После сборника стихов «Не верь глазам своим» (1958) и пьесы для детей «Попугай на пятерку» (1968) Милош Мацоурек опубликовал в 60-х годах несколько книжек авторских сказок, которые привлекли внимание оригинальным видением мира, поэтикой и стилем: «Жизнеописание домашних животных» (19б2), «Якуб и двести дедушек» (1963), «Жираф или тюльпан» (1964), «Муравьед с арифметикой» (1966). Они через некоторое время послужили основой публикации избранных сочинений, названных попросту «Сказки» (1971). «Сказки» были переизданы «Альбатросом» с новыми иллюстрациями Адольфа Борна. В последние годы Милош Мацоурек писал главным образом сценарии к кинокомедиям, таким, как «Девушка на метле», «Госпожа, вы вдова», «Как утопить доктора Мрачека» или же к телевизионным сериалам вроде «Арабелла, Мах и Шебестова», которые завоевали популярность, как внутри Чехии, так и за рубежом. «Арабелла, Мах и Шебестова» одновременно с сериалом были Мацоуреком опубликованы отдельным изданием в виде книжки для детей (1983); ее французский перевод получил приз. Поэт, сказочник и сценарист Милош Мацоурек очаровывает детей и взрослых прежде всего поэтичностью и юмором, искусством сокращения слов и тонкой выразительностью. Он учит нас глядеть на мир, на окружающие нас вещи и дела новыми, свежими глазами, под неожиданным углом зрения и в удивительной связи. Он делает зримым для нас поэтическое очарование действительности, её смешные черты и перипетии, учит нас смеяться над глупостью, условностями и лицемерием в человеческих отношениях и, вместе с тем, открывать для себя ценности жизни, красоту вещей и мира. В авторских сказках он выражает свое видение разговорными сокращениями, которые сближают его с карикатуристами. Некоторые из сказок послужили поводом для создания рисованных и кукольных мультфильмов (например, «Сюзанна учится писать» или «Плохо нарисованная курица»). Поэтический юмор и особый неповторимый стиль обеспечивают сказкам Милоша Мацоурека постоянный интерес среди детей и взрослых в Чехии и далеко за ее рубежами.

Ю.П.

Жил-да-был один мальчик, звали его Якуб, а жил он вместе с дедушкой. Дедуся был толстый, с красным лицом и огромной соломенной шляпой под названием панама, которую он жутко любил. Якуба он тоже любил, но полного понимания между ними не было. То, что у Якуба вызывало удивление, для деда было как бы само собой, а то, что приводило в изумление дедушку, казалось Якубу вполне обыкновенной штукой.

Вот так они и жили вдвоём в маленьком домике с верандой, кругом был сад, а в саду росла капуста. Куда ни глянь — одни кочаны. Были среди них маленькие, не больше теннисного шарика, другие были здоровые, как волейбольный мяч. Якуб вечно спотыкался о них, и у ворот, и у веранды и даже на садовых дорожках.

— Тю ты, — думал он, — одна капуста. Откуда она берется? — и Якуб в сомнении качал головой из стороны в сторону.

— Чему удивляешься? — наскакивал на него дедушка. — В саду отличная земля, ткни в нее кастрюльку и та взойдёт. Только зачем это надо — выращивать кастрюльки? Это не практично. Капуста — друтое дело.

И он сажал и сажал капусту, а капуста росла и росла, и стало ее столько, что уже невозможно было съесть. Только кончится один вилок, как уже готов другой, не успел этот кончится — третий, и так без конца.

К счастью, в саду поселились бабочки-капустницы, штук эдак двести, они капусту любили, нежно так обходились: то один кочан приголубят, то другой. Зато дедуся капустниц ненавидел, ух как он на них злился, все-то из-за угла подслеживал, как услышит, что они листиками хрумкают, как выскочит с веранды и давай панамой размахивать. Жуть.

Тут уж Якуб, вообще, разинет рот от удивления, присядет на ступеньки и давай ломать себе голову.

— Ну, что рот разинул? — приговаривал в таком случае дед. — Они тут нашу капусту жрут, а я по-твоему должен в потолок смотреть?

Но Якубу от этих объяснений было не легче и, — чего ее жалеть? Вон её сколько — пруд пруди.

Но у дедушки была своя голова на плечах и он только и знал, что гоняться за бабочками. Сядет, например, отдохнуть, панаму на нос надвинет, но задремать ни-ни, все за кочанами присматривает, а уж если совсем нечего делать, новые начинает сажать, там посадил, там срезал, а тут и обед приспел, дед по кухне носится — капусту варит, а к ужину засолкой занимается, а то и еще чего придумает.

Якубу всё-таки было не ясно, почему дедушка такой ограниченный человек, и он все говорил ему: «Дедуля, пойдем играть, или расскажи мне чего-нибудь, капуста ведь никуда не убежит». Но его дедуля носился в фартуке по кухне и покрикивал: «Не путайся у меня под ногами, не видишь, я закрутился, что к чему из-за тебя позабыл».

