои преимущества: даже если обижает один, всегда заступится другой.
Вернувшись в гостиную с большой дымящейся кружкой чая, обнаружила, что гостя заставили одеться, завернули в плед и посадили поближе к камину. При свете разведенного огня стало видно, что пришелец далеко не подросток, как можно было предположить с первого взгляда. Светлые волосы, светлые глаза, прозрачные брови и ресницы — казалось, кто-то только что распахнул старинный шкаф, и этот человек вылетел из него гигантской молью. Вместе с серебряными ложками.
— Николетта, ты ни за что не догадаешься, кто он такой! — радостно воскликнул Оська, когда я приблизилась.
— Николетта?! — Гость вскочил со своего места как ошпаренный (что наверняка случилось бы, успей я передать ему чай). — Вы леди Николетта?! Та самая?!!
О-хо-хо, кажется, я уже знаменита в определенных кругах. Знать бы еще в каких…
Нет, все же как-то нехорошо получилось. Я оказалась кругом виноватой: и в том, что сдала сына матери, и в том, что сделала это только утром, скрыв несчастного в своем доме на всю ночь. Если в этом мире где-то и бродит справедливость, нашей округи у нее на карте точно не значится. Наблюдение за семейной сценой, развернувшейся в нашей гостиной, убедило меня в этом в очередной раз.
— Ах, Гордюша, зачем же ты убежал? Когда я узнала, что ты вышел вот так вот, без перчаток и шарфа, у меня аж сердце захолонуло… За тобой хорошо ухаживали? Ты не голодал, мой птенчик? — Леди Рада озабоченно ощупывала свое чадо, словно подозревала, что мы не только не накормили гостя завтраком, но еще и держали всю ночь в камере пыток.
Мои братья начали корчиться, пытаясь сдержать смех. После прозвучавшего далее «Гордюня» не выдержали Оська с Ефимом: эти двое довольно проворно ретировались из гостиной, шмыгнув за дверь, и только там разразились дружным гоготом. После «Гордюнечка, как же ты не отморозил свои пяточки?» сдался Михей — его неприлично хрюкающую особу мне пришлось загородить от взглядов собственной спиной и, выбрав удачный момент, вытолкать в коридор. Лас держался мужественно и достойно, Ерем презрительно — если бы не они, я бы сама не выдержала.
Лорд Гордий (а как вы догадались, вчерашним ночным гостем оказался именно он) тайком поглядывал на меня, но каждый раз, когда мы встречались глазами, создавалось впечатление, что мужчина готов провалиться сквозь землю. Что ж, надо признать, было от чего.
— А вы, милочка, хитрая злокозненная особа, ума не приложу, на какие ухищрения вам пришлось пойти, чтобы подговорить моего нежного, хрупкого ребенка сбежать посреди ночи от своей горячо любимой матери!
Вот именно этого я и опасалась. Ожидать, что лорд Гордий вступится и защитит меня, было верхом наивности.
— Но, мама… — робко подал голос виновник переполоха.
— Молчи, Гордюша, молчи! Не мешай мне хвалить леди Николетту. Он ведь раньше даже в гости ездить отказывался!
На лице лорда появилось красноречивое выражение: «Это я-то отказывался?!» Леди Рада успокаивающе погладила его по руке, словно кошку, но, видимо, на этот раз метод не сработал.
— Я хочу ездить в гости, мама! Я хочу бывать на людях! Хочу путешествовать!
— Конечно-конечно, дорогой! — Эта невероятная женщина даже бровью не повела на внезапную вспышку своего сына. — Уверена, леди Николетта будет рада твоему обществу, когда бы я тебя сюда ни привезла. Правда, милочка? А теперь собирайся, мы непременно должны попасть к доктору.
Такой бесславной смертью погибло мое свободное время. Вопреки всем ожиданиям леди Рада не только привезла своего сына на следующий же день, но и стала делать это с пугающей регулярностью. Правда, лорд Гордий ничего предосудительного не совершал, держал себя так, будто у меня внезапно появился еще один младший брат, но вместе с тем не желал отходить от моей особы ни на шаг. Братья посмеивались, соседи перешептывались, Алисия советовала смириться и женить на себе простофилю, а я все ломала голову, как бы мне от него избавиться, не вступая в открытое противоборство с леди Радой. А то еще немного, и можно будет открывать воспитательный дом для наследников старшего возраста.
Однако после незабываемой встречи с лордом Гордием показалось, что события, застывшие в снегах зимы, вдруг начали оттаивать, набирать обороты, и грозили вновь обратиться той кутерьмой, в которой я погрязла осенью. Наш дом пока еще дышал видимыми спокойствием и скукой, но моя интуиция уже беспокойно дергала хвостом. Так было и в то памятное утро.
Я сидела за столом, заполняя учетную книгу, потому что потом, когда взойдет марь, времени на это занятие может остаться не так уж много. Оська читал грамматику с таким выражением на лице, словно на всем свете не найти книги отвратительнее и безнравственней. Единственными из присутствующих, кому, кажется, не было скучно, являлись проснувшаяся от зимней спячки муха и лорд Гордий. Муха исследовала последние изменения в домашней обстановке, лорд Гордий гонялся за ней по всей комнате, пытаясь избавить меня от ее настойчивого внимания. День собирался быть длинным.
Сонную атмосферу разбили звук подъехавшей к крыльцу упряжки и настойчивый стук в дверь. Первым отреагировал Оська: с облегчением откинув в сторону грамматику, он подорвался с места и исчез в коридоре. Через секунду на пороге появился наш приказчик, взмыленный настолько, что складывалось впечатление, будто он не ехал на упряжке, а был запряжен в нее, причем правила лошадь.
Я замерла, понимая, что сейчас любое неосторожно сказанное слово может переклинить речевой аппарат господина Брена, и тогда никто не узнает, с какой важной информацией он примчался сюда.
— Марь взошла!
Для такой хорошей новости у приказчика было слишком несчастное лицо.
— Но почему вы приехали сюда с таким расстроенным видом? — осторожно спросила я, боясь спугнуть его красноречие.
— Беда! — простонал наш наемный работник, хотя и так было понятно, что речь шла далеко не об удаче.
— Но что конкретно стряслось?
— Там… на поле… эта белая… повсюду… — ну все, когда он начинает помогать себе жестами, дело пропащее. — Поедемте… посмотрите…
Пожалуй, это был единственный вариант. Я захлопнула учетную книгу и поднялась с места.
— А ты куда? — Мне удалось спохватиться, только когда Гордий в коридоре потянул с вешалки свое пальто. С тех пор как его светлость ночью предстали передо мной в одних подштанниках, обращаться к старшему лорду на «вы» язык не поворачивался. Дальнейшее его достойное поведение могло бы поправить дело, но сосед упорно играл роль вечного подростка и панибратски звал меня «Ники».
— Я с тобой.
— Нет, сиди дома, а то простудишься — твоя мать сдерет с меня три шкуры и торжественно развесит их на стенах в парадном зале.
— У меня кальсоны с начесом! Хочешь, покажу?
— Стоп-стоп-стоп! — замахала я руками. — Давай обойдемся без публичной демонстрации нижнего белья!
— Значит, можно?
— Нет, — во время спора мне удалось одеться. Шустро выскочив из дома, я прыгнула в упряжку приказчика, пока мой вечный «хвост» не успел опомниться.
Но стоило господину Брену замешкаться с поводьями, как довольный лорд Гордий оказался рядом со мной на сиденье. О боги, почему вы не одарили Ласа его проворством? Может, мне тоже, подобно леди Раде, подержать наследника взаперти годков тридцать, чтобы потом у него проснулся такой же интерес к делам семьи?
Я глубоко вздохнула:
— Горло шарфом закрой и от меня ни на шаг.
Тридцатилетний ребенок послушно закивал.
— Ники, я тебе говорил, что ты ужасно похожа на мою маму?
— Говорил, но я не думаю, что это тот комплимент, который нуждается в повторении, — мрачно ответила я.
По мере приближения к полю приказчик стал заметно волноваться и еще раз попытался объяснить ситуацию, видимо, чтобы морально меня к чему-то подготовить — но не преуспел в этом. Из всех его обрывочных фраз я поняла только «ну и, конечно, стало быть, непременно эта безопасность… мужикам сказал, чтобы… э-э-э… охраняли».
Что такое взошло на полях вместо мари, если его надо было охранять, я так и не смогла себе уяснить. Но, судя по всему, история выходила чудовищная. К концу путешествия оба моих спутника накрутили мне нервы так, что едва упряжка остановилась, я выскочила из нее как ужаленная.
Только что вышедшая из-под снега земля казалась черной и хмурой, робкие ростки будущей мари, словно зеленые горошины, стыдливо торчали на ее поверхности. Но не везде… Значительный участок поля был словно бы покрыт белой пудрой, и на нем всходов как раз не наблюдалось.
— Что это? — Даже имея столь скудный сельскохозяйственный опыт, я понимала, что это катастрофа, но мне необходимо было знать ее причину.
Гордий наклонился к земле, понюхал, едва ли не попробовал на вкус — легко представить, что выскажет мне леди Рада по поводу того, что ее любимый сынок наелся всякой дряни.
— Гномья соль! — наконец воскликнул он.
Я недоверчиво подняла бровь. Его светлость были таким сложным переплетением занудства и инфантильности, что, казалось, там нет места ни для каких глубоких познаний.
— Ну гномья же соль! — обратился тогда лорд к приказчику. Тот часто и мелко закивал, обрадованный тем, что его избавили от необходимости говорить. — Ох и потратился же злодей! Это такая дорогая зараза, но зато подсолнечник на ней прет так, что только успевай подвязывать!
— Откуда ты все это знаешь?
— А думаешь, как взаперти можно создать какое-то разнообразие? Я всю нашу гигантскую библиотеку вдоль и поперек облазил. Вот спроси меня о чем-нибудь! Спроси, спроси! Хочешь, скажу, что такое цистозейра?
Гордий был прав: глядя на его неправильную осанку и подслеповато щурящиеся глаза, можно было и догадаться, как узник материнской любви коротал свое свободное время. Хотелось подойти сзади и надавить ему на позвоночник, чтобы хоть как-то распрямить согнутую спину, а то еще несколько лет — и этот человечек замкнется в совершенное колесо.
Я помотала головой: наверняка ведь просто выбрал название пострашнее, а обозначает оно сущую ерунду. Полчаса слушать лекцию о какой-нибудь шанхрской жабе совсем не хотелось.
— А нейтрализовать ее можно?
— Цистозейру?
— Гномью соль!
— Можно, но дорого. Да и марь это уже не спасет — надо будет сажать заново.
А это значило — покупать новые семена, платить рабочим. И нет никаких гарантий, что после посадки кто-нибудь не посыплет поле снова.
— И хорошо, говоришь, подсолнух растет?
— Прекрасно! Он несколько лет так расти будет, что еще выдирать придется. Только вот не каждый фермер может себе позволить гномью соль для него закупать.
Радужные перспективы на будущее: голое поле или поле подсолнечника. С другой стороны, если посадить подсолнухи, таинственный вредитель, уверенный в том, что сорвал выполнение договора, больше нас не тронет. Оставался вопрос, что потом делать с семечками?
— А фермерам он нужен?
Тут в разговор попытался вмешаться приказчик, но от избытка эмоций снова не смог ничего сказать.
— Еще как! Это же масло! Но растет он у нас плохо, часто не успевает вызревать, поэтому никто в больших количествах не сеет. По крайней мере, так говорилось в отчетах нашего управляющего десятилетней давности. Хорошо мужик писал, интересно, с огоньком — даже про урожайность свеклы у него читать веселее, чем у некоторых про пиратские рейды…
Так-так-так, это уже интересно. В голове стал складываться аварийный план. Ведь нам же не обязательно растить именно марь, да?
Получив нужный ответ, дальнейшие разглагольствования лорда Гордия я уже по привычке не слушала.
— Ты что задумала?
Ой, что я задумала! Будем погибать, но зато под звон монет от продажи подсолнечника.
Против всех ожиданий достать семечки подсолнечника на посадку оказалось не в пример легче, чем семена мари. Не понадобилось даже далеко ехать. Наш приказчик, ноги которого были гораздо шустрее языка, обойдя окрестных фермеров, купил нужное количество. Похоже, селяне хранили семечки в промышленных объемах, чтобы потом со смаком щелкать ими на завалинке, но при этом были совсем не против того, чтобы с выгодой перепродать свои запасы. В скором времени выяснилось, что в гномью соль подсолнечник сеется едва ли не на полтора месяца раньше обычного, и та поспешность, с которой мы добыли семена, изрядно способствовала успеху дела. Сама судьба благоволила претворению моего плана в жизнь.
Но, как показала практика, гладкое течение событий портит людей. Особенно пагубно оно сказывается на таких полезных качествах, как стойкость, терпение и готовность к неожиданному развитию событий. Глядя на то, как наши батраки сажают подсолнечник, я поняла, что утратила не только характер, но и все с таким трудом приобретенные навыки управления. Возникало желание первым делом взорваться от негодования, выгнать всех и сажать подсолнухи самой. Подобные мысли говорили скорее о склочности, чем о профессионализме.
