Алекс и я, мы вместе лежим на одеяле на заднем дворе дома тридцать семь на Брукс-стрит. Деревья кажутся больше и темнее, чем обычно, — листья почти черные и такие густые, что сквозь них не разглядеть небо.

— Наверное, это был не самый лучший день для пикника, — говорит Алекс.

И только тогда я понимаю, что да, конечно, мы не съели ничего из того, что принесли с собой. У нас в ногах стоит корзина с полусгнившими фруктами, на фруктах кишмя кишат маленькие черные муравьи.

— Почему? — спрашиваю я.

Мы лежим на спине и смотрим на полог из густой листвы у нас над головами.

— Потому что идет снег, — со смехом отвечает Алекс.

И снова я понимаю, что он прав — действительно идет снег, вокруг нас кружат крупные снежинки цвета пепла. И еще очень холодно. Дыхание облачками вырывается у меня изо рта. Чтобы не замерзнуть, я прижимаюсь к Алексу.

— Дай мне руку, — прошу я, но Алекс не отвечает.

Я пытаюсь пристроиться у него под мышкой, но его тело неподатливое, оно словно закоченело.

— Алекс, ну, пожалуйста, мне холодно.

— «Мне холодно», — механическим голосом повторяет Алекс.

У него синие потрескавшиеся губы, он, не мигая, смотрит на листья.

— Посмотри на меня, — прошу я, но Алекс не поворачивает голову, не мигает, вообще не двигается.

Внутри меня нарастает паника, истеричный голос все повторяет, что так быть не должно. Тогда я сажусь и кладу ладонь на грудь Алекса. Он холодный как лед.

— Алекс, — говорю я, потом уже кричу: — Алекс!

— Лина Морган Джонс!

Я вздрагиваю и возвращаюсь в реальность. В реальности вокруг меня раздаются приглушенные смешки.

На меня злобно смотрит миссис Фиерштейн, преподаватель двенадцатого класса в средней школе для девочек «Куинси Эдвардс», Бруклин, семнадцатый район, секция пять. Это уже третий раз на неделе, когда я засыпаю у нее на уроке.

— Раз уж от сотворения естественного порядка тебя клонит в сон, — говорит миссис Фиерштейн, — могу предположить, что поход в кабинет директора тебя взбодрит.

— Нет! — вырывается у меня.

Я произношу это громче, чем следовало бы, что провоцирует моих одноклассниц на новые смешки. Меня зачислили в «Куинси Эдвардс» сразу после зимних каникул, то есть чуть больше двух недель назад, а моя репутация стоит уже первым номером среди девушек со странностями. В школе меня обходят стороной, как будто я больная… как будто я заразная.

Если бы только они знали.

— Это последнее предупреждение, мисс Джонс, — говорит миссис Фиерштейн, — Вы меня поняли?

— Этого больше не повторится, — отвечаю я, старательно изображая покорность и раскаяние.

Я прогоняю от себя кошмар, который только что увидела, гоню мысли об Алексе, мысли о Хане и моей старой школе. Гоню прочь, как учила меня Рейвэн. Старой жизни больше нет, прошлое умерло.

Миссис Фиерштейн в последний раз бросает на меня гневный взгляд — как я понимаю, для устрашения — и снова поворачивается к доске. Лекция о божественной энергии электронов продолжается.

Лина из прошлого испытывала бы ужас перед такой учительницей — она старая и злая, похожа на помесь жабы и питбуля. Миссис Фиерштейн из тех людей, глядя на которых думаешь, что им нет необходимости проходить через процедуру исцеления. Невозможно представить, что она, даже если останется не исцеленной, сможет когда-нибудь влюбиться.

Но Лина из прошлого умерла.

Я ее похоронила.

Я оставила ее за пограничным заграждением, за стеной из дыма и огня.

Первое, что я чувствую, — огонь.

Огонь в ногах, в легких, он разрывает каждый нерв, каждую клеточку моего тела. Так я рождаюсь заново — раздираемая болью, выныриваю на поверхность из удушающей жары и мрака. Я заставляю себя пройти через черное влажное место, полное незнакомых звуков и запахов.

Я бегу, а когда бежать уже нету сил, иду, еле переставляя ноги, а когда и это невмоготу, ползу, впиваясь ногтями в землю, дюйм за дюймом скольжу, как червь, по заросшей поверхности этого странного дикого места.

И еще, рождаясь заново, я истекаю кровью.

Не знаю, как далеко я углубилась в Дикую местность, как долго продиралась через густой лес, но только замечаю, что ранена. Один из регуляторов, должно быть, все же сумел зацепить меня, когда я перелезала через ограждение. Пуля задела меня чуть ниже подмышки, и теперь футболка намокла от крови. Но мне повезло — рана неглубокая. Когда я вижу кровь и рану, все вокруг становится реальным — это незнакомое место, огромные деревья, жуткие заросли, то, что произошло, то, что я оставила позади.

То, что у меня отобрали.

В желудке пусто, но меня все равно выворачивает. Я кашляю и сплевываю желчь на ковер из блестящих от влаги листьев. Над головой чирикают птицы. Какой-то любопытный зверек подкрадывается ближе узнать, в чем дело, и тут же убегает обратно в заросли.

«Думай, думай. Алекс. Думай о том, как поступил бы он в этой ситуации».

«Алекс здесь, он рядом. Представь это».

Я снимаю футболку, рву ее по шву и обвязываю себя вокруг груди, прижимая самый чистый кусок к ране. Это помогает остановить кровотечение. Я понятия не имею, где я и куда иду, знаю только, что нельзя останавливаться, надо идти вперед, глубже в лес, дальше от пограничного заграждения, от мира псов, автоматов и…

От Алекса.

«Нет, Алекс здесь. Ты должна верить в то, что он рядом».

Шаг за шагом, отбиваясь от колючек и мошкары, от толстых веток, через тучи москитов и повисший в воздухе туман. В какой-то момент я набредаю на речку. Я настолько ослабла, что меня чуть не уносит течением. Ночью льет проливной дождь, безжалостный и холодный. Я укрываюсь между корней громадного дуба, а вокруг меня в непроглядной темноте взвизгивают, ворчат, суетятся невидимые зверьки. Я боюсь заснуть, если я усну, то умру.

Я родилась не сразу, новая Лина не появилась на свет одним рывком.

Шаг за шагом… Дюйм за дюймом.

Ползком, корчась в грязи, со вкусом дыма во рту.

Впиваясь ногтями в мокрую землю. Как червь.

Так она приходит в этот мир. Новая Лина.

Когда я больше не могу двигаться вперед, даже по дюйму, я кладу голову на землю и жду смерти. Я слишком устала, чтобы бояться. Надо мной — чернота, вокруг меня — чернота, звуки леса — мое отпевание. Я на своих похоронах. Меня опускают в узкое темное место. Рядом стоят тетя Кэрол, и Хана, и моя мама, и сестра, и даже мой давно умерший отец. Они наблюдают за тем, как мое тело опускают в могилу, и они поют.

Я в черном туннеле. В туннеле туман, но мне совсем не страшно.

На выходе из туннеля меня ждет Алекс, он стоит в лучах солнца и улыбается.

Он протягивает ко мне руку, зовет…

«Эй! Эй! Очнись!»

— Эй! Очнись! Ну давай же, давай.

Голос вытягивает меня обратно из черного туннеля. Я вижу перед собой незнакомое лицо и на секунду чувствую разочарование. Это не Алекс. Я не могу думать, мир рассыпался на отдельные фрагменты. Черные волосы, острый нос, яркие зеленые глаза — кусочки пазла, который мне не собрать.

— Давай же, вот так, не отключайся, оставайся со мной. Брэм, где, черт подери, вода?

У меня под шеей чья-то рука. А потом вдруг — избавление. Холод и влага. Вода заполняет мой рот, мое горло, стекает по подбородку, она смывает грязь и вкус дыма. Сначала я кашляю, давлюсь, почти плачу. Потом глотаю, поглощаю, всасываю, а чья-то рука остается у меня под шеей, и голос продолжает меня поддерживать.

— Вот так, правильно. Пей сколько надо. Все хорошо. Теперь ты в безопасности.

Черные распущенные волосы как палатка надо мной. Женщина. Нет, девушка. Девушка с тонким ртом, у нее морщинки вокруг глаз, а руки жесткие, как ивняк, и большие, будто корзины.

«Спасибо, — мысленно говорю я, — мама».

— Ты в безопасности. Все хорошо. Ты в порядке.

Так появляются на свет дети — их укачивают чьи-то руки, они пьют, они беспомощны.

Такой я была тогда: неуверенно стоящая на ногах, идущая ко дну, потерявшаяся в ярком солнечном свете девушка. Мое прошлое исчезло навсегда, я начинала жить с абсолютно чистого листа.

Но ты можешь построить свое будущее из чего угодно. Из какой-нибудь крошки или искры. Из желания двигаться вперед, медленно, один шаг за другим. Ты можешь построить на руинах просторный город.

А вот какая я сейчас: сижу — ноги вместе, руки на коленях. Воротничок шелковой блузки застегнут под самое горло, на стандартном шерстяном поясе от юбки герб средней школы для девочек «Куинси Эдвардс». Пояс колется, мне хочется почесаться, но я не могу себе этого позволить. Она воспримет это как признак того, что я волнуюсь. А я не волнуюсь, я больше никогда в жизни не буду волноваться.

Она моргает. Я — нет. Она — это миссис Тьюлл, директриса с лицом как у прижавшейся к стеклу аквариума рыбы, у нее неестественно большие, выпученные глаза.

— У тебя дома все хорошо, Магдалина?

Странно слышать из ее уст мое полное имя. Меня всегда звали Лина.

— Все хорошо, — отвечаю я.

Директриса просматривает бумаги на своем столе. В ее кабинете царит порядок, все на своих местах. Даже стакан с водой стоит строго по центру подставки. Исцеленные всегда тяготели к порядку, они любят все расправлять, выстраивать по ранжиру, корректировать. Чистота и аккуратность — признаки благочестия, порядок возвышает. Я так думаю, что это их пристрастие помогает им хоть чем-то заполнить долгие и пустые часы своего существования.

— Ты живешь с сестрой и ее мужем, это так?

Я киваю и повторяю краткую историю моей новой жизни.

— Мои родители погибли во время одного из инцидентов.

Это не такая уж и неправда. Прошлая Лина тоже была сиротой, не хуже новой.

Мне не обязательно объяснять, что это был за инцидент, все уже слышали об этих событиях: в январе Сопротивление спланировало и впервые провело жестокую акцию, которую власти при всем желании не смогли бы скрыть. В нескольких крупных городах члены Сопротивления при поддержке сочувствующих и в некоторых случаях молодых не исцеленных устроили взрывы в важных муниципальных зданиях одновременно.

В Портленде выбор пал на «Крипту». В последующем за взрывом хаосе погибло несколько штатских. Полиция и регуляторы сумели восстановить порядок, но несколько сотен заключенных все же смогли убежать.

Ирония судьбы — моя мама десять лет потратила на то, чтобы процарапать в тюремной стене туннель для побега, а могла просто подождать еще шесть месяцев и спокойно выйти на свободу.

Миссис Тьюлл кривится.

— Да, я читала об этом в твоих документах.

За спиной у директрисы гудит увлажнитель, но воздух все равно сухой. В кабинете пахнет бумагой и немного лаком для волос. Сидеть здесь в шерстяной юбке жарко. У меня по спине тонкой струйкой стекает пот.

— Ты, похоже, трудно приспосабливаешься к новому коллективу. Это нас беспокоит, — говорит миссис Тьюлл и сверлит меня своими рыбьими глазами, — Ты ела завтрак в одиночестве.

Это уже обвинение.

Даже новая Лина немного растерялась. Хуже, чем отсутствие друзей, только жалость по этому поводу.

— Честно сказать, мне трудно найти общий язык с девочками, — говорит новая Лина. — Они кажутся мне немного… немного незрелыми.

Пока говорю, я слегка поворачиваю голову, так, чтобы директриса могла увидеть треугольный шрам у меня под левым ухом.

Выражение лица директрисы сразу становится мягче.

— Да, конечно. В конце концов, большинство девочек младше тебя, им еще нет восемнадцати, они не прошли процедуру.

Я развожу руками, как бы говоря: «В этом все и дело».

Голос миссис Тьюлл звучит уже не так строго, но она со мной еще не закончила.

— Миссис Фиерштейн говорит, что ты опять заснула на ее уроке. Мы обеспокоены, Лина. Наша нагрузка для тебя слишком тяжелая? Ты не высыпаешься?

— Да, последнее время мне тяжело справляться с нагрузкой, — признаю я. — Это все из-за работы в АБД.

Миссис Тьюлл поднимает брови.

— Я не знала, что ты состоишь в АБД.

— Дивизион «А», — говорю я. — В следующую пятницу у нас большой митинг. Вообще-то сегодня у нас собрание по организационным вопросам, на Манхэттене. Я бы не хотела опоздать.

— Конечно, конечно, мне известно о митинге.

Миссис Тьюлл приподнимает стопку бумаг, постукивает краем стопки по столу, чтобы выровнять края, и убирает ее в полку. Можно смело сказать, что я выкрутилась. АБД — магические буквы. «Америка без делирии». Сезам, откройся! Теперь директриса — сама доброта.

— То, что ты пытаешься совмещать учебу с внепрограммной деятельностью, вызывает уважение. Мы поддерживаем то, чем занимается АБД. Но, Лина, постарайся найти баланс. Я бы не хотела, чтобы твои оценки ухудшились из-за твоей общественной деятельности, какой бы важной она ни была.

— Я понимаю, — говорю я и с виноватым видом опускаю голову.

Новая Лина хорошая актриса.

Миссис Тьюлл улыбается.

— Теперь иди. Мы не хотим, чтобы ты опоздала на свое собрание.

Я встаю и вешаю сумку на плечо.

— Спасибо.

Миссис Тьюлл кивает в сторону двери, это означает, что я могу идти.

Я иду по коридору: безупречно чистый линолеум, белые стены, тишина. Все студентки уже разошлись по домам.

Потом открываю двустворчатые двери и вижу перед собой ослепительно белый пейзаж — ранний мартовский снег, резкий свет, стволы деревьев в черных ножнах льда. Я запахиваю куртку, топаю к железным воротам и выхожу на Восьмую авеню.

Вот такая я теперь. Мое будущее здесь, в этом городе с сосульками, которые грозят в любую секунду сорваться с крыши и пронзить тебе голову.

В Дикой местности всегда кто-то болен. Как только я набираюсь сил, чтобы покинуть комнату для больных и переместиться на матрас на полу в общей спальне, мое место занимает Сквирл. А когда поправляется Сквирл, заболевает Грэндпа. По ночам в хоумстиде слышен удушливый кашель, горячечный бред, слышно, как кто-то мечется на постели. Эти звуки болезни эхом разносятся по комнатам и вселяют в нас страх. Все дело в нехватке места и в постоянном контакте. Мы живем буквально на головах друг у друга, дышим одним воздухом, чихаем, делимся всем и со всеми. И ничто и никто не бывает действительно чистым.

Нас мучает голод. Из-за голода люди становятся раздражительными. После моей первой вылазки на поверхность я вернулась назад, забилась под землю, как зверь в нору. Проходит день, потом другой — поставок с припасами так и нет. Каждое утро кто-нибудь из хоумстидеров отправляется в какое-то место, где можно получить сообщение о поставках. Я догадываюсь, что у них есть свой способ связи с сочувствующими и участниками Сопротивления по ту сторону границы. Это все, чем я занимаюсь: слушаю, наблюдаю, стараюсь не высовываться.

Днем я сплю, а когда заснуть не получается, я закрываю глаза, мысленно возвращаюсь в дом номер тридцать семь на Брукс-стрит и представляю, что рядом со мной лежит Алекс. Я стараюсь нащупать дорогу обратно. Мне кажется, что если я смогу каким-то образом избавиться от тех дней, что прошли после побега, и залатаю эту дыру во времени, то смогу вернуть Алекса.

Но стоит мне открыть глаза, я снова здесь — лежу на матрасе на полу и по-прежнему дико хочу есть.

Проходит еще четыре дня. Теперь все передвигаются медленно, будто под водой. Поднять котелок для меня невыполнимая задача. Когда я пытаюсь быстро подняться на ноги, у меня начинает кружиться голова. Я вынуждена почти все время проводить лежа на полу. А когда встаю, то словно на стену натыкаюсь, все смотрят на меня с неприязнью, они не принимают меня. Может, мне это только кажется, но в любом случае это моя вина.

И в капканах добычи почти никакой. Рауч принес из леса пару зайцев, и все воспряли духом. Но мясо оказалось жестким — сплошные жилы и хрящи, а когда его разложили по тарелкам, порций едва хватило на всех.

В один из таких дней я подметаю складскую комнату (Рейвэн настаивает на том, чтобы мы продолжали двигаться и поддерживали чистоту) и слышу над головой крики, смех и звук быстрых шагов. Кто-то спускается по лестнице. Хантер, размахивая руками, входит в кухню, вслед за ним появляется женщина постарше, Мияко.

Я уже много дней не видела их или кого-нибудь другого в таком возбужденном состоянии.

— Где Рейвэн? — спрашивает запыхавшийся Хантер.

Я только пожимаю плечами.

— Не знаю.

Мияко раздраженно выдыхает, и они с Хантером разворачиваются, чтобы снова подняться наверх.

— А что происходит? — интересуюсь я.

— Получили сообщение с той стороны, — отвечает Хантер.

Так здешние называют тех, кто живет в городах за пограничным ограждением: «та сторона», если в добром расположении духа, и «Зомбиленд», если нет.

— Сегодня придет посылка. Нужна помощь, чтобы перетащить все сюда.

Мияко оценивающе меряет меня взглядом.

— Ты сможешь помочь?

Я отрицательно трясу головой.

— Я… у меня сил не хватит.

Хантер и Мияко переглядываются.

— Другие помогут, — бормочет под нос Хантер, и они с Мияко, громко топая, поднимаются наверх, а я остаюсь одна.

Ближе к вечеру они возвращаются — десять человек, у каждого в руках плотные, блестящие от влаги мусорные мешки. Мешки бросили в реку Кочеко у границы, и течение принесло их к нам. Даже Рейвэн не удается сохранять порядок и сдерживать собственные эмоции. Все разрывают мешки с провизией и громко кричат и улюлюкают, когда содержимое высыпается на пол: банки с консервированной фасолью, с тунцом, цыплятами, консервированный суп; пакеты с рисом, мукой, чечевицей и снова с фасолью; вяленое мясо, мешки с орехами и крупами; сваренные вкрутую яйца в обмотанных полотенцами корзинах; бактерицидный пластырь, вазелин, гигиеническая номада, медикаменты; даже упаковка новых трусов, узел с одеждой, бутылки с жидким мылом и шампунем. Сара прижимает к груди вяленое мясо, а Рейвэн с наслаждением вдыхает запах мыла. Это как день рождения, только лучше — общий день рождения. И в эту минуту я чувствую прилив счастья. В эту минуту мне кажется, что я дома.

Удача повернулась к нам лицом. Спустя несколько часов Тэк завалил оленя.

В этот вечер впервые с тех пор, как я здесь появилась, мы едим досыта. На ужин — огромные порции коричневого риса с тушеным мясом под соусом из помидоров и сушеных трав. Это так вкусно, что я готова заплакать. Вот Сара и правда сидит и плачет, глядя на свою тарелку. Мияко обнимает ее за плечо и что-то шепчет в затылок. Этот жест Мияко заставляет меня вспомнить о маме. Несколько дней назад я спрашивала о ней Рейвэн. Ничего.

Рейвэн тогда спросила, как она выглядит, а я вынуждена была признаться, что не знаю. Когда я была маленькой, у мамы были длинные золотисто-каштановые волосы и круглое лицо. Но после десяти лет в «Крипте», тюрьме Портленда (все время, что мама там просидела, я думала, что она умерла), я сомневаюсь, что она осталась женщиной из моих детских воспоминаний.

Я сказала Рейвэн, что маму зовут Аннабел, но та только покачала головой.

— Ешь, ешь, — подбадривает Сару Мияко, и Сара ест.

Мы все едим: берем жмени риса руками, вылизываем тарелки. Кто-то с той стороны даже догадался положить в «посылку» аккуратно завернутую в толстовку бутылку виски. Все радостными возгласами приветствуют этот сюрприз — и бутылку пускают по Kpyгy. Я пробовала алкоголь в жизни всего два раза и никогда не понимала, что в нем хорошего, но, когда очередь доходит до меня, делаю глоток. Виски обжигает горло, и я начинаю кашлять. Хантер улыбается и хлопает меня по спине. Тэк чуть ли не вырывает бутылку у меня из рук.

— Нечего пить, если собираешься все расплевывать.

Хантер наклоняется ко мне и шепчет почти те же слова, что сказала мне накануне Сара:

— Ты привыкнешь.

Я не уверена, что он имеет в виду — виски или манеры Тэка. А потом приятное тепло разливается в желудке, и, когда бутылка приходит ко мне во второй раз, я делаю глоток побольше, потом еще один, и тепло из желудка поднимается в голову.

Позже все происходящее мелькает у меня перед глазами, как серия наугад выбранных фотографий. Мияко и Ла танцуют, взявшись за руки, в углу комнаты, и все хлопают им в ладоши; Блу, свернувшись калачиком, спит на лавке, а потом ее, спящую, на руках уносит из комнаты Сквирл; Рейвэн стоит на скамье и произносит речь о свободе. Она смеется, черные блестящие волосы распущены. Потом Тэк помогает ей сойти на пол: коричневые руки обхватывают ее за талию, на мгновение Рейвэн зависает в воздухе. Я думаю о птицах и о полете. Я думаю об Алексе.

В один из дней ко мне подходит Рейвэн и вдруг без всякой подготовки заявляет:

— Если хочешь остаться с нами, то должна работать.

— Я работаю, — отвечаю я.

— Ты убираешься, моешь посуду, — перечисляет Рейвэн, — кипятишь воду. Другие таскают воду, добывают пищу, рыскают в поисках сообщений с той стороны. Даже Грэндма ходит за водой, полторы мили с тяжелыми ведрами. А ей шестьдесят лет.

— Я…

Конечно, Рейвэн права, и я знаю это. Чувство вины, как спертый воздух, не покидает меня ни на минуту. Я слышала, как Тэк сказал Рейвэн, что я зря занимаю спальное место. После этого меня так трясло, что я целый час просидела в комнате припасов, обхватив колени руками, пока наконец не успокоилась. Из всех хоумстидеров один только Хантер хорошо ко мне относится, но он ко всем хорошо относится.

— Я еще не готова. Я еще не такая сильная.

Рейвэн смотрит на меня и держит паузу, чтобы я поняла, что сказала глупость. Если я еще не окрепла, это тоже моя вина.

— Мы скоро снимаемся. Переход начнется через несколько недель. Каждый должен быть полезен.

— Переход? — переспрашиваю я.

— На юг, — Рейвэн отворачивается и уходит от меня по коридору, — Закрываем хоумстид на зиму, — говорит она на ходу, — Если хочешь с нами, придется помогать.

Рейвэн останавливается.

— Конечно, ты можешь остаться, это не запрещено. — Она поворачивается и говорит, приподняв одну бровь: — Хотя зимой здесь не выжить. Река замерзает, и припасы не получить. Но может, это то, чего ты хочешь?

Я не отвечаю.

— К завтрашнему дню ты должна принять решение, — говорит Рейвэн.

После собрания АБД я вместе с толпой выхожу из Джавитс-центра на улицу. Энергия никуда не делась, она продолжает пульсировать среди нас, но солнечный свет и холод ранней весны делают ее злее, превращает в импульс к разрушению.

У тротуара нас ожидают автобусы, к ним уже змейками потянулись очереди из участников собрания. Я прождала полчаса и успела три раза увидеть, как отходят и возвращаются автобусы, и тут понимаю, что обронила в конференц-зале перчатку. Приходится прикусить язык, чтобы не выругаться. Меня со всех сторон окружают исцеленные, и мне совсем не хочется привлекать их внимание нестандартным поведением.

Впереди всего двадцать человек, и я в какой-то момент решаю не возвращаться за перчаткой. Но последние полгода приучили меня к бережливости. В Дикой местности небрежное отношение к вещам — грех и почти всегда приводит к несчастью. Выбросишь сегодня, завтра останешься с голой задницей — еще одна мантра Рейвэн.

Я выбираюсь из очереди и направляюсь к блестящим стеклянным дверям центра. Меня провожают озадаченные и недовольные взгляды исцеленных. Регулятор, который состоял при металлодетекторе у входа в зал, ушел, правда, оставил на посту рацию и пластиковый стаканчик с недопитым кофе. Женщина, которая проверяла мою идентификационную карточку, тоже ушла, со складного столика исчезли все листовки АБД. Верхний свет выключен, и холл в полумраке кажется даже больше, чем при полном освещении.