И поэтому Якуб вечно был один. И нет ничего удивительного, что он под конец подружился с капустницами. От капусты его давно тошнило, он доверху наваливал ее в самую большую тарелку и шел к своим непоседливым подружкам — кормить. Когда бабочки наедятся, сядут рядком и ну рассказывать, где и как они летают, что видят, и о садиках, где растут цветы и смородина, и о китайках, а Якуб слушает и завидует, и тоже хочет что-нибудь такое увидеть.

— И чего бы дедушке не посадить что-то еще, кроме капусты? — думал Якуб. — Вот было бы здорово.

— Сам возьми, да и посади, — советовали капустницы, — это отвлечет дедушку от его любимых кочанов и, вот увидишь, сразу станет веселее.

— И правда, почему бы не сделать дедушке приятное, — думал Якуб, — неплохо бы посадить, например, панаму.

— Отличная мысль! — закивали капустницы. — Представляешь, какая это будет для дедушки радость!

Якуб дал себя уговорить и в полдень, когда дедуля варил о6ед, разыскал в саду свободное место и посадил панаму.

— Куда запропастилась моя панама? — причитал дедушка. — Чем я теперь буду воевать с капустницами, ты не знаешь, где она, Якуб?

— Это секрет, — отвечал Якуб, — я хочу приподнести тебе сюрприз, немного подожди и будет у тебя по шляпе на каждый день.

— Ничего не понимаю, — бурчал себе под нос дедушка, — чего у мальчишки на уме, лишь бы не потерял мою драгоценную панаму.

Через пару дней вырос в саду огромный куст, а на нем полно маленьких таких панамочек. Дедушка был так удивлен, что даже про капусту забыл, а Якуб сказал: «И ничего тут нет удивительного, ведь на этой земле могут расти даже кастрюльки. Только сажать их пожалуй не к чему. Шляпы, бесспорно лучше».

— Шляпа — вещь хорошая, — согласился с ним дедушка, — но мне достаточно и одной. Такая прорва шляп меня просто выводит из себя.

Он подождал пока панамы созрели и, когда они стали большие и хорошенько пожелтели, оборвал их и разложил на земле сушиться. Якуб считал, считал и насчитал около двухсот: такая куча, что свободного места на участке едва хватило.

— Вот видите, — сказал Якуб капустницам, — все напрасно, ничего не изменилось, а мне так ещё и влетело.

Но у капустниц было другое на уме, они молчали и слушали, а после одна шлепнула себя по лбу и говорит: «Есть идея, лучше и не придумать, посади-ка ты своего деда».

— Ты, что, свихнулась, — отвечал Якуб, — сейчас у меня один дед, но и с тем хлопот не оберешься, а если их будет двести?

Не кипятись, послушай, а после сам будешь меня благодарить — ответила капустница и зашептала что-то остальным бабочкам. Капустницы разом принялись хихикать и упрашивать Якуба, чтобы он непременно посадил дедушку и вот тогда, говорили они, все пойдет на лад.

Якуб подождал, пока дедушка уснет, нашел в саду еще не занятый клочок земли и посадил дедушку. Ну и забот же было с ним: сначала хорошенько полить, а для этого надо натаскать воды из насоса в тяжеленном ведре и уж только потом, в полдень, удалось Якубу перекусить с капустницами. Они ели с одной тарелки и Якуб все спрашивал, что будет, когда в саду появятся двести дедушек. Капустницы не отвечали, перемигивались между собой, посмеивались и говорили Якубу: «Не будь таким нетерпеливым, подожди».

Через пару дней вырос в саду преогромнейший куст, увешанный малюсенькими дедулями. Сначала они были совсем зеленые и их нельзя было рвать, но они быстро подросли налились соком, физиономии у них становились все краснее и краснее, словом дедушки зрели не по дням, а по часам. Якуб бегал на них взглянуть по пяти раз на дню и все советовался с капустницами пора или не пора дедушек рвать.

Наконец дедушки вполне поспели и Якуб их собрал. Было их, и вправду, приблизительно двести и они всей оравой тут же набросились на Якуба: «Дурак, мол ты, дурак, что натворил, на кой нужно такое количество совершенно одинаковых дедушек», — и они орали один громче другого.

— Добились своего — сказал Якуб капустницам, — я-то ведь знал, чем эта затея кончится: с утра до ночи будут теперь меня ругать, но и вам не позавидуешь, вот увидите, похватают шляпы и начнут вас гонять по саду, и шляп-то, как нарочно, на всех по одной.

— Ах, Якуб, Якуб, — щебетали в ответ капустницы. — Глупый ты, парень, вот теперь-то, как раз, все и пойдет по-новому, вон, посмотри на дедушек, видишь, чем они заняты?

И Якуб посмотрел на дедушек и увидел, что они препираются между собой из-за лопаты, из-за ведра или из-за кастрюли на кухне. Это был непорядок, и Якуб бегал от одного дедушки к другому и уговаривал: «Дедусеньки, милые, ну эачем вы так, так не годится, разве можно обижать друг друга, так ведь не бывает, чтобы все сразу копали или поливали, давайте лучше по-другому: один будет копать, другой в это время поливать, а третий пусть хозяйничает на кухне».

— А что будем делать мы? — возопили остальные дедушки.

Якуб ненадолго задумался, но вскоре рассмеялся, подмигнул бабочкам и говорит:

— Будете, наконец, играть со мной, чего вам еще надо!

