Гитлеровцы назвали этот концлагерь «Зеро», что означает «нуль». В этом названии по-немецки точно выражалась вся трагическая судьба лагеря. На первой странице личного дневника коменданта лагеря Карла Динка была каллиграфически выписана такая уточняющая формула: «0°°0». Поясняя формулу, он писал: «Мы начинаем с нуля, потом мы без счета набьем подземелья сбродом, а когда миссия будет нами выполнена, все здесь снова будет равно нулю». И, словно заботясь о том, чтобы люди лучше его поняли, комендант приписал: «Ни один не выйдет отсюда живым — в этом моя главная обязанность и ответственность перед рейхом...»

Теперь на месте этого концентрационного лагеря — братское кладбище, в центре которого возвышается безымянный гранитный обелиск. По самым приблизительным данным здесь гитлеровскими палачами было загублено не меньше пятидесяти тысяч человек.

Погибали люди не одинаково. Одни со сломленной страхом волей превращались в мертвецов задолго до их физической смерти. Другие, презрев страх, вели беззаветную борьбу с палачами, показывая пример непостижимой высоты человеческого духа.

Могилы покоренных, сломленных и растоптанных безымянны. Безвестность героев временна. Их имена и подвиги до сих пор открываются нам. Настоящие герои — вечные современники поколений и эпох. В этом их бессмертие.

Моя повесть — о них.

Из одного письма я узнал о подвиге, который совершили во время войны пленники концентрационного лагеря «Зеро». Однако автор письма не знал ни имен героев, ни их судеб. «К сожалению, я был всего лишь пассивным свидетелем событий,— искренне сознавался он,— но я с восхищением буду помнить и преклоняться перед героями до конца моей жизни. В те дни мне часто приходили в голову слова Максима Горького «безумство храбрых», но теперь я могу только сожалеть, что не поддался тогда этому светлому безумству...»

Несколько позже, читая вышедший в Германии сборник документов «СС в действии», я нашел в нем подтверждение факта, о котором сообщал мне читатель.

Я начал собирать материал. Мне помогали друзья из Германской Демократической Республики, Франции, Чехословакии и Польши, советские ветераны войны. В каждом полученном мною письме открывались всё новые и новые подробности давнего подвига и его участники. Отто Карлович Браун, старый немецкий коммунист, писал из Берлина: «Получив ваше письмо, я, признаться, не знал, с чего начать поиски. Но стоило мне их начать, как возникло множество источников, где можно получить что-то интересное. Подвиг героев лагеря как бы сам рвется к свету из мрака забвения...»

Гитлеровцы сделали все, чтобы, согласно их черному замыслу, свести «баланс» лагеря к нулю. В последние недели. войны сам Гиммлер следил за тем, чтобы от лагеря и его узников не осталось никаких следов. Но можно убить человека и сжечь его документы и нельзя умертвить память о нем тех, кто остался в живых и знает, что этим он обязан погибшим героям. В письмах, полученных мною, жила эта память. И все же собрать материал, позволяющий написать полностью документальную повесть, так и не удалось...

Кто же они, герои лагеря «Зеро»?

Этот поселок расположен на север от Бреста. От него до границы с Польшей чуть больше десяти километров. Мирно спящий, он в первый час войны подвергся жесточайшему артиллерийскому обстрелу. Чем это было вызвано, непонятно. В поселке не находилось ни одного военного человека, за исключением уполномоченного райвоенкомата, да и тот лежал в больнице после операции аппендицита.

Сергей Николаевич Баранников проводил здесь последнюю неделю отпуска. Он приехал сюда к отцу, приехал издалека, с северного Урала, где работал инженером на большом машиностроительном заводе. Он хотел уговорить отца перебраться жить к нему на Урал.

Покинуть родной поселок старик отказался наотрез. Почти сорок лет он проработал тут учителем немецкого языка и был окружен всеобщим уважением. Даже выйдя на пенсию, он продолжал работать в вечерней школе, был депутатом местного Совета и уж никак не чувствовал себя одиноким. Сергей Николаевич и сам понял, что увозить его отсюда не следует.

Билет на самолет от Минска Сергей Николаевич заказал на понедельник. В воскресенье они с отцом собирались пойти на кладбище поставить оградку на могиле матери. С вечера накануне заготовили штакетник, вытесали столбы, заодно починили крыльцо дома...

На рассвете их разбудил грохот.

— Вроде гроза? — сонно спросил отец.