Я распахиваю двери в конференц-зал и на секунду теряю ориентацию в пространстве. Я словно падаю с высоты на снежную вершину огромной горы. Картинка проецируется на большой экран, тот, на который совсем недавно проецировался портрет Джулиана Файнмэна. В зале весь свет выключен, и слайд поэтому очень яркий и четкий. Я отлично вижу темные, похожие на густой мех кольца деревьев у подножия горы и острые пики вершины в ярко-белых чепчиках снега. Это так красиво, что у меня даже на секунду перехватывает дыхание.

Потом картинка исчезает. Теперь я смотрю на бледно-желтый песчаный берег и сине-зеленые волны океана. Я делаю несколько шагов в зал и едва сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Последний раз я видела океан в Портленде, до побега в Дикую местность.

Картинка снова меняется. Теперь на экране огромные деревья тянутся к небу, кусочки которого едва проглядывают сквозь густую листву. Солнечные лучи под острым углом падают на красноватые стволы деревьев, на траву и кудрявый зеленый папоротник. Я, как загипнотизированная, прохожу дальше и натыкаюсь на складной металлический стул. Вдруг кто-то вскакивает с первого ряда, тень плывет по экрану и заслоняет собой часть леса на слайде. Экран гаснет, загорается свет. Силуэт — это Джулиан Файнмэн. У него в руке пульт дистанционного управления.

— Что ты здесь делаешь? — требовательно спрашивает он.

Понятно, что я застала его врасплох, он даже не ждет ответа и сообщает серьезным голосом:

— Собрание уже кончилось.

Я чувствую, что за этой его агрессивной манерой скрывается что-то еще. Ему неловко. Теперь я уверена, что это его секрет — он сидел в темном зале и представлял себя в других местах. Он рассматривал красивые виды.

Я настолько удивлена, что с трудом выдавливаю из себя ответ:

— Я… я потеряла перчатку.

Джулиан отводит взгляд, его пальцы крепко сжимают пульт. Но когда его взгляд снова переключается на меня, я вижу, что к нему вернулись самообладание и хорошие манеры.

— Где ты сидела? — спрашивает он. — Я могу помочь поискать.

— Не надо, — отрывисто и слишком уж громко говорю я.

Должно быть, я все еще в шоке. Воздух между нами наэлектризован, как это было в зале во время собрания. Внутри меня поселяется ноющая боль. Эти слайды, океан на огромном экране… Когда я смотрела на них, мне казалось, что я могу упасть в чащу леса, могу, как взбитые сливки с ложки, слизнуть снег с вершины горы. Жаль, что я не могу попросить Джулиана выключить свет в зале и еще раз показать мне эти слайды.

Но он — Джулиан Файнмэн, он — воплощение всего того, что я ненавижу, и я ни о чем не стану его просить.

Я быстро прохожу к своему месту. Джулиан хоть и не двигается, но не спускает с меня глаз. Он замер, как статуя напротив погасшего экрана, только перемещается взгляд, я чувствую его у себя на затылке, на спине, в волосах. Я без труда нахожу перчатку, поднимаю ее с пола и демонстрирую Джулиану.

— Нашла, — докладываю я, но при этом стараюсь не смотреть на него.

Потом быстро иду к выходу, но он останавливает меня вопросом:

— Долго ты здесь стояла?

— Что? — Я оборачиваюсь и смотрю на Джулиана, но по его лицу ничего невозможно понять.

— Долго ты здесь стояла? Сколько слайдов ты видела?

Я не знаю, что ответить, вдруг это какая-то проверка.

— Я видела гору, — наконец говорю я.

Джулиан смотрит под ноги, потом снова на меня. Даже на таком расстоянии поражает чистый синий цвет его глаз.

— Мы вычисляем, где находятся базы, — говорит он и вскидывает голову, как будто ждет, что я стану ему возражать. — Лагеря заразных. Используем для этого все технологии видеонаблюдения.

Вот еще одно открытие: Джулиан Файнмэн — лжец.

Но в то же время то, что он произносит это слово вслух, свидетельствует об определенном прогрессе. Два года назад считалось, что заразных вообще не существует. Считалось, что нас уничтожили во время блица. Для исцеленных мы были мифическими персонажами, как единороги или оборотни.

Так было до инцидентов, до того, как Сопротивление начало активные действия и стало уже нереально игнорировать наше существование.

Я заставляю себя улыбнуться.

— Надеюсь, вы их найдете, — говорю я, — Всех до одного.

Джулиан кивает.

Я разворачиваюсь к выходу и добавляю:

— Пока они не добрались до вас.

— Что ты сказала? — резко и громко спрашивает Джулиан.

Я бросаю взгляд через плечо.

— Пока они не добрались до нас, — говорю я, толкаю двери и выхожу из зала.

С каждым днем становится холоднее. Утром трава покрыта инеем. Во время пробежки морозный воздух обжигает легкие. Вода у берега реки покрыта тонким льдом, когда мы набираем воду в ведра, лед ломается и царапает лодыжки. Вялое, бледное солнце все раньше опускается за горизонт.

Я набираюсь сил. Я — камень, который вымывает из земли медленный поток воды; я — дерево, обожженное огнем. Мои мышцы превращаются в канаты, ноги крепкие, как дерево, ладони в мозолях и ступни тоже стали твердыми, как камень. Я бегаю каждое утро. Каждый день я, хоть у нас и принято меняться, вызываюсь носить воду. Скоро наступает день, когда я могу самостоятельно, без передышек донести полные ведра с водой от реки до хоумстида.

Алекс рядом, он то появляется, то исчезает в тени деревьев, за красно-желтой листвой. Летом он виделся мне более отчетливо: я могла разглядеть его глаза, волосы, руки. Но деревья начинают сбрасывать листья, и Алекс превращается в черную тень, которую я лишь изредка замечаю боковым зрением.

А еще я учусь. Хантер показывает мне, как к нам приходят сообщения от сочувствующих с той стороны.

— Идем со мной, — говорит он мне как-то утром после завтрака.

Мы с Блу моем посуду. Она в ответ на мои вопросы или кивает, или отрицательно трясет головой. Она такая маленькая, такая стеснительная, такая хрупкая… Рядом с ней я против своего желания всегда вспоминаю Грейс.

Поэтому я стараюсь по возможности держаться от нее подальше.

— Куда? — спрашиваю я Хантера.

Он только улыбается.

— Ты хорошо лазаешь?

Вопрос застает меня врасплох.

— Хорошо, — говорю я.

В памяти сразу всплывает картинка — мы с Алексом перелезаем через пограничное заграждение. Я быстро меняю ее на другую, как я карабкаюсь по веткам самого большого клена в Диринг-Оак-парке. Внизу, в разрывах между зеленой листвой мелькают светлые волосы Ханы. Она обняла ствол клена, смеется и подзадоривает меня, чтобы я лезла еще выше.

Но я должна вычеркнуть Хану из памяти. Я научилась этому здесь, в Дикой местности. Мысленно я исключаю Хану, ее голос и светлые волосы, оставляю только ощущение высоты, раскачивающиеся ветки и зеленую траву внизу.

— Ну, тогда пришло время показать тебе гнезда, — говорит Хантер.

Я совсем не стремлюсь подняться на поверхность. Вчера вечером было жутко холодно. Ветер воет в лесу, спускается по лестнице, ощупывает длинными ледяными пальцами каждую щель нашего укрытия. С утренней пробежки я вернулась задубевшая от холода. Но мне любопытно посмотреть на эти гнезда, я слышала, как о них говорили хоумстидеры, и еще мне хочется убраться подальше от Блу.

— Ты сама сможешь тут все домыть? — спрашиваю я Блу.

Она закусывает нижнюю губу и кивает. Грейс тоже так делала, когда нервничала. Мне становится совестно — Блу ведь не виновата в том, что напоминает мне Грейс.

И в том, что я оставила Грейс тоже.

— Спасибо, Блу, — говорю я и кладу руку ей на плечо.

Она вздрагивает.

Холод как стена, он обладает физической силой. Я умудряюсь найти в нашей коллекции одежды старую ветровку, но она слишком велика и почти не защищает. Ветер кусает меня за шею, за пальцы, проскальзывает за воротник, сковывает холодом сердце. Земля замерзла, под ногами хрустит покрытая инеем трава. Чтобы сохранить тепло, мы стараемся идти быстро. Дыхание вырывается изо рта белыми облачками пара.

— Почему тебе не нравится Блу? — ни с того ни с сего спрашивает Хантер.

— Мне нравится, — тороплюсь возразить я. — Просто она со мной почти не разговаривает… А что, заметно?

Хантер смеется.

— Значит, не нравится.

— Просто она напоминает мне кое-кого, вот и все, — не вдаваясь в подробности, говорю я.

Хантер сразу становится серьезным.

— Из прошлого? — спрашивает он.

Я киваю в ответ, а Хантер, чтобы показать, что он меня понимает, тихонько касается моего локтя. До этого момента мы с Хантером говорили о чем угодно, только не о прошлом. Из всех хоумстидеров он мне ближе всех. В столовой мы сидим рядом, а иногда остаемся после ужина и болтаем, пока дым от догорающего в печке огня не выгоняет нас из комнаты.

Хантер меня смешит, хотя я сама долго думала, что уже никогда не буду смеяться.

Легкость в общении пришла не сразу. Мне было трудно избавиться от всего того, что мне внушали в Портленде люди, которыми я восхищалась и которым верила. Болезнь, учили они меня, возникает во время контакта женщины и мужчины, девушки и парня; она передается взглядами, улыбками, прикосновением; она поселяется внутри людей и разрушает, как древесные жучки превращают крепкое дерево в труху.

Но Хантер — мой друг, и ничего больше, с ним я никогда не чувствую себя в опасности.

Мы идем на север от хоумстида. Еще рано, в лесу тихо, только под ногами хрустят сухие листья. Уже несколько недель не было дождя. Лес изнывает без воды. Забавно, но я научилась понимать лес, я чувствую настроение деревьев, их вспышки гнева или радости. Парки и зеленые зоны в Портленде совсем не такие, они как звери в зоопарке — сидят за решеткой, и еще они приглаженные и скучные. Леса Дикой местности живые, темпераментные, прекрасные, и пусть здесь трудно выжить, я постепенно начинаю любить их.

— Почти пришли, — говорит Хантер и кивает в левую сторону.

За голыми ветками деревьев я вижу намотанную поверх ограды колючую проволоку, и на меня тут же накатывает горячая волна страха. Я даже не подозревала, что мы подошли так близко к границе. Видимо, мы обошли Рочестер с севера.

— Не волнуйся, — Хантер кладет руку мне на плечо, — эта сторона границы не патрулируется.

Я живу в Дикой местности уже полтора месяца и почти забыла о том, как выглядит пограничное заграждение. Поразительно, как близко я была все это время к моей прошлой жизни. И все равно мою прошлую жизнь и нынешнюю разделяет огромная дистанция.

Мы снова уходим в сторону от заграждения и вскоре оказываемся среди громадных голых деревьев с узловатыми, как скрюченные артритом пальцы, ветками. Кажется, что эти серые деревья уже давным-давно умерли, но, когда я говорю об этом Хантеру, он только смеется и трясет головой.

— Они вовсе не мертвые, — говорит он и отколупывает ногтем кусочек коры с одного из деревьев. — Просто выжидают, накапливают энергию. Это они так на зиму маскируются. Вернется тепло, и они станут зелеными. Вот увидишь.

Последняя фраза Хантера согревает мне душу.

«Вот увидишь» означает: «Мы сюда еще вернемся». Означает: «Теперь ты одна из нас».

Я провожу рукой по стволу дерева и чувствую кончиками пальцев сухие чешуйки коры. Невозможно представить, что под этой твердой поверхностью может прятаться какая-то жизнь.

Хантер так резко останавливается, что я чуть в него не врезаюсь.

— Вот мы и пришли, — улыбаясь, говорит он и показывает наверх. — Гнезда.

Высоко в кронах деревьев большие, мохнатые клубки гнезд, они свиты из веток, прутиков, кусочков мха и расположены так близко друг к другу, что кажется, будто на деревья надеты парики.

Но удивительнее всего то, что ветки выкрашены краской.

Тут и там на коре видны синие и желтые пятнышки, и на гнездах тоже тоненькие цветные отпечатки птичьих лапок.

— Что это?

Большая птица размером с ворону подлетает к гнезду прямо у нас над головой. Она садится на край гнезда и некоторое время наблюдает за нами. Птица вся черная, только ее лапки ярко-синего цвета. Она держит что-то в клюве. Потом птица прыгает в гнездо, и хор птенцов начинает оживленно чирикать.

— Синий, — говорит Хантер, судя по голосу, он доволен, — Хороший знак. Сегодня будет поставка.

— Ничего не понимаю.

Я хожу между деревьев, в их кронах, наверное, сотни гнезд. Некоторые гнезда свиты на пересечении веток разных деревьев, они образуют плотный купол, здесь даже холоднее, потому что солнечные лучи не могут сквозь них пробиться к земле.

— Давай я тебе покажу, — говорит Хантер.

Он легко, как по канату, начинает взбираться по стволу ближайшего дерева.

Я неловко карабкаюсь следом, стараюсь при этом точно повторять каждое движение Хантера. Я уже давно не лазила по деревьям, помню, что в детстве это было легко, тогда я, не задумываясь, находила нужные для подъема выемки и развилки. Сейчас это стоит мне немалых усилий.

Наконец я добираюсь до первой толстой ветки. Хантер уже там и ждет меня. Я пристраиваюсь на корточках у него за спиной. У меня немного дрожат ноги, Хантер оборачивается и, чтобы помочь мне сохранить равновесие, обхватывает руками мои лодыжки.

В гнездах полно птиц — целые горы из гладких черных перьев и мигающих глаз. Они прыгают между кучками отложенных на зиму коричневых зерен. Некоторые, завидев нас, встревожились и принялись кричать и каркать в небо.

Птицы перелетают туда-сюда, и все гнезда испещрены яркими синими следами.

— Все равно ничего не понимаю, — говорю я, — Откуда берется эта краска?

— С другой стороны, — объясняет Хантер, и я слышу в его голосе гордость, — Из Зомбиленда. Летом на той стороне границы растет черника. Птицы туда перелетают. Несколько лет назад наши люди на той стороне начали подкармливать их в холода. Когда хотят передать нам сообщение, они рассыпают зерна, наполовину перемешанные с краской. Птицы клюют зерна, а потом возвращаются сюда и делают припасы. Гнезда пачкаются в краске, а мы получаем сообщение. Синее, желтое или красное. Синий цвет — значит, все отлично, мы можем ждать припасы на реке. Желтый — проблемы или задержка.

— А цвета разве не перемешиваются?

Хантер оборачивается и смотрит на меня сияющими глазами.

— В этом все и дело, — говорит он и кивает в сторону гнезд, — Птицы не любят краску. Краска привлекает хищников. Поэтому они постоянно обновляют свои гнезда. Палитра каждый день чистая.

И тут птица из ближайшего гнезда начинает клювом выдергивать, выщипывать, откусывать синие прутики в своем гнезде. Совсем как хозяйка, которая выпалывает сорняки на своем огороде. Гнездо преображается прямо у меня на глазах, оно снова становится привычного тускло-коричневого цвета.

— Это поразительно.

— Это естественно, — Хантер становится серьезным, — Птицы кормятся, потом строят гнезда. Ты можешь раскрасить их в любой цвет, послать на край света, но они всегда находят дорогу домой. И к ним всегда возвращается их природный цвет. Животные все такие.

Пока Хантер говорит, я вдруг вспоминаю о рейдах, которые проводились в Портленде этим летом. Вспоминаю, как регуляторы в униформе атаковали собравшихся на запрещенную вечеринку ребят. Они орудовали бейсбольными битами и полицейскими дубинками, натравливали на толпу своих кровожадных мастифов. Я вспоминаю брызги крови на стене, хруст костей под ударами деревянных дубинок. За беджиками и пустыми глазами исцеленных кроется холодная ненависть, и это делает их еще страшнее. Процедура оградила их от сильных страстей, но и от сочувствия тоже.

Они — звери в униформе. Я бы не смогла там остаться, и я никогда туда не вернусь. Я не стану ходячим трупом.

Мы спускаемся на землю и идем обратно к хоумстиду, и только тогда до меня доходит, что Хантер не все мне объяснил.

— А что означает красный? — спрашиваю я.

Мы уже давно идем молча, каждый погружен в свои мысли, и Хантер, услышав мой голос, вздрагивает от неожиданности.

— Что? — переспрашивает он.

— Синий означает поставку продовольствия. Желтый — когда поставка откладывается. А что значит красный?

В глазах Хантера на мгновение мелькает испуг, и мне снова становится холодно.

— Красный — значит, надо бежать, — говорит он.

Скоро начнется переход. Все до одного хоумстидеры уходят на юг. Это серьезное, масштабное дело, и Рейвэн с Тэком часами планируют, обсуждают, спорят. Они не в первый раз руководят переходом, но я догадываюсь, что это трудное и опасное предприятие, и Рейвэн считает, что в прошлые два раза переходы были неудачными.

Но зимовка на севере еще тяжелее и гораздо опаснее, поэтому мы уходим. Рейвэн стоит на том, что в этот раз никто не погибнет, каждый хоумстидер доберется до пункта назначения живым.

Как-то ночью я слышу, как Тэк говорит ей:

— Ты не можешь этого гарантировать.

Было уже поздно, меня разбудили звуки из комнаты для больных. Там сейчас Ла.

Я выбралась из постели и пошла на кухню за водой и только тогда поняла, что Рейвэн с Тэком все еще там. В кухне полумрак и нечем дышать от дыма.

Я останавливаюсь в коридоре.

— Все останутся живы, — упрямо твердит Рейвэн, голос у нее слегка дрожит.

Тэк вздыхает.

— Ты не сможешь уберечь всех, Рей, — говорит он.

У него усталый голос, но я слышу что-то еще… Нежность. Беспокойство. Я привыкла думать о нем так, словно он злой пес: все время рычит и огрызается. Даже не представляла, что Тэк может быть мягким.

— Я могу постараться, — отвечает ему Рейвэн.

Так и не набрав воды, я возвращаюсь в спальню, ложусь на свое место и подтягиваю одеяло к подбородку. По комнате двигаются чьи-то тени и смутные силуэты.

Как только мы покинем хоумстид, перед нами возникнут две проблемы: еда и укрытие. К югу от нас есть еще лагеря заразных, но их мало, а между ними большие участки открытой земли. Осенью и зимой Дикая местность на севере беспощадна к людям, в голых бесплодных лесах бродят голодные звери.

За годы заразные проложили маршруты переходов на юг. Чтобы легче было найти самый простой путь, они пометили деревья особыми зарубками.

На следующей неделе группа хоумстидеров-разведчиков отправится в предварительную экспедицию. Шестеро дойдут до нашей первой большой стоянки в восьмидесяти милях к югу от хоумстида, они на себе понесут провизию и все необходимое для перехода. На стоянке они закопают в землю половину запасов еды, так, чтобы звери не сожрали, и пометят это место пирамидой из камней. Двое вернутся в хоумстид, остальные четверо пройдут еще шестьдесят миль и закопают там половину тех припасов, что у них останется. Потом двое вернутся в хоумстид.

Пятый разведчик останется ждать на месте, пока шестой с оставшейся провизией сделает последний бросок в сорок миль. Они вернутся в хоумстид вместе, а по пути будут питаться тем, что смогут добыть в лесу. К этому времени мы все упакуем, распределим и окончательно подготовимся к переходу.

Когда я спрашиваю Рейвэн, почему по мере продвижения на юг расстояние между стоянками становится все короче, она продолжает заниматься своей работой и, даже не удостоив меня взглядом, коротко отвечает:

— Увидишь.

Волосы у нее заплетены в дюжины косичек (работа Блу), а к кончикам прикреплены сухие желтые листья и гроздья волчьей ягоды.

— Разве не лучше каждый день проходить как можно больше? — не отстаю я.

Третья стоянка в ста милях от конечного пункта нашего маршрута, а по пути нам будут встречаться другие хоумстиды, где с нами поделятся едой и кровом.

Рейвэн вздыхает.

— К тому времени мы ослабеем. — Она наконец отрывается от своего занятия и смотрит мне в глаза, — Холод. Голод. Наверняка выпадет снег. Дикая местность высасывает из человека жизнь, ты уж мне поверь. Это не сравнишь с твоими детскими пробежками на рассвете. Я видела, как… — Рейвэн замолкает и трясет головой, будто сбрасывает с себя плохие воспоминания, и заканчивает: — Мы должны все предусмотреть.

От обиды я целую минуту не могу произнести ни слова. Рейвэн назвала мои пробежки детскими, как будто это для меня какое-то развлечение. А я оставила там частички себя — куски кожи, кровь, пот и рвоту. Во время этих пробежек с меня отшелушивались и исчезали в темном лесу кусочки Лины Хэлоуэй.

Рейвэн чувствует, что ее слова задели меня, и просит:

— Помоги-ка мне с этим.

Она комплектует для каждого хоумстидера небольшие мешочки вроде аптечек. В центр вырезанных из старых простыней квадратных кусков ткани она складывает адвил, бактерицидный пластырь и антисептические салфетки, потом собирает уголки и обвязывает их проволокой.

— Пальцы такие толстые, ничего не получается.

Это неправда. Рейвэн худая, и пальцы у нее тонкие, просто она хочет, чтобы я расслабилась. И я соглашаюсь:

— Да, конечно.

Рейвэн редко просит о помощи, и, если уж попросила, надо помогать.

Эта предварительная экспедиция отберет у разведчиков все силы. Да, у них с собой будет провизия, но ее надо будет закопать на стоянках, а для себя у них будет минимум. Последний разведчик тот, который пройдет все сто восемьдесят миль, должен быть самым сильным. Никаких обсуждений не требуется, все знают, этим разведчиком будет Тэк.

Как-то вечером я решаю набраться смелости и подойти к Тэку. Днем Брэм принес из капканов в лесу трех зайцев, и мы все наелись досыта. У Тэка хорошее настроение, так что этим надо воспользоваться.

После ужина он сидит у огня и сворачивает сигарету. Когда я к нему подхожу, он, не поднимая головы, как всегда резко, но без злости спрашивает:

— Что?

Я набираю полную грудь воздуха и выпаливаю:

— Я хочу пойти с разведчиками.

Всю неделю я мучительно обдумывала, как сказать об этом Тэку, я даже целую речь мысленно написала, но в последний момент могу произнести только эти четыре слова.

— Нет, — коротко отвечает Тэк.

Ну вот, все мои волнения и планы превращаются в ничто.

Досада и злость разрывают меня на части.

— Я быстрая, — говорю я, — и сильная.

— Недостаточно сильная.

— Я хочу помочь.

Я не сдаюсь, но при этом сознаю, что начинаю скулить, как Блу во время своих нечастых капризов.

Тэк проводит языком вдоль сигареты и на пробу вращает ее между пальцами, потом поднимает глаза, и в этот момент я понимаю, что он никогда на меня толком и не смотрел. У него пронзительный оценивающий взгляд, но разгадать, что он означает, я не в состоянии.

— В другой раз. — С этими словами Тэк встает и проходит мимо меня к лестнице.

Утро в день митинга не по сезону теплое. Снег, что остался лежать на земле и крышах домов, тает, превращается в ручейки и стекает в водостоки, капает с фонарей и с деревьев. Лужи на улицах сияют, как отполированные листы металла.

Рейвэн и Тэк идут вместе со мной, но они заранее предупредили, что во время митинга не будут держаться возле меня. Моя задача — подобраться ближе к сцене. Я должна наблюдать за Джулианом, пока его не увезут в госпиталь «Коламбия мемориал», где пройдет процедура его исцеления.

— Что бы ни случилось, не спускай с него глаз, — так меня проинструктировала Рейвэн, — Что бы ни случилось, поняла?

— Почему? — спрашиваю я, хотя прекрасно понимаю — вопрос останется без ответа.

Несмотря на то что я официально считаюсь членом Сопротивления, на самом деле я почти ничего не знаю о том, как оно организовано и что мы должны делать.

— Потому что я так сказала.

Я одними губами в унисон с Рейвэн беззвучно повторяю последние слова, благо стою спиной, и она этого не видит.

На автобусных остановках выстроились непривычно длинные очереди. Два регулятора распределяют номера между ожидающими пассажирами, мы с Рейвэн и Тэком сядем в пятый, когда бы он ни пришел. Сегодня автобусов и машин в городе раза в четыре больше, чем в обычные дни. На митинге ожидается двадцать пять тысяч человек: пять тысяч членов АБД, остальные зрители и просто зеваки.