И с той поры в саду все переменилось. Дедушки поочередно работали, один капусту сажал, другой капусту убирал, третий капусту варил, а, кому нечего было делать, тот играл с Якубом и капустницами. Они стали вспоминать всякую всячину, разные развлечения, вспоминали, вспоминали и вспомнили, и про волейбол, и как рисуют цветными мелками, и про купание вспомнили, и про веселые вылазки на природу, и кто знает, о чём еще. И жили они с той поры вполне довольные, у каждого была своя панами и своя капустница, и у всех у них вместе был свой Якуб, с которым они играли и которому рассказывали обо всем на свете, а Якуб слушал и удивлялся, потому что раньше об этом ничего не слыхал, даже от капустниц.

Казалось бы обычная вещь водопровод, но очень необходимая. Из него набирают воду в кастрюльки и вёдра, в стаканы, лейки и даже в ванны, и делают это с утра до вечера, но самому водопроводу от этого мало радости. Как только он освободится, хотя бы на минуту, он принимается петь. Бывают, правда, водопроводы, которые поют от случая к случаю, а некоторые ужасно фальшивят, не каждый наделен бог весть каким дарованием, но, вообразите был на одной кухне водопровод, который так ладно пел, что часы даже переставали тикать, боясь ему помешать.

Он обладал роскошным голосом, глубоким, как ящик для белья, и вечером, когда вся посуда была уже перемыта, и воцарялась тишина, он обыкновенно что-нибудь запевал. Ну, скажем: «Потому, что без воды, и не туды, и не сюды,» — или что-нибудь подобное. И стаканы, кастрюльки, тарелки и часы, затаив дыхание слушали, боясь пошевелиться, и невольно улыбались, даже, если были не в настроении, так это было здорово.

Как-то, когда водопровод пел, по телевизору передавали «Русалку», и двум старым стульям захотелось ее послушать, они сердито заскрипели: «Ппрекратите, ппожалуйста, завывать, будет здесь наконец, тихо или нет, вы нам оперу мешаете слушать», — и они скрипели, как заведенные.

Водопроводу, нечего делать, кончай петь и помалкивай, досадно, даже слезы одна за другой закапали у него из крана, а одна нервная красная кастрюлька не сдержалась и говорит: «Как вам, стулья, не стыдно, где это написано, что водопроводу после трудового дня нельзя петь для собственного удовольствия?»

— Вообще-то, — вмешался буфет, — водопровод здесь, по-моему, только время даром теряет, — и, так как он стоял прямо напротив водопровода, он без околичностей добавил: — Не будь идиотом, здесь тебе не светит, отправляйся ты лучше в музыкальную школу, все-таки оттуда легче попасть в театр, я тебе от души советую.

Водопровод поразмыслил и говорит: «Возьму и научусь петь по-настоящему, а что если у меня взаправдашнее дарование?» — и вот, он стал собираться и, в один прекрасный день, отправился в путь.

А в музыкальной школе, ну и ну, повсюду песни, там — на пианино играют, здесь — на кларнете, водопровод сначала почувствовал себя неуютно, но быстро с собой справился: «Спокойствие, только спокойствие никто и не говорил, что здесь бывает иначе, это ведь ни шульды-бульды, а музыкальная школа», — и он побежал по лестнице прямо в учительскую.

— Я — водопровод, — представился, войдя, водопровод, а директор встал из-за стола и со словами: «Рад вас видеть!» — налил себе в стакан немного воды, потому что как раз в этот момент у него все внутренности пересохли.

— Можно мне брать у вас уроки пения? — говорит водопровод. — Стаканы, кастрюльки, буфет и часы считают, что у меня большое дарование.

— Что по этому поводу считают стаканы и кастрюльки для меня не имеет значения — ответил директор. — Попробуйте что-нибудь спеть, а там будет видно.

Водопровод откашлялся и начал петь: «Потому, что без воды, и не туды, и не сюды», — он пел вдохновенно и директор, хотя и был не в духе, невольно улыбнулся, так это было здорово, и под конец сказал:

— Действительно, у вас большое дарование, пожалуй из вас может не знай что дельное выйти, вы приняты, ведите себя как следует и, главное, не сядьте в галошу.

Тогда водопровод затянул потуже кран и впрягся в учебу, учился, учился, пока не научился петь все гаммы, все песенки и все оперы, и вот, когда он всему этому научился, он собрался с духом и отправился в огромный театр, который построили на набережной прямо возле воды.

Театр, как губка водой, пропитан пением, в одном крыле поет мужской хор, в другом — женский, а между ними звенят голоса детского хора, однако водопровод этому ни капельки не удивился, теперь у него уже накопился некоторый опыт, не оглядываясь по сторонам, он отправился прямо к директору и спел ему для начала десять-пятнадцать опер.

Когда он закончил директор театра сказал:

— Ладно достаточно, поверьте, я очень рад, что именно вы будете у нас работать, наш старый водопровод совсем не умеет петь, подумать только, оперный водопровод, а не может спеть ни единой правильной ноты! — и водопровод поступил в оперу, но став оперным, водопровод само-собой очень разочаровался и тысячу раз порывался вернуться на кухню.