— Стоп, стоп, стоп! — закричала я на мужика, привлекшего мое внимание попытками засадить вспаханную землю по второму разу, и жестами подозвала приказчика. — Если не можете запомнить и на глаз определить уже засаженные ряды — помечайте!
Господин Брен, как никто другой ценивший невербальные формы общения, умудрился одновременно кивнуть и отвесить подзатыльник батраку. Вскоре вдоль рядов появился забор из колышков, отмечавших засаженные участки.
О боги, как же все-таки наши селяне отличались от катонцев! Поневоле задумаешься над тем, чтобы вновь нанять иностранную рабочую силу, даже если взамен до конца жизни придется голосовать за них в совете.
— Куда ты идешь?! Куда наступаешь?! — мне не давали ни единого шанса прекратить словесные репрессии. — Там же марь!
— Николетта, остынь! — как всегда находившийся поблизости лорд Гордий умудрился поймать меня за руку, прежде чем я ринулась в бой. — А то у тебя такое выражение лица, будто ты готова его убить.
Он прав… за марь я могла и убить. Но, пожалуй, делать этого не стоило — по крайней мере, не в этой стране.
— Господин Брен, лишайте половины оплаты каждого, кто зайдет на посевы мари! — наказание монетой иногда более действенно, чем обещание смертной казни. — Их, кстати, тоже можно было бы пометить!
Гордий схватил меня теперь уже за обе руки:
— Ники, пойдем лучше посидим в упряжке, — взмолился он.
— Да что ты меня успокаиваешь? Можно подумать, я сейчас накинусь на работников с кулаками или пересажаю на колы вдоль поля!
— Моя мама в таком состоянии могла бы…
Подобные фразы были смешны несколько первых дней нашего знакомства, сейчас у меня от них начинал дергаться глаз.
— Так, давай расставим все по своим местам: я не твоя мама и усыновлять тебя не собираюсь, даже не проси.
— Я знаю… — сказано это было очень медленно и каким-то двусмысленным тоном. При этом его светлость неловко сжал мою ладонь.
Нет, ну если рассматривать наши отношения в таком аспекте, лучше я всерьез подумаю об усыновлении.
Озвучить свою мысль я не успела: на дороге позади нас послышался шум проезжающего экипажа. К моему удивлению, дорожная карета без каких-либо опознавательных эмблем с громким кучерским «Пррр!» остановилась прямо рядом с нами. В маленьком оконце показалось строгое лицо господина Клауса. Фабрикант наклонил голову в знак приветствия. Я, все еще ошарашенная, кивнула в ответ, потом опомнилась и выдернула свои руки из ладоней лорда Гордия, но было уже поздно: шторка на окошке резко задернулась, а карета покатила дальше.
Подсолнечник оказался забыт. Что он мог обо мне подумать? Самое страшное, что он мог вообще ничего не подумать, потому что ему было все равно.
— Кто это? — ревниво спросил лорд Гордий.
— Тот, кто может отхватить у нас приличный кусок земли, если мы не получим хороший урожай. — Конец фразы я закончила намного громче, потому что, как оказалось, даже в таких условиях о подсолнечнике можно было забыть не дольше чем на пять минут. — Что ты делаешь!! А ну верни гномью соль на место!! Господин Брен, следите, чтобы работники не уносили удобрение с поля! Провинившихся рассчитывайте немедленно!
С такими темпами работ точно скоро придется заниматься посадками самой.
Я кружилась и кружилась по коридору: перед глазами мелькали стены, окно и двери, ведущие в комнаты братьев, казалось, еще немного — и упаду на пол, обессиленная и счастливая. Но тут чьи-то руки резко схватили меня за плечи:
— Николетта, ты так расшибешь себе голову об угол. — В поле зрения возникло озабоченное лицо Ефима. — Что случилось? Что за ворох кружев у тебя в руках?
— Это мое бальное платье, — с безумной улыбкой ответила я и нетвердой походкой направилась к себе в комнату. Его прислали прямо накануне бала вместе с фабричным курьером. В коробке не было никакой записки, но я и без всяких записок знала, от кого оно. Нет, все же вовремя приехал господин Клаус: прямо накануне весеннего бала. А я еще, глупая, не хотела на бал идти! Значит, леди Филиппа не забыла о своем обещании и рассказала брату о наших с ней приключениях на фабрике. Но я и подумать не могла, что это будет именно бальное платье! Да ладно, чего уж там, я подумать не могла даже о том, что Клаусу есть до меня хоть какое-то дело!
В дверь постучали, грубо прервав мои девичьи грезы.
— Николетта?! — снова появился Ефим.
— Что?
— Просто решил проверить, вдруг ты на радостях выпала из окна.
— Зависть — недостойное чувство! — Я с довольной улыбкой упала на кровать и, вытянув руки, еще раз полюбовалась на расшитый золотистой нитью корсаж платья — ничто сейчас не могло поколебать моего хорошего настроения. — Но пока я добрая, можем купить тебе новый шейный платок перед балом, если хочешь!
— Твоя щедрость трогает до слез. Там приехала леди Рада и привезла тебе своего ребенка — понянчиться. Так что спускайся!
Кто сказал: «Ничто не могло поколебать хорошего настроения»?
Через пару дней я вплыла в бальный зал, словно лебедь: не подумайте, будто красиво, просто так вытягивала шею, высматривая фабриканта, что казалось, та скоро удлинится в два раза. К несчастью, на глаза попадались только уже порядком опостылевшие за зиму лица соседей.
— Ах, голубушка, держите себя в руках и не осматривайте толпу так явно, — елейным голосом сказала леди Рада, коварно подошедшая ко мне со спины. — Не стоит демонстрировать всем свои привязанности.
Я на секунду опешила, размышляя, откуда она может знать о моих привязанностях, а потом подумала, что лорд Гордий мог проговориться и про встречу в поле, и про бальное платье с фабрики. Надо будет предупредить его (причем грозно!), чтобы не рассказывал дома о моих личных делах.
— Позвольте спросить, почему не вижу лорда Гордия с вами? — Я вежливо умолчала о подоплеке вопроса.
— Ах, милочка, вы так очаровательны в своей наивной простоте. Я же вас только что предостерегла от излишней открытости. Ну ничего, передо мной вам можно быть предельно честной в своих чувствах. — Она по-хозяйски погладила меня по руке, и только тут я поняла, что предыдущий намек не имел ничего общего с господином Клаусом. Оправдываться было поздно. Пожилая дама, даже не допуская мысли о каких-либо возражениях с моей стороны, тем временем продолжала: — Не думаю, что ему пойдет на пользу здешнее общество. Он будет просто шокирован этаким столпотворением.
Или его появление шокирует местное общество. Я внимательно посмотрела в глаза леди Раде, но не нашла в них подтверждения своей крамольной мысли. Не знаю, чем бы кончился дальнейший обмен репликами, если бы наш разговор грубо не прервали. Мэр Кладезя и его дочка подошли к нам с двух сторон и едва ли не оттащили друг от друга, причем все это с такой отменной вежливостью и координацией движений, что складывалось впечатление, будто делать это им не впервой и весь маневр является результатом долгих тренировок.
Я только успела услышать сладкий голосок Сабэль: «Леди Рада, вы сегодня прекрасно выглядите! Хотела бы я…» — как над моим ухом уже с превеликой жизнерадостностью запел сэр Бэзил.
— Леди Николетта, вы просто обязаны сказать мне пару комплиментов по поводу украшений зала в этом году! Только взгляните на эти прелестные бумажные цветы! Ни за что не догадаетесь, откуда мы их взяли!
Из вежливости и в благодарность за избавление от моей властной соседки я была вынуждена поинтересоваться откуда.
— Их сделали дети в церковной школе!
К слову, цветы выглядели так, будто дети были очень не рады свалившемуся на них заданию. Оставалось только спросить:
— Вы не боитесь использовать детский труд?
— О, что вы, я выше этих предрассудков! К тому же в благодарность за проделанную работу я продлил контракт с их учителем еще на одну неделю весной! Так что они смогут научиться большему! — а, ну тогда понятно, чем объясняется внешний вид цветов. Закончив с темой эксплуатации детского труда, мэр продолжил тем же жизнерадостным тоном. — Я слышал, вы в последнее время очень тесно общаетесь с лордом Гордием…
— Откуда вам это известно?
— Я мэр и знаю все и обо всех: о каждом человеке, собаке и доме в округе — нет такой детали, которая не была бы достойна моего внимания! — разошелся сэр Бэзил, но потом вдруг опомнился и перешел на интимный тон: — Леди Николетта, на правах друга я бы посоветовал ограничить ваши встречи с его светлостью. Есть более достойные, можно даже сказать, подходящие для этого молодые леди, — он развернулся так, чтобы мне стали видны леди Рада, принявшая сварливый вид, и его дочь Сабэль, для чего-то подобострастно вцепившаяся в ридикюль пожилой дамы. — Они больше вас осознают, какая это честь и ответственность.
Если бы лорда Гордия с его матерью можно было передарить, то Сабэль получила бы их завтра же в подарочной коробке с красным бантом и поздравительной запиской от меня. Но что невозможно, то невозможно.
— Сэр Бэзил, я уважаю вас и вашу дочь, но позвольте мне самой решать, для чего я подхожу, а для чего нет.
— Я всего лишь хочу, чтобы вы приняли верное решение.
Вот хитрец! А как добродушно улыбнулся, даже моя матушка никогда мне так не улыбалась.
— Не волнуйтесь на этот счет. А теперь извините, я должна поприветствовать леди Филиппу.
— И ее брата тоже, — со значением сказал мэр.
— Разумеется.
— О, я вижу, вам понравился подарок, — довольно заметила леди Филиппа. — Помните, после прошлогоднего происшествия на фабрике я сказала, что мой брат теперь обязан купить вам новое платье?
Я согласно кивнула, сияющими глазами выискивая фигуру Клауса в шумной толпе.
— Но этот упрямый правдолюб заявил, что неуместно мужчине дарить незамужней девушке одежду. Поэтому пришлось сделать подарок самой: я не очень разбираюсь в моде, но надеюсь, что не ошиблась с выбором?
С небес прямо копчиком о твердую землю! Глаза потухли и перестали высматривать фабриканта — этот черствый человек наверняка все еще сидел в своей конторе — ему не до балов.
— А вот и он! — воскликнула леди Филиппа, перебив положенные слова благодарности с моей стороны. — Клаус, потанцуй с Николеттой, она сегодня чудо как хороша.
— Леди Николетта. — Фабрикант действительно появился справа от меня. — С удовольствием.
Его слова настолько расходились с выражением лица, что я даже на секунду сжалилась и подумала, не освободить ли беднягу от этой тяжкой повинности своим отказом. Но желание узнать причину столь пасмурного настроения и увидеть, как танцует предмет твоих воздыханий, перевесили здравый смысл и человеколюбие. Я подала фабриканту руку.
Как и ожидалось, мой партнер двигался довольно скупо, но вел так уверенно, что мне почти не приходилось задумываться над своими па.
— Леди Николетта, я должен вас поздравить, — фабрикант заговорил сухо, как будто с едва знакомым человеком.
— С чем же? — удивилась я, принимая его тон за знак того, что теперь между нами не может идти речи даже о дружеских отношениях.
— С помолвкой.
Это было настолько неожиданно, что, несмотря на довольно колючую атмосферу, я рассмеялась.
— Могу поинтересоваться, с кем вы меня помолвили?
— Леди Рада утверждает всем и каждому, что это между вами и ее сыном решенное дело. Что вы очень понравились лорду Гордию.
— Еще бы мне не понравиться лорду Гордию! — самоуверенно заявила я, и господин Клаус плотно сжал губы в одну прямую линию, как бы негодуя на мое бахвальство. — Если учесть, что я единственная девушка, которую ему удалось увидеть за долгое время — надо полагать, тут кто угодно пленится моим очарованием. Но только вот не припомню, чтобы он делал мне предложение — а мы, женщины, знаете ли, склонны запоминать подобные пустяки.
Сама не отдавая себе в том отчета, я начала кокетничать. Губы фабриканта разжались, он смотрел на меня уже не так грозно:
— А если сделает?
— Ну, во-первых, сделать это ему придется самому, потому что я не собираюсь принимать всерьез ни единого слова его матери (и вам, кстати, не советую), что уже может превратиться в немалое затруднение для его светлости. Во-вторых, над ответом я стану думать не раньше, чем это случится.
Такое заявление явно не удовлетворило моего партнера по танцу. Но чего же он хотел? Чтобы я поклялась в вечной любви к его сиятельной фабричной особе? Одного раза мне вполне хватило! Скажешь еще слово — и он укатит отсюда навсегда. У меня достанет мудрости, чтобы держать язык за зубами. Прожила же я как-то эту зиму без него.