Будут и группы, которые настроены против АБД и ранних процедур исцеления. По большей части они состоят из представителей научного сообщества. Эти люди утверждают, что процедура все еще опасна для несовершеннолетних и может привести к социальной катастрофе — мы превратимся в нацию идиотов и фриков. АБД заявляет, что их противники — перестраховщики. Польза от процедуры, утверждают они, перевешивает все риски.

А если понадобится, мы увеличим площади наших тюрем и поместим туда всех дефективных подальше от глаз.

— Вперед, не задерживаемся, — подгоняет нас регулятор.

Медленно, как послушное стадо, мы продвигаемся в начало очереди, показываем свои идентификационные карточки и снова прячем их, забравшись в автобус.

Рейвэн и Тэк не разговаривают, наверное, опять поругались. Я чувствую напряжение между ними, и мне это совсем не помогает. Рейвэн находит пустое двухместное сиденье, но Тэк, к моему удивлению, садится рядом со мной.

— Ты что делаешь? — требовательно спрашивает Рейвэн, немного подавшись вперед.

Ей приходится сдерживаться, голос повышать нельзя, исцеленные ведь никогда не ссорятся. Это одно из преимуществ, которые дарит им процедура.

— Хочу убедиться, что Лина в порядке, — тихо бормочет в ответ Тэк.

Он быстро берет меня за руку и щупает пульс. Женщина, которая сидит через проход, бросает на нас любопытный взгляд.

— Как себя чувствуешь?

— Замечательно, — отвечаю я сдавленным голосом.

С утра я была спокойна, это Тэк с Рейвэн заставляют меня дергаться. Они явно из-за чего-то нервничают, и, кажется, я знаю из-за чего. Очевидно, они думают, что слухи о том, что стервятники собираются устроить беспорядки и каким-то образом сорвать митинг, — правда.

Даже переезд через Бруклинский мост не умиротворяет меня, как это обычно бывает. Впервые весь мост забит транспортом, люди на частных машинах и на автобусах направляются на митинг.

По мере приближения к Таймс-сквер, я начинаю нервничать. В жизни не видела столько народа. Из-за пробок мы вынуждены сойти на Тридцать четвертой улице. Все запружено людьми — сплошные потоки смазанных лиц разных оттенков. И конечно, регуляторы, состоящие на госслужбе, и волонтеры в безупречно чистой униформе.

Они, как игрушечные солдатики на плацу, стоят рядами вдоль тротуара и, не мигая, смотрят прямо перед собой. Только они настоящие и вооружены большущими автоматическими винтовками.

Как только я оказываюсь в толпе, меня начинают толкать и пихать со всех сторон. Рейвэн и Тэк держатся у меня за спиной, но все равно я несколько раз теряю их из виду. Теперь понятно, почему они решили проинструктировать меня заранее. Здесь запросто потеряться.

Шум стоит такой, что можно оглохнуть. Регуляторы, управляя людскими потоками, свистят в свистки, где-то вдалеке стучат барабаны и люди скандируют лозунги. Официально митинг начнется не раньше чем через два часа, но мне кажется, что я уже сейчас слышу популярный лозунг АБД: «Безопасность в количестве, мы никогда…»

Мы медленно движемся на север в бесконечно длинной и глубокой расселине между небоскребами. Жители домов вышли на балконы и глазеют на толпу внизу. Я вижу сотни белых флагов АБД и совсем немного зеленых в поддержку оппозиции.

— Лина!

Я оборачиваюсь. Тэк проталкивается ко мне сквозь толпу и сует мне в руки зонт.

— После обеда дождь обещали.

Небо у нас над головой бледно-голубое с жиденькими, похожими на белые завитки волос облачками.

— Не похоже… — пытаюсь возразить я.

Но Тэк не дает мне договорить:

— Просто возьми зонт. Так надо.

Тэк закусывает губу, я видела, он так делал в нашей квартире, когда не мог собрать пазл. Наверное, хочет что-то мне сказать или посоветовать… Но в результате просто говорит:

— Мне надо догнать Ребекку, — На официальном имени Рейвэн Тэк немного запинается.

— Ладно, — соглашаюсь я, потому что мы уже потеряли ее из вида.

Я пытаюсь запихнуть зонт в рюкзак, в такой толпе и вздохнуть трудно, так что моя возня с зонтом вызывает недовольные взгляды окружающих. И тут я вдруг понимаю, что мы не спланировали свои действия после митинга. Я не знаю, где должна встретиться с Рейвэн и Тэком.

— Эй…

Но Тэк уже ушел, вокруг меня незнакомые лица, я окружена чужими людьми. Я поворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и тут же получаю сильный удар под ребра. Это регулятор своей дубинкой подгоняет меня вперед.

— Ты всех задерживаешь, — равнодушным голосом говорит он, — Шевелись.

Меня начинает бить нервная дрожь. Я приказываю себе дышать глубже. Нет никаких причин волноваться. Этот митинг как собрание АБД, только народу больше.

На Тридцать восьмой улице поставили заграждения. Мы выстраиваемся в очередь, полицейские хлопают нас по бокам и обследуют сканерами. Шеи они тоже осматривают — исцеленные должны занять специально для них отведенный сектор. И идентификационные карточки сканируют, хотя, к счастью, не запрашивают Эс-эл, систему легализации. Но и без запросов в Эс-эл на проход уходит целый час. За заградительными барьерами волонтеры раздают антисептические салфетки — маленькие белые пакетики с эмблемой АБД.

«Чистоплотность — признак благочестия. Безопасность в деталях. Счастье в методе».

Я позволяю какой-то седой женщине сунуть мне в руку один пакетик.

И вот наконец я на месте. Немилосердно громко стучат барабаны, толпа без конца скандирует лозунги, весь этот шум напоминает бьющиеся о берег океанские волны. Сердце колотится у меня в горле.

Однажды я видела фотографию Таймс-сквер тех времен, когда еще не изобрели процедуру исцеления и не окружили города границами. Тэк нашел фотоальбом в хоумстиде в районе Нью-Джерси, это сразу через реку от Нью-Йорка. Мы там ждали, когда прибудут наши поддельные документы. Фотоальбом практически не пострадал, Тэк нашел его в руинах разбомбленного дома. Вечерами я листала альбом и представляла, что на фотографиях моя жизнь, а все эти молодые улыбающиеся люди — мои друзья.

Теперь Таймс-сквер выглядит совсем по-другому. Я двигаюсь вперед вместе с толпой, мне нечем дышать.

В одном конце большой открытой площади возведен помост. Над помостом громадный билборд, таких я еще не видела. Вся площадь билборда заклеена символикой АБД — красно-белые квадратики трепещут на ветру.

Объединенная церковь науки и религии оккупировала другой билборд, на нем красуется гигантская рука с молекулой водорода на ладони. Остальные рекламные щиты, а их здесь дюжины, выцвели добела и теперь невозможно понять, что на них рекламировалось. Мне кажется, что на одном из них я вижу какую-то призрачную улыбку.

Естественно, никакого освещения нет.

Та фотография из альбома была сделана ночью, но светло на ней как днем. Я в жизни не видела столько огней, даже вообразить такое не могла. Ослепительно яркие огни самых сумасшедших цветов напомнили мне о пятнышках, которые плывут перед глазами, если вдруг случайно посмотришь на солнце.

Лампочки на месте, только они не горят. То тут, то там между лампочками, как на насесте, пристроились голуби. В Нью-Йорке и в его пригородах, как и в Портленде, ограничено потребление электроэнергии. Здесь хоть и больше машин и автобусов, но блекауты случаются чаще. Слишком много людей, электричества на всех не хватает.

На помосте установлены микрофоны и стулья, а за ними большой экран, такой же, как на собрании АБД. Люди в униформе заняты последними приготовлениями. Там будет Джулиан, и я должна каким-то образом подобраться поближе.

Я начинаю медленно и мучительно проталкиваться сквозь толпу. Приходится орудовать локтями и постоянно извиняться. Даже рост пять футов два дюйма не помогает. Люди стоят вплотную, ни щелки не найти.

И тогда я снова начинаю паниковать. Если стервятники действительно появятся или что-то пойдет не так, бежать будет некуда. Мы здесь как стадо баранов в загоне. Начнется паника, давка, люди затопчут друг друга.

Но стервятники не появятся. Он не осмелятся. Это слишком опасно. Здесь много полицейских, много регуляторов, много оружия.

Я протискиваюсь мимо открытой трибуны, где сидят члены «Молодой гвардии» АБД. Естественно, девушки и юноши на разных скамьях, и стараются не смотреть друг на друга.

Наконец я добираюсь до цели. Помост возвышается над землей футов на десять — двенадцать. Наверх ведут крутые деревянные ступеньки. У лестницы стоит группа людей. За стеной из телохранителей и полицейских мне удается разглядеть Томаса и Джулиана Файнмэнов.

Джулиан с отцом в одинаковых костюмах. Волосы у Джулиана зачесаны назад и убраны за уши. Он переминается с ноги на ногу, явно пытается скрыть волнение.

Интересно, что в нем такого особенного? Почему Рейвэн и Тэк приказали мне не спускать с него глаз? Он стал символом АБД, он пожертвует собой ради всеобщей безопасности. Это все так. Но может, он представляет для нас какую-то более серьезную опасность?

Мысленно я возвращаюсь к тому, что говорил Джулиан на собрании АБД.

«Мне было девять, когда мне сказали, что я умираю».

Интересно, как это — медленно умирать?

А быстро?

Чтобы избавиться от этих мыслей, я крепко сжимаю кулаки, так, что ногти впиваются в ладони.

Из-за помоста доносится барабанная дробь. Часть площади с моего места не видна, должно быть, там духовой оркестр. Люди скандируют все громче, теперь орет уже вся толпа, и мы непроизвольно начинаем раскачиваться в такт с лозунгами. Откуда-то издалека доносится другой ритм, разрозненные голоса выкрикивают другие лозунги: «АБД — опасна для всех… Исцеление для защиты, а не для вреда…»

Несогласные. Их, должно быть, загнали куда-то подальше от помоста.

Громче, громче, громче. Мое тело входит в общий ритм, я чувствую, как вибрация гула толпы из тысяч и тысяч людей поднимается во мне от пяток к груди. И хоть я ни во что из этого не верю — ни в слова, ни в этих людей, ни в их цели, — атмосфера всеобщего воодушевления захватывает меня, дарит ощущение силы.

Опасная атмосфера.

Вдруг, когда вопли толпы достигают своего пика, Томас Файнмэн выходит из окружения телохранителей и, перешагивая через ступеньку, поднимается на помост. Ритм распадается на крики и аплодисменты. Повсюду над толпой появляются белые баннеры и флаги. Часть из них выпущена силами членов АБД, остальные люди просто вырезали из ткани длинные белые полосы. Вся Таймс — сквер покрывается тонкими белыми щупальцами.

— Спасибо, — благодарит в микрофон Томас Файнмэн.

Его голос гремит над нами, а потом микрофон вдруг начинает дико и пронзительно выть. Файнмэн кривится, он накрывает микрофон ладонью и чуть подается назад, чтобы дать какие-то указания. В этот момент у него на шее отчетливо видна метка исцеленного. Шрам в форме треугольника транслируется на видеоэкран.

Я переключаюсь на Джулиана. Он стоит за стеной из телохранителей, скрестил руки на груди и наблюдает за отцом. Он в одном пиджаке, ему, наверное, холодно.

— Спасибо, — во второй раз начинает Томас Файнмэн и, удостоверившись в том, что звук нормальный, продолжает: — Так-то лучше. Друзья мои…

И тут это происходит.

Бах. Бах. Бах.

Три маленьких взрыва; похоже на петарды, которые мы запускали на «Истерн-пром» четвертого июля.

Кто-то пронзительно кричит.

А потом начинается хаос.

Фигуры в черном появляются из ниоткуда, отовсюду. Они выбираются из канализационных люков, материализуются из-под земли, выходят из вонючих испарений. Они, как пауки, спускаются на длинных черных веревках по стенам домов. Косят толпу острыми сверкающими клинками, выхватывают из рук сумки, срывают цепочки, отсекают пальцы с кольцами.

Вжик-вжик.

Стервятники. Мои внутренности превращаются в жидкость. Дыхание застревает в горле.

Люди отчаянно пытаются выбраться с площади. Но стервятники взяли нас в кольцо.

— Ложись! Всем лечь! На землю!

В воздухе свистят пули. Полицейские открыли огонь. Один стервятник уже проделал полпути от крыши до земли. Пуля попадает ему в спину, он дергается один раз и безвольно повисает на конце веревки. Ветер раскачивает его мертвое тело. Один из баннеров АБД каким-то образом зацепился за снаряжение стервятника. Я вижу, как красные пятна расползаются по белой ткани.

Это ночной кошмар. Я оказалась в прошлом. На самом деле ничего этого не происходит.

Кто-то сильно толкает меня в спину, и я растягиваюсь на мостовой. Шершавый асфальт возвращает меня к реальности. Люди бегут, они готовы растоптать друг друга. Ко мне приближаются ноги в тяжелых ботинках, я быстро откатываюсь в сторону.

Надо подняться.

Я пытаюсь, но меня снова валят на асфальт. На этот раз из меня выходит весь воздух, я чувствую чей-то вес на спине. И вдруг страх возвращает мне способность четко мыслить. Я должна встать на ноги.

Одна секция полицейских заграждений уже повалена на асфальт, напротив меня лежит острый обломок доски. Я хватаю его и выставляю за спину. Я чувствую, как дерево входит в контакт с ногами, мышцами, кожей. На секунду груз на моей спине смещается, давление ослабевает, и я вскакиваю на ноги и бегу к помосту.

Джулиан исчез. Я должна была наблюдать за ним. Что бы ни случилось.

Пронзительные крики людей. Запах дыма.

А потом я замечаю его слева от себя. Телохранители ведут его сквозь толпу к одному из старых спусков в метро. Вход, как и все остальные, заколочен фанерными щитами. Но когда они добираются до цели, один из телохранителей делает шаг вперед и толкает фанерный щит от себя.

Это не препятствие. Это дверь.

А потом они исчезают, и фанерная дверь закрывается.

Еще выстрелы. Очередная волна криков. Одного стервятника подстрелили в самом начале спуска. Пуля сбивает его с перил балкона, и он летит вниз, в толпу. Люди, как одна волна, — головы, руки, искаженные от ужаса лица.

Я бегу к входу в метро, где исчез Джулиан. Над входом поблекшие от времени буквы и цифры: N, R, Q, 1, 2,3,7[15]. Посреди царящего вокруг хаоса есть в этих символах старого мира, в этом коде из другой жизни что-то успокаивающее. Мог ли тот мир быть хуже, чем этот? Люди, которые жили во времена ярких огней и открыто любили друг друга, тоже вопили от ужаса, топтали друг друга ногами, целились из ружей?

А потом из меня снова выбивают весь воздух, я лечу вперед и приземляюсь на левый локоть. Я слышу, как хрустнула кость, острая боль пронзает меня насквозь.

Надо мной нависает стервятник. Определить, какого он пола, невозможно. Все стервятники одеты в черное и в черных лыжных шапочках, которые натянуты так, что даже шеи не видно.

— Отдай мне сумку, — рычит стервятник.

Рычанием меня не обманешь. Это девушка. Она пытается говорить басом, но все равно слышно, что голос у нее мелодичный.

То, что стервятник оказался девушкой, злит меня еще больше.

Мысленно я плюю этой стервятнице в лицо: «Да как ты смеешь? Вы все испортили!»

Но я послушно сажусь и начинаю стаскивать с плеч рюкзак. Боль яркими вспышками распространяется от локтя к плечу.

— Давай, давай, шевелись.

Девушка пританцовывает на месте и одновременно ощупывает длинный острый нож за поясом.

Мысленно я взвешиваю все, что есть у меня в рюкзаке: пустая банка из-под воды, зонтик Тэка, ключи, руководство «Ббс» в твердой обложке. Тэк настоял, чтобы я взяла эту книгу с собой, и теперь я ему за это благодарна. В ней около шестисот страниц.

Достаточно тяжело. Я беру лямки рюкзака в правую руку и крепко сжимаю их в кулаке.

— Я сказала — шевелись.

Стервятница в нетерпении наклоняется за рюкзаком, а я, преодолевая боль, наношу удар. Рюкзак бьет ее в висок с достаточной силой, чтобы сбить с ног. Она валится на бок. Я вскакиваю на ноги. Стервятница хватает меня за лодыжки, и я дважды со всей силы бью ее ногой под ребра.

Священники и ученые правы в одном: глубоко в душе мы все ничуть не лучше диких зверей.

Девушка складывается пополам, я перепрыгиваю через нее и, петляя, бегу через поваленные полицейские заграждения. Вокруг продолжают кричать люди, их крики превратились в жуткий вой, похожий на усиленный динамиками вой сирены.

Добегаю до входа в метро, кладу ладонь на лист фанеры и на секунду замираю в нерешительности. Согретая солнцем, шершавая поверхность вносит частичку нормальности в творящееся вокруг безумие.

Еще один выстрел. Я слышу за спиной глухой звук от удара тела о землю. Снова крики.

Я подаюсь вперед и толкаю дверь из фанеры. За дверью полумрак и резко пахнет плесенью.

Назад я не оглядываюсь.

Мияко должна была войти в группу разведчиков, а вместо этого стала последней из хоумстидеров в комнате для больных.

— Завтра она уже будет на ногах, — говорит Рейвэн. — Вот увидишь. Она крепкая, как камень.

Но на следующий день кашель у Мияко становится сильнее, мы слышим его даже сквозь каменные стены. У нее затрудненное дыхание и мокрота в легких. Одеяла Мияко насквозь мокрые от пота, а она жалуется, что ей холодно, смертельно холодно.

Она начинает кашлять кровью. Когда наступает моя очередь присматривать за Мияко, я замечаю запекшуюся кровь у нее в уголках рта. Я промокаю кровь влажной фланелевой тряпкой, но Мияко еще достаточно сильная, чтобы отмахиваться от меня. Ее лихорадит, в бреду ей видятся силуэты каких-то людей, она ругается и колотит воздух кулаками.

Мияко больше не может самостоятельно встать на ноги. А когда мы с Рейвэн пытаемся поддерживать ее под руки, она кричит от боли, и мы в конце концов сдаемся. Мы больше не вытаскиваем Мияко из постели, а просто меняем простыни. Я думала, что их лучше сжечь, но Рейвэн категорически против. Ночью я вижу, как она яростно отстирывает их в кипятке. Над тазом поднимается пар, руки у Рейвэн красные, как сырое мясо.

А потом как-то ночью я просыпаюсь в абсолютной тишине, как будто в черном, холодном омуте. В первые секунды, еще в полусне, я думаю, что Мияко, наверное, стало лучше. Завтра я увижу, как она сидит на корточках у огня. Завтра мы вместе будем выполнять наши обычные обязанности. Я буду смотреть, как она ловко плетет силки длинными тонкими пальцами. Она заметит, что я за ней наблюдаю, и улыбнется.

Но тишина слишком уж глухая. Я встаю, страх постепенно, как в тисках, сжимает сердце. Пол просто ледяной.

Рейвэн сидит в ногах Мияко и смотрит в пустоту. Волосы у нее распущены. Рядом с койкой стоит свеча, по стенам пляшут тени, и глаза у Рейвэн похожи на две черные дыры.

Глаза Мияко закрыты, я сразу понимаю, что это значит.

К горлу подкатывает неуместный истерический смех. Чтобы как-то его подавить, я спрашиваю:

— Она…

— Да, — сухо отвечает Рейвэн.

— Когда?

— Точно не знаю. Я задремала, — Рейвэн проводит рукой по глазам, — А когда проснулась, она уже не дышала.

Меня обдает жаром, а потом сразу сковывает лед. Я не знаю, что сказать, поэтому просто стою и стараюсь не смотреть на Мияко. Она превратилась в статую, в тень человека, болезнь переделала ее лицо в череп, обтянутый кожей. Я могу думать только о ее руках. Еще несколько дней назад эти руки, сопровождая пение Рейвэн, так виртуозно отбивали ритм по кухонному столу. В них была жизнь, они были быстрыми, как крылья колибри.

— Я… — У меня комок застревает в горле, — Мне очень жаль.

Рейвэн целую минуту молчит, а потом говорит:

— Я не должна была посылать ее за водой. Она говорила, что не очень хорошо себя чувствует. Я должна была дать ей отдохнуть.

— Ты не можешь винить себя.

— Почему нет?

Рейвэн поворачивается в мою сторону. В этот момент она такая молодая, такая дерзкая и непреклонная, совсем как моя кузина Дженни, когда тетя Кэрол говорила ей, что пора делать уроки. Я вынуждена напомнить себе, что Рейвэн действительно молодая, ей всего двадцать один год. Всего-то на три года старше меня. Но Дикая местность делает тебя старше.

Интересно, сколько я смогу здесь продержаться?

— Потому что в этом нет твоей вины. — Я не вижу глаза Рейвэн, и это действует мне на нервы — Ты не можешь… не можешь чувствовать себя виноватой.

Тут Рейвэн встает и берет свечку, прикрывая пламя ладонью.

— Мы здесь по другую сторону границы, Лина, — говорит она по пути к выходу из комнаты, — Ты это еще не усвоила? Ты не можешь указывать мне, что чувствовать, а что не чувствовать.

Я открываю глаза, и меня накрывает боль. В первые секунды я не вижу ничего, кроме водоворота разноцветных огней. Меня охватывает паника. Я не могу понять, где я, не могу вспомнить, что произошло. Но потом постепенно окружающий мир приобретает определенные очертания. Я в комнате без окон. Стены каменные. Я лежу на узкой металлической койке. Может, я добралась до хоумстида и меня поместили в комнату для больных?

Нет. Эта комната меньше, здесь нет раковины, только ведро в углу, а на тощий грязный матрас не постелены простыни.

Начинаю вспоминать. Митинг в Нью-Йорке. Вход в метро. Жуткая картинка с убитыми телохранителями. И хриплый голос: «Не так быстро».

Я пытаюсь сесть и тут же вынуждена закрыть глаза. Дикая боль, как нож, бьет из черепа по глазам.

— Попей воды, поможет.

Я все-таки сажусь и, несмотря на боль, резко оборачиваюсь на голос. На узкой койке у меня за спиной сидит Джулиан Файнмэн. Он прислонился затылком к стене и наблюдает за мной из-под опущенных век.

— Вот, они принесли раньше. — Джулиан протягивает мне железную кружку.

У него от брови к подбородку тянется тонкий порез с засохшей кровью, а на лбу слева, прямо под волосами, — синяк. Высоко под потолком — маленькая лампочка, в ее белом свете волосы Джулиана — цвета зрелой пшеницы.

Я сразу перевожу взгляд на дверь у него за спиной.

— Закрыта снаружи, — говорит Джулиан.

Ясно. Мы — пленники.

— Кто они? — спрашиваю я, хотя сама знаю ответ.

Нас наверняка захватили стервятники. То, что я видела в туннеле… Повешенный телохранитель, еще один убит ножом в спину… Такое могли сотворить только стервятники.

Джулиан отрицательно качает головой. Я замечаю, что шея у него тоже в синяках. Должно быть, они его душили. Пиджак Джулиана исчез, рубашка порвана. Вокруг ноздрей у него запеклась кровь, на рубашке пятна от капель крови. Но сам он на удивление спокоен — кружка в руке не дрожит.

Вот только в глазах, в этих невыносимо синих глазах отражается тревога и напряжение.

Я тянусь за кружкой, но Джулиан в последний момент немного отводит руку в сторону.

— Я узнал тебя, — говорит он, — Я видел тебя на собрании. Ты потеряла перчатку.

— Ага, — говорю я и снова тянусь за кружкой.

Вода отдает болотом, но пить ее — настоящее наслаждение. Едва сделав первый глоток, я понимаю, что еще никогда в жизни так не хотела пить. Воды в кружке вряд ли хватит, чтобы утолить жажду. Я почти все выпиваю залпом, но успеваю подумать о том, что Джулиан, возможно, тоже хочет пить. Воды остается всего на полдюйма, и я предлагаю ее Джулиану.

— Можешь допивать, — говорит он, а я не настаиваю.

Пока пью, я чувствую на себе его взгляд, а когда отрываюсь от кружки, вижу, что он смотрит на треугольный шрам у меня на шее. Кажется, метка исцеленных его успокоила.

Поразительно, но рюкзак мой не тронули. По какой- то причине стервятники решили его мне оставить. Это обнадеживает. Они, конечно, жестокие и злобные, но практики в похищении людей у них маловато. Я достаю из рюкзака плитку гранолы, но, подумав, убираю обратно. Я пока не проголодалась, а сколько еще сидеть в этой крысиной норе, понятия не имею. Если можешь терпеть — терпи. Этому научила меня Дикая местность. Наступит момент, когда тебе трудно будет сохранять самоконтроль.