Но вот, в один прекрасный день, случилось страшное и на обжору, который поет в «Русалке» партию Водяного, напала икота, перспектива была не из приятных, вот-вот надо будет начинать спектакль, а замены нет: «Что будет? Что будет?» — возбужденно тараторили актеры, но тут директор вспомнил о своем водопроводе, который умеет петь.

Водопровод разыскали, с трудом надели на него зеленый кафтан, вытолкнули на сцену и — что тут было, зрители просто с ума посходили, устроили овацию, вызывали, только и слышалось: «Люди, вот это настоящий Водяной, вон, посмотрите, из него даже вода капает», — весь город наполнился слухами и, когда они дошли до двух старых стульев на кухне, они облачились в красные плюшевые смокинги и отправились в театр, где уже было полно стульев в красных плюшевых смокингах, вполне приличных, благовоспитанных, стульев, которые умеют себя вести, не то, что старые кухонные стулья, которые нарочно старались скрипеть погромче, чтобы их все слышали, чтобы все знали, о чем они с умным видом между собой беседуют: «Вона, посмотрите-ка, да это же наш водопровод, было время, он распевал у нас на кухне, а мы, мы-то всегда говорили, из этого парня выйдет толк».

Но остальным стульям это было неинтересно, со всех сторон зашикали: «Не могли бы вы перестать скрипеть, будьте так любезны, вы мешаете нам слушать пение знаменитого водопровода». Что оставалось делать старым и глупым кухонным стульям? Оставалось только попридержать язык и в наступившей тишине стало слышно, как поет водопровод, как он вдохновенно поет, так что все вокруг начали улыбаться, даже, если кто-то был перед этим не в настроении. Да, все-таки здорово он пел!

Жил-был один мальчик по имени Конрад, который всю дорогу врал.

Ко дню рождения мама подарила ему авторучку, он пришел в школу и давай хвастать, как он эту авторучку испёк на сковороде из самой лучшей-прелучшей муки, ребята авторучку крутили и так и сяк, и, наконец, говорят: «Что-то ты заливаешь, Конрад, этого не может быть», — но Конрад ничуть не смутился, не покраснел, а небрежно так пожал плечами и отвечает: «Ну вот, если не верите, то потрогайте лучше мой нос», — все стали трогать Конрада за нос, но ничего нового не обнаружили: нос у Конрада был длинный, острый и прямой. А Конраду было ужасно смешно, ведь с таким носом можно кого угодно сбить с толку, ври — не хочу.

И вот, представляете, играл Конрад однажды на спортплощадке в футбол и авторучку посеял. И, как нарочно, в школе учительница говорит: «Выньте тетради и ручки, будем писать сочинение о том, как благоухают цветы». Она раздала детям азалии, гвоздики и георгины, дети положили на парты тетради, вооружились ручками, зашмыгали носиками, чтобы получше внюхаться в аромат цветов и принялись сочинять.

Напрасно Конрад искал свою новую авторучку, в ранце ее не было, в кармане тоже, тогда он повернулся к Сюзанне, которая сидела с ним за одной партой и говорит: «У тебя нет чего-нибудь, чем можно писать, у моей авторучки вчера выросли лапки и она убежала с кошками на крышу и, кажется, ещё не вернулась».

Сюзанна послушала и говорит: «И чего ты все время врешь. Конрад, ничего тебе не дам».

— Тогда дотронься до моего носа — говорит Конрад, но Сюзанне было некогда этим заниматься, она строчила сочинение о том, как благоухают цветы и поэтому она ответила так: «Кто не знает, что у тебя острый и прямой нос, но это еще не эначит, что ты можешь всем мешать, пиши чем хочешь, я такому вруну не помощница».

— Ну хорошо, — согласился Конрад, — раз уж мне достался такой замечательно прямой и острый нос, то почему бы не попробовать им писать, — и, обмакнув нос в чернила он принялся за дело.

— Конрад! — сказала учительница, когда заметила, как он пишет, — не пиши носом, это опасно для здоровья.

— В этом я вижу свой долг, — отвечал Конрад. — Мой нос весь вчерашний день меня об этом умолял и я поклялся ему страшной клятвой.

— Что-то мне не верится, — сказала учительница, — с какой стати твой нос так заинтересовался письмом?

— Не верите? — изумился Конрад. — Тогда вам просто необходимо дотронуться до него пальцем.

Но учительнице неохота было пачкать руки, ведь нос у Конрада был весь перемазан чернилами и она ограничилась тем, что сказала: «хорошо, пиши, чем угодно, но повторяю еще раз: писать носом — опасно для здоровья».

Это была сущая правда: писать носом, действительно, чрезвычайно опасно для здоровья, просто не успеешь глазом моргнуть, а нос исписался, стал маленьким-премаленьким, таким маленьким, что им не то, что буквы выводить, понюхать-то и то ничего нельзя, вот и Конрад совершенно напрасно принюхивался к гвоздикам, его нос ничегошеньки не чувствовал, поэтому Конрад решил написать, что у цветов нет запаха, но и это ему не удалось, так как нос исчез.