Танец закончился, но фабрикант, судя по всему, никуда не спешил. Он усадил меня на скамеечку и с удивительной предупредительностью принес бокал брусничного морса, после чего между нами вместо приличествующей случаю беседы завязалось продолжительное молчание.
Что ж, если все личные темы исчерпаны, почему бы нам не перейти на деловые? И мне, и Клаусу они удаются не в пример живее.
— Господин Клаус, позвольте задать вам чисто гипотетический вопрос.
— Что ж, задавайте, только предупреждайте заранее, если меня ожидает очередное глубокое потрясение, — со значением ответил фабрикант.
Не знаю, на что он пытался намекнуть, но сейчас для этого было совсем не время. Пришлось его успокоить.
— Не бойтесь, я стараюсь не совершать ошибок дважды.
— Знаю, я вовсе не этого опасался, наоборот…
Мне пришлось нетерпеливо махнуть рукой, чтобы он бросил свои туманные фразы и сосредоточился на деле.
— Представьте себе на секунду, что я не выполнила договор и часть наших земель отошла к вам. Как вы заверили меня прошлой осенью, в таком случае участок был бы немедленно выставлен на продажу. Предположим, что все эти люди, — я перечислила персон, названных мне леди Радой, — изъявили желание купить данные земли. Кому из них, при прочих равных условиях, вы бы отдали предпочтение?
— Ваш выбор тем для разговора не перестает меня поражать. — Фабрикант озабоченно покачал головой, но послушно задумался. Некоторое время он излюбленным жестом тер переносицу, но, заметив, что я наблюдаю за ним чересчур уж пристально, тут же прекратил.
— Я бы продал ее сэру Бэзилу. Из-за мелких неурядиц на фабрике в этом году у нас, скорее всего, возникнут проблемы с оплатой аренды, и хотелось бы заручиться расположением мэра, поскольку в его власти распоряжаться городским имуществом.
Тут господин Клаус словно бы споткнулся и во внезапном озарении посмотрел на меня. Я ответила спокойным взглядом: мысль, что все бедствия на фабрике происходят неспроста, уже приходила мне в голову.
— Только обещайте не совершать необдуманных поступков! — воскликнул он с неожиданной требовательностью.
— Я понимаю, что вы обо мне невысокого мнения, но все же подобные предупреждения явно излишни, — впору было обидеться.
— Николетта, я за вас переживаю, и только! — воскликнул фабрикант, но я его уже не слушала, сортируя мысли в нужном порядке, чтобы разработать план дальнейших действий.
Никаких необдуманных поступков — в этом он прав. Прежде всего мне нужны подтверждения собственных догадок, и ради этого придется разыграть маленькую трагедию. Или комедию — не суть важно.
— Сэр Бэзил, я серьезно обдумала наш разговор и готова со всей решимостью следовать вашим советам относительно лорда Гордия, — потупив глаза, начала я. Было сложно выманить мэра из толпы респектабельных горожан, перед которыми он восторженно распинался о перспективах нашей округи. Но я справилась с задачей, заявив почтенной публике, что набираю волонтеров для работы в церковной школе, дети которой так чудесно украсили сегодня зал. Группа рассосалась как по волшебству: одна половина вспомнила, что еще не поприветствовала своих соседей, во второй вдруг проснулись желания потанцевать, выпить или поправить прическу. Мэр остался: занимаемая должность защищала сэра Бэзила от всех рьяных благотворителей, притязавших на его свободное время.
— О, я всегда был уверен в вашем благоразумии! — обрадовался мой собеседник.
— Но, — перебила я его, — мне бы хотелось, чтобы и вы выслушали небольшую просьбу.
— А-ха-ха, что я говорил о благоразумии? Я весь трепещу от предвкушения, моя маленькая леди. — Он явно не воспринимал меня всерьез. Но мне это было только на руку: не придется идти сложным путем и изобретать мудреные предлоги.
— Понимаете, в чем дело, — я придвинулась ближе, словно поверяя собеседнику страшную тайну, — наша семья заключила с господином Клаусом договор на поставку мари. Но недавно мы обнаружили, что кто-то испортил нам часть поля и не все посадки взошли. Я боюсь, что теперь мы не сможем выполнить договор. Вы не могли бы как-то повлиять на господина Клауса, чтобы он пересмотрел условия нашего соглашения? Сэр Бэзил, мне больше не к кому обратиться, вы один располагаете достаточным авторитетом.
На лице мэра появилось грустное выражение, он взял мою руку в одну ладонь и успокаивающе похлопал по ней другой:
— Право же, я очень сочувствую. Но, леди Николетта, вы меня переоцениваете. Может, я и обладаю какой-то административной властью, но разве вправе использовать ее подобным образом?
— Я все понимаю, — не менее грустно ответила я и, извинившись за столь неуместную просьбу, снова предоставила сэру Бэзилу возможность покрасоваться перед горожанами.
Теперь оставалось только узнать, пойдет он к фабриканту с предложением о выкупе наших земель или не пойдет. И если пойдет, то в какой форме сделает предложение. Ожидание могло затянуться, но другого способа получить хотя бы косвенные доказательства я пока придумать не успела.
Как оказалось, терпением я запасалась впустую. Не прошло и получаса, как сэр Бэзил отмежевался от своей компании и подошел к фабриканту. Я наблюдала за ними исподтишка, но понять содержание разговора по лицам собеседников было абсолютно невозможно: мэр постоянно улыбался, а господин Клаус сохранял непроницаемую мину.
Я едва дождалась, когда предводитель общественного собрания отойдет от фабриканта, а затем еще через пятнадцать томительных минут решила наконец, что можно приблизиться к Клаусу, не вызывая ненужных подозрений.
— Что вам предложил сэр Бэзил?
— Откуда вы знаете, что он мне что-то предложил? — не слишком сильно удивился фабрикант.
— После моего краткого и прочувствованного выступления — должен был предложить.
— Николетта, я же вас предостерегал!
Вот тут я серьезно разозлилась.
— Господин Клаус, извините, конечно, за резкость, но у вас так же мало прав предостерегать, как и называть меня по имени, опуская титул. До сих пор я не заостряла на этом внимания, считая вас если не своим другом, то добрым соседом. Почему бы вам просто не сказать мне, что вам предложил сэр Бэзил?
На удивление, фабрикант безропотно проглотил эту отповедь, что могло означать лишь одно — я права. Именно эта покорность заставила тут же раскаяться в сказанном. Но как иначе научить его воспринимать меня всерьез?
— Он предложил заключить предварительный договор на продажу ваших земель и при этом обещал свое содействие в делах фабрики.
Понятно. Кто бы мог подумать! Пожары, воровство, рассерженная нечисть — и за всем этим стоял добродушный мэр города, любимец горожан. Я не удержалась и посмотрела в дальний конец зала, где вышеупомянутый интриган с веселым смехом предлагал организовать летом большой пикник.
Сэр Бэзил заметил мое пристальное внимание, а также то, что я стою рядом с фабрикантом, и, видимо от неожиданности изменив своей всегдашней роли весельчака, ответил мне острым взглядом, который говорил буквально следующее: «Даже если вы о чем-то догадываетесь, то сделать все равно ничего не сможете».
Ошибаетесь, господин мэр. Я сделаю все, что смогу — а это больше, чем ничего.
Поиск наилучшего способа обезвреживания сэра Бэзила растянулся до середины мая, когда нежданно-негаданно в наш дом заявился сторож-катонец. Как и ожидалось, в преддверии общественного собрания он очень неделикатно напомнил мне об обещанном голосе в пользу катонского вопроса.
— Конечно, помню, — рассмеялась я. — Забудешь тут! Вы же мне потом все, что посадили, повыдергиваете обратно.
Сторож даже не улыбнулся, всем видом показывая, что так оно и будет. Да, с подобной манерой ведения дел они скоро всю округу возьмут за горло, если только не найдется кто-то, способный противостоять этой иностранной экспансии.
— Можно полюбопытствовать, по какому вопросу будем голосовать? — Я тоже перешла на серьезный тон. — Чтобы потом не было сюрпризов, когда мой брат утвердит прокладку мостовой к вашему поселению, а окажется, что вы решили запретить проезд.
— Мы хотим иметь право голоса на заседаниях собрания.
У-у-у, уже предвкушаю, как от такого предложения встанут на дыбы все наши соседи. Даже с моей поддержкой не видать им этого как своих ушей.
И тут у меня в голове красочным фейерверком вспыхнула новая идея. Так-так-так, значит, они хотят право голоса? Если раньше собрание состояло из шести человек и решающее слово принадлежало сэру Бэзилу как предводителю, то теперь, когда участников станет семь, баланс серьезно изменится. Надеюсь, наши расторопные друзья из коллективного хозяйства позаботились не только о поддержке моей семьи.
— А могу я поговорить с вашими старейшинами?
Катонец некоторое время беспокойно жевал сморщенным ртом, потом посмотрел на меня искоса:
— Говорите со мной.
Я так и подозревала: слишком уж он хитер и проницателен для простого сторожа.
— У меня есть идея, как вам получить еще один или даже два голоса на совете.
Идея, столь счастливо посетившая мою голову, была рискованной, трудновыполнимой и совсем немножечко безумной. Но ради претворения ее в жизнь я готова была на многое. К примеру, снова ступить своими недостойными ногами на отполированные полы особняка леди Рады.
— Скажи, это правда заколдованная шкура? — Я боязливо толкнула носком туфли распластанное передо мной нечто. — В прошлый раз твоя матушка предупредила, что на нее нельзя наступать.
Лорд Гордий, счастливый от того, что наконец-то я нанесла ему визит, был готов тут же презентовать мне этот старый пылесборник, но, получив отказ, пустился в объяснения.
— Это шкура неубитого медведя.
— Но как же? Если шкура здесь — значит, медведь убит.
— Вот! — Он немного торжественно и зловеще поднял палец. — Именно поэтому на нее и нельзя наступать.
Сложно вникать в такие тонкости, как их семейные легенды.
— Хорошо, пусть будет так. Но я пришла сюда не за этим.
— Я тоже скучал!
И не за этим тоже.
— Лорд Гордий, — пришлось придать голосу некоторой торжественности, чтобы его светлость прочувствовали всю важность момента, — у меня есть замечательная идея, как улучшить вашу нелегкую участь.
— Ого! — это был вовсе не возглас лорда. За одной из колонн прятался кто-то из его камердинеров, наверняка подосланный леди Радой.
Нет, так дело не пойдет. Ей будет вредно заранее иметь представление о сути моей затеи.
— Пойдем, надо переговорить в более уединенном месте, где нас никто не услышит, — схватив Гордия за руку, я потащила его за собой. Кто-то скажет, что за вольное обращение? Но хоть режьте, а воспринимать этого человека иначе как младшего брата я не могла.
Пересекая парадный холл, мы неожиданно столкнулись с леди Радой и господином Клаусом. Я тут же отпустила руку лорда, но это движение конечно же не укрылось от внимательных глаз фабриканта.
— Леди Рада. Господин Клаус. — От неожиданности я вспомнила дворцовый этикет и успела сделать легкий реверанс, прежде чем опомнилась.
— Идите, дорогие, куда шли, — милостиво махнула рукой хозяйка. — Нам с Клаусом нужно обсудить важные дела.
Воспользовавшись представившейся возможностью, мы с Гордием поспешили скрыться из виду. Но, когда вслед полетела фраза пожилой дамы: «Влюбленные дети так милы, вечно воркуют по углам о каких-то своих пустяках», — у меня волосы на затылке встали дыбом.
О боги, дайте господину Клаусу побольше догадливости, веры и терпения!
В тот же день я снова нанесла визит катонцам, потом пришлось съездить к отцу Алисии, которого хитрые иноземцы уже успели взять в оборот, от него опять поехала в коллективное хозяйство, и уже только тогда домой, где и закончились мои невероятные гастроли. Я подумывала, не написать ли письмо господину Клаусу, чтобы пригласить его вместе со мной посетить завтрашнее общественное собрание, но потом решила, что нехорошо хвалиться собственной победой, тем более если она еще не достигнута. Вот потом — когда я водружу свой флаг на макушке преступного мэра — похвастаться будет даже полезно, хотя бы потому, что приведенный в исполнение план послужит оправданием моему поведению с лордом Гордием.
Жизнь — запутанная штука, но иногда на пути встречаются узелки, на которых держится вся сеть. Именно таким узелком и было общественное собрание. Я ехала на него с большим энтузиазмом, чем на любой из балов. Но не все собравшиеся разделяли мое нетерпение:
— И зачем я только сюда пришла? Ведь скучно же будет, и погода прекрасная, — сказала Алисия, скорее размышляя вслух, чем обращаясь ко мне, когда мы встретились с ней на ступенях дома общественных собраний.
— Могу предположить: затем, чтобы посмотреть, как Лас будет справляться со своими обязанностями наследника и будущего младшего лорда, — усмехнулась я.