Все остальное — руководство «Ббс»; дурацкий зонтик Тэка; бутылка из-под воды, которую я выпила еще в автобусе по пути на Манхэттен; тюбик с тушью для ресниц, его, наверное, бросила в рюкзак Рейвэн, — абсолютно бесполезные вещи. Теперь понятно, почему они не стали забирать у меня рюкзак. Но я все равно аккуратно выкладываю все на свою койку, потом переворачиваю и трясу рюкзак, как будто оттуда может вдруг выпасть нож, отмычка или еще какое-нибудь средство к спасению.

Ничего. И все-таки должен быть какой-то выход.

Я встаю и, согнув левую руку, подхожу к двери. Боль в локте немного отпустила и превратилась в слабую пульсацию. Значит, кость не сломана. Еще один хороший знак.

Дергаю дверь. Заперта, как и сказал Джулиан, и к тому же она железная, замок не выломаешь. Внизу маленькая, как для котов, дверца. Я присаживаюсь на корточки и внимательно ее осматриваю. Судя по петлям, эта тоже открывается снаружи.

— Воду через нее дают, — говорит Джулиан, — И еду.

— Еду? — Я ушам своим не верю, — Они давали тебе еду?

— Немного хлеба. И еще немного орехов. Я все съел. — Джулиан отводит глаза. — Я не знал, когда ты придешь в себя.

— Все нормально, — Я встаю на ноги и начинаю обследовать стены в надежде обнаружить какую-нибудь трещину, щель, хоть что-то, что поможет нам выбраться на волю, — Я бы так же поступила.

Еда, вода, камера под землей. Таковы факты. То, что камера под землей, можно понять по плесени под потолком, такая же постоянно вырастала у нас в подземном убежище в хоумстиде.

Это означает, что мы похоронены.

Но если бы они хотели нас убить, уже давно бы убили. Факт.

И все-таки это не утешает. Если стервятники нас до сих пор не убили, это означает, что они планируют для нас что-то похуже смерти.

— Что ты помнишь? — спрашиваю я.

— Что?

— Что ты помнишь? Об атаке в начале митинга. Шум, запахи, как все происходило?

Я смотрю в глаза Джулиану, он не выдерживает и отворачивается. Естественно, его ведь столько лет дрессировали. Три правила безопасности: дистанция, уклонение от контакта, бесстрастие. Мне хочется напомнить ему о том, что в визуальном контакте с исцеленными нет ничего противозаконного, но как-то глупо рассуждать о том, что можно или нельзя, в таком месте.

Джулиан, наверное, не в состоянии признать то, что с ним происходит. Поэтому он такой спокойный.

Джулиан вздыхает и проводит рукой по волосам.

— Я ничего не помню.

— А ты постарайся.

Джулиан встряхивает головой, как будто пытается восстановить память, снова облокачивается на стену и смотрит в потолок.

— На митинге появились заразные…

Когда он произносит слово «заразные», я непроизвольно морщусь. Мне приходится прикусить губу, чтобы не поправить его и не сказать, что это были стервятники, а никакие не заразные. Это не одно и то же.

— Продолжай.

Я иду по периметру камеры и ощупываю бетонные стены. Сама не знаю, что я надеюсь найти. Мы в ловушке — все ясно и понятно. Но у меня такое ощущение, что Джулиану будет легче рассказывать, если я не буду на него смотреть.

— Билл и Тони, это мои телохранители, схватили меня и потащили к входу в метро. Мы заранее спланировали этот путь отхода. На случай, если что-то пойдет не так. Мы должны были уходить по туннелям, а потом встретиться с отцом, — На слове «отец» Джулиан запинается, потом откашливается и продолжает: — В туннеле было темно. Тони пошел за фонариками. Он их заранее приготовил. Потом мы услышали… услышали, как он закричал, и — такой звук… треск, как орех раскололи.

Джулиан тяжело сглатывает. На секунду мне становится его жаль. Он много пережил, и в короткий срок. Но я напоминаю себе о том, что это он и его отец виновны в том, что существуют стервятники, это они сделали все, чтобы стервятники появились на свет. АБД и подобные ей организации вытоптали, вытравили, вытолкали из нашего мира все чувства. Они, чтобы избежать прорыва, заткнули гейзер.

Но давление неминуемо нарастает, и взрыва не избежать.

— Тогда Билл пошел вперед, чтобы убедиться, что с Тони все в порядке. Я остался ждать. А потом… потом кто-то схватил меня сзади за горло и начал душить. У меня перед глазами все поплыло. Я видел, как ко мне кто-то подходит, но лица не смог разглядеть. А потом он меня ударил, — Джулиан показывает на свой нос и на рубашку, — Я отключился. Очнулся здесь. С тобой.

Я закончила осмотр стен камеры, но не могу заставить себя сесть и все хожу взад-вперед и смотрю в пол.

— Больше ничего не помнишь? Никаких звуков или запахов?

— Нет.

— Кто-нибудь что-нибудь говорил? К тебе никто не обращался по имени?

Джулиан некоторое время молчит, а потом говорит:

— Нет.

Я не уверена, правду он говорит или врет, но давить на него не хочу. На меня вдруг наваливается дикая усталость, боль возвращается и снова разрывается в голове маленькими цветными фейерверками. Я тяжело опускаюсь на пол и подтягиваю колени к груди.

— И что дальше? — спрашивает Джулиан.

Я слышу в его голосе нотки отчаяния. Он боится, но старается побороть страх.

Я прислоняюсь к стене и закрываю глаза.

— Дальше мы будем ждать.

— Времени на то, чтобы уйти из хоумстида, как планировали, у нас нет. Мы хватаем все, что успеваем схватить, и бежим, а лес за нашими спинами ревет от огня и дыма. Вода может спасти от быстро распространяющегося пожара, и мы стараемся держаться ближе к реке.

— Рейвэн несет бледную, оцепеневшую от ужаса Блу. Я веду за руку Сару. Сара плачет не переставая, она не успела одеться, и Ла закутала ее в свою громадную куртку. Когда мороз набирает силу, мы с Рейвэн по очереди отдаем Ла свои. От холода слезятся глаза и леденеют кишки.

— А за спиной у нас — ад.

— Из хоумстидеров спаслись пятнадцать человек. Сквирл и Грэндма потерялись, никто не видел их, когда мы выбирались из нашего подземного убежища. Одна из бомб разорвалась совсем рядом, и в комнате для больных обрушилась стена, а в коридор полетела земля и осколки камней. После этого начался хаос.

— Когда самолеты улетели, их место заняли вертолеты. Они часами кружат у нас над головой и опыляют лес химикатами. Химикаты обжигают горло, выедают глаза, не дают дышать. Мы делаем маски из футболок и кухонных полотенец и бежим сквозь ядовитый туман. Хорошо, хоть наземные войска не послали прочесывать лес. Тут, можно сказать, нам повезло.

Наконец для них становится слишком темно, и они прекращают свою атаку. Вечернее небо заволокло дымом. Лес трещит от погибших в огне деревьев, но зато мы ушли по реке от пожара, и Рейвэн решает: теперь можно сделать привал и оценить, что удалось спасти.

У нас в наличии всего четверть от собранных съестных припасов — и никаких медикаментов.

Брэм считает, что мы должны вернуться в хоумстид за едой.

— С тем, что у нас есть, мы никогда не доберемся до цели, — говорит он.

Я вижу, как трясет Рейвэн, пока она пытается разжечь костер. Она едва удерживает спичку в пальцах, наверное, руки закоченели. Я свои уже давно не чувствую.

— Ты что, не понимаешь? — говорит Рейвэн, — Хоумстида больше нет. Мы не можем вернуться обратно. Сегодня они должны были уничтожить всех нас. Мы бы все погибли, если бы Лина нас не предупредила.

— А Тэк и Хантер? — упорствует Брэм, — Что они будут делать, когда вернутся за нами?

— Черт возьми, Брэм, уймись.

Рейвэн от злости повышает голос, и Блу, которая, наконец заснула, свернувшись комочком в одеялах, судорожно вздрагивает. Рейвэн все же удается разжечь костер, она встает, делает пару шагов назад и смотрит на первые язычки пламени.

— Им придется самим позаботиться о себе, — уже тише говорит Рейвэн. Она смогла взять себя в руки, но я все равно слышу боль в ее голосе, боль и страх. — Мы уходим без них.

— Мать твою, это нечестно! — возмущается Брэм, но уже без особой злости. Он понимает, что Рейвэн права.

Рейвэн еще долго стоит у костра, а все остальные тем временем начинают обустраивать стоянку на берегу реки: строят из рюкзаков укрытие от ветра; разбирают и сортируют съестные припасы; просчитывают наш новый рацион. Я подхожу к Рейвэн и стою с ней рядом какое-то время. Мне хочется обнять ее за плечи, но я не могу этого сделать. С Рейвэн такие вещи не проходят. Это может показаться странным, но я чувствую, что сейчас ей как никогда надо суметь сохранить жесткость.

И все же мне хочется как-то ее утешить, поэтому я тихо, чтобы никто не услышал, говорю:

— С Тэком все будет хорошо. Если кто и способен выжить в лесу в любых условиях, так это он.

— О, я знаю, — говорит Рейвэн, — Я за него не волнуюсь, он отлично справится.

Но когда она поворачивается ко мне, в ее глазах нет жизни. Рейвэн словно закрыла дверь в душу, и я понимаю, что даже она в это не верит.

— Расскажи какую-нибудь историю.

— Что?

Я вздрагиваю от звука голоса Джулиана, он уже несколько часов просидел молча, а я снова ходила от стены к стене и думала о Рейвэн и Тэке. Удалось ли им уйти с митинга? Может, они думают, что я ранена или меня убили? Будут они искать меня или нет?

— Я говорю, расскажи какую-нибудь историю.

Джулиан сидит на койке, скрестив ноги по-турецки.

Я уже заметила, что он может часами сидеть в такой позе и при этом закрывает глаза, как будто медитирует. Его спокойствие начинает меня раздражать.

— Так время пройдет быстрее, — добавляет он.

Еще один день, и снова мучительно тянутся часы. Снова зажгли свет и на завтрак дали все то же — хлеб, вяленое мясо и воду. На этот раз я плотно прижалась к двери и смогла увидеть тяжелые ботинки и темные брюки. Лающий мужской голос приказал мне передать через маленькую дверцу вчерашний поднос, что я и сделала.

— Не знаю я никаких историй, — говорю я.

Джулиан уже привык видеть меня, я бы сказала, слишком привык. Я хожу и чувствую на себе его взгляд, как луч фонарика на плече.

— Ну, тогда расскажи о своей жизни, — говорит он, — Не обязательно, чтобы она была хорошая.

Я вздыхаю и начинаю пересказывать Джулиану жизнь Лины Джонс, которую мне помогла сочинить Рейвэн.

— Родилась в Куинсе. Училась в «Юнити» до пятого класса, потом меня перевели в школу Нашей Девы Доктрины. В последний год переехала в Бруклин, и меня зачислили в «Куинси Эдвардс».

Джулиан смотрит на меня, как будто ждет продолжения. Я взмахиваю рукой и продолжаю:

— Исцелили меня в ноябре. Правда, эвалуацию буду проходить вместе со всеми в этом семестре. Пару мне еще не подобрали.

Больше не знаю, о чем рассказывать. Лина Джонс, как и все исцеленные, скучная натура.

— Это все факты, а не история, — говорит Джулиан.

— Прекрасно.

Я возвращаюсь на свою койку, сажусь, поджимаю под себя ноги и поворачиваюсь к Джулиану.

— Если ты такой умный, почему бы тебе самому не рассказать историю?

Мне кажется, что Джулиан должен занервничать, но он только откидывает назад голову и, шумно выдохнув, начинает думать. Разбитая губа у него сегодня выглядит еще хуже — распухла и посинела, а по скуле поползли желто-зеленые пятна. Но Джулиан не жалуется ни на губу, ни на порез на щеке.

— Однажды, — начинает он свою историю, — когда я был еще совсем маленьким, я увидел, как парень и девушка целовались на людях.

— Ты хочешь сказать — на свадебной церемонии? Чтобы закрепить брак?

Джулиан качает головой.

— Нет. На улице. Они были несогласными, понимаешь? Это происходило прямо напротив АБД. Я не знаю, может, они были не исцеленными или процедура на них не подействовала. Мне всего шесть было тогда. Они…

В последнюю секунду Джулиан осекается.

— Что?

— Они пользовались языками.

Джулиан смотрит на меня секунду и отводит взгляд. Поцелуи с языком считаются хуже, чем запрещенные. Это грязь, мерзость, симптом того, что зараза пустила корни.

Я непроизвольно подаюсь вперед и спрашиваю:

— И что ты сделал?

Меня удивляет и сама история, и то, что Джулиан решился мне ее рассказать.

Джулиан улыбается.

— Хочешь, скажу что-то смешное? Я сначала подумал, что он ее ест.

Ничего не могу с собой поделать и прыскаю со смеха. А начав смеяться, уже не могу остановиться. Все напряжение, которое накопилось во мне за последние сорок восемь часов, улетучивается за секунду, я смеюсь так, что слезы наворачиваются на глаза. Весь мир перевернулся, встал с ног на голову, вывернулся наизнанку. Мы в комнате смеха.

Джулиан тоже начинает смеяться, но сразу же кривится и трогает пальцами разбитую губу.

— Оу, — говорит он, отчего я смеюсь еще сильнее, а Джулиан начинает смеяться от моего смеха, отчего снова хватается за губу и опять говорит: — Оу.

И скоро мы оба хохочем. У Джулиана оказывается удивительно приятный смех — низкий и мелодичный.

— Ладно, — отсмеявшись, говорит он, — Теперь снова твоя очередь.

Я все никак не могу отдышаться.

— Подожди… подожди… А что случилось потом?

Джулиан, все еще улыбаясь, смотрит на меня. У него ямочка на правой щеке, а между бровей появилась морщинка.

— О чем ты?

— Что случилось с той парой? С парнем и девушкой, которые целовались?

Морщинка между бровей Джулиана становится глубже, он, как будто не понимая мой вопрос, встряхивает головой.

— Полицейские пришли, — говорит он, как будто иначе и не должно было быть. — Их забрали в карантин в Рикерсе. Насколько я знаю, они и сейчас там.

И в одну секунду его слова, как удар кулака в грудь, выбивают из меня весь смех. Джулиан — один из них, зомби, враг. Такие, как он, забрали у меня Алекса.

Меня вдруг начинает подташнивать. Я только что смеялась вместе с ним, между нами возникло что-то… Джулиан смотрит на меня, как будто мы друзья, как будто мы одинаковые.

Меня сейчас вырвет.

— Ладно, — говорит Джулиан, — теперь ты.

— Нет у меня никаких историй, — говорю я, получается хрипло и резко.

— У всех есть… — начинает Джулиан.

Но я не даю ему закончить.

— У меня нет.

Я спрыгиваю с койки. У меня мурашки бегают по всему телу, и я, чтобы как-то от них избавиться, снова начинаю ходить туда-сюда по камере.

И все, больше мы ни говорим друг другу ни слова. Джулиан, кажется, хочет заговорить, так что я вынуждена снова лечь, закрыть глаза и притвориться, что сплю. Но я не сплю.

В голове у меня все крутится и крутится одна мысль: «Отсюда должен быть какой-то выход, должен быть выход».

Сон приходит только после того, как в камере выключают свет. Настоящий сон похож на погружение в густой туман. Но длится он совсем недолго. Очень скоро я просыпаюсь и сажусь на койке. Сердце у меня колотится как бешеное.

Джулиан кричит во сне, бормочет что-то бессвязное. Я различаю только одно слово — «нет».

Я выжидаю некоторое время. Вдруг он сам проснется? Джулиан брыкается и размахивает кулаками, под ним скрипит металлический каркас койки.

— Эй, — окликаю я Джулиана, но он продолжает что- то бормотать, так что я повторяю: — Эй, Джулиан.

Никакой реакции. Я нащупываю в темноте его руку. Грудь у него взмокла от пота. Я нащупываю плечо и тихонько трясу.

— Проснись, Джулиан.

Наконец он просыпается и в ужасе откатывается от меня на край койки. Потом садится. Я слышу, как шуршит матрас, и с трудом различаю черный силуэт Джулиана. Он, сгорбившись, сидит на койке. Какое-то время мы молчим. Джулиан тяжело и прерывисто дышит. Я снова ложусь и жду, когда его дыхание придет в норму.

— Опять кошмары? — спрашиваю я.

— Да, — помолчав немного, говорит Джулиан.

Я не знаю, что делать. Хорошо бы поспать, но я уже проснулась, а темнота, действует угнетающе.

— Хочешь, расскажи, — предлагаю я.

После долгой минуты молчания Джулиан начинает рассказывать, он говорит быстро, его как будто прорвало.

— Я был в лаборатории, а снаружи такой большой забор. Только он был… не знаю, как сказать, но это был не настоящий забор. Он был из человеческих тел. Из трупов. А воздух над ним черный от мух.

Джулиан снова замолкает.

— Рассказывай дальше, — шепотом говорю я.

Джулиан тяжело сглатывает.

— Когда приходит время моей процедуры, меня привязывают к столу и просят открыть рот. Двое ученых силой открывают мне рот, а мой отец… Отец тоже был там. Он взял в руки такой большой жбан с цементом, и я понял, что он собирается влить его мне в горло. Я закричал и начал от него отбиваться, а он все повторял, что это совсем не больно, что так для меня лучше. А потом цемент начал заполнять мне рот, и я стал задыхаться…

Джулиан умолкает. У меня сжимается сердце. На секунду мне хочется обнять его и прижать к себе. Но это было бы дико и неправильно на тысячу процентов. Джулиан снова ложится, должно быть, после того, как он пересказал мне свой кошмар, ему стало легче.

— Мне тоже снятся кошмары, — говорю я и тут же исправляю свою ошибку: — Раньше снились.

Даже в темноте я могу уверенно сказать, что Джулиан смотрит в мою сторону.

— Хочешь, расскажи, — повторяет Джулиан мои слова.

Я вспоминаю о кошмарах с моей мамой. В этих снах я смотрела, как она идет к краю утеса над океаном, и ничего не могла сделать. Я никогда никому не рассказывала об этих кошмарах. Даже Алексу. Кошмары прекратились после того, как я узнала, что мама все эти годы была жива, она сидела в «Крипте». Теперь в моих кошмарах пожары, Алекс и колючки, которые превращаются в цепи и тащат меня под землю.

— Раньше мне снились кошмары о моей маме, — говорю я, на слове «мама» у меня перехватывает дыхание, но я надеюсь, что Джулиан этого не заметил, — Она умерла, когда мне было шесть лет.

Это очень похоже на правду, ведь я так ее и не увидела.

Слышится шорох со стороны койки Джулиана, а когда он начинает говорить, я чувствую, что он повернулся в мою сторону.

— Расскажи мне о ней, — тихо просит он.

Я, не мигая, смотрю в темноту, она словно водоворот черных узоров.

— Мама любила экспериментировать на кухне, — медленно подбирая слова, начинаю я.

Нельзя рассказывать Джулиану слишком много. Если сболтну что-то лишнее, это может вызвать у него подозрения. Но разговор в темноте приносит облегчение, и я продолжаю рассказывать.

— Помню, как-то она испекла оладьи со стручковым перцем. Неплохо получилось.

Джулиан сидит тихо, дыхание у него становится ровным.

— Еще она со мной играла, — говорю я.

— Играла? — переспрашивает Джулиан, и я слышу в его голосе изумление.

— Ага. И в настоящие игры тоже, не только в те, что предписаны в руководстве «Ббс». Она выдумала, будто у нее…

Мне кажется, что я зашла слишком далеко, и прикусываю язык.

— Что она выдумала?

Внутри меня нарастает давление, все возвращается — моя настоящая жизнь, моя прошлая жизнь. Наш бедный дом, шум волн и запахи бухты; почерневшие стены «Крипты» и солнечные лучи, пробивающиеся сквозь изумрудно-зеленую листву в Дикой местности; все мои «я», похороненные так глубоко, чтобы никто не мог их найти… Я вдруг чувствую, что должна продолжать рассказывать, иначе просто взорвусь изнутри.

— У нее был ключ, и она придумала, будто он открывает двери в другие миры. Это был самый обыкновенный ключ, не знаю, где мама его взяла, может, на какой-нибудь гаражной распродаже, но она держала его в красной коробочке и доставала только по особым случаям. А когда доставала, мы притворялись, будто путешествуем по всем этим мирам. В одном звери держали людей как домашних животных; в другом мы могли кататься на хвостах комет. Еще был подводный мир и мир, где люди спали весь день, а по ночам танцевали. Моя сестра тоже с нами играла.

— А как ее звали?

— Грейс.

У меня сжимается горло. Я начинаю объединять свои разные «я», места, жизни. Мама исчезла еще до рождения Грейс, да и Грейс была моей кузиной. Но странное дело, я легко могу это представить: мама берет на руки Грейс и кружит ее в воздухе, а из хриплого репродуктора несется музыка духового оркестра; мы втроем скачем галопом по деревянному полу в длинном коридоре и изображаем, будто схватили за хвост комету. Я вот-вот расплачусь и усилием воли заставляю себя глотать слезы.

Джулиан молчит минуту, а потом говорит:

— Я тоже воображал всякое.

— Да?

Я утыкаюсь лицом в подушку, чтобы он не мог услышать, что у меня дрожит голос.

— Да. В основном в больнице и в лабораториях, — Еще одна пауза, — Я воображал, будто я дома. Придумывал разным звукам новое значение, понимаешь? Например, бип-бип-бип кардиомонитора — это кофеварка. А когда слышал шаги, то воображал, будто это мои родители, хотя их никогда там не было. А запах… Ну, ты знаешь, как в больницах всегда пахнет? Отбеливателем и совсем чуть-чуть цветами. Так я воображал, что это потому, что моя мама стирает.

Спазмы в горле прекратились, и дышать становится легче. Я благодарна Джулиану за то, что он не стал говорить о том, что поведение моей мамы нестандартное, не стал ничего подозревать и расспрашивать ни о чем тоже не стал.

— На похоронах тоже так пахнет, — говорю я. — Как будто отбеливателем. И цветами.

— Не люблю этот запах, — тихо говорит Джулиан.

Если бы его не так хорошо выучили и будь он не так осторожен, Джулиан бы сказал «ненавижу». Но он не может произнести это слово, в нем есть сильные эмоции, а сильные эмоции слишком близко к любви, а любовь — это амор делириа нервоза. Самая смертоносная из всех смертоносных болезней. Она причина игр, секретных «я», спазмов в горле.

— Я тоже воображал, будто я — путешественник, — говорит Джулиан, — Представлял, как это путешествовать… по другим местам.

Я вспоминаю, как увидела его в зале после собрания АБД. Как он сидел там, в темноте, и смотрел все эти потрясающе красивые слайды.

— По каким? — спрашиваю я, и сердце у меня набирает обороты.

Джулиан колеблется и наконец говорит:

— Ну, просто но стране. По другим городам.

Что-то мне подсказывает, что он снова не хочет говорить правду. Может, на самом деле он имеет в виду Дикую местность, другие места без границ, где все еще существует любовь и где, как считается, уже уничтожили всех людей.

Наверное, Джулиан почувствовал, что я ему не верю, и поэтому торопится объяснить:

— Просто фантазировал в детстве. Так же как по ночам в лабораториях, когда проходил все эти тесты и процедуры. Чтобы не было страшно.

В тишине я остро чувствую землю у нас над головой, она лежит слой за слоем, тяжелая и плотная. Такое ощущение, что нас здесь похоронили навечно. Я встряхиваюсь.

— А сейчас тебе страшно?

Джулиан думает не дольше секунды.

— Мне было бы намного страшнее, если бы я был один, — говорит он.

— Мне тоже.

И снова меня охватывает сочувствие к Джулиану.

— Протяни мне руку.

Сама не знаю, почему это сказала… Может, потому, что я его не вижу. В темноте мне с ним гораздо легче общаться.

— Зачем?

— Просто протяни.

Я слышу, как он зашевелился, он уже протягивает ко мне руку, я нахожу ее в воздухе между нашими койками.

Ладонь у него большая, прохладная и сухая. Мы касаемся друг друга, и Джулиан чуть вздрагивает.

— Ты думаешь, нам ничего не грозит? — хриплым голосом спрашивает он.

Не знаю, спрашивает Джулиан об амор делириа нервоза или о том, что нас держат в камере, но, когда наши пальцы сплетаются, он не убирает ладонь. Он только немного мешкает, чтобы понять, как это делается. Я точно могу сказать, что он никогда никого не держал вот так за руку.

— С нами все будет хорошо, — говорю я и сама не знаю, верю я этому или нет.

Джулиан тихонько сжимает мои пальцы. Это удивительно, хотя я догадываюсь, что есть вещи, которые ты делаешь естественно, даже если никогда не делал прежде. Мы держимся за руки в темноте, и через некоторое время я слышу, как дыхание Джулиана становится ровным и глубоким. Я закрываю глаза и представляю, как океанские волны медленно накатывают на берег. Вскоре я тоже засыпаю. Мне снится, что я катаюсь на карусели с Грейс, деревянные лошадки постепенно одна за другой спрыгивают со своих мест и галопом скачут в небо. А мы смотрим на них и смеемся.