Конрад здорово перетрусил, шутка в деле, вдруг так, за здорово живешь, остаться без носа, вон, у каждого по носу, даже у кошки и у слона, а тут… чихать и то нечем, да и вид какой-то странный и Конрад решил: кровь из носу, а нос надо раздобыть, он отправился на пустырь за школой, где валялся разный хлам, лыжи, кресло-качалка, старые патефоны, взвесил хорошенько, что бы ему приставить вместо носа и решил, что лыжа — пожалуй, великовата, а кресло-качалка может испортить внешний вид, в конце концов его выбор остановился на ручке от патефона и он, действительно, приставил себе вместо носа ручку и пошел обедать.

— Конрад, бедняжка, что у тебя с носом, — заинтересовалась во время еды мама, — может с тобой чего-нибудь стряслось?

— Да, — ответил Конрад, — со мной случилась очень неприятная вещь, мой нос и моя новая авторучка договорились вместе сходить в кондитерскую полакомиться трубочками с кремом, но когда они переходили улицу, их переехал асфальтовый каток.

— Не может быть! — возмутилась мама. — С каких это пор нос и авторучка стали посещать кондитерскую? Ты нагло врешь! У них даже денег на пирожное нет!

— Тогда потрогай мой нос, — как всегда вывернулся Конрад, и мама послушно потрогала его за нос, а нос-то был крив-кривешенек, ручка от патефона — она ручка и есть, и мама сказала:

— За то, что ты такой врун, останешься в наказанье без обеда.

Конрад сидел за столом, в животе у него урчало, да и в голове было не лучше.

— Вот и досталось мне за вранье, — думал он. — Все же не стоило писать носом, это себя не оправдывает.

Жила-была девочка и звали её Сюзанночка, очень красивое имя, но в школьных тетрадях она умудрялась писать такие ужасные буквы, что на них невозможно было смотреть без слёз.

Вот и учительница, как увидит эти буковки, как разревется, слёзы в два ручья и остановиться не может, выкрутит носовой платочек, расправит его, и ну снова рыдать, нарыдается всласть, пойдёт к школьному сторожу и говорит:

— Посмотрите, пожалуйста, на эти буковки, их написала Сюзанночка в своей школьной тетради, что вы на это скажите?

А господин школьный сторож, человек чувствительный, только покосится на эти буковки и давай всхлипывать, слёзы в два ручья и остановиться не может, выкрутит носовой платочек, расправит, его, и ну снова рыдать, нарыдается всласть, а после отвечает:

— Жалко их, госпожа учительница, ой, как жалко. Вон, у той ножка поломанная, а вот у этих, маленьких, вообще ножек нет, что-то надо делать. Вы уж пособите и мы как-нибудь до вечера управимся, подремонтируем.

Они изготовили множество малюсеньких дощечек и целую кучу гипсовых повязок, чтобы как следует перевязать поломанные ножки и, когда всё было готово, привели буковки в порядок.

Утром учительница сказала Сюзанночке:

— Сюзанна, лучше бы ты не писала в своей тетради буквы со сломанными ножками или вообще без ног, ты ведь и понятия не имеешь, как тяжело их потом приводить в порядок.

Сюзанночка обещала, очень старалась, и в результате все ножки оказались на месте, а сломанных даже не было и в помине.

Но, когда учительница внимательно просмотрела ее тетрадь, ей стало очень грустно, потому что все буковки были такие тощенькие, как будто две недели им не давали есть.

Учительнице было эти буковки жалко, она взяла их домой, поджарила котлеты с картошкой испекла торт со сливочным кремом и весь вечер их кормила, потому что буковки были очень слабые и не могли сами даже вилочки в руках держать.

— Сюзанна, — сказала утром учительница, — почему ты пишешь такие хрупкие буковки, мне их приходится по вечерам подкармливать, а это отнимает ужасно много сил? Будь добра, постарайся, и пиши их чуточку пожирнее.

И Сюзанночка постаралась, поднапряглась что было сил, и в результате не написала ни одной тощенькой буквы.

Но, когда учительница просмотрела ее тетрадь, то даже затряслась от страха, одна буква была жирнее другой, все они сбились в кучу и стояли в такой тесноте, что едва могли дух перевести, буковки ужасно вспотели и хотели пить.

— Боже мой, — подумала учительница, — что теперь будет? Потные буковки не могут даже напиться, так как легко могут схватить простуду, отнесу-ка я их домой и заварю им крепкий чай, он лучше всего утоляет жажду.

Она взяла их домой, заварила им чай, но было уже поздно, у девяти буковок поднялась температура. Что могла в этих обстоятельствах предпринять госпожа учительница? Она побежала с ними в больницу, где их оставили подлечиться, потому что девять буковок заболели воспалением легких.

Утром учительница сказала Сюзанночке:

— Сюзанна, не пиши, пожалуйста, в тетради такие жирные буквы и не делай из них кучу малу, посмотри, как они вспотели, дух не могут перевести, и запросто могут подхватить простуду. Видишь девяти буковок в тетрадке уже нет, их увезли в больницу с воспалением лёгких.

Очень редко можно встретить человека, которому не нравятся красные платья в белый горошек, но все-таки жила-была одна девочка, которая их совсем не любила.