— Почему в твоем исполнении это звучит еще глупее, чем у меня в голове? — Подруга нервно помахивала помятым букетиком ландышей. — Знаешь, отец Оврамий начинает меня пугать. Делать мне предложение прямо на главной площади! И что на него нашло?
— Раньше такие вещи тебя не смущали.
— Просто теперь я, кажется, понимаю, каково это — быть на его месте.
— Да так и заболеть недолго. — Я озабоченно потрогала ее лоб: не так уж часто подруга изменяла своей беспечности. — Пойдем в зал. Сегодня впервые за много лет там будет интересно.
Мы заняли места в среднем ряду, по левую руку от меня чуть позже примостился Ивар — единственный из моих братьев, который сознательно проявлял интерес к общественным делам. Позади расположился господин Жерон, несколько дней назад снова приехавший на фабрику. На помосте для участников собрания уже скучал Лас. Я бы с радостью заменила его, если бы это было возможно, а так оставалось только надеяться, что он в точности запомнил мои указания. Отец Оврамий все никак не мог занять своего места: он то вбегал, то выбегал из зала, поминутно бросая укоризненно-страдальческие взгляды на Алисию. Остальные участники собрания пока не соизволили появиться.
Публика была явно шокирована, когда в зал вошла делегация катонцев, но вовсе не потому, что раньше чужаков на заседания не допускали. Просто на груди у каждого иноземца висел металлический круг — символ наших богов. Ивар, сидевший рядом, от удовольствия и гордости даже приосанился.
— Ты знал? — удивленно спросила его я.
— Вера и помощь ближнему творят чудеса даже в самых темных душах, — туманно ответил он.
Отец Оврамий, наконец угнездившийся на помосте, взирал на процессию крайне одобрительно. Это был день его триумфа, масштабнее коего мог бы стать только миг, в который Алисия дала бы свое согласие составить счастье церковного служителя.
Затем появились леди Рада с лордом Гордием, которого все, очевидно, принимали за ее пажа до тех пор, пока пожилая дама, вместо того чтобы, по обыкновению, взойти на помост, вдруг заняла место в первом ряду, а сопровождавший ее подросток взобрался на кресло, предназначенное для членов собрания. Вот тут зал задвигался и зажужжал! Монокль одного пожилого господина заходил по рукам, а некоторые из тех, кому не повезло одолжить заветную линзу, отваживались даже на такую дерзость, как прогулка мимо помоста, имевшая целью рассмотреть поближе долго скрывавшегося лорда.
Леди Рада выглядела одновременно и гордой, и удивленной своим положением. Эти выражения так часто сменялись на ее лице, что скоро у пожилой дамы начала дергаться левая щека. Представляю, как треснула ее реальность, когда единственное дитя, хрупкое и глупое, подговоренное коварной зме… кх-м… мной, пошло против ее воли и изъявило желание принять участие в заседании.
Лорд Гордий ерзал в кресле, его обычно бледные щеки горели лихорадочным румянцем: то ли от излишнего внимания, то ли оттого, что на него (наверняка силком!) надели пояс из собачьей шерсти, а зал основательно протопили из-за еще по-весеннему промозглого утра.
Появившийся в проходе сэр Гвидон — отец моей подруги — подмигнул нам с Алисией и стал грузно подниматься на свое место. Он был единственным членом собрания, который участвовал в заговоре ради идеи, и оттого-то казался мне самым ненадежным звеном плана.
Наконец непосредственно перед началом собрания в зал зашли сэр Бэзил и его верный соратник сэр Роббер. Лицо мэра, как и у всех присутствующих, приняло удивленное выражение при виде лорда Гордия на помосте, но почти сразу же разгладилось. Уверена, интриган начал вычислять выгоды, которые сулил такой поворот событий.
Зал затих. Сэр Бэзил стукнул молоточком на своем предводительском месте:
— Объявляю очередное собрание открытым. Предлагаю, не теряя времени, перейти к первому запланированному на сегодня вопросу. Отец Оврамий, ваше слово.
Поднялся церковник: белые волосы кружочком, васильковые глаза, немного наивный взгляд.
— От коллективного хозяйства катонских переселенцев поступила просьба о введении их представителя в состав общественного собрания.
Зал всколыхнулся и зашумел, многие засмеялись. Какая-то разряженная купчиха, сидевшая перед нами, громкоголосо обратилась к своей соседке:
— Э-хе, разве ж общественное собрание не на то и общественное, чтоб в нем сидели люди, уважаемые обществом, а не всякие голодранцы? Если бы этого не предложил священник…
Сэр Бэзил, насмешливо улыбаясь, постучал молоточком по столу. Выдвинутый на рассмотрение вопрос явно вызывал в нем недюжинное веселье. И думая, что заранее предвидит исход дела, предводитель легкомысленно предложил:
— Поскольку я подозреваю, что у всех присутствующих давно сложилось определенное мнение на этот счет, предлагаю провести голосование, не вынося вопрос на предварительное обсуждение. — Стукнул молоточек. — Прошу поднять руки тех, кто за введение представителя катонских переселенцев в наше собрание.
Молоточек вдруг вывалился из руки мэра и гулко упал на помост: четверо из членов общественного собрания подняли руки. Церковник, которого обещанием перейти в нашу веру сманили сами катонцы, лорд Гордий, убежденный мной, Лас, который расплачивался за засеянные в прошлом году поля, и сэр Гвидон, действовавший согласно своему убеждению, что нашу округу давно пора расшевелить — все как один проголосовали «за». Оставшиеся два голоса уже ничего не могли решить.
Зал разразился еще более шумными криками, среди которых теперь слышались и ругательства.
Надо отдать должное сэру Бэзилу: он довольно быстро пришел в себя, подхватил молоточек с пола и, нацепив на лицо слегка неестественную улыбку, застучал им по столу:
— К порядку! Собрание проголосовало! Несогласные с решением могут подавать жалобы в письменной форме, — понадобилось еще минут пять непрерывного стука, прежде чем все заинтересованные лица успокоились. — Представителя катонских переселенцев прошу подняться на помост.
Из группы довольных иноземцев выступил давешний сторож и с полным сознанием собственной важности пошел к возвышению, но тут выяснилось, что для него нет кресла. Суматоха, в которой искали стул, чтобы поставить его на помост, настолько отодвинула произошедшее событие на задний план, что о своем неприятии нового члена собрания публика вспомнила только в тот момент, когда он проголосовал за запрет распития алкоголя на улицах города.
— Это и было обещанное тобой развлечение? — поинтересовалась Алисия, зевая во время доклада городового об участившихся случаях семейных скандалов в общественных местах, в связи с чем следовало ввести штрафы на крик.
— Нет, подожди немного, все самое интересное еще впереди. — Я с любопытством прислушивалась к тому, как участники собрания пытались сформулировать отличия, определяющие границу между обычным разговором и криком, и, не придя к какому-либо результату, оставили это определение на совести уже довольно потиравшего только что озолотившиеся руки стража порядка.
— Поскольку мы закончили со всеми запланированными на сегодня вопросами, — провозгласил мэр перед завершением заседания, — прошу высказаться тех членов собрания, которые хотят вынести на рассмотрение вопросы, не попавшие в круг тем сегодняшнего обсуждения.
Сэр Бэзил добродушно обозрел своих соратников, явно подозревая, что на его призыв никто не откликнется, так как время близилось к обеду, а облеченные властью соратники, как и все люди, тоже хотели есть. Когда лорд Гордий поднялся со своего места на негнущихся ногах, добродушие предводителя поколебалось. Но только на долю секунды, потому что старшим лордам, как сверхлюдям, было позволено пренебрегать не только своим, но и чужим аппетитом.
— Прошу вас, — подобострастно сказал сэр Бэзил, и вокруг установилась удивленная тишина.
Больше всех волновалась леди Рада, кусавшая губы в полном неведении, что же сейчас скажет ее драгоценное чадо.
— Я вношу предложение о переизбрании мэра Кладезя: считаю, что предводитель общественного собрания не должен одновременно быть главой города, — очень четко и внятно для своих трясущихся рук сказал лорд Гордий. — Это первое предложение. И сразу оглашу второе, поскольку оно неотделимо от первого. Взамен на должность мэра предлагаю назначить мою мать, леди Раду.
Действующий мэр с вытянувшимся лицом произнес, безбожно запинаясь:
— В-ваша с-светлость, т-такие во-вопросы с-с-следует вносить в п-повестку д-д-ня заранее, чтобы члены со-собрания успели их обдумать.
— Предлагаю провести голосование сейчас, а в случае, если большинство «воздержится», оставить решение данного вопроса до следующего собрания.
Я подавила в себе желание зааплодировать. Оказывается, из «Гордюши» вполне мог выйти толк, если его почаще бросать в такие ситуации.
К моему уху с соседнего ряда наклонился господин Жерон:
— Чувствуется ваша школа. Но почему же вы не сели рядом, чтобы иметь возможность пинать его под столом в нужный момент?
Мне пришлось обернуться к партнеру фабриканта с притворной сердитостью:
— Я ежегодно совершенствую методы обучения, — хотелось расспросить его, откуда столько догадливости у человека, который отсутствовал в нашей округе больше месяца, но собрание продолжалось, и отвлекаться было нежелательно.
— Ваша светлость, не хотите же вы, чтобы я собственноручно вынес этот кх-м… вопрос на рассмотрение? — Мэр справился со своим голосом, но не смог убрать из него раздражение и вернуть на лицо улыбку.
— Сэр Бэзил, позвольте, я вам помогу. — Со своего места встал отец Алисии и мягко вынул молоточек из рук предводителя общественного собрания. Этого простого движения хватило, чтобы у мэра подкосились ноги и он плюхнулся на свое место с такой обреченностью в глазах, что мне на миг даже стало его жалко. — Итак, господа, кто за то, чтобы снять с сэра Бэзила обязанности мэра Кладезя?
Руки подняли Лас, лорд Гордий, старик-катонец и сам сэр Гвидон. Отец Оврамий удивленно хлопал васильковыми глазами, еще не до конца осознавая, что такая неожиданная смена власти произошла в том числе и потому, что он в начале заседания бездумно проголосовал за катонцев. Мэр (теперь уже бывший) закрыл лицо руками, сэр Роббер бессознательно отодвинулся от него.
— Принято четырьмя голосами из семи! — Молоточек стукнул о стол. Не давая подняться шуму в зале, отец Алисии торопливо перешел к следующему вопросу: — Кто за то, чтобы назначить на должность мэра присутствующую здесь леди Раду?
Снова те же четыре руки поднялись вверх, но на этот раз к ним неуверенно присоединились отец Оврамий, затем сэр Роббер, искоса зыркнувший на бывшего мэра. И наконец что было самым удивительным, сам сэр Бэзил! Да уж, наживать себе такого врага, как леди Рада, не хотел ни один здравомыслящий человек, знакомый с ней, а уж тем более мечтающий породниться.
— Единогласно! — снова послышался стук молотка.
Вот теперь уже ничто не могло предотвратить разразившейся в зале бури: кто-то аплодировал стоя, кто-то выкрикивал проклятья. Молоток стучал впустую, горожане не давали собранию даже завершить заседание в соответствии с принятыми обычаями. Я же внимательно смотрела на леди Раду: мать лорда Гордия тоже была одним из слабых звеньев в моем плане. Если она откажется от должности, то общий результат интриги получится не таким уж блестящим, сколько ни полируй. Пожилая дама сидела в еще большем ошеломлении, чем в начале заседания. Я бы на ее месте тоже не могла поверить, что «Гордюша» не только сам вынес подобные предложения, но и добился их утверждения. А между тем назначение ее на должность мэра было необходимо мне по двум причинам. Во-первых, занимаясь делами Кладезя и его округи, леди Рада окажется неспособной уделять своему сыну столько навязчивого внимания и, как следствие, приставать ко мне. Во-вторых, введение в состав собрания представителя от катонцев надо было как-то уравновесить сильной фигурой мэра, который не уступал бы им в хитроумии и расчетливости. Из всех возможных кандидатур мать лорда Гордия казалась мне самым подходящим вариантом. Она уж точно будет держать всех в кулаке. Без самодурства, конечно, не обойтись — но у каждого свои недостатки.
«Ну что ж, похоже, тут все в порядке», — решила я, когда увидела, как леди Рада растроганно и нежно гладит руки сына, глядя на него сияющими, влюбленными глазами. Можно было считать, что операция по удалению помехи в лице сэра Бэзила проведена успешно. Убираю скальпель. Все ассистенты свободны. Продезинфицируйте помещение.
— Леди Николетта, чувствую, что должен вас поздравить! — на выходе из здания общественных собраний господин Жерон протянул мне руку, и я с чувством полного удовлетворения ее пожала. — Редко приходится видеть такую достойную расправу над врагами. Вы конечно же захотите сами рассказать об этом Клаусу? Не прогуляетесь со мной до фабрики?