Три дня погода не меняется. Лес полон треска и щелканья — это деревья и река сбрасывают лед. Мы бродим по лесу в поисках ягод и нор зверей, а нам на головы капают похожие на крупные сверкающие бриллианты капли. У всех радостное возбужденное настроение, мы свободны, и кажется, что пришла настоящая весна. Хотя все понимают, что это всего лишь короткая передышка. Одна только Рейвэн не разделяет общего веселья.

Теперь мы вынуждены постоянно искать себе пропитание. На третье утро Рейвэн берет меня с собой проверять капканы. Каждый раз, когда мы находим пустой капкан, она тихо чертыхается себе под нос. Большинство зверей попрятались по норам.

Мы еще не видим последний капкан, а уже слышим, что в него кто-то попал, какой-то зверек скребет лапами по сухим и ломким от холода листьям и верещит от паники. Рейвэн убыстряет шаг. Это крупный заяц, его задняя лапа попала в металлические челюсти капкана, а шерсть вся в темных кровавых пятнах. Заяц в панике делает рывок вперед, но падает на бок и тяжело дышит.

Рейвэн садится на корточки и достает из рюкзака нож с длинной рукояткой. Лезвие ножа острое, но в пятнах ржавчины, а я представляю, что это старая кровь. Если мы оставим зайца здесь, я уверена, он будет дергаться, изворачиваться и рваться из капкана, пока не истечет кровью, или, скорее всего, перестанет бороться и умрет от голода. Рейвэн сделает ему большое одолжение, если убьет быстро. И все равно я не могу на это смотреть. Я еще ни разу не ходила проверять капканы. На такое у меня духу не хватит.

Рейвэн колеблется. А потом вдруг сует нож мне в руку.

— Вот, — говорит она, — ты сделаешь это.

Это не брезгливость, у Рейвэн крепкий желудок, она привыкла охотиться. Это очередная проверка.

Нож на удивление тяжелый. Я смотрю, как заяц бьется в капкане.

— Я… я не могу. Я никогда никого не убивала.

Взгляд Рейвэн становится жестким.

— Что ж, пришла пора учиться.

Она прижимает зайца к земле, одной рукой держит голову, второй — живот. Заяц, наверное, думает, что Рейвэн хочет ему помочь, и замирает. Но я все равно вижу, как он учащенно дышит и трясется от ужаса.

— Не заставляй меня.

Мне стыдно за то, что я вынуждена просить Рейвэн об этом, и одновременно я злюсь на нее — за то, что она вынуждает меня это делать.

Рейвэн встает на ноги.

— Ты все еще не понимаешь, да, Лина? — говорит она, — Это не игра. Это здесь не кончается, Лина, и, когда мы пойдем на юг, — тоже, и вообще никогда. То, что произошло в хоумстиде… — Она умолкает на секунду и трясет головой, — У нас нет дома. И не будет, пока все не изменится. За нами всегда будут охотиться. Наши хоумстиды будут бомбить и сжигать. Границы городов будут расширяться, и уже не останется никакой Дикой местности, некому будет бороться и не за что. Ты это понимаешь?

Я молчу. Тепло поднимается от шеи к затылку, у меня начинают путаться мысли.

— Я не всегда буду рядом, чтобы помочь тебе, — говорит Рейвэн и опускается на землю на одно колено.

На этот раз она раздвигает пальцами мех на заячьей шее — так, что становится видна розовая кожа и пульсирующая артерия.

— Вот, — говорит она. — Сделай это.

Меня, как молния, поражает мысль: этот заяц в руках Рейвэн совсем как мы. Он в ловушке, у него больше нет дома, он отчаянно борется за жизнь, за кусочек свободного пространства. У меня вдруг темнеет в глазах от злости на Рейвэн. Я ненавижу Рейвэн за ее нравоучения, за ее упрямство, за то, что она думает, что человеку можно помочь, если загнать его в тупик и бить до тех пор, пока он не начнет бить в ответ.

— Я не думаю, что это игра, — говорю я, но не могу скрыть злость.

— Что?

— Ты думаешь, что одна все понимаешь? — Я сжимаю кулаки, в одном — нож, — Думаешь, ты одна знаешь, что такое потеря или гнев? Думаешь, ты одна знаешь, что такое бежать?

Я вспоминаю Алекса и за это тоже ненавижу Рейвэн, ненавижу за то, что она напомнила мне о прошлом. Горе и злость нарастают во мне, как огромная черная волна.

— Я не думаю, что одна знаю, что это такое, — говорит Рейвэн. — Каждый из нас что-то потерял. Это закон, согласна? Даже в Зомбиленде. Возможно, они потеряли больше, чем мы.

Рейвэн поднимает на меня глаза, а я почему-то никак не могу унять дрожь.

— И сейчас ты можешь усвоить еще один урок, — тихо, но настойчиво продолжает Рейвэн, — Если хочешь что-то получить, сделать своим, ты всегда забираешь это у кого-то еще. И это тоже закон. Кто-то должен умереть, чтобы другие остались жить.

Я перестаю дышать. В этот момент земля перестает вращаться, все замирает, остаются только глаза Рейвэн.

— Ведь тебе известно об этом, так, Лина?

Она ни разу не повысила голос, но я физически чувствую каждое ее слово. У меня стучит в голове, дикая боль разрывает грудь.

«Не говори этого, не говори, не говори» — это все, что я могу думать.

Я падаю в черные туннели ее глаз, назад в тот ужасный рассвет на границе, когда солнечный свет медленно просачивался в бухту из-за горизонта.

— Разве ты в одиночку пыталась перейти границу? До нас доходили слухи. С тобой был кто-то…

А потом Рейвэн — как будто только сейчас вспомнила, хотя теперь я понимаю, что она знала, знала всегда, — спрашивает:

— Его, кажется, звали Алекс?

Меня накрывает волна ненависти. Даже не успев осознать, что происходит, я отрываюсь от земли и лечу на Рейвэн. У меня в руке нож, я собираюсь перерезать ей горло, вспороть живот и оставить здесь, чтобы ее разорвали на куски дикие звери.

В ту секунду, когда я приземляюсь на Рейвэн, она бьет меня кулаком под ребра и одновременно хватает левой рукой за правое запястье. Она сильно тянет мою руку вниз, прямо к шее зайца, как раз в то место, где артерия. Я вскрикиваю, у меня в руке нож, а Рейвэн крепко сжимает мой кулак, чтобы я не смогла его выбросить. Заяц дергается один раз под моей рукой и замирает. На секунду мне кажется, что я чувствую кончиками пальцев удары его сердца. Я чувствую его тепло. Из-под острия ножа начинает сочиться кровь.

Рейвэн так близко, что я чувствую запах у нее изо рта и запах пота от ее одежды. Я пытаюсь вырваться, но она не ослабляет хватку.

— Не злись на меня, — говорит Рейвэн. — Мы делаем это вместе.

И, сделав ударение на последнем слове, она опускает мою руку с ножом еще ниже. Лезвие входит в горло зайца еще на полдюйма, вокруг него пузырится кровь.

— Пошла ты…

И я вдруг начинаю плакать. Я плачу впервые с тех пор, как оказалась в Дикой местности, впервые после смерти Алекса. Мне нечем: дышать, я с трудом выдавливаю из себя эти два слова. Гнев постепенно сходит на нет, остается только безумная жалость к этому глупому, бессловесному, доверчивому зверьку, который бежал слишком быстро и не смотрел куда и который даже после того, как его лапа угодила в капкан, верил, что сможет убежать. Глупый, глупый, глупый.

— Мне жаль, Лина. Но это — жизнь.

И ей действительно жаль. Взгляд Рейвэн смягчился, теперь я вижу, как она устала. Годами за один день на свободе она вынуждена убивать, резать, душить живые существа.

Наконец Рейвэн отпускает меня и после этого ловко высвобождает мертвого зайца из капкана. Потом она вытаскивает нож из его горла, быстро вытирает лезвие о землю и затыкает его за пояс. Лапки зайца Рейвэн продевает в металлическое кольцо в своем рюкзаке, и, когда встает, тушка зайца болтается у нее за спиной, как маятник. Все это время она не сводит с меня глаз.

— А теперь у нас есть еще один день, — С этими словами Рейвэн поворачивается ко мне спиной и уходит в сторону стоянки.

Меня будит выкрик, похожий на лай:

— Поднос!

Я сажусь, Джулиан уже возле двери. Он стоит на карачках, как я вчера, и пытается разглядеть нашего тюремщика.

Еще одна отрывистая команда:

— Ведро!

У меня улучшается настроение, но одновременно становится жаль Джулиана, когда он берет из угла камеры цинковое ведро, от которого в воздухе распространяется резкий запах мочи. Вчера мы воспользовались им по очереди. Джулиан заставил меня встать спиной, заткнуть уши и одновременно жужжать. Когда наступила моя очередь, я просто попросила его отвернуться, но он все равно заткнул уши и пел. У него нет ни голоса, ни слуха, но пел он громко и с энтузиазмом, как будто не знает о своих «способностях» или его не волнует их полное отсутствие. Это была песенка из какой-то детской игры.

В камеру прибывает новый поднос и чистое ведро, после этого маленькая дверца закрывается, и шаги в коридоре стихают. Джулиан встает на ноги.

— Что-нибудь видел? — спрашиваю я, хотя знаю, что ответ — «нет».

Голос у меня какой-то сиплый, и чувствую я себя неловко. Ночью я была слишком откровенной. Мы оба были откровенны.

А Джулиан снова испытывает дискомфорт, когда смотрит на меня.

Мы молча едим то, что нам принесли. На этот раз это небольшая миска с орехами и толстый ломоть хлеба. При ярком электрическом свете как-то странно сидеть на полу так близко друг к другу, поэтому я ем и меряю камеру шагами одновременно. Тишина ощущается просто физически. В камере появилось напряжение, которого раньше не было. Я виню в этом Джулиана. Он разговорил меня, а ему не следовало этого делать. Но с другой стороны, я сама протянула к нему руку. Сейчас даже представить такое невозможно.

— Так и будешь ходить весь день? — сквозь зубы спрашивает Джулиан.

Я уверена, что он тоже чувствует напряжение.

— Не нравится — не смотри, — огрызаюсь я в ответ.

Еще несколько минут в молчании. Потом Джулиан подает голос:

— Отец вытащит меня отсюда. Он скоро им заплатит.

И снова внутри меня набирает силу ненависть к Джулиану. Он должен знать, что в мире нет никого, кто заплатит за меня выкуп. Он должен понимать, что наши похитители, кто бы они ни были, знают об этом, и меня либо убьют, либо оставят здесь подыхать.

Но я не говорю ему ни слова. Я возвожу отвесные, гладкие стены своей башни. Я внутри, между нами камень.

На первой стоянке мы прожили четыре дня. В последний вечер, перед тем как снова двинуться на юг, Рейвэн отзывает меня в сторону и говорит:

— Время пришло.

Я все еще злюсь на нее за то, что она сказала мне возле капкана с зайцем, только злость теперь притупилась и превратилась в глухую обиду. Оказывается, она с самого начала все обо мне знала. У меня такое чувство, будто Рейвэн просунула руку внутрь меня и что-то там сломала.

— Время для чего? — спрашиваю я.

У меня за спиной горит небольшой костер. Блу, Сара и еще некоторые из наших спят под открытым небом, они похожи на клубок из одеял, голов, ног. Нам часто приходится так спать, чтобы сохранить тепло. Грэндпа жует остатки своего жевательного табака и время от времени сплевывает в костер, а костер отвечает ему зелеными вспышками. Остальные разошлись по палаткам.

Рейвэн одаривает меня слабой улыбкой.

— Время твоего исцеления.

Сердце подпрыгивает у меня в груди. Ночь стоит морозная, и дышать глубоко больно. Рейвэн уводит меня от стоянки футов на сто вдоль реки. Там берег отлогий и широкий, и в этом месте мы каждое утро долбим толстый лед, чтобы набрать воды.

Брэм уже здесь. Он разжег еще один костер, высокий и жаркий, мы подошли только на пять футов, а у меня уже слезятся глаза от дыма и пепла. Брэм сложил ветки и сучья в форме вигвама, и белые и синие языки пламени вырываются из его верхушки к небу. Дым, как ластик, стирает яркие звезды у нас над головой.

— Готово? — спрашивает Рейвэн.

— Почти, — говорит Брэм, — еще пять минут.

Он сидит на корточках напротив деревянного ведра, которое установил на краю костра. Ведро, чтобы оно не загорелось, приходится периодически сбрызгивать водой. Брэм достает из сумки, что лежит у него в ногах, какой- то небольшой тонкий предмет. Этот предмет чем-то похож на отвертку с круглой рукояткой и стержнем с острым блестящим лезвием. Брэм бросает этот инструмент в ведро рукояткой вниз, потом встает и смотрит, как кончик пластмассовой рукоятки описывает круги в кипящей воде.

Мне становится не по себе, я поворачиваюсь к Рейвэн, но она смотрит на огонь, и по лицу ее ничего невозможно понять.

Брэм отходит от костра и сует мне в руки бутылку виски.

— На, держи, тебе захочется выпить.

Я терпеть не могу вкус виски, но все равно откручиваю пробку и делаю большой глоток. Алкоголь обжигает горло, и я с трудом подавляю приступ рвоты. Но про ходит пять секунд, тепло поднимается от желудка к горлу, потом добирается до нёба языка, и второй глоток дается мне уже легче, и третий тоже.

К тому моменту, когда Брэм сообщает, что все готово, я выпиваю четверть бутылки, и звезды у меня над головой начинают медленно вращаться, как острие отвертки в воде. У меня голова словно бы отделилась от тела. Я тяжело сажусь на землю.

— Аккуратно, — говорит Брэм, его белые зубы сверкают в темноте, — Как ты себя чувствуешь, Лина?

— Хорошо, — с трудом ворочая языком, отвечаю я.

— Она готова, — говорит Брэм и обращается к Рейвэн: — Возьми одеяло, хорошо?

Рейвэн двигается позади меня, а Брэм говорит, чтобы я легла на спину. Я с удовольствием подчиняюсь — так голова меньше кружится.

— Возьми ее за левую руку, — говорит Рейвэн и опускается рядом со мной на колени, — Я возьму правую.

Сережки в ее правом ухе (серебряный амулет и перо) раскачиваются, как два маятника.

Рейвэн и Брэм крепко держат меня с двух сторон, и тут мне становится страшно.

— Эй, пустите, — я пытаюсь сесть, — мне больно.

— Важно, чтобы ты не шевелилась, — говорит Рейвэн и через небольшую паузу добавляет: — Лина, будет чуть- чуть больно. Но все быстро кончится. Доверься нам.

От страха у меня снова становится горячо в груди. Брэм держит в руке стерилизованный инструмент, тонкое лезвие вобрало в себя весь свет от костра, оно раскалилось добела и внушает ужас. Я слишком напугана, чтобы сопротивляться, и понимаю, что это бесполезно — Рейвэн и Брэм слишком сильные, мне с ними не справиться.

— Зажми в зубах, — говорит Брэм.

И у меня во рту вдруг появляется кусок кожаного ремня. Кожа пахнет, как жевательный табак Грэндпа.

— Подождите… — пытаюсь возразить я, но кусок кожи, как кляп, не дает говорить.

Брэм кладет ладонь мне на лоб, а второй рукой поднимает мой подбородок кверху. Потом он наклоняется надо мной с «отверткой» в руке, и я чувствую, как ее лезвие прижимается к шее у меня под левым ухом. Я хочу кричать, но не могу, хочу бежать и тоже не могу.

— Добро пожаловать в Сопротивление, Лина, — шепчет мне Брэм, — Я постараюсь все сделать быстро.

Первый порез глубокий. Меня заполняет огонь. А потом я обретаю голос и кричу.

— Лина.

Собственное имя возвращает меня из сна в реальность. Я сажусь, сердце бешено скачет у меня в груди.

Джулиан передвинул свою койку к двери, подальше от моей. У меня под носом выступили капельки пота. Я уже несколько дней не принимала душ, и в камере стоит густой животный запах.

— Это хоть твое настоящее имя? — немного помолчав, спрашивает Джулиан.

В его голосе по-прежнему холод, но резкость и язвительность исчезли.

— Настоящее.

Я зажмуриваюсь так сильно, что у меня под веками начинают вспыхивать разноцветные искры. Мне приснился кошмар. Я была в Дикой местности. Рейвэн и Алекс тоже там были… И еще там был какой-то зверь, нечто огромное, что мы должны убить.

— Ты звала во сне Алекса, — говорит Джулиан.

У меня на секунду сжимается желудок, мы снова молчим. Тишину нарушает Джулиан:

— Это был он, да? Это он тебя заразил?

— Какая разница?

Я снова ложусь.

— И что с ним случилось?

— Он умер, — коротко отвечаю я, ведь это именно то, что Джулиан хочет услышать.

Я мысленно рисую высокую башню с гладкими стенами, которая поднимается к самому небу. В башне вырезана из камня винтовая лестница. Я поднимаюсь на первую ступеньку по пути в холод и полумрак.

— Как? — спрашивает Джулиан, — Его убила делирия?

Я знаю, что, если скажу «да», ему станет легче.

«Ну вот, — подумает он. — Мы правы. Мы всегда были правы. Люди умирают, и это подтверждает нашу правоту».

— Вы, — говорю я. — Такие, как ты.

Джулиан делает быстрый вдох сквозь зубы. Когда он снова начинает говорить, голос его звучит уже мягче.

— Ты говорила, что тебе не снятся кошмары.

Я замуровала себя в башне, с высоты ее стен люди не больше муравьев, какие-то точки, которые легко стереть.

— Я — заразная. Мы обманываем.

Во время перехода от первой стоянки ко второй температура резко падает. Я мерзну, даже когда сплю в палатке. А когда наступает мой черед спать под открытым небом, я часто просыпаюсь с острыми кусочками льда в волосах. Сара бледная и почти все время молчит, но держится мужественно.

Блу заболела. В первый день она просыпается вялая, у нее едва хватает сил добрести до конца перехода. Она сворачивается на земле калачиком, как маленький зверек, и засыпает еще до того, как мы разводим костер. Рейвэн переносит малышку в палатку. В эту ночь я просыпаюсь от приглушенных криков. Я испуганно сажусь и оглядываюсь по сторонам. Воздух морозный, в чистом ночном небе ярко горят и переливаются звезды.

В палатке Рейвэн кто-то жалобно хныкает, потом я слышу успокаивающий шепот. Блу приснился плохой сон.

На следующее утро она просыпается с высокой температурой, но выбора нет, она все равно должна идти дальше. Снег не перестает, а до следующего лагеря еще тридцать миль. До зимнего хоумстида еще больше.

Блу плачет на ходу и все чаще и чаще спотыкается. Мы несем ее по очереди — я, Рейвэн, Хантер, Ла и Грэндпа. Блу вся горит, ее ручки, когда она обнимает меня за шею, пульсируют от жара, как электрические провода.

На следующий день мы добираемся до второй стоянки. Это место устроено на пятачке под полуразрушенной кирпичной стеной, которая хоть как-то укрывает нас от ветра. Мы откапываем съестные припасы, расставляем капканы и обыскиваем местность (раньше это был довольно приличный городок) в надежде найти консервы и что-нибудь полезное для перехода. Здесь мы остановимся на два, может, на три дня. Все зависит от того, что нам удастся найти. От нашей стоянки до одного из междугородних шоссе меньше десяти миль, так что кроме уханья сов и шороха ночных зверьков мы слышим отдаленный шум проезжающих машин.

Это так странно. Мы совсем рядом с цивилизованными городами, в которых полно еды, одежды и медикаментов, и в то же время мы словно в другой вселенной. Мир разделился надвое, четко, как скаты крыши палатки. Заразные и исцеленные живут в разных плоскостях, в разных измерениях.

Ночные кошмары Блу все хуже. Она плачет, кричит, бормочет что-то бессвязное. А когда нам надо двигаться к третьей стоянке, потому что небо затягивают тяжелые тучи и все предвещает снегопад, Блу уже почти ни на что не реагирует. В этот день Рейвэн несет малышку на руках, она никому не позволяет помочь, хотя ослабла не меньше других и часто отстает.

Идем молча. На нас давит страх, он укутывает, как толстое одеяло, словно мы уже идем сквозь снегопад, — мы все знаем, что Блу не выживет. И Рейвэн тоже об этом знает. Не может не знать.

В эту ночь мы укладываем Блу возле костра. Она вся горит и в то же время так трясется от холода, что у нее стучат зубы. Мы, как можно тише, словно призраки в дыму, передвигаемся вокруг костра. Я засыпаю под открытым небом рядом с Рейвэн, которая бодрствует, потому что надо следить за костром и за тем, чтобы Блу было тепло.

Посреди ночи я просыпаюсь оттого, что рядом кто-то тихо плачет. Рейвэн стоит на коленях рядом с Блу. У меня холодеет в желудке от страха. Я никогда не видела, чтобы Рейвэн плакала. Я боюсь заговорить, боюсь пошевелиться, боюсь дышать. Я знаю, Рейвэн думает, что все спят, иначе она бы ни за что не позволила себе заплакать.

Но и оставаться вот так я тоже не могу. Я начинаю специально ворочаться в своем спальнике, и Рейвэн тут же перестает плакать. Я сажусь.

— Она… — шепотом спрашиваю я.

Последнее слово мне произнести не под силу.

«Умерла».

Рейвэн качает головой.

— У нее затрудненное дыхание.

— Но она хоть дышит, — говорю я.

Наступает долгая пауза. Я отчаянно хочу сделать что- то, чтобы все изменилось. Мне почему-то кажется, что, если мы потеряем Блу, вместе с ней мы потеряем частичку Рейвэн. А Рейвэн нам нужна, особенно теперь, когда с нами нет Тэка.

— Блу поправится, — говорю я, чтобы как-то ее успокоить, — я уверена, что поправится.

Рейвэн поворачивается ко мне лицом. Огонь костра отражается в ее глазах.

— Нет, — просто говорит Рейвэн, — Она не поправится.

В ее голосе такая уверенность, что я не могу ничего сказать против. Какое-то время Рейвэн молчит, а потом спрашивает:

— Знаешь, почему я назвала ее Блу?

Вопрос кажется мне странным.

— Я думала из-за цвета глаз.

Рейвэн отворачивается к костру и обхватывает колени руками.

— Я жила в Ярмуте. В бедном районе возле самой границы. Мало кто захочет жить поблизости от Дикой местности. Это к несчастью, ты понимаешь.

Дрожь пробегает по всему моему телу. Я настораживаюсь. Рейвэн никогда не рассказывала о своей жизни до того, как она оказалась в Дикой местности. Она всегда повторяла, что раньше ничего не было. Никакого прошлого.

— На самом деле я жила как все. Слушала, что мне говорят, и ни о чем не задумывалась. «Только исцеленные попадают на небеса». «Заразные — грязные, они превращаются в скотов». «Болезнь разъедает тебя изнутри». «Благочестие и счастье в стабильности», — Рейвэн пожимает плечами, как будто хочет избавиться от воспоминаний о том, кем она была, — Только я не чувствовала себя счастливой. Я сама не понимала почему. Почему не могу быть такой же, как все.

Я вспоминаю, как Хана когда-то кружилась по своей комнате и спрашивала меня: «Значит, ты думаешь, что все это идеально? Что это все?»

— В лето, когда мне исполнилось четырнадцать, возле границы начали стройку. Они там планировали построить жилье для самых бедных семей Ярмута. Для тех, кого неудачно подобрали друг другу, или для тех, чья репутация была разрушена из-за того, что они были не согласны или пошли слухи, что они такие… Ты знаешь, как это бывает. Днем я часто играла возле той стройки. Вместе с ребятами. Мы, естественно, были осторожны и играли раздельно. Нас разделяла линия, к востоку от этой линии была территория девочек, к западу — территория мальчиков. — Рейвэн тихо смеется. — Теперь это все кажется сном. Но тогда это казалось нормальным и естественным.

— Не с чем было сравнивать, — говорю я.

Рейвэн мельком смотрит в мою сторону и кивает.

— Как-то на целую неделю зарядил дождь. Стройку заморозили, и никто из ребят не хотел там играть. Мне было плевать на дождь. Я не очень любила бывать дома. Мой отец… — Рейвэн запинается на слове «отец», но потом продолжает: — Он не совсем оправился после процедуры. Она прошла не совсем так, как надо. Произошли какие-то нарушения в височной доле, которая отвечает за перепады настроения. Так они нам сказали. Почти всегда он был нормальным, как все. Но иногда у него случались приступы ярости…

Некоторое время Рейвэн сидит и молча смотрит на пламя костра.