Если вам захочется возразить и вы скажите, что ей нравились синие платья с белым горошком, не стану спорить, почему бы и нет, у каждого свой вкус, но дело в том, что той девочке были не по вкусу и синие платья с белым горошком, и белые платья вообще без горошка, и всякие другие платья из тех, что были у нее в шкафу.

— Странный ребенок, — сетовала мама, — можешь ты мне объяснить, почему тебе все вокруг не любо?

Но Аленушка ничего объяснить не могла, потому что мама говорила чистую правду и ей действительно все вокруг было не по душе. Заглянет она, например, в ванную и говорит:

— Тю, опять эта отвратительная зубная щетка.

Или сунет нос в кладовку и говорит:

— Ой-ей, морковки противные, гадкие луковицы, а от помидоров вообще тошнит.

Или усядется рядом с мамой на кухне и говорит:

— Вон, смотри, часы-то у нас того, и стол с приветиком, а цветочные горшки — хуже ночных, а про цветы я вообще молчу.

— Не нравится — не смотри, — отвечала мама, стараясь не выйти из себя, и сердито поглядывала на Аленушку.

— Не смотри, не смотри, а что мне делать? — спрашивала Аленушка.

— Займись чем-нибудь, возьми бумагу и карандаш и порисуй. А, если не понравится, то сотри резинкой. — И она протянула Аленушке стирашку.

— Вот это да! — говорит Аленушка. — Значит можно, если не нравится стереть, так еще жить можно.

Она оглянулась по сторонам и, так как ей очень не нравились часы, стерла их.

— Ой, что ты наделала, глупая, — испугалась мама, — как же теперь узнать сколько времени?

И она сильно-сильно на Аленушку рассердилась.

— Мамочка что-то у нас совсем плохая, злючка-закорючка, — сказала про себя Аленушка и стерла мамочку.

После она стерла стол и цветы в горшочках, и целиком всю кухню, зубную щетку в ванной комнате и всю ванную комнату, морковку, лук, помидоры и всю кладовку, красивое платье в белый горошек и целиком весь шкаф, а также синее платье в белый горошек которое для этого даже пришлось снять, стерла все-все, потому что ничто ей не нравилось, и только белое платье без горошка не могла стереть, — так как оно находилось в химчистке.

После она говорит:

— Так. Все, что мне не нравилось, я стерла.

И стала рисовать новое платье.

— Нарисую-ка я себе платье с павлинами, утятами и оленями, — решила Аленушка — такого платья ни у кого нет, вот будет чудесно.

Но дело у неё не очень-то спорилось, павлины вышли, как луковый салат, утята, как вязаные рукавички, а олени, как вилочки для пирожного.

Аленушка на них внимательно-внимательно посмотрела и очень разозлилась, раскричалась:

— Фу, какое противное платьице, еще хуже, чем то, с горошком.

Затем она нарисовала зубную щетку и морковку, но зубная щетка сильно смахивала на морковку, а морковка, наоборот, очень напоминала зубную щетку, попробовала нарисовать часы, занавески и цветы в горшках, но ничего у нее не выходило, просто-таки страшно было смотреть.

— Что же теперь делать? — испугалась Аленушка и уже приготовилась пустить слезы. — Надо наверное мамочку родненькую нарисовать, может она мне посоветует. И нарисовала мамочку.

Она не торопилась и старалась изо всех сил, чтобы получилось как можно лучше, но все-таки мамочка вышла какая-то не такая, ноги у нее были слишком коротенькие, шея слишком длинная, а уши малюсенькие-премалюсенькие.

Что же мне делать, мамочка? — захныкала Аленушка. — Я сначала все стерла, а теперь оказалось, что ничего не могу нарисовать.

— Что-что? — переспросила мама, потому что уши у нее были страшно маленькие и она ни шута ими не слышала.

— Я спрашиваю, что мне делать? — теперь уже во весь голос закричала Аленушка. — Я все-все стерла, а теперь оказалось, что ничего не могу нарисовать.

— Ничего не понимаю, — рассердилась мама. — Не могла бы ты нарисовать мне уши чуточку больше?

Аленушка перерисовала уши, сделала их чуточку больше и мама сказала: «Какая ты оказывается глупая, я ведь тебя предупреждала. Теперь будешь ходить в платье с павлинами, утятами и оленями и чистить зубы щеткой, очень похожей на морковку. Время только у меня отрываешь, мне уже давно пора вернуться из города, а я еще лук не купила, да и в химчистку надо бы заскочить».

И, когда мамочка вернулась с луковицами и чистеньким белым платьем в сумке, Аленушка посмотрела на луковицы и на белое платье и говорит:

— Какое прекрасное белое платье без горошка и луковицы тоже очень симпатичные, правда, мамочка?

Некоторые люди думают, что у ковров лёгкая жизнь. Но это не так, вы им не верьте. Послушать их, так ковры только и делают, что целый день валяются на полу, а спросишь у них:

— Вы что и правда ничего не слышали о летающих коврах?

Они сразу начинают изворачиваться, говорят, что, конечно, мол слышали, кто об этом не слышал, что нет ничего лучше, чем полетать туда-сюда по воздуху, и это лишний раз доказывает какая у ковров прекрасная беззаботная жизнь.