Мне не оставалось ничего другого, как согласиться, тем более что через толпу выходящих из здания ко мне уже пробирался переполненный восторгом лорд Гордий. Его светлость в силу своей наивности вполне могли решить, что весь спектакль был разыгран только ради него одного, а я сейчас слишком довольна собой, чтобы приступать к нелегким объяснениям…
Господин Жерон шел медленно, периодически хватаясь за поясницу и жалуясь на то, что безопаснее идти от Земска пешком, чем путешествовать в продуваемой всеми ветрами карете. Настроение было приподнятым, погода отличной, так что скорость нашего передвижения меня нисколько не раздражала и, поддавшись внезапному порыву, по дороге я насобирала целый букет полевых цветов.
Фабриканта не оказалось в конторе, и господин Жерон, пообещав поискать его на фабрике, оставил меня в одиночестве — созерцать из окна суетящийся внизу народ. Даже Зельда не скрасила мое ожидание: с тех пор как господин Клаус вернулся, собака не отходила от него ни на шаг. Я ей немного завидовала — совсем чуть-чуть.
— Он уехал в город по делам, — разочаровал меня вернувшийся партнер фабриканта. — Но леди Филиппа настоятельно приглашает вас пообедать с нами.
Ну вот. Я расстроенно опустила букет полевых цветов в пустую вазу на подоконнике и без особого энтузиазма последовала за господином Жероном.
Но оказалось, что сильно расстраиваться не стоило. Тем же вечером фабрикант появился во дворе нашего дома. Я как раз пыталась угадать, куда мальчишки прошлой осенью спрятали мой велосипед. А найдя его и выкатив на свет, не знала, то ли радоваться, что цепь смазали на зиму, то ли искать, кому оторвать уши за то, что смазали ее так обильно. В общем, очень некстати испорченное платье сильно притупило радость от нежданной встречи и придало ей некоторую неловкость.
— Добрый вечер, леди Николетта. Я слышал, вы хотели меня сегодня видеть. — Господин Клаус вытащил заведенную за спину руку и протянул мне небольшой букет садовых ромашек. От удивления я его приняла и только потом спросила:
— Что это?
— Вы думали, я не обращу внимания на вазу в своем кабинете? По-моему, принято, чтобы цветы дарил мужчина, а не наоборот. Вы, как всегда, ставите меня в неловкое положение.
Я поняла и улыбнулась:
— По-моему, вы сами ставите себя в неловкое положение. Ну что вам стоило сделать вид, что вы ничего не заметили?
Он с наигранным равнодушием пожал плечами:
— Ну вопреки устоявшемуся мнению не все неловкие положения так уж неприятны. А букет — лишь знак моего восхищения вашим нестандартным мышлением.
Судя по всему, господин Жерон уже успел рассказать про сегодняшнее заседание. Это, конечно, совсем не тот комплимент, который я хотела бы получить, но ничего не поделаешь. К тому же если вспомнить о языке цветов — ромашки не так уж плохи.
— Осторожнее, господин Клаус, я вас не узнаю. Где ваша всегдашняя осмотрительность? Девушкам с нестандартным мышлением и богатым воображением нельзя говорить подобных фраз, — рассмеялась я.
— Иначе что? — не смутился фабрикант.
— Иначе они могут решить, что вы в их власти, и попытаться воспользоваться этим в собственных корыстных целях.
После этой фразы вся атмосфера резко переменилась: не стало легкости и игривости. Господин Клаус вдруг замер, будто одеревенел, и более серьезно, чем следовало, спросил:
— А у вас, значит, теперь остались только корыстные интересы? — и ушел, не оставив мне даже времени на ответ. Что за невозможный человек!
Я покосилась на ромашки — вот и поговорили. Так поневоле начнешь верить в язык цветов.
Господин Клаус продолжал изредка наносить мне визиты, и теперь уже каждый раз не забывал приносить с собой цветы. Сначала братья очень бурно реагировали на его появления, не давая мне прохода своими шуточками. Затем, уяснив, что букет — это единственная вольность, которую позволяет себе фабрикант, с недоумением смотрели ему вслед. А после того как за все лето положение вещей не сдвинулось с отправной точки ни на миллиметр, и вовсе стали заключать пари на то, что ему надо от нашей семьи. Пожалуй, можно сказать, что и во мне произошли точно такие же изменения: от робкой надежды — через полное непонимание — к неясным подозрениям.
— Точно, — подбодрила однажды Алисия, — еще через полгода окажется, что он просто присматривался к вашему дому, чтобы его выкупить, а цветы для отвода глаз.
— Ты действительно так думаешь? — обреченно спросила я.
— Боги, нет! Господин Клаус достаточно умен, чтобы понимать, что в этом случае ты не только убьешь его собственноручно, но еще и прикопаешь именно в том саду, из которого он носит свои цветы, — добрая подруга помолчала секунду. — Все это, конечно, выражаясь фигурально.
— Спасибо, что не буквально.
В таком положении ничего не оставалось, как снова с головой окунуться в сельское хозяйство. Лишив сэра Бэзила возможности притязать на покупку наших земель и назначив леди Раду на должность мэра, я с непростительной наивностью полагала, что обезопасила поля от главных вредителей — людей. Не тут-то было!
«В память о прошлых заслугах» (и в расчете на новые) катонцы согласились дать несколько своих работников для наставления наших батраков в сложной науке ухода за марью, чтобы я не потеряла половину урожая еще до прихода осени. В первый же день подобного обучения ко мне пожаловали три катонца (из тех, кому, как сказал старик-сторож, необходимо поближе познакомиться с местными реалиями) и в один голос заявили, что работать с нашими селянами невозможно. По их словам, всех греладцев воспитывали кошки (страшное оскорбление в Катоне): нет, наши батраки не пытались залезть на марь и не ловили в поле мышей. Просто катонцы считали кошек своевольными и неподдающимися дрессировке животными, а для страны, где дисциплина и подчинение стоят на первом месте — это непростительный изъян.
Ну а самое забавное, что сразу после переселенцев ко мне пришли наши батраки и тоже в голос (хоть и чуть более эмоционально) сообщили, что работать с этими безмозглыми иноземцами выше их сил.
— Они заставляют нас… — пробубнил простодушный детина, выдвинутый товарищами вперед как самый красноречивый.
— Что, неужели работать?! — притворно ужаснулась я.
— Работать — само собой. Так эти изверги, лешим поцелованные, заставляют работать, как они!
— Усердно?
Селянин посмотрел на меня обиженно:
— Нет, точь-в-точь как они. Вот Микула: он левша, а они все равно ругаются, чтоб он нож в правой руке держал!
Мне стало не до смеха. Кажется, столкновение культур приобретало довольно острые формы.
— Так… значит, завтра я иду с вами.
— Куда? — оторопели мужики.
— В поле, конечно!
Есть вопросы, которых не решить, сидя в четырех стенах.
На следующее утро я поднялась раньше обычного, напялила на себя дурацкую шляпу с широкими полями, чтобы не щеголять потом облупленным носом, и отправилась наблюдать за обрезкой мари. Работа была уже в самом разгаре: мое «пораньше» в сельской местности не котировалось. Ожидать конфликтной ситуации пришлось не более получаса. Вот один из катонцев переменился в лице, заметив очередное нарушение, и над полем вместо привычного окрика потянулся пронзительный, противный до зубовного скрежета свист. На месте наших батраков я бы предпочла этому отвратительному звуку любую брань.
Судя по виду, мужик, на которого налетел строгий иноземец, был совсем не прочь увидеть, как тот проглотит свой свисток. Он даже бросил на землю два ножа для обрезания листьев мари и с суровой решимостью смотрел на переселенца.
— Тихо-тихо-тихо! — Я едва успела подбежать и вклиниться между ними, широко раскрыв руки. Сложно сказать, кто из двоих больше нуждался в защите, но, зная характер земляков, в первую очередь лучше было отодвинуть подальше батрака. — Что здесь происходит?
— Он работает двумя ножами, — четко, без тени эмоций ответил катонец.
— Скажите этой каменной собаке, что так быстрее! Я не собираюсь из-за него до полуночи торчать на этом поле, у меня еще баня не достроена! — заорал из-за моей спины работник. — И пусть подавится своей свистелкой!
Так, дальше приводить его выкрики не стоит: правописание таких слов я не проходила.
— Прекратить истерику! — требовалось побольше твердости в голосе и веры в то, что за подобные фразы не достанется и мне. Согласитесь, на свете нет ничего хуже и унизительней мужской истерики. — Если специалист говорит, что нельзя работать двумя ножами одновременно, то на это есть причины. Ведь правда?
Катонец скрестил руки на груди и сделался как каменный. Вот уж кому истерики были незнакомы. Но, если поразмыслить, полное отсутствие эмоций — тоже не бог весть какой подарок.
— Работая двумя ножами одновременно, он может поранить других.
Я недоуменно захлопала глазами: батраки шли на таком расстоянии друг от друга, что поранить товарища могли, только метнув тесак ему в спину. Позади провинившийся мужик пробормотал нечто прочувствованное о том, что греладские собаки и то умнее катонских.
— Каким образом? Между ними больше трех метров!
— В Катоне при обрезке мари люди идут плечом к плечу, поэтому должны держать нож в правой руке и петь, чтобы не сбиваться с ритма.
О, а тут сложный случай! Надо будет спросить доктора Мэверина, не заметил ли он при осмотре больных в катонском поселении, что они все немного под гипнозом. От потрясения я набралась наглости и, вытянув руку, пощелкала пальцами перед лицом иноземца. Моргает — хороший признак, может, и договоримся.
— Прошу прощения, но здесь не Катон. Если вы не заметили, между рабочими достаточно места не только для двух ножей, но и для вашего национального танца вместе с ними. Я понимаю, что существует отработанный метод работы с марью, но необходимо адаптировать его для местных условий.
— Не положено, — бесстрастно ответил мой оппонент. — Мы и так разрешили им не петь.
— От спасибо, облагодетельствовали! — не выдержал батрак. — Хозяйка, у нас мужики поговаривают, не зомбяки ли они. А то так пойдет гнусь по всей земле!
Боги! Оставалось только схватиться руками за голову. За что мне такое наказание? Похоже, все попытки воззвать к логике и разуму пошли впустую.
— Так, вы и ваши товарищи, — обратилась я к катонцу, — с этого момента наблюдаете только за правильностью обрезки мари. Вас не должно волновать, каким образом это делают мои работники, до тех пор, пока это не сказывается на растениях! Понятно?
— Но нас учили в Катоне…
— Здесь Грелада. — Я резко оборвала его и повернулась к батраку: — А вы все конфликты решаете через меня или приказчика. Никакого рукоприкладства!
Фуф! Вот теперь пришла пора уходить с поля. Сложно быть грозной, страшной и непреклонной, сложно быть стервой — это отнимает много сил и энергии.
— Леди Николетта, что вы здесь делаете? — На дороге стоял господин Клаус в компании Зельды. Как бы мне не хотелось, чтобы он видел, а тем более слышал, что произошло только что! Потом же не докажешь, что на самом деле я средоточие доброты, нежности и терпения. Да-да-да! Задушу, если будете смеяться!
— А на что похоже?
— Только не говорите, что собрались обрезать марь собственноручно! — удивился фабрикант. — Эта работа не для нежных рук леди.
Значит, не видел! Причем не только той неприглядной сцены, но и моих «нежных» рук тоже.
— Да нет, как можно! Неужели вы думаете, что я настолько в отчаянном положении?
— Наоборот, вижу, дела у вас идут отлично. Но вот это… — Он с сомнением указал на широкую полосу подсолнухов.
Да, жизнерадостные цветы перли так, что, того и гляди, грозили начать отвоевывать территории у мари. Все окрестные земледельцы совершали сюда паломничества, чтобы посмотреть на это чудо. Одно цветовое сочетание чего стоило — сиреневые метелки рядом с оглушительно-желтыми подсолнухами.
— Считайте это моим маленьким сельскохозяйственным экспериментом.
— Как бы ваш маленький эксперимент не повлиял на выполнение контракта…
— Стоп-стоп-стоп! Давайте поговорим о чем-нибудь нейтральном, иначе я скажу резкость, вы ответите сарказмом — и в результате опять поссоримся. Говорить о делах нам противопоказано.
— А говорить о чем-то другом мы не умеем, — как-то грустно закончил мою фразу фабрикант. — Что случилось с лордом Гордием? В последнее время я не вижу его около вас.