— Мама помогала нам замазывать синяки пудрой или косметическим карандашом. Мы не могли никому об этом рассказать. Не хотели, чтобы люди узнали о том, что процедура отца прошла не так, как надо. Они могли перепугаться и даже сжечь отца. Мама сказала, что лучше ничего не рассказывать, а то будет еще хуже. Вот мы и маскировались. Длинные рукава летом. Притворялись больными, чтобы не ходить в школу. И много врали… Упала, стукнулась головой, врезалась в косяк…

Я никогда не представляла Рейвэн моложе, чем она сейчас. Но теперь вижу гибкую девочку с жестким ртом, вижу, как она замазывает косметическим карандашом синяки на руках, плечах, на лице.

— Мне жаль, — говорю я, и это звучит глупо.

Рейвэн кашляет, расправляет плечи и коротко отвечает:

— Это все ерунда.

Потом она берет длинную тонкую ветку и, разломав ее на четыре равные части, бросает их одну за другой в костер. Мне начинает казаться, будто Рейвэн уже забыла, что наш разговор начался с вопроса об имени Блу, но она продолжает свой рассказ.

— Та неделя, когда беспрерывно шел дождь, была не лучшей для отца, и я часто уходила из дома. Однажды я просто болталась возле одного из фундаментов. Там были сплошные ямы и блоки из угольного шлака, ни одного дома толком не построили. А потом я увидела маленькую коробку. Это была коробка из-под обуви.

Рейвэн делает глубокий вдох, и я даже в темноте вижу, как она напряглась.

Дальше ее история полилась сплошным потоком:

— Наверное, кто-то там ее оставил, запихнул под блок фундамента. Из-за дождя земля начала оползать, и коробка оказалась на открытом месте. Сама не знаю, почему я решила посмотреть, что в ней. Коробка была вся в грязи, я подумала, что, может, найду там пару обуви или даже какие-нибудь драгоценности.

Теперь я знаю, куда ведет история Рейвэн. Я вместе с ней иду к испачканной в грязи коробке из-под обуви. Я поднимаю покореженную от воды крышку. Ужас и отвращение, как черная тина, поднимаются к горлу.

Рейвэн понижает голос до шепота.

— Она была завернута в одеяльце. Такое синее одеяльце с желтыми овечками. Она не дышала. Я… я подумала, что она мертвая. Она… была голубая. Вся — кожа, ноготки, губы, пальчики. У нее были такие маленькие пальчики.

Черная тина забивает мне рот и не дает дышать.

— Не знаю, что заставило меня попробовать оживить ее. Наверное, я тогда немного тронулась умом. В то лето я работала младшим спасателем, так что я знала, как проводится сердечно-легочная реанимация. Но мне никогда не приходилось этого делать. А она была такая крошечная, всего неделя или две от роду. Но у меня получилось. Никогда не забуду, что я почувствовала, когда она сделала первый вдох и как сразу начал меняться цвет ее кожи. Передо мной как будто открылся весь мир. Все мои прошлые ощущения исчезли, с ее первым вдохом я заново почувствовала жизнь, цвет… Я назвала ее Блу, чтобы никогда не забыть тот момент и чтобы никогда не раскаиваться в том, что сделала.

Рейвэн вдруг умолкает. Она наклоняется и поправляет спальник Блу. Пламя костра низкое, в его красном свете я вижу, какая Блу бледная. Ее лоб весь в бисеринках пота, а дыхание медленное и прерывистое. Меня переполняет слепой, ни на что конкретно не направленный гнев.

Но Рейвэн еще не закончила свою историю.

— Я даже не подумала возвращаться домой. Просто взяла ее и побежала. Я знала, что не смогу держать ее у себя в Ярмуте. Такой секрет долго не сохранишь. Синяки и то скрывать было трудно. И еще я понимала, что она нелегальный ребенок. Какая-нибудь девушка родила ее от парня, который не был выбран для нее в мужья. Ребенок делирии. Ты знаешь, как они говорят. Дети делирии инфицированы от рождения. Из них вырастают калеки, извращенцы и сумасшедшие. Ее бы наверняка у меня отобрали и убили. Ее бы даже не похоронили. Они же боятся распространения заразы. Ее бы просто сожгли и выбросили вместе с мусором.

Рейвэн берет еще одну ветку и бросает ее в костер. Ветка мгновенно вспыхивает, и к небу взлетает белый язык пламени.

— Ходили слухи, что некоторые участки границы не защищены. Мы рассказывали друг другу истории о том, как заразные ходят туда-сюда через границу и пожирают человеческие мозги. Ну, все эти детские страшилки. Я не знала, верить в это или нет, но решила рискнуть. Я целую вечность обдумывала, как это сделать. В результате я накинула на ограждение одеяло. А дождь пришелся очень кстати — пограничники и регуляторы сидели в своих будках. Через ограждение я перелезла без особого труда. Но я не знала, куда пойду или что буду делать, когда окажусь по ту сторону. Я не попрощалась ни с матерью, ни с отцом. Я никак не готовилась, просто бежала. — Рейвэн искоса смотрит на меня. — Но думаю, что этого было достаточно. И еще я думаю, что ты знаешь, что это такое.

— Да, знаю, — хрипло отвечаю я.

У меня до боли сдавливает горло, я готова расплакаться в любую секунду и, чтобы этого не произошло, со всей силы вцепляюсь ногтями в бедра и пытаюсь разодрать кожу сквозь джинсы.

Блу мечется во сне и бормочет что-то невнятное. Хрипы у нее в груди становятся все серьезнее; когда малышка вдыхает и выдыхает, слышно, как что-то булькает у нее в груди. Рейвэн наклоняется к Блу и убирает мокрые пряди волос у нее со лба.

— У нее жар, — говорит она.

— Я принесу воды, — предлагаю я.

Мне отчаянно хочется сделать хоть что-то, чтобы помочь.

— Это ничего не изменит, — тихо отвечает Рейвэн.

Но мне необходимо двигаться, и я все равно ухожу от костра. Я иду к ручью через темный холодный лес. Полная луна висит высоко, она отражается на серебряной поверхности тонкого льда. Лед весь покрыт паутиной трещин, и под ним видна черная вода. Я разбиваю лед дном жестяного ведра и чуть не задыхаюсь, когда студеная вода через мою руку заливается в ведро.

В эту ночь мы с Рейвэн не спим. Мы по очереди промокаем холодным полотенцем горячий лед Блу. Дыхание малышки замедляется, и хрипы уже не такие громкие. Через какое-то время Блу перестает метаться и затихает. Бледно-розовый рассвет начинает вытеснять ночь, а мы все промокаем лоб Блу… Хотя к этому времени она не дышит уже несколько часов.

Мы с Джулианом идем сквозь темноту. В туннеле не хватает воздуха. Мы идем медленно, это настоящая мука, потому что нам обоим отчаянно хочется бежать. Но мы должны двигаться бесшумно и не можем воспользоваться фонариками. Это слишком рискованно. Мы идем по огромной сети туннелей, а я все равно чувствую себя как крыса в коробке. Я не очень уверенно держусь на ногах и вынуждена держаться левой рукой за скользкую сырую стену туннеля. В темноте то и дело возникают и исчезают какие-то черные силуэты, а по стене ползают мокрицы.

И крысы. Они пищат по углам, перебегают через рельсы, их когти противно стучат по стене.

Ничто вокруг, ни звуки, ни запахи, не меняется, и невозможно определить, сколько времени мы идем и куда — на восток, на запад или по кругу. Иногда мы идем вдоль старой железнодорожной колеи. Наверное, здесь когда- то ходили настоящие поезда. Я вконец обессилела, и нервы мои на пределе, но все равно у меня поднимается настроение, когда я представляю, как в этом темном лабиринте туннелей с грохотом проносились поезда, а в них свободно передвигались свободные люди.

В туннеле кругом вода, иногда она течет тонкими ручейками, иногда поднимается на пару футов, она вонючая и в ней полно мусора, очевидно, он попал сюда из-за засора в канализации. А значит, мы не так далеко от города.

Я все чаще спотыкаюсь. Уже несколько дней я не ела нормальной нищи, и у меня болезненно пульсирует шея в том месте, где стервятник порезал ее ножом. Джулиан теперь постоянно должен протягивать руку и поддерживать меня, чтобы я не упала. В итоге он обхватывает меня за талию и волочет вперед. Я благодарна ему за то, что он пошел на физический контакт. Когда тебя кто-то поддерживает, гораздо легче, несмотря на усталость, идти дальше и постоянно напряженно вслушиваться в тишину, ожидая, что в любую секунду из мрака появятся стервятники.

Мы идем несколько часов без остановки. Наконец темнота начинает рассеиваться, и я вижу, как откуда-то сверху в туннель просачивается серебристый свет. В потолке целых пять решеток. Впервые за все эти дни я вижу над собой небо, оно как лоскутное одеяло из облаков и звезд на черном фоне. Я непроизвольно вскрикиваю от радости. Это самое прекрасное из всего, что я видела в своей жизни.

— Решетки… — говорю я, — Мы сможем…

Джулиан проходит вперед, и мы в первый раз рискуем зажечь фонарик. Джулиан направляет луч вверх и отрицательно качает головой.

— Прикручена болтами снаружи, — говорит он, потом встает на цыпочки и толкает решетку, — Не сдвинуть.

От досады у меня пропадает дар речи. Свобода так близко, я чувствую ее запах, запах ветра, свежести и чего-то еще… Запах дождя. Должно быть, недавно прошел дождь. От этого запаха у меня слезы наворачиваются на глаза. Наш путь закончился на платформе, под нами затопленные пути, по воде плавают листья, которые смыло дождем с улицы. Слева от нас в стене ниша. Похоже, здесь проводили какие-то земляные работы, а потом бросили. В нише складированы деревянные ящики, а на стене — удивительно хорошо сохранившаяся табличка: «ОСТОРОЖНО. ЗОНА СТРОИТЕЛЬСТВА. ПРОХОД ТОЛЬКО В КАСКАХ».

У меня больше нет сил стоять на ногах. Я выскальзываю из-под руки Джулиана и тяжело падаю на колени.

— Эй. — Джулиан присаживается рядом. — Ты в порядке?

— Устала, — Это все, что я могу сказать в ответ.

Я сворачиваюсь калачиком на земле и кладу руку под голову. Мне все труднее держать глаза открытыми. Если я их не закрываю, звезды надо мной собираются в один огромный светящийся шар, а потом он снова распадается на маленькие яркие фрагменты.

— Поспи, — говорит Джулиан.

Он снимает рюкзак и садится рядом со мной.

— А если стервятники появятся? — спрашиваю я.

— Я постерегу. Буду держать ухо востро.

Через минуту Джулиан ложится на спину. Из решеток сквозит, и я непроизвольно поеживаюсь.

— Тебе холодно? — спрашивает Джулиан.

— Немного.

Ответ дается мне с трудом, кажется, у меня даже горло замерзло.

Мы молчим какое-то время, потом Джулиан поворачивается на бок, он обнимает меня рукой и придвигается ближе. Я спиной слышу, как часто и неровно бьется его сердце.

— Ты не боишься делирии? — спрашиваю я.

— Боюсь, — коротко отвечает Джулиан. — Но мне тоже холодно.

Через какое-то время его пульс приходит в норму, мой тоже, и наши сердца стучат в одном ритме. Холод постепенно улетучивается из моего тела.

— Лина? — шепчет Джулиан.

Луна, как яркий прожектор, повисла прямо у нас над головами, и я не открываю глаза.

— Что?

Я чувствую, как пульс Джулиана снова учащается.

— Хочешь, расскажу, как умер мой брат?

— Расскажи.

Я соглашаюсь, хотя какие-то нотки в интонации Джулиана пугают меня.

— Брат и отец вообще-то никогда не ладили, — говорит Джулиан, — Брат был упрямый. Своевольный. И характер у него был плохой. Все говорили, что он исправится после процедуры, — Пауза, — Он становился старше, а все становилось только хуже. Родители начали думать о том, чтобы ускорить процедуру. Это все было очень плохо для АБД, ну и для всего остального. Брат отбился от рук, он не слушался отца. Я даже не уверен, что он верил в процедуру исцеления. Он был старше меня на шесть лет. Я… мне было страшно за него. Понимаешь, о чем я?

У меня нет сил ответить, и я просто киваю. Воспоминания, которые я похоронила, замуровала во мраке за крепкой стеной, пробиваются наружу. Непрекращающаяся, будто гудение москитов, тревога, которую я чувствовала в детстве, когда смотрела, как мама смеется, танцует и поет под музыку из репродуктора в нашем старом доме. Радость пронизывает страх. Страх за Хану, страх за Алекса, страх за всех нас.

— Семь лет назад, как сейчас, у нас был большой митинге Нью-Йорке. Тогда АБД и стала национальной организацией. Это был первый митинг, на котором мне разрешили присутствовать. Мне было одиннадцать. Брат как-то отпросился. Я не помню, что он такое придумал, чтобы не пойти.

В эту секунду Джулиан непроизвольно крепче меня обнимает, но потом расслабляется. Не знаю почему, но я уверена, что он никогда раньше никому не рассказывал эту историю.

— Это было страшно. Где-то в середине митинга протестующие ворвались в здание городского управления… Мы как раз там были… Половина из них были в масках. Люди начали звереть, и тогда прибыла полиция, чтобы все это прекратить. А потом вдруг началась настоящая свалка. Я спрятался за кафедрой как какой-нибудь малолетка. Потом мне было так стыдно. Один из протестующих подошел слишком близко к сцене, слишком близко к отцу. Этот протестующий что-то кричал… Я не слышал, что именно. Он кричал очень громко. На нем была лыжная маска. Охранник одним ударом дубинки сбил его со сцены. Такой звук. Мне до сих пор жутко, как вспомню. Деревянной дубинкой по колену. Я слышал, как она хрустнула. А потом отец увидел это. Родимое пятно в форме полумесяца на левой руке того протестующего. Родимое пятно моего брата. Отец спрыгнул со сцены, сорвал с протестующего лыжную маску и… Это был он. Мой брат лежал на полу, его колено было сломано в нескольких местах. Но я никогда не забуду его взгляд в тот момент. Он абсолютно спокойно смотрел на отца, в его глазах была покорность, как будто он знал, что должно произойти. В конце концов мы оттуда выбрались. Полиция сопровождала нас до самого дома. Мой брат лежал в фургоне и стонал. Мне хотелось спросить, как он там, но я знал, что отец убьет меня за это. Отец был за рулем, он постоянно смотрел на дорогу и молчал. Не знаю, что тогда чувствовала мама. Может быть, не так много. Но я думаю, что она волновалась. Ведь в руководстве «Ббс» сказано, что наша ответственность перед детьми священна. «Хорошая мать закончит исполнять материнский долг на небесах» — так там сказано. Она хотела, чтобы брата осмотрел доктор, но отец и слушать не желал. Колено брата разбухло, стало размером чуть ли не с баскетбольный мяч. Я не мог ему помочь. Я хотел… — По телу Джулиана пробегает дрожь, — Когда мы приехали домой, отец бросил брата в подвал и запер дверь. Он решил подержать его там сутки в темноте, чтобы это послужило ему уроком.

— Я мысленно представляю Томаса Файнмэна: отглаженный костюм; золотые запонки, которые, наверное, придают ему уверенность в себе; сверкающие часы; безупречная стрижка.

«Я тебя ненавижу», — думаю я вместо Джулиана, потому что он не знает таких слов и не может найти в них утешение.

— Мы слышали, как кричит и плачет брат. Слышали из столовой, когда ужинали. Отец не позволил никому встать из-за стола. Никогда ему этого не прощу.

Последние слова он произносит шепотом. Я нащупываю его руку и сжимаю в своей. Наши пальцы сплетаются, и Джулиан слабо сжимает мою руку в ответ.

Какое-то время мы лежим в абсолютной тишине. А потом у нас над головами слышится тихий шорох, шорох распадается на отдельные ноты, и вот уже слышно, как тысячи капель дождя стучат по мостовой. Вода стекает через решетки, тоненькие струйки со звоном ударяются о старые рельсы и брызгами разлетаются в стороны.

— А потом крики прекратились, — просто говорит Джулиан.

И я вспоминаю тот день, когда мы с Рейвэн по очереди промокали горячий лоб Блу, пока рассвет не начал окрашивать верхушки деревьев, а Блу уже давно похолодела под нашими руками.

Джулиан кашляет, чтобы прочистить горло.

— Потом нам сказали, что это была случайность. Сгусток крови оторвался от места ушиба и переместился в мозг. Один шанс на миллион. Отец не мог это предвидеть. И все равно я… — У Джулиана срывается голос, но он продолжает: — Знаешь, после этого я всегда был очень осторожен. Я старался все делать правильно. Я должен был стать идеальным сыном, образцом для членов АБД. Даже после того, как узнал, что процедура может меня убить. И это не только из-за страха, — Джулиан вдруг начинает говорить очень быстро, — Я подумал, что, если все буду делать по правилам, все исправится. В этом ведь суть исцеления? Дело не только в делирии. Главное — порядок. Это путь каждого человека. Просто иди этой дорогой, и все будет хорошо. Для этого и создано АБД. Это то, во что я верил… во что я должен был верить. Потому что если это не так, то жизнь превратится в… хаос.

— Ты по нему скучаешь?

Джулиан не отвечает сразу, и я понимаю, что его еще никто и никогда об этом не спрашивал.

— Наверное, — помолчав, говорит он. — Я очень долго по нему скучал. Мама… мама сказала, что после процедуры мне станет легче. Что я уже не буду так думать о брате.

— Это еще хуже, — тихо говорю я, — Тогда они уходят по-настоящему.

Я медленно считаю до трех и слышу, как сердце Джулиана стучит у меня за спиной. Мне больше не холодно. Даже наоборот — мне жарко. Мы лежим так близко, наши тела прижаты, наши пальцы сплетены. Джулиан дышит мне в затылок.

— Я больше не понимаю, что происходит, — шепчет Джулиан, — я ничего не понимаю. Не знаю, что будет дальше.

— Ты и не должен ничего знать, — говорю я.

И это правда — туннели могут бесконечно долго извиваться в темноте, но ты должен идти.

Мы снова молчим. Первым нарушает тишину Джулиан.

— Мне страшно, — говорит он.

Джулиан говорит это шепотом, мне едва его слышно, но я шеей чувствую, как двигаются его губы, он словно пишет ими по моей коже.

— Знаю, — говорю я. — Мне тоже.

У меня больше нет сил бороться со сном. Я плыву через время и воспоминания, от дождя, который идет сейчас, к тем дождям, которые шли раньше. Я словно то поднимаюсь, то спускаюсь по спиральной лестнице. Джулиан обнимает меня рукой… Алекс обнимает… Рейвэн держит мою голову у себя на коленях… Мама поет мне песенку…

— С тобой мне не так страшно, — говорит Джулиан.

Или это говорит Алекс, или я просто слышу эти слова во сне. Я открываю рот, чтобы ответить, но, оказывается, не могу произнести ни слова. Я пью воду, потом плыву, а потом реальность отступает, и остается только глубокий, текучий сон.

Мы хороним Блу возле реки. Мы потратили несколько часов на то, чтобы выкопать в промерзшей земле достаточно глубокую яму. Перед тем как похоронить, мы должны снять с нее куртку. Мы не можем позволить себе терять теплую одежду. Когда мы опускаем ее в могилу, я чувствую, какая она легкая, как птенец с тонкими полыми косточками.

В последнюю секунду, когда мы уже собираемся засыпать ее землей, Рейвэн неожиданно выходит вперед и истерично выкрикивает:

— Она замерзнет. Она так замерзнет.

Никто не хочет ее останавливать. Рейвэн снимает с себя свитер, соскальзывает в могилу и завертывает в него Блу. Она плачет. Мы не знаем, как себя вести, и отворачиваемся. Только Ла делает шаг вперед.

— Рейвэн, с Блу все будет хорошо, — тихо говорит она, — Ее укроет снег.

Рейвэн поднимает голову, ее щеки в дорожках от слез. Она смотрит на нас, как будто силится вспомнить, кто мы такие. Потом она резко встает и вылезает из могилы.

Брэм выходит вперед и снова начинает скидывать землю на тело Блу, но Рейвэн его останавливает.

— Оставь ее, — говорит она громким и неестественно звонким голосом, — Ла права. Снег пойдет с минуты на минуту.

Снег начинается, когда мы сворачиваем стоянку, и продолжает идти весь день, пока мы рваной цепочкой молча прокладываем свой путь через лес. Холод превращается в неотпускающую боль, от него болит грудь, болят пальцы на руках и ногах, снежинки похожи на кусочки острого льда, они обжигают и режут лицо. Но я думаю о том, что для Блу снег — мягкое одеяло и он будет укрывать ее до весны.

Утром все еще идет дождь.

Я медленно сажусь. У меня жутко болит голова, и я плохо соображаю. Джулиана рядом нет. Дождевая вода длинными серебристыми лентами течет через решетку. Под этими перекручивающимися лентами стоит Джулиан.

Он стоит ко мне спиной, на нем ничего нет, только вылинявшие хлопчатобумажные трусы, которые он, видимо, нашел на складе стервятников. У меня перехватывает дыхание. Я знаю, что не должна смотреть на него, но не могу заставить себя отвернуться. Словно загипнотизированная, я смотрю, как дождевая вода стекает по спине Джулиана (она у него такая же широкая и мускулистая, как у Алекса), как она струится по его рельефным плечам и рукам. Его волосы потемнели от воды, он поднимает лицо кверху и ловит открытым ртом дождевые струи.

В Дикой местности я со временем привыкла видеть обнаженных и полуобнаженных мужчин. Привыкла к странностям их телосложения, к волосам на груди, а порой и на плечах и спине, к крепким плоским животам и косым мышцам, которые дугой изгибаются над поясом брюк. Но сейчас все по-другому. В Джулиане есть какая- то совершенная законченность. Мне кажется, что от него в бледно-сером утреннем свете исходит сияние, как от вырезанной из белого камня статуи.

Он прекрасен.

Джулиан встряхивает головой, и брызги сверкающим полукругом слетают с его волос. От удовольствия он начинает тихонько напевать. Мне вдруг становится жутко неловко — я нарушила его личное пространство. Я громко кашляю. Джулиан резко оборачивается и видит, что я смотрю на него. Он мгновенно выскакивает из-под струй воды, хватает с края платформы свою одежду и прикрывается.

— Я думал, ты спишь, — говорит он и одновременно пытается натянуть на мокрое тело футболку.

Второпях он попадает головой в рукав и вынужден предпринять вторую попытку. Я бы рассмеялась, если бы он не был в таком отчаянии.

Теперь, когда Джулиан смыл кровь, я могу хорошо разглядеть его лицо. Глаза у него уже не такие распухшие, но вокруг них появились лиловые синяки. Разбитая губа и рана на лбу затянулись коркой — это хороший знак.

— Только что проснулась, — говорю я, а Джулиан наконец натягивает футболку, — А ты вообще спал?

Теперь Джулиан «борется» со своими джинсами. Горловина футболки стала мокрой от стекающей с волос воды.

— Немного, — виноватым тоном отвечает он. — Я не хотел. Наверное, около пяти отключился. Тогда уже стало светать.

Джинсы надеты, и Джулиан удивительно ловко запрыгивает обратно на платформу и спрашивает:

— Ты готова?

— Через минуту. Я хочу помыться. Как ты, под решеткой.

— Ладно. — Джулиан кивает, но не двигается с места.

Кажется, я начинаю краснеть. Уже очень давно я не чувствовала такого смущения оттого, что на меня кто-то смотрит. Я теряю связь с новой жесткой Линой, той, которая превратилась в Дикой местности в настоящего бойца, и никак не могу забраться обратно в ее тело.

— Мне надо снять одежду, — прямо говорю я, раз уж он не понимает намеков.

— А, да, хорошо. — Джулиан, спотыкаясь, начинает отступать. — Конечно. А я пойду вперед на разведку.

— Я быстро, — говорю я. — Нам нельзя здесь задерживаться.

Перед тем как раздеться, я выжидаю, когда стихнут шаги Джулиана. На минуту я умудряюсь забыть о том, что где-то там, в темноте, рыщут стервятники. На минуту у меня получается забыть о том, что я сделала, о том, что вынуждена была сделать. О луже крови, которая растекалась по полу в складской комнате, о глазах стервятника, удивленных и обвиняющих. Я, голая, стою на платформе и протягиваю руки к светлеющему небу, а сквозь решетку все струится вода, словно небо решило перетечь на землю. От холодного воздуха я покрываюсь гусиной кожей. Потом я присаживаюсь на корточки и спрыгиваю с платформы. Дерево и металл железнодорожных путей кусают босые ноги. Я бреду по лужам к решеткам. Там я поднимаю голову, и дождь бьет мне в лицо, разглаживает волосы, ручейками стекает по спине, по плечам и груди.