— Что-то не похоже,— отозвался с дивана Сергей Николаевич.

Близкий взрыв встряхнул дом, посыпалась штукатурка, лампочка под потолком закачалась, как маятник.

— Надо, пожалуй, посмотреть.— Отец не спеша встал и, накинув на плечи пальто, направился к двери.

— Погоди, батя.— Сергей Николаевич вскочил с дивана и как был, в одних трусах, пошел за отцом.

Домик их был крайним в поселке, стоял на взгорочке, и отсюда была видна вся главная улица.

Страшная, в первую минуту не постижимая сознанием картина открылась Баранниковым. По всему поселку бушевали пожары. Дом в ста шагах от них был снесен с фундамента и грудой бревен лежал в стороне. С воем и треском на поселок обрушивались снаряды. Кирпичное здание магазина разлетелось на мелкие куски. Мимо Баранниковых со свистом пролетел кирпич. Он глухо ударился о землю и покатился по пыльной улице, оставляя глубокий след. Отец и сын проводили его взглядом, потом посмотрели друг на друга.

— Война? — спросил отец.

— Не иначе...— Сергей Николаевич взял отца под руку: — Пойдем-ка, батя, в погреб... Переждем пока.

— Ты что, не видишь, что делается?

Они стояли на крыльце, высокие, сильные, с окаменевшими лицами, с глазами, полными боли и недоумения.

— Не иначе — Гитлер,— сказал отец.

— Кому же еще? — ответил сын.

Артиллерийский налет прекратился. Стал слышен треск пожаров. И, как эхо обстрела, отдаленно и нестрашно доносился грохот со стороны Бреста.

На улице стали появляться люди.

— Пойдем оденемся,— сказал отец, направляясь в дом.— Надо что-то делать.

Одевались спокойно, не спеша — Баранниковы все делали неторопливо.

Вместе с жителями поселка они тушили пожары, носили в школу раненых, хоронили убитых. Железное баранниковское спокойствие действовало на всех. Люди рядом с ними приходили в себя и тоже начинали работать...

Солнце поднялось в зенит и словно остановилось там, потрясенное тем, что оно увидело на земле. Не забыть, каким мучительно длинным был тот солнечный июньский день — первый день войны.

Старший Баранников на первой полуторке, увозившей женщин с маленькими детьми, поехал до Порозова, где он должен был позаботиться об их отправке дальше, на восток. К вечеру он рассчитывал вернуться. Сергей Николаевич в это время помогал чинить поврежденный во время обстрела почтовый автобус. О том, что отец поехал в Порозов, он узнал, только когда на ожившем автобусе подъехал к школе.

Как только стали выносить раненых из школы, на главной улице поселка показались три немецких бронетранспортера, набитых солдатами. Они остановились напротив школы. Молоденький офицер, стоя на подножке головной машины, долго смотрел на людей, хлопотавших возле автобуса. Потом он соскочил на землю и крикнул что-то солдатам. Три каски поднялись. Три солдата выскочили из глубокого кузова и вместе с офицером, держа автоматы наперевес, направились к автобусу. Люди работали, все время видя немцев и в то же время как бы не обращая на них внимания. Только Сергей Николаевич в упор смотрел на приближавшихся гитлеровцев. Офицер остановился в трех шагах от него.

— Что здесь происходит? — звенящим тенорком спросил офицер по-немецки.

— Эвакуация раненых,— по-немецки ответил Сергей Николаевич.

— О! Вы говорите по-немецки? Это очень хорошо...— Офицер вынул из кармана небрежно сложенную карту, развернул ее и стал что-то на ней искать; нашел и, придерживая пальцем это место, спросил: — Какое название имеет этот населенный пункт?

Сергей Николаевич ответил.

— Ага! Значит, очень близко Смоленск?

— Нет, это совсем другой населенный пункт.

— Как это так? — строго спросил офицер.

— И до того населенного пункта дорога еще длинная.

— Два одинаковых названия? Да? — спросил офицер.

— Да.

Офицер спрятал карту и спросил шутливо:

— Типичный русский беспорядок?

Баранникову казалось в эту минуту, будто он находился в каком-то полусне. Все видел, понимал, даже разговаривал и в то же время почти не верил в происходящее, В самом деле, нелегко поверить, что он, советский инженер, коммунист, спокойно разговаривает с гитлеровцем, с фашистом.

Офицер смотрел, как в автобус вносили громко стонавшую женщину.