О, с его светлостью произошла просто сказочная история! Леди Рада вовсю развернулась на новой должности: начав с полномасштабной проверки доставшегося ей городского хозяйства, она все никак не могла ее завершить. Сэр Бэзил завещал ей богатое «наследство» своих прегрешений и назначенцев. Теперь общение пожилой дамы с сыном сводилось к полным праведного гнева фразам типа: «Гордюша, ты себе представить не можешь, что он намудрил с городскими счетами!» Или к совсем уж длинному и несдержанному: «Была сегодня с инспекцией на почте. Мальчик мой, этот укушенный лешим за пятку предводитель брал лишнюю плату за доставку почты! Я просто обязана выступить с докладом на следующем заседании! Как думаешь, эта шляпка будет не слишком рискованно смотреться в зале общественных собраний? Да знаю, ничего не говори. Но портной, подлиза, утверждал, что она идет мне так же, как и должность мэра». К слову, сам сэр Бэзил в данной ситуации затаился, припорошился илом и даже разговаривал теперь каким-то ласково-извиняющимся тоном. Поэтому каверз с его стороны некоторое время опасаться не стоило. Лорд Гордий же, получив вожделенную свободу и вместе с ней (неожиданно) положение хозяина собственных земель, как и следовало ожидать, потерял ко мне всякий интерес. Тридцатилетнему подростку предстояло стать взрослым в кратчайшие сроки, потому что дела поместья, приказчики и прислуга остались без контроля и твердой руки леди Рады и не могли ждать, пока лорд достигнет состояния интеллектуальной зрелости.
Все это я пересказала фабриканту чуть более сжато, не забывая вставлять забавные комментарии.
— Положение не так уж плохо, — посмеиваясь, ответил господин Клаус, — возможно, с самим лордом мне будет договориться проще, чем с его матерью.
— Вы были правы, — вздохнула я с веселым притворством.
— В чем?
— Вы не умеете ни говорить, ни думать ни о чем, кроме своего дела.
И хоть сказано это было полушутливым тоном, фабрикант отчего-то вдруг сильно смутился и поспешил распрощаться, сославшись на неотложные дела. Причем при новом упоминании о делах смутился еще больше.
В начале сентября случилось то, что должно было случиться: марь созрела. Мне доставило большое удовольствие взрезать один из высоченных стеблей и, почувствовав горький запах, увидеть густой желтый сок, выступивший на мясистой поверхности. Растения вымахали не хуже, чем у катонцев, а то и лучше. Кто-то скажет: «Конечно, ведь сеяли их чужеземцы и учили, как ухаживать, тоже они!» Но я отвечу, что в этом только половина заслуги. Греладские батраки порой и ленивы, но заслуживают равного, если не большего уважения за свою природную смекалку.
Весов у нас в хозяйстве не водилось, но и без них, на глаз, можно было сказать, что даже при таком хорошем урожае мари едва-едва могло хватить для выполнения условий контракта. Наш приказчик с сияющими глазами сообщил, что, должно быть, мы достигли урожайности в восемнадцать центнеров с гектара, но у меня поводов для оптимизма было мало. Последней отчаянной мерой стала попытка минимизации потерь мари при сортировке и перевозке. На контроль за сбором урожая я подрядила всех братьев без исключения. Как ни странно, особенно удавалось командовать Ивару: он так изобретательно проклинал работников, которые обрезали и вязали растения, что те, принимая сии конструкции за искусную брань, невольно прониклись к нему уважением. Лас чуть не потерял целую вязанку мари, и если бы не Ерем, вовремя остановивший телегу и разбудивший растяпу, наследник не только не привез бы собранного урожая, но и сам очнулся бы где-нибудь на границе с пустыней. Оська и Ефим умудрились подраться. Не знаю, что послужило причиной (никто из двоих так и не сознался), но, несмотря на старшинство и преимущество в росте, с фингалом домой почему-то заявился именно Ефим. Он называл младшего брата манипулятором и актеришкой, из чего я сделала вывод, что Оська изловчился-таки найти себе в поле заступников.
Чем я сама занималась в это нелегкое для семьи время? Продавала подсолнечник. Привлечь покупателей было нетрудно: окрестные фермеры строились в очередь. Но вот с получением оплаты оказалось сложнее: я не учла, что покупатели такие же земледельцы, как и мы, и заплатить смогут только после того, как начнут реализовывать свой собственный урожай. А для полной уверенности в нашем будущем деньги мне были необходимы уже сейчас.
С этой невеселой мыслью я и въехала во двор фабрики на последней телеге, заполненной марью. Приказчик фабриканта уже вовсю подсчитывал и описывал наш урожай. Самого господина Клауса нигде не было видно. Но во мне почему-то крепла уверенность, что он обязательно появится в кульминационный момент, как в самых страшных книжках. Я спрыгнула с повозки и, предоставив фабричным рабочим, словно муравьям, растаскивать привезенную марь, заглянула в дом фабриканта, желая поздороваться с леди Филиппой, а когда снова вернулась во двор, приказчик со своей неизменной планшеткой в руках уже спешил мне навстречу.
— Леди Николетта, мы закончили с подсчетами! — Господин Феликс еще раз сверился с записями, потер крючковатый нос, испачканный в чернилах и липком маревом соке, затем нахмурился и с неудовольствием почесал карандашом за ухом. — Не хватает одного центнера.
Несмотря на то что подобный исход был ожидаем, сердце ухнуло вниз. Феликс же, не тратя времени на фальшивые сантименты, подозвал к нам фабриканта, словно по волшебству показавшегося на ступенях конторы. Я вся съежилась, пока господин Клаус внимательно выслушивал приказчика и проглядывал его записи. Затем он перевел взгляд на меня… очень строгий взгляд:
— Леди Николетта, могу я с вами поговорить?
Он еще спрашивает! Я послушно последовала за фабрикантом, который направился к зданию конторы, в свой кабинет. Хорошо хоть выбрал укромное место для расправы, а то, боюсь, без разговора на повышенных тонах не обойтись. Он-то думает обсуждать юридические формальности по передаче земли, а у меня в планах приврать и добыть себе немного времени. Так что расхождение в намерениях налицо.
— Садитесь, пожалуйста, — галантно предложил господин Клаус, видимо подозревая, что рабочий стол, разделявший нас, помешает мне совершить преступление из-за нахлынувшего разочарования. — Разговор будет сугубо деловой. — По лицу фабриканта проскользнула едва сдерживаемая улыбка, и я подумала, что он мог бы приличия ради не так явно радоваться моей неудаче. — Как вы понимаете, из-за недостачи центнера мари, учитывая штрафные санкции, оплата по договору не покроет сумму займа. И поэтому заложенная часть вашего имения отойдет ко мне.
Он подкрадывался очень мягко, но это не внушало мне никаких иллюзий, поэтому я поспешила вмешаться, пока оппонент не прыгнул:
— Я думаю, мы могли бы договориться…
— Я позвал вас сюда именно за этим. У меня предложение. — Опять эта едва сдерживаемая улыбка! Кончики скрещенных на столе пальцев фабриканта слегка подрагивали — скорее всего, от предвкушения. — Я мог бы преподнести вам центнер мари в качестве подарка в честь нашей помолвки.
— И что ты ответила? — Алисия забылась и стала жевать чайную ложечку, на которой уже давно не было варенья.
— Я попросила несколько дней на размышления.
— Почему?
— Потому что я стою гораздо больше, чем центнер какой-то травы!
— Николетта, мне иногда хочется тебя задушить! — Подруга вскочила с кушетки, на которой сидела, и в крайнем расстройстве забегала по комнате. — Ну что тебе стоило скромно опустить глаза и сказать «да»?! Это же так просто!
Я почувствовала себя занудой, но не могла не сказать:
— Просто — не значит правильно. Будет он меня потом на старости лет, сидя в кресле-качалке и меховых тапках, попрекать тем, что выменял на мешок мари. А надо было брать землю! — наверное, мне очень удачно удалось изобразить старика-фабриканта, потому что Алисия остановилась и со смехом вернулась обратно на кушетку: видимо представив Клауса в меховых тапках.
— И что дальше?
— Для данного случая у меня уже был запасной план. Остались детали.
Детали эти были маленькими, круглыми и звались деньгами. И деталей у меня не было. Получить оплату за подсолнечник мы еще не успели, и поэтому первоначально казавшийся таким удачным замысел трещал по всем швам. Просить помощи у отца не хотелось: во-первых, потому что и у него могло не оказаться лишних денег, во-вторых, потому что получить эти деньги за несколько выигранных дней отсрочки мы все равно не успели бы.
Дома я открыла шкатулку с драгоценностями: все мои украшения были дешевыми, много за них выручить не удалось бы. Кроме одного: немного грубоватый, мужской по отделке, перстень с рубином поблескивал на меня своим кровавым глазом — королевский подарок. Ну что ж, пришло время с тобой расстаться…
Во двор фабрики я въехала с таким видом, будто вернулась из завоевательного похода и сейчас сюда подтянутся потрепанное войско, обоз, нагруженный золотом, и длинная вереница полуголых пленников. Но меня можно было понять: в повозке, помимо моей персоны, было еще десять больших вязанок с марью, по двойной цене выкупленных у зажмотившихся катонцев. К счастью, все заинтересованные лица как раз находились во дворе.
— Принимайте недостачу! — громко крикнула я приказчику и задорно махнула сиреневой метелкой мари, которую победоносно сжимала в руке. Феликс снял очки и рассеянно протер их, прежде чем подойти к повозке. Фабрикант, который в этот момент спускался по лестнице конторы, на секунду замер и только потом направился ко мне. Выражение лица Клауса мне совсем не нравилось, поэтому я тоже поспешила навстречу.
— Это недостающий центнер? — спросил он, когда мы встретились на середине двора.
— Да!
— И, я так понимаю, одновременно это ваш ответ? — Посторонний человек наверняка сейчас испугался бы его тона и желваков, ходивших на скулах.
Какой большой соблазн проигнорировать этот вопрос!
— Теперь я вам больше ничего не должна. Вы согласны? — Я протянула Клаусу ладонь для рукопожатия. — Наше деловое сотрудничество окончено.
Видно было, что ему очень не хотелось жать мне руку, но он себя заставил. Рукопожатие вышло слабым и мимолетным, словно мой собеседник поспешил поскорее отдернуть ладонь.
— Ну а теперь, когда все формальности улажены, можете попробовать еще раз, — сказала я.
— Попробовать что? — удивленно моргнул он, словно выныривая совсем из другой, мрачной реальности, где события должны были развиваться иначе.
— Сделать мне предложение, — с лукавой улыбкой пояснила я. — Возможно, первые два были неудачны, потому что все портил наш с вами договор. Но я верю в счастливые числа, поэтому постарайтесь обойтись без слов «штрафные санкции», «выгода», «сделка» и хотя бы один раз сказать «люблю».
Первым пунктом подготовки к свадьбе для меня стала расслабленная поза на диване в нашей гостиной. Вторым — выдвижение ультиматума братьям. Ультиматум гласил, что организация торжества обойдется без моего деятельного участия, и если они хотят избавиться от деспотичной старшей сестры, то должны сделать все сами. Далее я с легким сердцем назначила ответственным за мероприятие Ласа, а Оську и Ерема ответственными за Ласа. На этом мое сестринское участие в их предстоящих заботах окончилось.
А чего вы хотите? Жизнь полна трудностей, и в скором времени семье придется преодолевать их без меня. Так что пусть тренируются! Мне тоже очень непросто сидеть сложа руки, но чего не сделаешь ради родных людей!
— А где будем праздновать? — спросил Ефим.
— Дома, — рассеянно ответил Лас, он любил родовое гнездо трепетной любовью. У меня вырвался нервный смешок, когда я представила гостей, плотно набитых в маленькие комнаты нашего жилища. Но тут будущий хозяин имения продолжил: — Или можно на поляне рядом с церковью — там очень красивые березы.
Да, березы и октябрьский дождь будут рады нашему присутствию на поляне в этот знаменательный день. Ко всему прочему, можно украсить столы синими лентами, чтобы по цвету сочетались с гостями. Но лучше не давать таких провокационных подсказок.
— Есть еще фабрика!
Спасибо, Осечка! Хоть кто-то заметил ужас, отразившийся на моем лице после предыдущих двух предложений. Жаль только, сделать этот ужас еще более убедительным уже не получалось. Какая фабрика? Да, там тепло и много места, но этим исчерпывались все положительные моменты. Шум, пыль и оборудование никуда не денешь! Хотя нет, забыла, имелся еще один плюс: Клаус будет безумно рад, что можно жениться, не удаляясь надолго от конторы и не бросая дел. В промежутке между венчанием и разрезанием торта он умудрится заключить еще несколько контрактов и отправить очередную партию загустителей в Греладу.
Братья загалдели нечто одобрительное, и я в приступе отчаяния толкнула в бок сидящего рядом Ерема. Юный гений посмотрел на меня взглядом: «Ты сама эту кашу заварила, теперь смакуй».
— Если хочешь, чтобы я освободила свою комнату, вмешайся.
Это был запрещенный прием. Но честное слово, уж очень не хотелось еще и замуж выходить под горький запах мари.
— Можно провести торжество в доме общественных собраний, — буркнул со вздохом Ерем, и обсуждение завертелось с новой силой. Ивар доказывал, что праздник в доме общественных собраний — это нескромно, и вообще, можно обойтись одной церемонией в церкви — все остальное от лешего. Оське с Ефимом было жалко денег. Вот паршивцы! Я с трудом удержалась, чтобы не напомнить им о суммах, вырученных мной от продажи подсолнечника в этом году.