Это самое восхитительное ощущение в моей жизни. Мне хочется кричать и петь от радости. Вода холодная и пахнет свежестью, она словно прихватила по пути запах веток деревьев и молодых мартовских почек.

Я тянусь вперед и позволяю воде заливать мои глаза и рот, а спина у меня пульсирует, как будто по ней бегают тысячи крохотных ножек. До этого момента я не понимала, насколько измучено мое тело. Болит каждая его клеточка, руки и ноги покрыты темными синяками.

Я понимаю, что уже смыла все, что можно было смыть, и дрожу от холода, но все равно не могу заставить себя выйти из-под воды. Это хороший холод, он очищает.

Но возвращаться надо. Я так ослабла, что подтягиваюсь на платформу только со второй попытки. С меня стекает вода, а на бетоне остаются мокрые следы от моих ног. Я отжимаю руками волосы, и даже это обычное естественное действие доставляет мне радость.

Потом я надеваю джинсы и подворачиваю один раз на талии, чтобы не свалились, но они все равно болтаются на бедрах.

И тут я слышу шаги за спиной. Я оборачиваюсь и одновременно прикрываю руками грудь.

Из темноты выходит Джулиан.

Продолжая прикрывать грудь одной рукой, второй я хватаю футболку.

— Не двигайся, — окликает меня Джулиан.

Оттенок в его голосе, как будто он приказывает мне сделать что-то крайне необходимое, заставляет меня остановиться.

— Не двигайся, — уже мягче просит он.

Нас разделяет двадцать футов, но от того, как он на меня смотрит, у меня такое чувство, словно мы стоим лицом к лицу. Я кожей чувствую его взгляд. Это как легкое покалывание. Я точно знаю, что должна надеть футболку, но не могу пошевелиться. Я даже дышать не могу.

— Я никогда раньше не видел такое, — просто говорит Джулиан и делает еще один шаг в мою сторону.

Косые лучи света падают ему на лицо, я вижу нежность в его глазах, вижу, как они затуманиваются, и от этого взгляда меня бросает в жар, тело мое начинает таять от удивительного ощущения теплоты и покоя.

И в то же время слабый голос где-то на краю моего сознания начинает кричать: «Опасность, опасность, опасность».

А за ним как эхо: «Алекс, Алекс, Алекс».

Так когда-то на меня смотрел Алекс.

— У тебя такая тонкая талия, — говорит Джулиан.

И все, больше он ничего не говорит, да и эти слова произносит так тихо, что я с трудом могу их расслышать.

Я заставляю себя отвернуться. Трясущимися руками я надеваю спортивный бюстгальтер, потом футболку. Когда я снова поворачиваюсь к Джулиану, мне почему-то боязно на него смотреть. Он подошел совсем близко. От него пахнет дождем.

Он видел меня без бюстгальтера.

Он смотрел на меня так, словно любовался.

— Лучше стало? — спрашивает Джулиан.

— Ага.

Я смотрю под ноги и осторожно провожу пальцем по порезу на шее. Рана в полдюйма длиной и уже подсохла.

— Дай посмотрю.

Джулиан тянется ко мне, но потом его рука замирает возле моего лица. Я смотрю ему в глаза. Он как будто спрашивает у меня разрешения. Я киваю, и тогда Джулиан мягко приподнимает мой подбородок, чтобы посмотреть на порез.

— Нам надо сделать повязку.

Нам. Теперь мы на одной стороне. Джулиан не собирается припоминать мне о том, что я его обманывала, и о том, что я не исцеленная. Интересно, как долго это продлится?

Он отходит к рюкзаку и вытаскивает оттуда медикаменты, которые мы украли из складской комнаты, — широкий пластырь, пузырек с перекисью водорода, антибактерицидную мазь и несколько ватных тампонов.

— Я сама могу, — говорю я.

Но Джулиан отрицательно качает головой.

— Давай я.

Первым делом он смачивает ватные тампоны перекисью и осторожно промокает рану. Перекись щиплет, я вскрикиваю и отшатываюсь назад.

Джулиан удивленно поднимает брови.

— Перестань, — говорит он и растягивает губы в улыбке, — Это же не больно.

— Нет, больно, — упорствую я.

— Вчера ты схватилась с двумя маньяками-убийцами. А сейчас не можешь просто чуть-чуть потерпеть?

— Это другое, — Я пытаюсь испепелить Джулиана взглядом. — Вчера был вопрос выживания.

Я догадываюсь, что он надо мной смеется, и мне это совсем не нравится.

Джулиан приподнимает брови, но ничего не отвечает и просто еще несколько раз промокает ватным тампоном мою рану. На этот раз я стискиваю зубы и терплю. Потом Джулиан выдавливает тоненькую полоску мази на пластырь и аккуратно прилепляет его к моей шее. Однажды Алекс также оказывал мне первую помощь. В ту ночь был рейд, полицейский пес укусил меня за ногу и вырвал кусок мяса из щиколотки. Мы с Алексом тогда спрятались в маленьком сарайчике. Я очень давно не вспоминала о той ночи, и сейчас, когда Джулиан прикасается к моей шее, у меня вдруг перехватывает дыхание.

Наверное, так люди становятся близкими — они залечивают друг другу раны.

— Ну вот, теперь как новенькая. — Джулиан смотрит на серое небо над решетками. — Ты сможешь идти?

Я киваю, хотя все еще чувствую слабость и у меня кружится голова.

Джулиан протягивает руку и сжимает мое плечо. Интересно, что он думает, когда прикасается ко мне? Чувствует он, как электрическая дрожь пробегает по моему телу? У него нет опыта общения с девушками, но его, кажется, это не смущает. Он переступил границу. Что он сделает, когда мы наконец выберемся отсюда? Конечно же, вернется к своей прежней жизни — к отцу, к АБД.

Может, он сдаст меня властям.

Мне становится дурно, я закрываю глаза и немного покачиваюсь.

— Ты уверена, что сможешь идти?

В голосе Джулиана столько нежности, что у меня сердце вот-вот разлетится на тысячу осколков. Это не входило в мои планы. Этого не должно было произойти.

Я вспоминаю о том, что сказала ему ночью.

«Ты и не должен ничего знать».

Жестокая, невыносимая и прекрасная правда.

— Джулиан… — Я открываю глаза, хотелось бы мне, чтобы мой голос звучал увереннее, — Мы разные. Мы по разные стороны. Ты же понимаешь это?

Взгляд Джулиана становится жестче, даже в полумраке я вижу, как блестят его глаза. Но когда он говорит, голос его звучит все так же спокойно и тихо.

— Я больше не знаю, на чьей я стороне, — говорит он и приближается еще на шаг.

— Джулиан… — Я с трудом произношу его имя.

И тогда я слышу это — приглушенный крик в одном из туннелей и тихий топот. Джулиан замирает на месте, и, когда мы смотрим друг другу в глаза, мы все понимаем без слов.

Это стервятники.

Ужас настигает меня, как внезапный удар в солнечное сплетение. Голоса доносятся именно из того туннеля, откуда мы пришли вчера вечером. Джулиан подхватывает рюкзак, я быстро втискиваю ноги в кроссовки, даже не надеваю носки и поднимаю с пола нож. Джулиан берет меня за руку и тащит за собой вперед, мимо деревянных ящиков к дальнему краю платформы. Мы всего в пятидесяти футах от ящиков, а уже почти ничего не видно, нас снова проглотила темнота. Она как пасть чудовища, но я стараюсь прогнать страх, потому что только темнота и способна укрыть нас от стервятников. Но меня преследует мысль о том, на что мы можем там наткнуться — на крадущиеся шаги, подвешенные к трубам тела.

В конце платформы начинается туннель, такой низкий, что мы с Джулианом вынуждены горбиться. Через десять футов мы натыкаемся на металлическую лестницу, она ведет в более просторный туннель с железнодорожными путями, но, к счастью, без текущей по стенам воды. Каждые несколько шагов Джулиан останавливается и прислушивается.

И вот оно, теперь точно ближе. Чей-то голос рычит:

— Сюда.

Звук этого голоса лишает меня дыхания. Альбинос. Я мысленно проклинаю себя за то, что убрала пистолет в рюкзак. Это так глупо, так глупо, но теперь в темноте и тем более на ходу нет времени его доставать. Я крепче сжимаю нож в руке, его тяжесть и твердая рукоятка придают мне уверенности. Я ослабла, у меня кружится голова, я голодная и вряд ли смогу серьезно постоять за себя. Мысленно я молюсь, чтобы стервятники потеряли нас в темноте.

— Сюда!

Голоса становятся все громче и громче. Гремят металлические ступеньки лестницы. От этого звука у меня кровь холодеет в жилах. А потом я вижу на стенах зигзаги света, желтые вспыхивающие щупальца. Ну конечно, у них фонари. Теперь понятно, почему они продвигаются так быстро. Стервятникам не надо думать о том, чтобы их увидели или услышали. Они — хищники.

Мы — дичь.

Спрятаться. Это наша единственная надежда. Нам надо спрятаться.

Справа от нас сводчатый проход, в нем темнота еще чернее. Я стискиваю руку Джулиана и тяну его туда, в проход справа, а через него в другой туннель. Этот туннель на фут ниже того, по которому мы шли, и по нему растянулись лужи с вонючей стоячей водой. Мы на ощупь пробираемся в темноте. Стены гладкие, спрятаться негде — никаких углублений, ниш или завалов из деревянных ящиков. Паника начинает набирать силу. Джулиан, должно быть, чувствует то же самое, потому что он теряет равновесие и соскальзывает ногой в узкую длинную лужу. Слышен громкий всплеск.

Мы замираем на месте.

Стервятники тоже. Ни звука шагов, ни голосов.

А потом свет прокрадывается в черный сводчатый проход и, как голодный зверь, «обнюхивает» землю. Мы с Джулианом не двигаемся с места. Он один раз сжимает мою руку и отпускает. Я слышу, как он снимает с плеча рюкзак, и понимаю, что он решил достать пистолет. Бежать дальше нет смысла. Вообще-то и драться тоже… Но так мы хотя бы заберем с собой пару стервятников.

У меня вдруг все плывет перед глазами, и я встряхиваюсь. Слезы щиплют глаза, я вытираю их тыльной стороной запястья.

В голове только одна мысль: «Не здесь, не так, не под землей, не с крысами».

Свет становится ярче — к первому лучу присоединился второй. Теперь стервятники двигаются тише, но я чувствую, что они специально тянут время, это доставляет им наслаждение. Так охотник, натянув тетиву лука, замирает, прежде чем пустить стрелу в цель. Последние секунды перед убийством. Я чувствую присутствие альбиноса. Здесь темно, я ничего не вижу, но знаю, что он улыбается. Я сжимаю в потной руке нож, рядом тяжело дышит Джулиан.

«Только не так. Только не так».

В моем сознании проносятся обрывки ощущений и воспоминаний: пьянящий запах летней жимолости; гудение пчел; ветки деревьев склонились под тяжестью снега; Хана бежит впереди меня, она смеется, ее светлые волосы раскачиваются за спиной.

Странно, но в эту самую секунду, когда я уже не сомневаюсь в том, что умру, меня сражает мысль: больше в моей жизни не будет ни одного поцелуя. Делирия, боль, все беды, которые мы из-за нее перенесли, все, за что мы сражались, все забирает прилив, и больше для меня этого не существует.

И когда лучи фонариков превращаются в яркий и слепящий свет фар, а тени за ними приобретают очертания реальных людей, меня захлестывает волна неудержимой ярости. Меня ослепляют плавающие в темноте яркие цветные вспышки. Я прыгаю вперед и, ничего не видя перед собой, размахиваю ножом. Крики, вопли, рев бьют в грудь и вибрируют на зубах, как металлическое лезвие.

Вокруг меня горячие тела и тяжелое дыхание. Чей-то локоть бьет меня в грудь, мощная рука обхватывает, сжимает и не дает дышать. В рот забиваются грязные сальные волосы, бок пронзает острая боль. Вонючее дыхание на лице, чьи-то гортанные крики. Я не могу понять, сколько здесь стервятников. Три? Четыре? И не знаю, где Джулиан. Я, не глядя, наношу удары, я борюсь за каждый глоток воздуха. Я в плотном кольце человеческих тел, и бежать некуда. Я колю, режу, полосую ножом человеческую плоть, а потом мне выворачивают руку, я кричу, и у меня отбирают нож.

Огромная рука нащупывает и крепко сжимает мое горло. Объем воздуха в моих легких сжимается до размеров булавочной головки. Я пытаюсь хватать ртом воздух, но у меня ничего не получается. Высоко надо мной плывет в темноте крохотный пузырек света или воздуха. Я тянусь к нему, пытаюсь вырваться из засасывающего меня мрака, но мои легкие забиты илом, и я иду ко дну.

Я тону. Я умираю.

Я слышу тихую частую-частую дробь, наверное, опять начался дождь. А потом вокруг меня снова вспыхивают огни, они кружат, двигаются, танцуют, как живые. Огонь.

Внезапно железная хватка на моем горле ослабевает. Воздух вливается меня, словно холодная вода. Я жадно ловлю его ртом и чуть не захлебываюсь. Потом я становлюсь на карачки, и в какой-то момент мне кажется, что все это только сон. Я стою в реке из меха, из потока маленьких тел.

А потом у меня в голове проясняется, и я понимаю, что туннель полон крыс. Их сотни, крысы бегут, перескакивают друг через друга, врезаются мне в руки, тыкаются носом в колени. Два выстрела эхом разносятся по туннелю. Кто-то кричит от боли. Надо мной силуэты каких- то людей схватились со стервятниками. У этих людей в руках огромные факелы. Пламя пахнет грязным маслом. Люди орудуют своими факелами, как фермеры косой. Дальше только отдельные картинки: Джулиан согнулся под углом девяносто градусов и держится рукой за стену; стервятница с искаженным лицом кричит что-то, ее волосы вспыхивают от одного из факелов.

Это страшно, но страх уже другой. Я замерла, стоя на коленях, а вокруг меня кишат крысы, они бьются о меня, скользят, пищат и хлещут хвостами. Меня парализовало от гадливости и страха.

Этот кошмар мне снится. Это не может быть реальностью.

Крыса забирается мне на колени. Тошнота подкатывает к горлу, я кричу и отшвыриваю крысу в сторону. Крыса с глухим стуком бьется о стену, верещит, а потом присоединяется к общему потоку и бежит дальше. Это так мерзко, что я не могу пошевелиться. Я начинаю хныкать, как маленькая. Может, я умерла и попала в ад и это наказание за делирию и за все нехорошие поступки, которые я совершила. Теперь моя жизнь, в наказание за непокорность, как и написано в руководстве «Ббс», превратилась в мерзость и хаос.

— Вставай.

Я поднимаю голову. Надо мной стоят два монстра с факелами. Да, именно так они и выглядят — подземные твари, только наполовину люди. Один из них просто гигант. Настоящий Рэтмен. У него бельмо на одном глазу, а второй черный и блестит, как у дикого зверя.

У второго монстра горб, похожий на перевернутую вверх килем лодку. Длинные грязные волосы скрывают его лицо, и трудно сказать — мужчина это или женщина. Он (или она) завел Джулиану руки за спину и связал проводом. Стервятники исчезли.

Я встаю. Пластырь на моей ране отклеился, я чувствую, что шея стала влажной.

— Шагай.

Рэтмен указывает факелом в темноту у меня за спиной. Я замечаю, что он слегка согнулся и держится за правый бок. Я вспоминаю о выстрелах и о том, как кто-то кричал. Может быть, он ранен?

— Послушайте, — говорю я дрожащим голосом и умоляюще складываю руки, — Я не знаю, кто вы и чего вы хотите, но мы просто пытаемся выбраться отсюда. У нас почти ничего нет, но вы можете забрать все, что захотите. Просто… отпустите нас. Пожалуйста. — У меня срывается голос. — Пожалуйста, отпустите нас.

— Шагай, — повторяет Рэтмен.

Он снова тычет факелом в темноту, на этот раз так близко от меня, что я чувствую жар от огня.

Я смотрю на Джулиана. Он едва заметно качает головой, по глазам можно прочитать: «А что мы можем сделать?»

Я поворачиваюсь и иду, куда приказано, позади меня идет Рэтмен с факелом, а впереди сотни крыс бегут в темноту.

Мы не знаем, что будет на третьей стоянке и будет ли она вообще. Тэк и Хантер не вернулись в хоумстид, поэтому неизвестно, сумели они закопать провиант на окраине Хартфорда, штат Коннектикут, примерно в ста восьмидесяти милях от Рочестера, или с ними что-нибудь случилось в пути,

Я не представляю, что мы будем делать, если на третьей стоянке не окажется еды. Рейвэн тоже волнуется, хоть и не говорит об этом. Никто из нас не говорит об этом. Мы просто упрямо двигаемся вперед.

Но страх с нами. Когда мы добираемся до Хартфорда и идем между руинами разбомбленных домов, которые напоминают высохших насекомых, я не чувствую никакой радости. Наоборот, мы все чувствуем тревогу, она гудит между нами, как электричество в проводах, и лес вокруг кажется зловещим. В сумерках притаилась угроза, тени длинные, каждая как указующий перст. Целый лес черных рук. Завтра мы придем на третью стоянку, если она есть. Если стоянки нет, кто-то из нас умрет от голода прежде, чем мы двинемся дальше на юг.

И еще, если стоянки нет, можно будет перестать надеяться на Тэка и Хантера, потому что это будет означать, что они наверняка погибли.

Туннель, по которому нас ведут, идет под уклон. Я представляю, будто бы мы спускаемся к центру Земли.

Впереди виден свет и происходит какое-то движение, вспыхивают огни, слышатся грохот и голоса множества людей. У меня шея взмокла от пота, а голова кружится еще сильнее, чем раньше, так что я с трудом вижу, куда иду, и еле держусь на ногах.

Рэтмен выходит вперед и берет меня за локоть. Я пытаюсь вывернуться, но у него крепкая хватка, и теперь он идет рядом со мной. Запах от него жуткий.

Свет приближается, и мы выходим на широкую площадку с куполообразным потолком и оказываемся между двух высоких платформ. Кругом горят костры и много людей. На платформах такие же монстры, как и те, что нас захватили. Грязные люди в лохмотьях с мертвенно-бледными лицами бродят между металлическими бочками для мусора, в которых разведен огонь. Огонь пожирает кислород, и в воздухе пахнет машинным маслом. Кафельные стены изрисованы граффити и заклеены старыми выцветшими рекламными плакатами.

Когда мы идем по путям, люди на платформах останавливаются и смотрят на нас. Все они изуродованы или покалечены в той или иной степени: безногие и сухорукие, с какими-то наростами и опухолями на лице, горбатые и хромые.

— Наверх, — командует Рэтмен и дергает подбородком в сторону платформы.

Платформа невероятно высокая.

У Джулиана все еще связаны руки за спиной. Двое из самых крупных мужчин наверху подходят к краю платформы, хватают его под мышки и вытягивают с путей. Горбун двигается на удивление проворно. Мне удается мельком увидеть его сильные и тонкие руки. Значит, это женщина.

— Я… я не могу, — говорю я.

Люди на платформе прекратили движение, и теперь все взгляды устремлены на нас с Джулианом.

— Слишком высоко.

— Наверх, — повторяет Рэтмен.

Интересно, он знает какие-нибудь слова кроме «стой», «шагай», «вверх», «вниз»?

Платформа на уровне глаз. Я кладу руки на бетон и пытаюсь подтянуться, но сил не хватает, и я падаю назад.

— Она ранена, — кричит Джулиан, — Вы что, не видите? Ради бога, нам надо выбраться отсюда.

Он заговорил впервые, с тех пор как нас выследили стервятники. В его голосе страх и столько боли.

Рэтмен подталкивает меня обратно к платформе. В этот раз наблюдающие, словно по команде, одновременно двигаются в нашу сторону. Они присаживаются на корточки на краю платформы и тянут ко мне руки. Я пытаюсь увернуться, но за спиной стоит Рэтмен. Он крепко берет меня обеими руками за талию.

— Прекратите! — Теперь уже и Джулиан пытается вырваться из рук двух мужчин, которые втащили его на платформу, но они не отпускают. — Не трогайте ее!

Я не перестаю кричать. Меня хватают, надо мной в мерцающем свете плывут уродливые лица.

— Вы слышите меня? — кричит Джулиан. — Уберите руки! Отпустите ее!

Через толпу ко мне пробирается женщина. У нее нет половины лица, а рот кривится в жуткой улыбке.

«Нет!» Я хочу кричать. Меня хватают и поднимают на платформу. Я брыкаюсь, меня отпускают, я тяжело падаю на бок и переворачиваюсь на спину. Надо мной склонилась женщина без половины лица и протягивает ко мне руки.

Она хочет меня задушить.

— Уйди от меня! — кричу я и, чтобы отогнать ее, молочу в воздухе кулаками.

В результате я ударяюсь затылком о платформу, и на секунду у меня перед глазами вспыхивает разноцветный фейерверк.

— Лежи тихо, — говорит женщина, будто хочет меня убаюкать.

Это удивительно, но у нее добрый голос. Боль отступает, крики прекращаются, и я уплываю в туман.

Мы бежим, как дичь от охотников, мы в панике и не выбираем дорогу. У нас нет времени достать оружие, у нас нет сил драться. Мой нож в рюкзаке, а значит, бесполезен. Для того чтобы его достать, мне надо остановиться. Стервятники быстрые и сильные, они крупнее и крепче обычных людей, крупнее и крепче любого, кто пытается выжить в Дикой местности.

— Сюда! Сюда!

Рейвэн бежит впереди меня и тащит за руку Сару. Сара так напугана, что не может кричать, она просто, спотыкаясь в снегу, бежит рядом с Рейвэн.

Ужас отбивает дробь у меня в груди. За нами бегут три стервятника. У одного из них топор. Я слышу, как он размахивает им в воздухе. У меня горят легкие, с каждым шагом я утопаю в снегу на шесть дюймов. От напряжения у меня дрожат ноги.

Мы преодолеваем холм, и внезапно перед нами возникает обнаженная порода. Огромные валуны стоят впритирку, как люди, которые пытаются согреться на морозе. Они покрыты льдом, кое-где между ними остались пустоты, маленькие темные арки, куда не проник снег. Нам не обойти эту стену и не перелезть через нее. Мы здесь как звери в загоне.

Рейвэн на мгновение застывает на месте. На нее бросается стервятник. Я кричу. Рейвэн срывается с места и увлекает за собой Сару. Она бежит прямо на стену из валунов, потому что бежать больше некуда. Я вижу, как она пытается вытащить нож из кожаной сумки на поясе. Но замерзшие пальцы не слушаются. У меня обрывается сердце — Рейвэн решила драться. Это ее план. Мы умрем здесь, перед стеной из валунов, и нашу кровь впитает снег.

Горит горло, голые ветки хлещут меня по лицу, жалят глаза. Один из стервятников так близко, что я слышу его дыхание, вижу его тень рядом со своей. И в момент, когда он уже готов схватить меня, я вспоминаю о Хане. Две тени на улицах Портленда, солнце стоит высоко, наши ноги в одном ритме отталкиваются от асфальта.

Бежать больше некуда.

— Вперед! — кричит Рейвэн и толкает Сару в черный проем между валунами.

Сара маленькая, она проскочит. Надеюсь, стервятники там не смогут ее достать. А потом рука стервятника опускается мне на спину, я падаю на колени и дальше, в снег. Наст скрипит у меня на зубах. Я переворачиваюсь на спину. До стены из валунов всего шесть дюймов.

Он надо мной — огромный кровожадный монстр. Он поднимает над головой топор. Лезвие топора блестит на солнце. Мне так страшно, что я не могу ни кричать, ни двигаться, ни дышать.

Стервятник напрягается, он готов нанести удар.

Я закрываю глаза.

Выстрел разрывает тишину. Потом — еще два. Я открываю глаза и вижу, как стервятник заваливается на бок. Он похож на марионетку, у которой вдруг перерезали нитки. Топор падает в снег лезвием вперед. Два других стервятника тоже падают от метких выстрелов. Их кровь забрызгивает снег.

И я вижу их. К нам бегут Тэк и Хантер, они бледные, изможденные, в руках у них винтовки.

Я прихожу в себя и понимаю, что лежу на спине на грязной рваной простыне. Рядом со мной на коленях сидит Джулиан. Руки у него не связаны.

— Как ты себя чувствуешь?

Я вспоминаю все сразу — крысы, монстры, женщина без половины лица. Я пытаюсь сесть. В голове вспыхивают искры.

— Тише, тише, — Джулиан обнимает меня за плечи и помогает сесть. — Ты очень серьезно ударилась головой.

— Что произошло?