— Все это напрасно,—сказал он почти сочувственно.— В тыл вы не проедете. Наши войска занимают все магистральные дороги и уже продвинулись очень далеко.

Сергей Николаевич молчал.

— Хотите убедиться сами?—весело спросил офицер.— Пожалуйста.

С этими словами он резко повернулся и, сопровождаемый солдатами, возвратился к транспортерам. Машины помчались в сторону Порозова. Поднятая ими пыль смешалась с дымом пожаров.

— Товарищ Баранников, автобус загружен!

Перед Сергеем Николаевичем стоял паренек в клетчатой, вылезшей из штанов рубашке и в тапочках на босу ногу. Это был шофер автобуса. Баранников смотрел на него пустыми глазами.

— Автобус загружен,— повторил паренек.— Можно трогать.

В конце улицы показалась бешено мчащаяся полуторка. Это была та самая полуторка, на которой уехал старший Баранников. Переднего стекла в машине не было, весь ее кузов был в белых выщербинах.

Машина резко затормозила возле школы, юзом проползла по пыли, и тотчас из нее выскочил шофер. Лицо его было в крови, он смотрел на всех остановившимися глазами, судорожно глотал слюну и не мог вымолвить ни слова.

— Доктор, окажите ему помощь,— приказал Сергей Николаевич.

— Они нас обстреляли! — вдруг закричал шофер и показал рукой на машину.— Там товарищ Баранников.

Сергей Николаевич медленно подошел к полуторке и приоткрыл дверцу.

Отец стоял на коленях между сиденьем и передним щитком кабины, в который он упирался окровавленной седой головой. Сергей Николаевич обежал машину с другой стороны и рванул дверцу. Громоздкое тело отца начало медленно вываливаться из кабины. Сергей Николаевич подхватил его на руки и положил на лужайку. Только сейчас он понял, что отец мертв...

— В Порозове немцы...— рассказывал, немного отдышавшись, шофер.— Мы приехали туда. Они нас сразу остановили. Женщин приказали выгрузить и всех отвели в помещение кинотеатра. Тогда товарищ Баранников говорит: «Разворачивайся и молнией обратно. Надо предупредить, что здесь немцы»... Из Порозова мы выскочили. И все бы ничего. Вдруг километрах в пяти отсюда навстречу нам — транспортеры. Я поддал газу и, загребая правым скатом канаву, стал их обходить. А они начали стрелять. Как жив остался, не знаю. А товарища Баранникова убили. Я даже не сразу сообразил. Гляжу, он пополз с сиденья, и всё. Я кричу ему...

— Довольно панику нагонять,— незнакомым самому себе голосом сказал Сергей Николаевич.

Спустя час Сергей Николаевич присутствовал на совещании партийного и советского актива поселка. Весь-то актив — полсотни человек. Собрались в школе, возле которой все еще лежал на лугу Николай Степанович Баранников.

Руководил совещанием пожилой мужчина с наголо обритой лобастой головой.

— Беда, что у нас нет оружия,— говорил он низким, ровным голосом.— Два-три пистолета — это не оружие. А нам нужно пробиться на восток и соединиться с армией. Обстановки мы не знаем, и никакой связи с центром у нас нет. Каждую минуту сюда может нагрянуть «враг. Те транспортеры, наверное, разведка. Так что разговор наш будет кратким...

Присутствовавших разбили на группы по десять человек. Командиром одной из них был назначен Сергей Николаевич Баранников. Его группа покинула поселок вечером.

Перед уходом товарищи помогли Баранникову похоронить отца.

Могилу вырыли в садике за домом. Кладбище было разворочено артиллерийским обстрелом. Неумело сколоченный гроб несли всей группой. Всё делали в молчании. Только когда над могилой вырос невысокий холм, Сергей Николаевич сказал:

— Спасибо, товарищи...

И они ушли на восток.

На вторые сутки, ночью, группа Сергея Баранникова подошла к населенному пункту Лысково. Повернули влево, чтобы обойти поселок, и сразу же наткнулись на гитлеровских мотоциклистов. Неизвестно, кто больше испугался этой встречи. Во всяком случае, немцы около часа вели бешеный огонь из автоматов. Но группа потерь не понесла. Лысково обошли с другой стороны...

Рассвет застал их на окраине совсем реденького леса. Баранников провел товарищей к начинавшемуся неподалеку ржаному полю. Там каждый устроил себе укрытие.

— До темноты никаких разговоров и передвижений,— приказал Баранников.