— Так, может, перенесем свадьбу на полгодика? Приедут родители и все решат, — предложил, позевывая, Лас.
Просто умилительно, насколько все были единодушно против подобного промедления!
Один Ивар попросил подождать со свадьбой тогда уж лет пять: к тому времени он станет священнослужителем и сможет провести обряд венчания. Совместные доводы братьев убедили его от этой идеи отказаться, причем решающим стал аргумент Оськи, который провозгласил, что через пять лет я стану совсем несносной и тогда меня никто не возьмет в жены.
После оглашения такой перспективы все единодушно согласились провести торжество в доме общественных собраний, и появилась возможность перевести дух. Правда, ненадолго: следующим пунктом повестки дня стояло угощение для гостей.
— Мы можем позаимствовать повара у леди Рады, — предложил Ефим.
— Как же, отпустит она его после всего произошедшего, — мудро сказал Ерем. Что верно, то верно: пожилая дама восприняла весть о моей свадьбе как предательство. Потом, правда, немного отошла и «простила», заявив, что, видно, я не так умна, как ей казалось.
— Я могу быть поваром! Я быстро учусь! — вдруг воскликнул Михей.
— Нет! — хором ответили мы.
Я снова подтолкнула локтем Ерема — на этот раз мальчик посмотрел на меня обреченно:
— Ну что еще?
— Сам же потом будешь ходить на свадьбе голодный.
— Пусть Лас съездит в Кладезь и наймет там повара, — с явным недовольством разжал губы Ерем. Когда же я многозначительно подняла бровь и кашлянула, он еще более недовольно добавил: — Я поеду с ним.
Отлично! У меня будет повар из города! Что еще нужно для счастья?
— Ей, наверное, еще и платье нужно, — очень вовремя сказал Оська, с таким сомнением оглядев мою персону, словно положение не могло спасти ни одно даже самое красивое платье мира.
Михей попробовал было высказаться еще раз, но Ефим очень вовремя заткнул ему рот яблоком.
— Алисия обещала взять платье на себя, — как бы между делом заметил Лас, и все посмотрели на него понимающе.
Вот леший! А еще подруга называется, из-за собственных симпатий срывает мне воспитательную программу!
Впервые за долгое время я обрела возможность заниматься не делами, а девичьими глупостями. Подобная свобода была в новинку, поэтому развернуться с должным размахом никак не удавалось.
— Что это? — спросил Клаус, удивленно разглядывая перетянутую лентой коробочку, которую только что принял от меня.
— Предсвадебный подарок, — загадочно улыбнулась я и получила теплую улыбку в ответ.
Мой жених в приятном предвкушении разорвал обертку и открыл крышку: на дне матово поблескивал пузырек валерьянки. Я хотела еще добавить карточку «Бедняге, который решился стать моим мужем», но потом подумала, что не стоит оскорблять Клауса такими неизящными намеками.
— И как долго ты собираешься мне об этом напоминать? — поинтересовался он, когда первый шок уступил место неловкой усмешке.
— По крайней мере, до тех пор, пока у нас не появятся внуки, — нашлась я.
— Тогда, — усмешка перестала быть неловкой, и Клаус уже привычным жестом отвел выбившуюся прядь волос с моего лица, — нам придется побыстрее завести детей.
Я почувствовала, что краснею. В последнее время выходить победительницей из споров не удавалось. И самое странное: меня это не особенно беспокоило.
Перед самой свадьбой случилось то, чего я так опасалась. Залунативший ночью Ерем стал творить магию. В результате по дому расползлось невиданное количество каких-то синих тварей, которых удалось собрать только к утру. И все бы ничего, если бы на следующий день во время последней примерки платья под полуобморочные крики горничной, Алисии и помощницы швеи мои туфли не ожили и не сжевали с чавканьем фату. После данного инцидента портниха заявила, что больше не переступит порога нашего дома, и на все последующие примерки я была вынуждена ездить в Кладезь.
Не знаю, чем кончилась бы вся эта история, если бы очень вовремя не приехала матушка. С ее появлением все ночные прогулки Ерема прекратились. Причем Оська ехидно утверждал, будто это не от того, что мама снова дома, а потому, что теперь крики новорожденной сестры не дают нам спать более трех часов к ряду. Да-да, вы не ослышались, у меня вопреки всем ожиданиям наконец-то появилась сестра, а не еще один брат. Полька (или официально Полетта) была прелестным ребенком, пока спала, кошмарным, если ей что-то было надо, и удивительным, когда с недетской осмысленностью смотрела на окружающих своими синющими глазами. Матушка утверждала, что она копия меня в детстве. А братья стонали: «Только избавились от одной сестры, как подоспела вторая — точно такая же!»
К счастью, младенец на руках не давал леди Иветте активно вмешиваться в приготовления к свадьбе, поэтому моя воспитательная кампания нисколько не пострадала от ее присутствия. Но вместе с тем в маме оставалось еще столько властности, неиссякаемой энергии и широты натуры, что после официального знакомства с будущим зятем (Клаус сказал, что мы с ней удивительно похожи!) я старалась собирать их вместе как можно реже. А то увидит будущий муж, как матушка, уперев руки в необъятные бока, кричит на кого-нибудь из своих сыновей, да и передумает жениться.
И без того первая встреча прошла не совсем гладко: Клаус пришел в один из тех неудачных моментов, когда мой самый младший брат, трехлетний Андрий, закатил очередную истерику. Надо отметить, что еще при дворе министр обороны, услышавший крик этого ребенка, восхитился его убойной силой и высказал предложение укрепить карапузом нашу армию. Родители же утверждали, что в нашей семье родился величайший оперный певец этого столетия и с удовольствием хвастались гулким басом мальчика. Так вот, встречая будущего зятя, матушка пыталась удержать на руках извивающегося сына и наверняка не слышала ни единого слова из тех, которые пытался произнести жених. Через минуту Клаус все же понял всю тщетность своих попыток и, отбросив официальную речь о том, как он счастлив с нами породниться, попробовал если не развеселить, то удивить ребенка.
Оглушительный рев и вправду на секунду прекратился. Стало так тихо, что было слышно, как тикают часы на стене. Воодушевленный неожиданным успехом Клаус, которого никто ни о чем не успел предупредить, решил закрепить успех и пощекотать малыша. В этот момент Андрий потянулся из объятий маменьки и с недетской кровожадностью укусил его за руку. От неожиданности мой жених даже не дернулся, только удивленно смотрел на попытки леди Иветты отодрать дитятю от драгоценного будущего зятя.
Мне оставалось лишь резюмировать:
— Ну вот, теперь ты прошел посвящение перед вступлением в нашу семью. Все однажды укушенные становятся нам друзьями, а дважды — родственниками.
Клаус засмеялся и полушутливо протянул Андрию руку для второго укуса.
— Николетта! Николетта!
Еще секунду назад я полулежала на диване в кабинете отца: на коленях открытая книжка, в руках сочное яблоко, вокруг вожделенная тишина — а теперь замерла в напряженной позе, стараясь ни звуком, ни шорохом не выдать своего местонахождения. Но на этот раз не повезло.
— Николетта, нам не хватает еще одного стола, чтобы усадить гостей! — в комнату ворвались запыхавшиеся Михей и Оська.
Я усилием воли заставила себя не дергаться и спокойно откусила от яблока:
— И что? У меня нет стола, а делать мебель я не умею.
Михей просветлел и пулей вылетел вон. Оська застонал и, укоризненно посмотрев на меня, побежал догонять и останавливать старшего брата.
Я довольно усмехнулась себе под нос: должны же они вкусить все прелести организационной работы.
За шалопаем даже не успела закрыться дверь, как в комнату мрачной тучей ввалился Ерем, он хмуро оглянулся вслед брату и заявил мне:
— Оська не хочет надевать сюртук на твою свадьбу.
— Я не против.
— Я против.
Да, для такого любителя строгости в одежде, как наш юный гений, это трагедия.
— Тогда заставь его.
— Вам не понравится, как я это сделаю, — фраза прозвучала так, будто гений был не только юным, но и злым.
— Ерем, ты же умный, развивай навыки общения, среди них есть такая полезная вещь, как убеждение.
Мальчишка скривился и удалился с таким видом, словно нам всем предстояло об этом пожалеть.
Едва я успела откусить от яблока еще разок, в комнату деликатно просочился Лас. Ну а у него-то что могло случиться, если старший брат практически ни за что не отвечал?
— Николетта, у меня плохие новости. Пришло письмо: отцу придется задержаться в Греладе, и он приедет сюда только в день свадьбы.
— Главное, что приедет.
— Но кто-то должен обсудить с господином Клаусом размер твоего приданого. — Лас уставился на меня ожидающе, словно и впрямь рассчитывал, что я, невеста, стану решать со своим женихом подобные вопросы. В страшном сне не приснится!
— Тогда в отсутствие отца это должен сделать его наследник.
— А может, матушка?
Он безнадежен.
— Чего уж там, поручай сразу Полетте! — не выдержала я.
Лас смутился и вышел. В новорожденной сестре он души не чаял, поэтому мой упрек мог показаться очень суровым.
Не прошло и пяти минут, как дверь снова распахнулась, и на пороге появился Ефим:
— Николетта, завтра приезжает повар, а нам негде его разместить!
— Я ему очень сочувствую.
— Может, ты поговоришь с женихом, чтобы он поселил его к себе в дом?
— Ты тоже умеешь говорить, — ответила я, не отрываясь от книги.
Брат махнул на меня рукой, потом неожиданно замер:
— Тогда я попрошу леди Филиппу, она добрая.
Ага, не то чтобы Клаус злой, просто не такой красивый и женственный, как его сестра.
В день прибытия приглашенного из Земска повара мне не посчастливилось оказаться на фабрике. Мы с леди Филиппой и Клаусом сидели в гостиной, обсуждая перестановки в доме, которые нужно будет провести перед свадьбой, когда вошла экономка и объявила о его приезде. После того как хозяйка попросила провести кулинара к нам, в дверях появился знакомый мне обладатель рыжих шевелюры и усов.
— Добрый день, господа и дамы! — Возникла минутная пауза. — Николетта?
— Вы знакомы? — недоуменно спросил Клаус.
— Нет.
— Да, — ответил повар.
— Немного, — сдалась я.
— Леди Николетте доставило большое удовольствие уволить меня с прошлого места работы.
— Ты заслужил.
Лицо Клауса, наблюдавшего за перепалкой, становилось все мрачнее.
— Сэр Кит, бывший королевский повар, — пояснила я, чтобы не оставлять места двусмысленности.
— Если бы не ты, был бы действующим.
— Если бы не я, остался бы без рекомендательных писем при увольнении.
— Николетта, позволь уточнить, — вмешалась леди Филиппа, видя, что дело принимает странный оборот, — мы должны отказаться от услуг этого господина?
Рыжий тут же повернулся к ней, привычным жестом подкручивая ус:
— А вы, наверное, невеста? Леди, не слушайте ее, я лучший кондитер во всей Греладе. Обещаю, ваш свадебный торт гости будут вспоминать до конца своих дней!
— Кхм-кхм, — я откашлялась и подняла руку, — вообще-то невеста я.
Не знаю, как мои гости, а я точно на всю жизнь запомню, чего мне стоил этот свадебный торт. Поздней ночью с фабрики стали доноситься пьяные выкрики и смех рыжего. Сэр Кит заявил, что у Клауса обязательно должен быть вечер прощания с холостой жизнью, и под этим предлогом стал рассказывать байки из моей дворцовой жизни, изрядно приукрашивая и добавляя новых деталей. Естественно, слушать такое можно было только под очень крепкую наливку. В какой-то момент к их компании присоединились и мои братья. Я уже хотела разогнать этот шабаш, но леди Филиппа отправила меня домой, пообещав, что проследит, чтобы старшие не пили ничего крепче медовухи, а младшие компота. Надо ли говорить, что ночь я провела очень неспокойно, в самых мрачных красках воображая, что может наговорить моему жениху обиженный Кит.
На следующий день Клаус смотрел на меня странно и время от времени загадочно улыбался. А я изо всех сил давила в себе порывы спросить, что конкретно из рассказов рыжего он вспоминает. Лучше пойду на кухню дома общественных собраний, где окопался этот приспешник лешего, и вопреки намеченному плану лично проконтролирую его деятельность.
Как оказалось, планировать любые репрессии было излишне. Со мной отправился Ерем, ответственный за расходы, а в пути еще присоединился и соскучившийся по человеческому обществу полевик Агафон. Когда мы вошли в кухню к рыжему, разыгралась сценка, достойная любого комедийного театра страны. Увидев кролика, повар сказал многозначительное: «О! Сбежал!» — и погнался за ним с тесаком, по своей городской наивности рассчитывая внести полевика в меню. Откуда ему было знать, что месяцы общения с моим семейством для нечисти приравниваются к самой строгой муштре в специальном военном подразделении? Не прошло и минуты, как Агафон нейтрализовал агрессивного кулинара, причем так удачно, что последнего нашли только через полчаса, да и то лишь при активной помощи Ерема, который припер полевика к стенке. Сэр Кит был торжественно извлечен с чердака, но при этом смотрел такими безумными глазами, что брат перед праздником посоветовал мне как можно более подозрительно относиться ко всем угощениям.