Не прерывайте их, дайте отвести душу, а когда они выскажутся, спросите:

Почему вам всё-таки кажется, что ковры занимаются воздухоплаванием просто так, от нечего делать?

На такой вопрос вам уже никто не сможет ответить, потому что об этом никто ничего не думал. И вот тогда можно солидно откашляться и приступить к рассказу:

Давным-давно жил да был оранжевый коврик. Жизнь у него была невесёлая. Лежать ему приходилось прямо на холодном полу, на ухо наступило ногой тяжеленное пианино, а на шею ему уселись стол и стул, на который обычно садился мальчик Андрейка, когда его кормили. Это была не еда, а слезы. Всё у него с тарелки валилось, рис картошка и помидоры, иногда падала даже вилка, а когда он уписывал рогалики, то ковёр был весь усыпан крошками, потому что Андрюша во время еды вертелся во все стороны и не умел есть над столом.

Не очень-то приятно, когда у тебя крошки за воротником, они зудят и щекотят, как волосы, когда идешь от парикмахера, но к парикмахеру мы ходим не чаще, чем раз в три недели, в то время как бедному коврику приходилось терпеть эту пытку ежедневно, и хуже всего было то, что его никогда не оставляли в комнате одного и он не смел даже почесаться. И, из-за этих самых крошек его каждый раз пороли посреди двора, так как будто это он, а не Андрюшенька набезобразничал.

— Какая несправедливость, — думали пианино, стол и стул, а оранжевый коврик только тяжело вздыхал и сдерживал слезы, пока ему не пришло в голову, что такая жизнь вовсе не сахар.

Как-то вечером Андрюшенька лакомился коржиками к крошки у него изо рта сыпались так, что казалось будто это идёт снег, весь коврик был завален колючими сугробами.

— Утром снова будут пороть, — печально подумал оранжевый коврик и тяжело вздохнул, так как крошки за воротником страшно саднили ему шею, а потом подумал: «А стоит ли мучиться до утра и ждать трепки?» — и, когда все уснули он вежливо попросил пианино, стол и стул оказать ему любезность и приподнять на секунду ножки, высвободился, встал и осторожно вышел во двор, там он основательно встряхнулся всем телом, как это делают псы, когда вылазят из воды. Но некоторые крошки застряли я не вытряхивались, наверное потому, что Андрюшенька наступил на них.

— Делать нечего, остается только свистнуть птицам, которые спят на деревьях, — пробормотал оранжевый коврик и засвистел совсем тихо, так тихо, как умеют свистеть только ковры. Но не так-то всё было просто, птицы встревожились, запищали во сне, но не проснулись, и коврик был вынужден свистеть снова и снова, а птицы спали себе, да спали. Услышала это кошка, у которой тонкий слух, спустилась с крыши и говорит коврику:

— Ты чего это рассвистелся, разве не видишь, что кругом ночь?

— Мне очень надо разбудить птиц, — ответил оранжевый коврик. — Я притащил крошки от коржиков, а они их наверное очень любят, ты не могла бы их разбудить? Но только, пожалуйста, поделикатнее, ты ведь знаешь, как они вас боятся.

— Будь спок, — ответила кошка, забралась на дерево, перебудила птиц и говорит:

Если вам охота заморить червячка крошками от коржиков, то обратите внимание вон на тот коврик.

Птицы осмотрелись, полетели и начали бить поклоны, то кошке, то коврику, ведь они и вправду были очень благодарны, у них такой организм, что его постоянно мучает голод, а крошки от коржиков, да ещё ночью, перепадают далеко не каждый день.

— Посмотрите, посмотрите! — обрадовалась утром мама, — наш Андрюшенька наконец-то научился есть как следует, на коврике нет ни крошечки. Ах, как я счастлива!

И, как ни странно, Андрюшу похвалили и дали ему два здоровых куска вафельного торта. По настоящему похвалить должны были коврик, а совсем не Андрюшу, ищи после этого справедливость, — думали пианино, стол и стул, а коврик оранжевый только тяжело вздыхал.

Андрюшенька, как набросился на вафельный торт, даже к столу не присел, сору было столько, что коврик весь крапинками покрылся.

Крошки от вафельного торта, бесспорно, одни из самых вкусных, но когда они трут вам шею, то нет на свете более неприятной вещи. Оранжевый коврик был просто в отчаянии.

Ну все, с меня достаточно, — сказал он, когда все уснули, вежливо попросил пианино, стол и стул, чтобы они приподняли ножки, вышел во двор, свистнул кошку, кошка разбудила птиц и коврик так им сказал:

— Я битком набит крошками, можете их склевать, это хорошие крошки от вафельного торта, много лучше, чем те, что были в прошлый раз. Но услуга за услугу, я больше не желаю здесь оставаться, это не жизнь, не могли бы вы отнести меня туда, где дети умеют есть?

— Нет ничего легче, — ответили птицы, — когда мы летаем повсюду, то заглядываем в окна и знаем какие дети не сорят за едой. На другом конце города есть девочка, которая так хорошо ест, что вообще не роняет крошек.

— Ладно, — сказал оранжевый коврик, — клюйте скорее и полетим к вашей девочке.