Начинался знойный день. Сергей Николаевич лежал навзничь в низком, тесном шатре из связанной за макушки ржи. Пахло сухой землей и молодым житом. Солнце поднималось все выше, шатер изнутри стал золотым. Сергей Николаевич лежал неподвижно, скованный страшной усталостью.

По шалашу метнулась черная тень, и сверху обрушился рев низко, пролетевшего самолета. Ржаное поле колыхнулось, тревожно зашумело, и снова тишина. Баранников . словно провалился в яму — забылся, заснул.

Он очнулся, когда солнце уже перевалило за полдень. Огромный зеленый кузнечик, покачиваясь на сломанном колосе, скрипел ритмично и въедливо. Тихо шумела рожь. Баранников лежал неподвижно, открыв глаза. Прошло несколько минут, пока он окончательно проснулся и вспомнил, почему лежит здесь. Он вскочил на колени и тихо свистнул. Справа и слева услышал ответный свист.

В ржаном шатре было душно, хотелось пить, пересохло горло. Сергей Николаевич посмотрел на землю вокруг себя, словно думал найти воду... И вдруг сердце точно ножом полоснуло: отец! Да нет, это все приснилось! Не умещается в голове, что отца больше нет, что он-сам похоронил его! Невозможно было поверить этому, но память безжалостно рассказывала ему снова и снова обо всем, что случилось за эти два дня.

Он сжал зубы и заставил себя думать о другом — о далеком своем уральском городке, об оставленных там жене и ребятишках.

Но мысли невольно возвращались к отцу. Ведь не прошло и трех дней с того тихого вечера, когда они вместе обтесывали штакетник и вспоминали о матери. Отец начал рассказывать, как она умирала, и вдруг запнулся, умолк и быстро отошел в сумрак густого малинника. Потом вернулся и ворчливо произнес свою любимую, памятную Сергею Николаевичу с детства, приговорку: «Жизнь — она жизнь, хорошее и плохое — пополам»...

День прошел спокойно, но война была слышна все время. Неровный ее гром на востоке то затихал, то усиливался. Над головой то и дело пролетали самолеты.

Когда стемнело, Баранников собрал товарищей. К нему подошли семеро. Двое сбежали. Одним из них был тот самый паренек в клетчатой рубашке и тапочках — шофер автобуса.

Рослый юноша с буйно-рыжей шевелюрой сказал угрюмо:

— Он и меня звал, говорил: «Только зря погибнем».

— Первыми погибают трусы,— как только мог спокойно сказал Сергей Николаевич.— Черт с ними. Надо идти.

Километра три они шли по ржаному полю, пугаясь взлетавших из-под ног жаворонков. Потом, перебравшись через овраг, часа два шли по лесу. Впереди шагал Баранников, за ним цепочкой остальные. Рыжий парень, тяжело сопя, шел вторым. Из всей группы он казался Сергею Николаевичу наиболее надежным. Звали его Гошей. Все в группе хорошо знали его, потому что в поселке он работал заведующим клубом.

Лес стал заметно редеть. Баранников замедлил шаг. Впереди время от времени слышался отдаленный и непонятный шум, похожий на порывы ветра.

— По-моему, там дорога,— прошептал Гоша.

— Возможно,— не оборачиваясь, также шепотом, отозвался Баранников.

И вдруг справа из кустов раздался хриплый «возглас:

— Стой! Кто идет?

Цепочка замерла на месте. Баранников вынул из кармана пистолет и отвел предохранитель.

— Свои,— тихо произнес он.

Тишина. Потом опять хриплый голос из кустов:

— Кто такие?

— Советские. Пробиваемся к своим.

Из кустов вышел солдат в шинели, но без головного убора. В руках у него была винтовка, за поясной ремень засунуты две гранаты. Оглядев сбившихся в кучку людей, он сказал несколько озадаченно:

— Свои, значит.,.— И, помолчав, спросил: — И куда, говорите, путь держите?

— К своим,— ответил Баранников и спросил: — А ты чего здесь караулишь?

— Чего? — Солдат неопределенно повел головой.— Кроме смерти, тут ничего не укараулишь. Вон там,— показал он рукой в сторону,— шоссе Слоним — Брест. Перейти через него задачка: немцы беспрерывно прут на машинах.

— А может, лучше идти вдоль шоссе? — спросил Баранников.

— Пробовал... Через полкилометра, не больше, лес кончается. А вот если бы шоссе это перескочить да потом еще форсировать шоссе Барановичи — Брест, тогда можно выйти на Пинские болота, а там ищи нас свищи. Это уж я знаю, сам из той местности.