В день свадьбы Оська с утра бегал по дому в сюртуке. Я даже повернула мальчишку несколько раз, пытаясь найти увечья, которые тому нанес Ерем, чтобы заставить облачиться в парадный костюм.
— Что тебе пообещал наш гений взамен на облачение в сюртук?
— Освободить комнату, — довольно ответил сорванец.
— Что?!!
— Он уже и вещи собрал. — Оська вырвался из моих рук и побежал вниз по лестнице.
Конечно, ведь Ерем претендовал на мою спальню — вот вам и сила убеждения. Вдоволь наумиляться проказам брата мне не дали. Появились Алисия и леди Филиппа и, придя в ужас от того, что я еще даже не начала одеваться, затолкали меня в ту самую комнату, на которую уже точил свои острые зубки наш гений.
— Быстрее, быстрее ведите меня к жениху! — заторопилась я, когда увидела себя в свадебном платье.
Алисия и леди Филиппа понимающе переглянулись.
— И не надо делать такие лица! — пришлось пуститься в объяснения. — Просто хочу, чтобы он успел увидеть меня, прежде чем я по уже сложившейся традиции испорчу наряд.
Обе мои помощницы тут же посерьезнели, снова переглянулись, на этот раз уже обеспокоенно, и, видимо, сочтя аргумент слишком весомым, чтобы его игнорировать, торопливо вышли за дверь.
Да-да, если бы мой будущий муж знал о том невероятном расходе платьев, которым будет сопровождаться мое содержание, то, наверное, всерьез обеспокоился бы. Ну ничего, добавим эту интригующую деталь в мешок сюрпризов, который достанется ему после свадьбы. Уверена, что получу в ответ точно такой же.
Сама церемония венчания прошла без происшествий, если не считать за таковые те драгоценные моменты, когда я встала не с той стороны алтаря, и жениху пришлось водворять меня на место, а потом некто голосом повара крикнул с задних рядов: «Одумайтесь!», или когда Клаус едва не уронил меня с лестницы, выходя из церкви с невестой на руках. Все как у всех. Данное мероприятие идеально прошло бы только в том случае, если бы мы венчались каждую неделю, а так — извините.
Гораздо веселее был сам праздник.
Как только гости расселись по своим местам, ножки одного из столов подкосились, и вся конструкция сложилась на пол. К счастью, никто не пострадал, кроме утки с яблоками — та, к неземному восторгу Зельды, скатилась прямо ей в пасть. Я с умилением глядела на братьев, которые зачем-то пытались отобрать несчастную птицу у собаки и препирались, стараясь поднять стол и успокоить гостей. Никогда еще не видела у матушки с отцом таких удивленных лиц: впервые в жизни их милые мальчики бросились ликвидировать последствия какого-либо происшествия раньше своих родителей. В результате гости были уплотнены за другими столами так, что леди Рада оказалась едва ли не на коленях у рябинника Фрола, бывший мэр и его дочка радостно зажали бедного лорда Гордия с двух сторон, и тот упал в обморок, а доктор Мэверин вовсе остался без места, пока приводил в чувства субтильного старшего лорда. Посовещавшись с Клаусом, я решила посадить часть родственников за стол невесты и жениха — и только тогда все смогли вздохнуть свободно, в буквальном смысле этого слова.
Лас, севший рядом со мной, вдруг неуверенно оглянулся по сторонам и неожиданно (кажется, даже для самого себя!) спросил:
— А где Алисия?
Я замерла с открытым ртом, забыв про то, что только что хотела отправить его разбираться с подарками, гора которых в скором времени грозила забаррикадировать вход в зал. Никогда раньше мой брат не интересовался никем, кроме своей семьи (да и нами-то, честно говоря, интересовался как-то не очень). Похоже, у меня появился шанс приобрести еще одного взбалмошного родственника в лице собственной подруги. Радовало только то, что если дела пойдут такими темпами, произойдет это в очень отдаленном будущем.
Рядом с Клаусом о чем-то оживленно спорили его партнер и леди Филиппа. Заметив, что мой муж прислушивается к их разговору со сложным выражением лица, я тоже попыталась уловить хотя бы пару фраз.
— Плохая женщина может загубить самого идеального мужчину, — уверенно вещал господин Жерон. — А теперь представьте, что может сделать хорошая!
В этот момент Клаус скосил взгляд в мою сторону и с едва заметной усмешкой приподнял брови, тем самым точно скопировав мое излюбленное движение.
— Господин Жерон, мне решительно не нравится смысл, который вы вкладываете в эту фразу, — ответила моя золовка.
— Все в порядке, пока он не облекает свои мысли в тост, — успокоила ее я.
— Зря вы так, — с обидой в голосе сказал господин Жерон, комкая в руках какую-то бумажку, — отличный, между прочим, выходил тост.
Я почувствовала себя так, будто только что случайно обезвредила сложное взрывное устройство.
Тем временем в зале вновь возникло какое-то нездоровое оживление. Едва рассевшиеся гости поочередно вскрикивали и лезли под стол. Эпидемия длилась около десяти минут, потом выяснилось, что маленький Андрий сбежал от матушки и ползком пустился в гастрономическое путешествие среди многочисленных ног. Ребенка выманили фигурками жениха и невесты, приготовленными для свадебного торта — на этом неуклонный рост количества «укушенных» удалось временно приостановить.
По традиции, первым с поздравлениями к нам обратился мой отец.
— Дети мои, — торжественно начал сэр Эдвард, — я рад, что в этот счастливый день рядом с вами столько друзей и близких, что их подарки вот-вот окружат нас и возьмут в плен. — Он указал на расползающуюся кучу коробок и свертков, о которую то и дело спотыкались лакеи. — Но у вас есть еще один друг, кхм, я бы сказал даже, покровитель, который не смог присутствовать здесь и поэтому попросил меня преподнести вам подарок от его имени.
Я удивленно взглянула на Клауса, а Клаус на меня. Судя по всему, мы оба пока не понимали, о ком идет речь.
Отец тем временем достал какой-то свиток, перевязанный золотой лентой, развернул его и, откашлявшись, приготовился читать:
— Я, Ратмир II, единоличный правитель королевства Грелады, сим актом дарую леди Николетте, дочери сэра Эдварда, владельца «Желтых полей», и ее мужу господину Клаусу, фабриканту, титул младших лордов с правом передачи его на два поколения.
Что тут началось в зале! Гости пили за нашу удачу и кричали «горько»! Отец и матушка сообщали во всеуслышание, что теперь у их правнуков будет шанс стать старшими лордами. Братья удивлялись в голос. Леди Филиппа смаковала на вкус словосочетание «сэр Клаус», и это почему-то ее очень веселило.
Сам же Клаус посмотрел на меня странно. Что-то слишком часто в последнее время я встречала такой его взгляд.
— Всегда говорила, что титулы в нашей стране выдаются по какой-то странной системе — вот еще одно тому подтверждение.
Моя шутка явно ему не понравилась.
— Николетта, я раньше никогда тебя не спрашивал, но теперь как твой муж хочу знать, чем ты занималась при дворе?
— Разведка, шантаж, подкупы, устранение неугодных — все хозяйство было на мне. — Кажется, эта шутка не понравилась ему еще больше. — Не надо на меня так смотреть, а то у меня ощущение, что я не доживу до второй перемены блюд. Ты у Ерема научился?
— Николетта.
— Да работала я там! И, как видишь, неплохо работала! — Я сложила руки на груди и отвернулась от жениха. — Если ты мне не веришь, то до вечера еще есть время, чтобы подкупить церковника и аннулировать брак.
— Я тебе верю. — Он аккуратно повернул меня к себе, взял за руку и вложил в нее что-то маленькое и круглое.
Я удивилась такой резкой перемене и, разжав пальцы, посмотрела: на ладони блестел королевский перстень с рубином.
— Но как…
— Мне было интересно, откуда ты взяла марь, и я решил узнать. — Клаус больше не злился, но его лицо приняло то непроницаемое выражение, от которого мне всегда было не по себе. — На нем ведь королевское клеймо…
Что мне оставалось делать? Я обняла его за шею:
— Однажды, когда нам с тобой будет нечем заняться вечером, я расскажу тебе эту историю целиком, — и поцеловала. А когда снова посмотрела мужу в лицо, к счастью, от той непроницаемости уже не осталось и следа. Теперь только предстояло позаботиться о том, чтобы нам всегда было чем занять свои вечера.
Все же чего-то этой свадьбе недоставало. И я поняла чего, когда в зал вкатили торт. Высокое сооружение, как того требовали традиции, было густо украшено кремом, да не просто кремом, а ярко-малиновым кремом в форме розочек. Ну рыжий, если завтра днем ты еще будешь здесь, обязательно вымажу тебя в этих ядовитых цветочках!
— Может, ты его сам разрежешь, без меня, а? — Я с надеждой посмотрела на своего мужа.
— Даже если его и надо резать, есть не обязательно, — подбодрил Клаус, уже успевший уяснить особенности моих вкусовых предпочтений. Хотя первое время помолвки его ставил в тупик тот факт, что подаренным сладостям Оська радовался больше, чем я. Через две недели жених все же смекнул, что к чему, правда, носить конфеты так и не перестал, но теперь отдавал их братьям, не демонстрируя мне. Нет, все-таки не зря я вышла за него замуж.
Начавшая было расползаться по лицу улыбка тут же увяла: на подходе к торту разыгрывалась драма. Увидев торт, мой самый младший брат тут же кинулся к небольшому одноногому столику, на котором его установили, никто из взрослых даже не успел опомниться, чтобы перехватить карапуза. К счастью, подсуетилась мудрая Зельда: вовремя цапнув малыша за шкирку, собака выразительно поводила глазами по всей моей семье, справедливо ожидая помощи. Но она зря недооценила изворотливость Андрия: возникшие препятствия этот ребенок устранял, не особо задумываясь о выборе методов. Мальчишка развернулся и укусил собаку. Надо ли говорить, какое удивление вызвал этот поступок у присутствующих, в особенности у самой Зельды. От испуга и обиды любимица Клауса разжала зубы, и Андрий на своих заплетающихся коротких ногах полетел дальше к столу. Естественно, не добежал, споткнулся, ухватился за скатерть и опрокинул весь торт на себя. Ладно, само лакомство было воздушным, но оно покоилось на серебряном блюде, извлеченном по такому случаю матушкой из недр семейной кладовой. Тарелка набила ребенку шишку, а так как из родственников в данном случае я была ближе всего, то и плакаться Андрий рванул ко мне. Малыш очень трогательно уткнулся лицом в мою пышную юбку и старательно размазывал ручонками малиновый крем по всем оборкам.
Ха-ха, так и знала, что не зря этот злокозненный крем на торте такой малиновый! Вот теперь все стало на места — полный комплект.
Клаус и гости с замиранием сердца смотрели на мою реакцию. И что все такие хмурые? Радоваться надо — свадебное платье продержалось почти до конца мероприятия!
Я попыталась погладить ревущего брата по голове, но тем самым только сняла пласты крема с его пшеничной макушки. Затем задумчиво облизала пальцы и с улыбкой изрекла:
— Вот теперь можно считать, что свадьба удалась!
Дверь за нами закрылась, отрезав голоса суетящихся слуг. Спальня, освещенная всего несколькими свечами, тонула в полумраке.
— Наконец-то все закончилось. — Клаус обнял меня крепче, притянул к себе и поцеловал так страстно, как до этого момента себе еще не позволял.
Вот вам и сдержанный холодный характер! Я улыбнулась про себя и обвила руками шею мужа. Его поцелуи становились все жарче, спускались все ниже, а руки тем временем пытались нащупать крючки на корсаже.
— Подожди. — Мне пришлось отстраниться.
— Что-то не так? — впервые на его лице отразилась растерянность.
— Ты слышишь?
— Что? Я ничего не слышу. — Он отвел мои волосы и поцеловал в ключицу.
Как ни сложно это было сделать, я снова его отстранила.
— Машины на фабрике встали.
Клаус замер и прислушался. Действительно, привычного мерного гула не было. Здание заливала неестественная тишина.
— Думаю, дежурный сам справится.
Мой муж действительно считал, что игривым поцелуем в нос можно решить все проблемы?
— Мы должны пойти и посмотреть.
— Ники, — простонал он, — у нас же сегодня первая брачная ночь! Моя фабрика подождет!
Я провокационно улыбнулась:
— Вот именно, что первая брачная ночь… Если твоя фабрика подождет, то моя ждать не может.