Мы сидим на кое-как огороженном разобранными картонными коробками участке платформы. По всей ее длине местные обитатели обустроили для себя некое подобие жилищ: на веревках между досками болтаются разноцветные простыни; в огромные картонные коробки затащили старые матрасы; стены и перегородки, обеспечивающие хоть какое-то уединение, сделаны из скрепленных вместе сломанных стульев и трехногих столиков. Горячий воздух пахнет гарью и машинным маслом. Я вижу, как дым ползет по потолку и исчезает в небольшом вентиляционном отверстии.

— Они тебя помыли, — тихо говорит Джулиан таким тоном, будто сам не верит своим словам. — Сначала я подумал, что они собираются тебя… — Он замолкает, а потом встряхивает головой и продолжает: — Но потом пришла женщина с бинтами и всем, что надо. Она перевязала тебе шею. Рана снова начала кровоточить.

Я дотрагиваюсь до шеи, действительно на нее наложили толстую марлевую повязку. О Джулиане тоже позаботились — разбитая губа промыта, синяки на глазах начали сходить.

— Кто эти люди? — спрашиваю я. — Что это за место?

Джулиан снова качает головой.

— Инфицированные…

Он видит, как я стискиваю зубы, и торопится объяснить:

— Я не знаю, как еще их называть. И тебя.

— Мы разные.

Между дымящимися кострами бродят сгорбленные фигуры калек. Где-то готовится еда, я чую запах. Не хочу даже думать о том, что они здесь едят и на каких животных ставят капканы. При воспоминании о крысах у меня сводит желудок.

— Ты разве еще не понял? Мы все разные. Мы живем по-разному. В этом весь смысл.

Джулиан хочет что-то ответить, но в этот момент появляется женщина, та самая, с которой я пыталась подраться на краю платформы. Она отодвигает в сторону кусок картона, и только тут до меня доходит, что они построили это, чтобы у нас с Джулианом было свое место.

— Ты пришла в себя, — говорит женщина.

Теперь, когда первый испуг прошел, я вижу, что у нее не то чтобы нет половины лица, как это показалось мне раньше, просто правая сторона гораздо меньше левой. Эта меньшая сторона словно бы ушла внутрь, как будто вместе соединили две разные маски. В своей жизни я видела всего несколько физически неполноценных людей, да и то на фотографиях в учебниках. Но сейчас я понимаю, что у этой женщины врожденный дефект. В школе нам говорили, что от не исцеленных рождаются такие вот дети — калеки и уроды. А священники говорили нам, что так делирия проявляет себя в физическом состоянии детей не исцеленных родителей.

У здоровых людей рождаются здоровые дети; дети, рожденные от заразы, рождаются с заразой в крови и костях.

Все эти люди, хромые, горбатые, уродливые, были вынуждены уйти под землю. Что случилось бы с ними, если бы они, еще маленькими детьми, остались на поверхности? Я вспоминаю, как Рейвэн рассказывала мне о том, как нашла Блу.

«Ее бы наверняка у меня отобрали и убили. Ее бы даже не похоронили… Ее бы просто сожгли и выбросили вместе с мусором».

Женщина, не дожидаясь моего ответа, присаживается напротив. Мы с Джулианом молчим. Я хочу сказать ей что-нибудь, как-то поблагодарить, но не нахожу нужных слов. И не смотреть на нее не могу, хоть и хочу отвернуться.

— Спасибо тебе, — наконец выдавливаю я из себя.

Мы встречаемся взглядом. У женщины карие глаза с тоненькими, похожими на паутину зелеными прожилками. Она постоянно щурится, наверное, из-за того, что живет в этом странном полуосвещенном месте.

— Сколько их было? — спрашивает женщина.

Я ожидала, что голос у нее такой же деформированный, как лицо, но, оказывается, он высокий и чистый. Красивый. Так как я не отвечаю сразу, женщина поясняет:

— Чужаки. Сколько их было?

Судя по тому, с каким отвращением и злостью и даже страхом она произносит «чужаки», я понимаю, что речь идет о стервятниках.

— Точно не знаю, — отвечаю я, — семь как минимум. Может быть, больше.

— Они появились три сезона назад, — говорит женщина. — Или четыре. — Наверное, по моему лицу видно, что меня удивляют ее слова, и женщина объясняет: — В туннелях не просто следить за временем. Дни, недели… трудно разобраться, пока не выйдешь на поверхность.

— Ты давно здесь? — спрашиваю я, а сама боюсь услышать ответ.

Женщина, прищурившись, смотрит на меня своими маленькими глазами цвета тины. Я стараюсь не смотреть на ее рот и подбородок, именно в этой части ее лицо деформировано больше всего, оно словно уходит внутрь и напоминает увядший цветок.

— Всю жизнь, — говорит женщина. — Или почти всю.

— Как… — Вопрос застревает у меня в горле.

Женщина улыбается. Во всяком случае, мне кажется, что она улыбается. Один уголок ее рта буравчиком уходит внутрь.

— На поверхности нас ничего не ждет, — говорит она, — Ну разве что смерть.

Значит, все как я думала. Что ждет таких детей, если они не спрячутся под землей или не в состоянии бежать в Дикую местность? Наверняка их сажают в тюрьмы или помещают в психиатрические лечебницы. Или просто убивают.

— Сколько живу, туннели всегда были нашими, — говорит женщина.

Мне все еще трудно воспринимать как одно целое этот мелодичный голос и это деформированное лицо. Я фокусирую внимание на ее глазах. Даже в задымленном полумраке я вижу, какие они теплые.

— Люди приходят к нам с детьми. Здесь они в безопасности, — Женщина переводит взгляд на Джулиана, я вижу, что она замечает отсутствие метки исцеленного, а потом снова смотрит на меня, — Ты прошла процедуру. Они ведь так называют это там, на поверхности?

Я киваю в ответ и уже собираюсь объяснить, что со мной все в порядке и я на их стороне, но тут подает голос Джулиан:

— Мы не с чужаками. Нас двое. Мы сами по себе.

«Нас двое».

Я понимаю, что Джулиан сказал так, чтобы успокоить женщину, и все равно эти его слова придают мне сил и помогают избавиться от страха, который засел в груди с тех пор, как мы оказались в туннелях.

А потом я вспоминаю Алекса, и у меня снова становится тошно ид душе. Лучше бы я никогда не уходила из Дикой местности. Лучше бы я не соглашалась присоединиться к Сопротивлению.

— Как вы здесь оказались? — спрашивает женщина.

Она наливает в пластмассовую кружку воду из кувшина и протягивает ее мне. Кружка детская, на ней тусклый рисунок со скачущим оленем. Наверняка эта кружка, уже никому не нужная, как и все здесь, попала в туннели через стоки, как талый весенний снег.

— Нас захватили, — говорит Джулиан, голос его звучит уже более уверенно. — Похитили чужаки.

Он на секунду запинается, и я понимаю, что он вспомнил о беджиках АБД, которые мы нашли в складской комнате, и о татуировке, которую я видела на шее стервятника. Джулиан еще не все понимает, да и я тоже, но я точно знаю, что все это дело рук не одних только стервятников. Им заплатили или должны были заплатить за похищение.

— Мы не знаем почему, — говорит Джулиан.

— Мы пытались выбраться… — начинаю я, но тут вспоминаю то, что недавно сказала нам эта женщина! — Подожди… ты говорила, что, если бы вы не поднимались на поверхность, вам бы было сложно уследить за временем. Так? Значит… выход есть? Из туннелей?

— Я не выхожу на поверхность, — отвечает она.

Слово «поверхность» она произносит так, словно это какое-то ругательство.

— Но кто-то выходит, — настаиваю я. — Кто-то должен туда подниматься.

Должны же они как-то доставать припасы, простыни, чашки, керосин и всю эту разломанную мебель, из которой собирают свои жилища на платформе?

— Да, естественно, приходится подниматься, — просто отвечает женщина.

— А нас можете взять с собой? — спрашиваю я.

Как только я вспоминаю о солнце, о свободном пространстве там, наверху, у меня пересыхает во рту. Я не знаю, что случится, когда мы с Джулианом окажемся на поверхности, и не хочу знать.

— Ты еще очень слабенькая, — говорит женщина. — Тебе надо поесть и отдохнуть.

Я не отступаю.

— Со мной полный порядок. Я смогу идти.

Но при попытке встать перед глазами сразу все плывет, и я падаю обратно.

— Лина.

Джулиан берет меня за руку.

Я читаю по его глазам: «Доверься мне. Все хорошо. Побудем здесь еще немного. Ничего страшного не случится».

Не знаю, когда мы начали понимать друг друга без слов и почему это так здорово.

Джулиан поворачивается к женщине.

— Мы еще отдохнем немного, — говорит он. — А потом кто-нибудь выведет нас на поверхность?

Женщина снова переводит взгляд с Джулиана на меня и обратно. Потом она согласно кивает.

— Ваше место не в туннелях, — говорит она и встает на ноги.

Мне вдруг становится стыдно. Эти люди живут в темноте среди всякого хлама и сломанной мебели, дышат гарью, и все же они помогают нам. У них нет причин помогать, они не знают, кто мы, просто знают, что надо помочь. Смогла бы я поступить так же, будь я на их месте? Не уверена.

Алекс — да. И Джулиан тоже.

— Подожди! — окликает женщину Джулиан, — Мы… мы даже не знаем твоего имени.

На лице женщины мелькает удивление, а потом у нее буравчиком скрючиваются губы — она улыбается.

— Здесь у меня нет имени, — говорит она, — Здесь меня зовут Коин[18].

Джулиан морщит лоб, но я сразу все понимаю. Это имя заразных — оно характерное, его легко запомнить, оно забавное, с налетом черного юмора. У монеты две стороны.

Тэку и Хантеру не удалось найти много припасов в хоумстиде в Рочестере. После бомбежки там был пожар, и огонь сделал свое дело. Но кое-что полезное они все же нашли. На пожарище чудом уцелели банки с консервированной фасолью, кое-какое оружие, капканы и, самое невероятное, — целая плитка шоколада. Тэк настоял на том, чтобы не есть шоколад. Он привязал его к рюкзаку, как амулет на счастье. Пока мы идем, Сара, как завороженная, смотрит на эту плитку.

Похоже, шоколад действительно принес нам удачу, или это сделало появление Тэка и Хантера и то, как изменилось настроение Рейвэн. Погода не меняется, все еще холодно, но мы рады солнцу.

Фасоли хватило на то, чтобы дать нам силы на продвижение вперед, и всего через полдня после того, как мы покинули последнюю стоянку, мы натыкаемся на одинокий дом посреди леса. Он похож на гриб: стены увиты плющом, плющ коричневый и такой густой, что напоминает мех, а крыша круглая и низкая, как надвинутая на лоб шляпа. До блица это мог быть дом какого-нибудь отшельника. Неудивительно, что он сохранился. Бомбардировщики сюда не направляли, и даже огонь не забрался так далеко.

В этом доме поселились четверо заразных. Они пригласили нас переночевать. Кроме четверых взрослых (двое мужчин и две женщины) в доме еще пятеро детей, и все не родные. За ужином они рассказывают нам, что живут здесь семьей уже десять лет. Они славные и делятся с нами своими припасами. Теперь у нас есть консервированные баклажаны и тыква, щедро приправленная уксусом и чесноком, полоски вяленой оленины, запасенные еще с осени, и еще копченое мясо зайцев, фазанов и белок.

Весь вечер Тэк и Хантер тратят на то, чтобы еще раз пройти по нашим следам, и оставляют зарубки на деревьях, чтобы в следующем году во время перехода (если переход будет) мы смогли найти этот дом-гриб.

Утром, когда мы уже собираемся двинуться в путь, один из детишек, мальчишка, выбегает к нам из дома. Несмотря на снег, он босиком.

— Вот, — говорит он и впихивает мне в руки что-то, завернутое в кухонное полотенце.

В полотенце плоские и черствые хлебцы (я слышала, как за ужином одна из женщин сказала, что они пекут его не из пшеницы, а из желудей) и еще немного вяленого мяса.

— Спасибо, — говорю я.

Но мальчишка, подпрыгивая на ходу и смеясь, уже вбегает обратно в дом. На секунду я чувствую зависть к этому пареньку: он вырастет здесь, не зная страха, свободный и счастливый. Возможно, он никогда не узнает о существовании мира по ту сторону границы.

Но у него не будет лекарств, когда он заболеет, и никогда не будет достаточно еды, а зимы здесь холодные, и утро встречает, как удар кулаком под дых. И когда-нибудь — если только Сопротивление не одержит победу и не вернет страну — бомбардировщики и огонь найдут его. Наступит день, и «глаз» повернется в эту сторону и выжжет все, как луч лазера. Когда-нибудь Дикая местность будет уничтожена, останутся только бетон, симпатичные дома, аккуратные садики и высаженные по плану скверы, парки и леса. Мир будет работать четко, как правильно заведенные часы. Мир металла и шестеренок. А люди — тик-тик-тик — будут безропотно двигаться к своему концу.

Рай — это горячая вода. Рай — это когда есть мыло. В Убежище, так мы всегда называли этот хоумстид, четыре комнаты: кухня, кладовая, большая, почти как весь остальной дом, и спальня.

В четвертой комнате мы моемся. Здесь собраны металлические бадьи, ванны и ванночки разных размеров. Они установлены на платформу с большой решеткой, под решеткой плоский камень и остатки костра, который мы поддерживаем зимой, чтобы согревать одновременно и комнату и воду,

Я на ощупь в темноте нахожу фонарь, который работает на батарейках, а потом разжигаю костер из бревен, сложенных в углу в кладовой. Джулиан тем временем обследует другие комнаты в доме. Потом я набираю воду в колодце. У меня хватает сил только на то, чтобы наполнить половину одной ванны. Но этого достаточно.

В кладовой я беру брусок мыла и даже нахожу настоящее полотенце. Я вся чешусь от грязи, мне кажется, она везде, даже на веках.

Перед тем как раздеться, я кричу:

— Джулиан?

— Что?

Голос его звучит приглушенно, судя по всему, он в спальной комнате.

— Не выходи из комнаты, ладно?

В ванной комнате нет двери. В ней нет необходимости, а в Дикой местности не делают и не пользуются тем, в чем нет необходимости.

После короткой паузы Джулиан кричит в ответ:

— Хорошо.

Интересно, о чем он сейчас думает? У Джулиана высокий напряженный голос, но тональность могли исказить стены из фанеры и жести.

Я кладу пистолет на пол и снимаю с себя одежду. Приятно слышать, как падают на пол грязные джинсы. В первые секунды собственное тело кажется мне чужим. Были времена, когда я была девушкой с довольно округлыми формами, у меня был животик и полная грудь, только бедра и щиколотки благодаря пробежкам были жесткими.

Теперь никаких округлостей, сплошные жилы и мышцы. Грудь стала твердой и острой, кожа вся в синяках. Интересно, Алекс и сейчас считал бы меня красивой? А Джулиан? Он думает, что я страшная?

Я гоню эти мысли из головы. Они бесполезны и не имеют отношения к делу.

Я намываю каждый дюйм тела: под ногтями, за ушами, в зонах, между пальцами на ногах, между ногами. Я намыливаю волосы и позволяю мыльной пене попадать в глаза. Когда я наконец встаю, все еще скользкая, как рыба, от мыла, по краю ванны остается полоска грязи. И в который раз я радуюсь, что здесь нет зеркала, в воде отражается только мой темный силуэт. Мне не хочется видеть себя в подробностях.

Я вытираюсь насухо и надеваю чистую одежду: спортивные брюки, теплые носки и большую толстовку. После ванной я чувствую себя обновленной, у меня хватает сил, чтобы набрать ванну для Джулиана.

Джулиана я нахожу в кладовой. Он сидит на корточках напротив низкой полки. Там кто-то оставил дюжину книг, все они давным-давно запрещены для чтения. Джулиан листает одну из них.

— Твоя очередь, — говорю я.

Джулиан вздрагивает и захлопывает книгу. Он встает, а когда поворачивается ко мне, у него лицо провинившегося мальчика. Но потом выражение его глаз меняется, только я не могу определить на какое.

— Все нормально, — говорю я ему. — Здесь можешь читать все, что захочешь.

— Я… — начинает Джулиан, но осекается и трясет головой.

Он продолжает смотреть на меня с этим странным выражением в глазах.

Мне становится жарко. Наверное, вода в ванной была слишком горячей.

— Я помню эту книгу, — наконец говорит Джулиан, но у меня такое чувство, что он хотел сказать что-то другое. — Такая же была в кабинете отца. В его втором кабинете. Я тебе о нем рассказывал.

Я киваю. Джулиан держит в руке книгу. Это «Большие надежды» Чарльза Диккенса.

— Я ее еще не читала, — признаюсь я, — Тэк всегда говорил, что это его любимая…

Я втягиваю воздух сквозь зубы — мне не следовало упоминать имя Тэка. Я доверяю Джулиану, я привела его сюда, но он все равно Джулиан Файнмэн, а сила Сопротивления зависит от того, что знает о нас враг.

К счастью, Джулиан не реагирует на мою последнюю фразу.

— Мой брат… — Он кашляет, чтобы прочистить горло, и начинает сначала: — Я нашел эту книгу в его вещах. После того, как он умер. Не знаю зачем, не знаю, что я там искал.

«Дорогу назад», — думаю я, но вслух ничего не говорю.

— Я оставил ее себе, — Джулиан приподнимает уголок рта в улыбке. — Разрезал матрас и хранил ее внутри, чтобы отец не нашел. В тот день я начал ее читать.

— Понравилось? — спрашиваю я.

— В ней много всего запрещенного.

Джулиан отвечает медленно, словно переоценивает значение каждого слова. Он отводит взгляд в сторону, и на секунду в комнате повисает тяжелая пауза. Потом он снова смотрит на меня, и в этот раз улыбается, а глаза его радостно светятся.

— Но да, мне понравилось. Я думаю, это замечательная книга.

Я начинаю смеяться, сама не знаю почему. Наверное, из-за того, как он это сказал, напряжение в комнате исчезло, и мне стало легко. Нас похитили; нас били; мы убегали; мы не можем вернуться домой. Мы из разных миров, мы из враждующих лагерей. Но все будет хорошо.

— Я набрала для тебя ванну, — говорю я, — Вода уже, наверное, нагрелась. Можешь взять чистую одежду.

Я показываю на полки с аккуратно сложенной одеждой. К полкам приклеены бирки: «мужские рубашки»; «женские брюки»; «детская обувь». Не сомневаюсь, что бирки — дело рук Рейвэн.

— Спасибо.

Джулиан берет с полки футболку и брюки, а потом, немного поколебавшись, кладет «Большие надежды» обратно к другим книгам.

— А знаешь, — говорит он, — здесь совсем неплохо.

Я пожимаю плечами.

— Делаем, что можем, — отвечаю я, но в душе мне приятно.

Джулиан идет в ванную комнату, но, поравнявшись со мной, внезапно останавливается. Он застывает на месте, я вижу, как по его телу пробегает дрожь, и в какую-то секунду с ужасом думаю, что у него сейчас может начаться приступ.

— Твои волосы… — просто говорит Джулиан.

— Что волосы? — Я настолько поражена, что даже голос сел.

Джулиан на меня не смотрит, но я чувствую, как его тело реагирует на меня, и это еще хуже, чем быть объектом наблюдения.

— Они пахнут розами, — говорит Джулиан и, прежде чем я успеваю ответить, проходит дальше в коридор, а я остаюсь одна с выскакивающим из груди сердцем.

Пока Джулиан моется, я накрываю для нас ужин. Разводить огонь в старой печке нет сил, поэтому я достаю крекеры, открываю две банки фасоли и по одной — с грибами и томатами. Все, что не нуждается в готовке. Есть еще соленое мясо, но только маленькая баночка. Я, конечно, голодная как волк и могла бы, наверное, съесть целиком корову, но мы не должны забывать о других. Это закон.

В Убежище окон нет, поэтому здесь темно. Я нахожу несколько толстых, но коротких огарков свечей и расставляю на полу. Фонарь выключаю, чтобы не разрядились батарейки. Стола в Убежище тоже нет. Когда я жила здесь с Рейвэн и Тэком (Хантер вместе с остальными пошел еще дальше на юг, в Делавэр), мы ели так каждый вечер. Садились вокруг общей тарелки, прикасаясь друг к другу коленями, и наши тени плясали на стенах. Мне кажется, это была самая счастливая пора в моей жизни, с тех пор как я бежала из Портленда.

Из ванной комнаты доносится плеск воды и пение. Джулиан тоже умеет получать райское наслаждение от мелочей. Я иду к выходу и приоткрываю дверь. Солнце уже садится, по бледно-голубому небу плывут розовые и золотистые облака. Разбросанный вокруг Убежища металлический лом отливает красным, как тлеющие угли. Мне снова кажется, что слева происходит какое-то движение. Наверное, опять та кошка бродит среди руин.

— Что ты там высматриваешь?

Я резко поворачиваюсь кругом и случайно хлопаю дверью. Джулиан стоит совсем близко. Я не слышала, как он подошел. Я вдыхаю запах его кожи, он пахнет мылом и… мужчиной. Мокрые волосы завитушками спадают до линии подбородка.

— Ничего, — говорю я, а затем, просто потому, что он стоит тут и смотрит на меня, добавляю: — Выглядишь почти как человек.

— Я и чувствую себя почти как человек, — отвечает Джулиан и проводит рукой по волосам.

Он подобрал себе простую белую футболку и джинсы, которые ему по размеру.

Я рада, что Джулиан не задает много вопросов о хоумстиде, о том, когда он был построен и кто здесь останавливается. Хотя ему наверняка очень хочется это знать. Я зажигаю свечи, и мы садимся по-турецки на полу. За едой нам не до разговоров, но, когда мы наедаемся до отвала, начинается настоящий разговор. Джулиан рассказывает мне о том, как рос в Нью-Йорке, и расспрашивает о Портленде. Оказывается, в колледже он хотел изучать математику. А я рассказываю ему о том, как увлекалась кроссом.

Мы не говорим о процедуре исцеления или о Сопротивлении, об АБД или о том, что нас ждет завтра. Этот час мы просто сидим на полу и болтаем, и мне кажется, что у меня появился настоящий друг. Джулиан смеется легко и беззаботно, как Хана. Он хороший рассказчик, а слушатель вообще замечательный. Мне с ним удивительно легко, даже с Алексом так не было.

Я не хочу их сравнивать, но сравниваю. Это происходит против моей воли, я ничего не могу с собой поделать, поэтому встаю, когда Джулиан еще не закончил рассказывать очередную историю, и отношу тарелки к раковине.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

— Все отлично, — слишком уж резко отвечаю я и ненавижу себя в этот момент и Джулиана, непонятно за что, но тоже, — Просто устала.

Ну, хоть это правда. На меня вдруг наваливается такая усталость, что, кажется, я могла бы проспать целую вечность.

— Пойду поищу одеяла, — говорит Джулиан и встает с пола.

Я чувствую, что он медлит у меня за спиной, и притворяюсь, будто занята мытьем посуды. Я просто не смогу сейчас посмотреть ему в глаза.

— Эй, — окликает меня Джулиан, — я так и не сказал тебе спасибо. — Он кашляет, — Ты спасла мне жизнь… там, в туннелях.

Я не оборачиваюсь, а просто пожимаю плечами и так крепко сжимаю края раковины, что костяшки на пальцах белеют.

— Ты тоже спас мне жизнь, — говорю я. — Стервятник чуть меня не прирезал.

— Что ж, можно сказать — мы спасли друг друга, — говорит Джулиан, и я по голосу слышу, что он улыбается.

И тогда я оборачиваюсь. Но Джулиан уже подхватил с пола свечу и исчез в коридоре, так что ответить я могу только собственной тени.

Рейвэн (англ. raven) — иссиня-черный, цвета воронова крыла. (Здесь и далее прим. перев.)

Блу (англ. blue) — синий.

Хоумстид (англ. homestead) — участок поселенца.

Флоутер (англ. floater) — человек, часто меняющий место работы; сезонный работник.

Рауч (англ. roach) — повар.

Сквирл (англ. squirrel) — белка.

Грэндпа (англ. grandpa) — дедушка.

Лаки (англ. lucky) — счастливчик.

Брэмбл (англ. bramble) — ежевика.

Блэйд (англ. blade) — лезвие.

Айрон (англ. iron) — железо.

Хантер (англ. hunter) — охотник.

Тэк (англ. tack) — гвоздь с широкой шляпкой.

Тезавратор (от греч. тезаурос — сокровище) — здесь в значении «хранящие про запас».

Поезда на линиях Нью-Йоркского метрополитена обозначаются либо буквами латинского алфавита, либо цифрами от 1 до 7.

Псалом 22.

Манчкины — букв, жующий народец; один из народов, населяющих волшебную страну Оз в знаменитой книге Фрэнка Баума. В русском пересказе писателя Александра Волкова («Волшебник Изумрудного города») они названы жевунами.

Коин (англ. coin) — монета.