Решили пересечь шоссе. Залегли в кустах у самой дороги. Вражеские машины проезжали совсем не так часто, как показалось солдату, и он был явно смущен этим.

— Мы сделаем так,— сказал он Баранникову,— я буду в случае чего прикрывать вас огнем и сам перейду последним.

Баранников пошел первым. Он неторопливо выбрался на обочину, остановился, посмотрел в обе стороны и размашистым шагом перешел через шоссе. Он просто не мог заставить себя бежать.

Присутствие в группе солдата сразу сказалось. Человек в шинели, с винтовкой одним своим видом напоминал о дисциплине. Вслед за солдатом и все стали называть Баранникова «товарищ командир». Между тем сам солдат, судя по его сбивчивому рассказу, очутился в лесу один совсем не в результате храбрости и именно поэтому теперь, стараясь замолить грех, вел себя так, как будто все было в порядке. Перед рассветом он, с разрешения Баранникова, ушел на поиски продуктов и спустя несколько часов вернулся с большим караваем хлеба, куском сала и ведром картошки.

— Два километра отсюда,— рассказывал он не без хвастовства — обнаружил я деревеньку, по уставу, значит, населенный пункт. Обошел его с задов, с огородов, значит. Присмотрелся накоротке — немцев вроде нет. Тогда я сразу в хату, что попроще. Там обнаруживаю старика и женщину. Я им так и так, помогите, мол, своим воинам по линии продовольствия. И вот пожалуйста...— Он широким жестом показал на свои трофеи.

— Не поинтересовался, где фронт? — строго спросил Баранников.

Солдат засмеялся:

— Да что вы, товарищ командир, какой там интерес? Старик и баба только и знают, что причитают.

— Немцы в деревне были?

— Только проездом, товарищ командир,— уже серьезно ответил солдат.— Но даже не ночевали.

Костер не разжигали. Поели хлеба с салом. В серенькой предрассветной мгле зашли в лес поглубже и сделали привал в кустах орешника.

Следующей ночью они пересекли шоссе Брест — Барановичи. Всю ночь по шоссе двигались вражеские танки, артиллерия, грузовики. Перебегали шоссе по одному с большими интервалами. Когда Баранников перепрыгнул через кювет, справа возникли два синих огонька и послышался нарастающий гул быстро мчавшегося автомобиля. Баранников бросился назад и лег в воду, пахнувшую болотной гнилью. Долго лежал и, выбрав наконец тихую минуту, перебежал шоссе.

Дневной привал сделали возле озера Черного, километрах в трех от видневшейся на горизонте деревеньки. По очереди выкупались. Солдат и Гоша пошли искать продовольствие. Баранников прилег в кустах ольшаника, прислушиваясь к тихому говору товарищей.

Он проснулся, когда солнце было почти в зените. Сквозь кусты ослепительно сияло зеркально гладкое озеро, вокруг звенели птичьи голоса. Люди спали. Солдата и Гоши не было. Подойдя к закраине кустарника, Баранников начал всматриваться в сторону деревни, но ничего не увидел. Съев оставшийся у него кусок хлеба, Баранников подошел к озеру и долго со вкусом пригоршнями пил прозрачную воду и смотрел на игру рыбешек. Кругом все было спокойно...

Солдат и Гоша явились совсем не с той стороны, откуда их ждали, и пришли не одни. С ними был пожилой мужчина, одетый во френч из домотканого серого сукна. На ремне, перехватывавшем его располневшую фигуру, висела приоткрытая кобура с наганом.

— Зокин Ефим Сергеевич, председатель местного сельсовета,— степенно представился он Баранникову и, оглядев столпившихся вокруг людей, продолжал: — Ваши товарищи обо всем меня информировали. В свою очередь, должен информировать вас о положении в общем масштабе...

Голосок у него был высокий, чуть дребезжащий. Говорил Зокин спокойно, обстоятельно, точно на мирном заседании своего сельсовета.

— Состоялось обращение нашего Советского правительства по поводу войны. Сказано перед всем миром, что дело наше правое и что мы победим. Не без борьбы, конечно. К чему правительство всех нас и призывает. Исходя из этого, имею предложение. Давайте пробиваться в сторону севернее Пинска. Отсюда пойдем вдоль реки Ясельда, южнее Логишина, а дальше — на Богдановку. Там, по моим сведениям, уже действуют отряды, сформированные из местного актива. Это точно.