Птицы склевали крошки вафельного торта и оранжевый коврик сказал кошке:

— Большое спасибо, я никогда тебя не забуду.

Чего уж там, — ответила кошка, — надеюсь что девчушка оправдает твои надежды.

Птицы зацепились за коврик клювами и полетели с ним над крышами домов, над городскими улицами, близился рассвет, люди шли на работу, по рельсам погромыхивали редкие трамваи, а перед молочным магазином стояла продавщица и смотрела в небо, наверное хотела узнать какая будет погода, И когда она так смотрела, то вдруг увидела летящий коврик.

— Смотрите, смотрите, — закричала она, — а я и не знала, что ковры умеют летать! Я обязательно расскажу об этом всем-всем. И, когда в магазин пришли мамаши за молоком, она рассказала им о летающем коврике, и вот откуда мы теперь о нём знаем.

Но почему этот коврик начал летать, куда он летел, и что он летал не сам, а его несли в клювах птицы, которые только что позавтракали вафельными крошками, обо всём этом уже мало кто знает.

Жил да был один малыш. Звали его Мартинек и ему очень хотелось стать взрослым.

— Ну почему я так медленно расту, — думал он, — нельзя ли расти побыстрее?

Папа и мама каждый вечер уходили в театр и Мартинек оставался один, умывался, чистил зубы и очень сердился:

— Ну почему я должен ходить в детский театр на дневные спектакли? Самое интересное, конечно, бывает вечером. Всё-таки ужасно медленно я расту.

И долго еще, прежде чем заснуть, он сердито хмурился.

Однажды ему купили новую жёлтую куртку с молнией, как раз такую, какие носят взрослые ребята. Было от чего придти в хорошее расположение духа.

— Знаешь, мама, молния — это вещь, — сказал он, — а пуговицы и на фиг не нужны, и он тут же начал играть с замком в скорый поезд, дергал его вверх и вниз так, что аж посвистывало.

— Не мучай молнию, — сердилась мама, — будет бяка, если сломаешь: молния — не игрушка.

— Ладно, — ответил Мартинек, — попробую играть с ней в товарный поезд на котором везут яблоки и мандарины, во, погляди, как медленно он ползёт.

Когда мама увидела, что Мартинек стал осторожно передвигать замок, она немного успокоилась.

— Товарный поезд — это как раз то, что надо, — сказала она, — а про скорый лучше совсем забудь.

Однажды папа и мама снова пошли в театр и, когда они собирались, Мартинек разглядывал их чёрные вечерние костюмы и думал:

— Ну когда же я стану, наконец, большой, когда буду ходить на вечерние спектакли? Кажется мне никогда этого не дождаться. И он снова начал сердиться.

— Ну-ка, беги спать. Быстро, — сказал папа, уже держась за ручку двери, — да, не забудь умыться и вычистить зубы, прежде, чем ляжешь.

Но Мартинек от этих глупых советов только еще сильнее разозлился. Всё ему было не так, и вода, и мыло, и щетина из зубной щетки лезла во все стороны, и, вместо умывания, он принялся играть замком.

— Если я не могу идти вечером в театр, то хоть доиграю в скорый поезд, — думал Мартинек и дёргал замок вверх и вниз, так что аж посвистывало.

Но вдруг, хрясь, и молния накрылась. Замок застрял прямо под горлом и Мартинек, как ни тужился, не мог его сдвинуть, делай тут, что хочешь. Так и пришлось спать в куртке.

— Интересно, — сказала утром мама, — как мы тебя оттуда вытащим. Этот замок никто не может сдвинуть с места.

И действительно этот замок никто не мог сдвинуть с места и Мартинек так и остался в куртке.

Вначале ему было на это наплевать, но постепенно он рос и рос и, наконец, ему стало не по себе.

Руки-то стали длинные-предлинные, а рукава-то — короткие-прекороткие, как он ни пытался их вытянуть.

— Что-то уж больно быстро я расту, — однажды подумал Мартинек, — скоро я стану похожим на настоящее чучело.

Нечто и говорить, что с какой стороны ни посмотришь, это было не хорошо. Мартинек стал уже совсем большим, больше папы, носил на голове модную шляпу набекрень, на носу имел очки и отрастил здоровенную бороду, к которой маленькая жёлтая курточка совсем не шла.

Как-то он сказал папе и маме:

— Сегодня вечером я иду в театр.

— Ну и слава Богу — ответили папа и мама, — почему бы тебе и не сходить с такой-то бородой?

Купил, значит, Мартинек в кассе билет, протягивает его контролеру, но не тут-то было.

— Как это так, — говорят ему, — в театр вечером в желтой курточке. Ну нет. В этой курточке мы вас можем пропустить только на детское представление.

— Что же мне делать? — вскричал Мартинек. — Я ведь не могу из неё выбраться. Вот, посмотрите сами, замок сломался.

— Ага, — ответили ему, — не надо было озоровать и играть в скорый поезд, молния — это не игрушка.

Нечего делать, пошел Мартинек на детское представление, но и от этого ему было мало радости. Дети то и дело оборачивались и спрашивали: «Эй, ты, верста коломенская, где можно купить такую бороду?».