План Зокина был принят, и в сумерках отряд тронулся в путь. Без всяких осложнений в эту ночь дошли до места, где река Ясельда перекрещивалась с шоссейной дорогой. Когда наступил рассвет, начали вести наблюдение за местностью. До полудня на дороге не появилось ни одной машины.

— Фашисту эта дорога ни к чему,— убежденно говорил Зокин.— Он прет из Бреста на Пинск и Барановичи, а эта дорога ему вроде поперек. Надо, не дожидаясь ночи, пересечь дорогу и идти дальше.

Солдат предложил выслать вперед человека, чтобы разведать, как он выразился, обстановку на ближней дистанции.

— Да что там ведать? — разозлился Зокин.— Вон она вся обстановка. Вся вокруг как на ладони.

И они пошли.

Вся беда была в том, что по другую сторону дороги простиралась абсолютно голая равнина и только у далекого горизонта чернела полоска леса. Чтобы скорей миновать опасную равнину, пошли по прямой, а не вдоль реки, которая повела бы их несколько южнее и ближе к опасному Пинску.

Шли быстро, плотной цепочкой, чуть пригнувшись к земле. Вдруг с холма, на который взбегала дорога, ударили два пулемета.

— Ложись! — крикнул солдат и первый прильнул к земле.

Пулеметы били длинными очередями, но расстояние до цели было все же большое. Огонь не мог быть прицельным и никого не затронул. Но страх от первого обстрела был, может быть, пострашнее ранения. Огонь давно прекратился, но все продолжали лежать на земле. Вражеская засада, очевидно, имела радиосвязь. Не прошло и получаса, как на дороге появился отряд мотоциклистов. Машин десять, не меньше. И на каждой по два гитлеровца. Мотоциклы съехали с дороги и прямо по лугу развернутым строем помчались к лежащим на земле людям.

Все, что затем произошло, боем не назовешь. Остановившись шагах в тридцати, мотоциклисты расстреливали все еще лежавших на земле людей. Первым поднялся Баранников. За ним солдат, Гоша и Зокин. Впрочем, только у них и было оружие. Солдат сделал два выстрела и упал, перевернувшись на спину. Рядом с ним с поднятым в руке наганом свалился Зокин. Баранников разрядил пистолетную обойму и стал искать по карманам запасную, но тупой удар в живот сломил его пополам, и он головой ткнулся в землю.

Пахло гнилой соломой и карболкой. Сергей Николаевич Баранников не мог определить, сколько времени он живет среди этих запахов — уже давно они были единственным ощущением жизни. Да еще боль, которая жгла его изнутри, как пламя, то разгоравшееся, то угасавшее. Запах гнилой соломы представлялся Баранникову живым, добрым и каким-то домашним, а карболки — холодным, злым, враждебным. Иногда ему казалось, что запахи эти борются между собой и что от исхода этой борьбы зависит его жизнь.

Только три дня назад он стал смутно понимать, где находится, и вспоминать, что с ним произошло. Он лежал в длинном темном сарае, который раньше был, наверное, колхозным хлевом. Крыша осталась только с одной стороны. Уцелевшие балки перекрытия перечеркивали небо косыми линиями.

Сарай был набит людьми. Гитлеровцы бросили сюда несколько сот раненых военнопленных. Они лежали, ползали, ходили. Их стоны сливались в глухой гул, который не прекращался ни днем, ни ночью. Никакого немецкого начальства в сарае, по существу, не было. Шестеро солдат охраны жили поодаль, в палатке на взгорье, и сюда не заглядывали. Здесь был свой начальник — Роман Федорович, пожилой угрюмый человек с седой как лунь головой. На одной из петлиц его изодранной военной гимнастерки сохранилась эмблема —- чаша со змеей. Все в сарае знали, что Роман Федорович начал войну военным врачом и вскоре, раненный, попал в плен. У него была раздроблена левая рука. Чтобы остановить гангрену, он здесь, в сарае, перочинным ножом ампутировал себе руку по локоть. Люди безгранично доверились ему, убедившись, что оп имеет власть над смертью. И все же умирали ежедневно. Мертвых уносили из сарая глубокой ночью, когда большинство раненых спали. Утром во время обхода кто-нибудь спрашивал у Романа Федоровича:

— Доктор, куда девался мой сосед слева?

Роман Федорович строго спрашивал у дежурного:

— Где этот товарищ?

— Переведен в другое помещение,—отвечал дежурный.

Роман Федорович шел дальше. Скоро все знали, что это за «другое помещение», и стали называть его верхним. Но каждый раз спрашивали. Четкие ответы дежурных почему-то успокаивали.

В это утро Роман Федорович задержался возле Баранникова дольше обычного.

— Удивил ты меня, братец.

— Чем? —слабым голосом спросил Баранников.

— Получил пулю в живот и спрашивает! Ты, братец, по всем статьям должен был умереть.— Роман Федорович оглядел большую фигуру Баранникова.— Две жизни тебе досталось, вот что. Но подожди радоваться. Тебе надо очень осторожно есть, а здесь, как ты понимаешь, не санаторий. Из баланды ешь только жидкость. Хлеб прожевывай, пока он во рту не станет как манная каша. Не будешь этого делать, попадешь в верхнее помещение. Будешь осторожен — через две недели встанешь, и я назначу тебя бригадиром...

Роман Федорович ушел.

Возле Баранникова остался бригадир — дядя Терентий. Ему было за пятьдесят, он участвовал в первой мировой войне и еще тогда побывал в плену у немцев. На эту войну пошел добровольцем. Просто взял свою охотничью берданку, вышел на Минское шоссе и втиснулся в строй отступавшей части. Старому солдату не повезло: в первую же бомбежку осколок перебил ему ногу. Теперь кость уже срослась, но неправильно — левая ступня была повернута внутрь. Он прихрамывал и ходил с толстой суковатой палкой, а когда стоял, укладывал на эту палку раненую ногу.

— Да, выжил ты удивительно,— сказал дядя Терентий, подпихивая Баранникову под бок гнилую солому.— Я сколько раз загадывал, в какую ночь понесу тебя в верхнее помещение. А ты возьми да и обмани нас всех. Здоров ты, это конечно. Ты что, в артиллерии служил?

— Нигде я не служил, дядя Терентий, я к своим пробивался. Война меня на границе застала.

Дядя Терентий понимающе покачал головой:

— Не просто через стену пробиться. Да... А теперь вот никто не ведает, не знает, что с нами дальше будет. Немца той, первой войны я изучил. Лютый был, но, надо признать, аккуратный. Все делал по инструкции. А нынешний немец, замечаю, совсем другой, обезумевший какой-то. Всего от него ждать можно. Так что крепчай поскорее. Мало ли что еще придется выдержать.

— Спасибо тебе, дядя Терентий*— тихо произнес Баранников.

— Какой я тебе дядя? Тоже племянник нашелся! — пошутил Терентий и серьезно добавил:—Мы с тобой вроде братья, только я чуть постарше. Ладно, лежи и слушай, чего говорит Роман Федорович.

Спустя неделю Баранников уже встал и для начала взялся помогать дяде Терентию. А еще спустя несколько дней Роман Федорович назначил его бригадиром, отвечающим за двенадцать тяжелораненых...

Дни шли за днями. Жизнь и смерть делили людей между собой. Те, кто выздоравливал, начинали мечтать о побеге. Эта мечта поддерживала всех, она помогала Роману Федоровичу поднимать на ноги, казалось, безнадежных.

Четверо бежали минувшей ночью. Утром о них говорил весь сарай. К Баранникову подошел Роман Федорович:

— Если даже один из них доберется до своих и станет солдатом, я имею право спокойно... перейти в верхнее помещение.—Он вздохнул и добавил: — Но очень боюсь за них.

Не дойдут. Наши охранники говорят, что их войска уже в Вязьме.

— Может, врут?

— Нет, похоже на правду.

— Что же это происходит? — растерянно пробормотал Баранников.

Роман Федорович нахмурился, глаза его стали колючими:

— Что происходит? Война происходит, вот что. Не в кино ее смотрим. Не дурацкие вопросы надо задавать, а действовать, действовать каждому в любых условиях. Вот еще четверых выпустили, а нам надо поднять на ноги всех. Шутка сказать, здесь полбатальона на нашей ответственности.— Роман Федорович круто повернулся и размашисто зашагал по сараю...

Солнце всходило с той стороны, где крыша была сорвана. В этот час внутренняя сторона уцелевшего крова становилась розовой. Серые лица раненых тоже розовели, и, глядя на них, можно было подумать, будто эти люди просто остановились здесь на неприютный ночной привал.

Баранников проснулся от какого-то шума, который быстро приближался. Подойдя к стене, он прильнул к щели. По дороге, извивавшейся около леса, мчались грузовые автомашины с солдатами.

Баранников побежал к поломанной телеге, в которой обычно спал Роман Федорович:

— Вставайте, сюда солдаты едут..

— Ну и черт с ними! — сонно отозвался доктор.

Машины остановились на взгорке возле палатки охраны. И тотчас там раздался крик — кто-то ругался высоким, визгливым голосом. Потом все стихло.

— Сюда идут! — тревожно крикнул стоявший у ворот раненый.

Роман Федорович слез с телеги и спокойно сказал Баранникову:

— Отойдите-ка от меня на всякий случай.

Баранников прошел к своим раненым и сел там на ящик.

В воротах сарая остановились десятка два немцев. Впереди — офицер в длинном зеленом плаще. Он взмахнул рукой, и из-за его спины вынырнул человек в штатском. Он поднял к офицеру лицо и стал похож на собаку, ждущую приказа хозяина.

Офицер сказал что-то солдатам. Они вошли в сарай и во всю его длину стали редкой цепочкой. Затем офицер громко крикнул что-то. Человек в штатском вытянулся, набрал воздуху и крикнул по-русски:

— Господин гауптшарфюрер приказывает встать!

Никто не шевельнулся.

— Встаньте, кто может,— негромко, но внятно произнес Роман Федорович.

Офицер пристально посмотрел на доктора и приказал что-то двум стоявшим позади него солдатам. Они направились к Роману Федоровичу. Половина раненых кое-как поднялась на ноги. Некоторые стояли, привалившись к стене.

Офицер повторил команду.

— Остальные встать не могут,— сказал Роман Федорович.

Человек в штатском перевел офицеру слова доктора.

— Молчать! Тебя никто ни о чем не спрашивает! — закричал офицер.

— Я врач,— спокойно отозвался Роман Федорович.

— Слушайте, скоты! Четыре ваших идиота вздумали бежать из плена. Все четверо расстреляны.

Пока человек в штатском переводил, офицер всматривался в пленных, но на их серых лицах он не видел ни страха, ни горя.

— Такая судьба ждет каждого, кто не подчинится установленному нами порядку! — Офицер вынул из-за обшлага какую-то бумажку, заглянул в нее и спросил: — Кто тут Роман Федорович?

— Я,— послышался спокойный голос доктора.

Офицер махнул рукой, один из солдат, стоявших возле

доктора, подтолкнул его автоматом в спину.

Романа Федоровича вывели из сарая, и через минуту тишину прошила короткая автоматная очередь.

— Вы всё поняли? — спросил офицер, оглядывая пленных.— Эта однорукая обезьяна, решившаяся бороться против великой армии фюрера, расстреляна. Мы знаем, что именно он подготовил побег. По приказу командования это осиное гнездо ликвидируется.

Офицер вышел из сарая. Солдаты цепочкой потянулись вслед за ним. Раненые стали опускаться на землю.

Баранников стоял, не сводя глаз со светлого прямоугольника ворот, за которым зеленел луг. Он еще не верил. Просто не мог себе представить Романа Федоровича мертвым.

Как это может быть? Ведь только что он разбудил доктора, сказал, что едут солдаты. А тот сказал так спокойно: «Ну и черт с ними!» Только что прошел через ворота в тот зеленый мир жизни. И вдруг — мертв. Нет, этого не может быть!

Баранников вышел из сарая и сразу увидел Романа Федоровича. Он лежал на боку, подложив руку под голову, будто спал на утреннем солнышке. Но трава возле него была обрызгана кровью. Сергей Николаевич перевернул Романа Федоровича на спину и потряс его — он все еще не верил, что доктор мертв.

Баранников поднял Романа Федоровича на руки, внес в сарай и положил на его место —- на разломанную телегу. Он всматривался в знакомое лицо, уже ставшее землистым.

Подошел дядя Терентий, молча постоял рядом и тихо сказал:

— Какого человека убили! Он всех нас стоил. И ведь знал, что его убьют. Когда проходил сейчас мимо меня, тихо сказал: «За старшего будет Баранников». Так что ты, Сергей, не сламывайся. Ты теперь за всех в ответе...

Остаток дня и ночь раненые провели в оцепенении. Даже стонали меньше и тише...

На рассвете умер танкист. Он уходил из жизни тяжело, бредил, кричал страшным голосом, стонал, бился. А в последние минуты сознание вдруг вернулось к нему. Он схватил Баранникова за руку и, судорожно дыша, заговорил быстро-быстро, точно боясь не успеть сказать все, что нужно:

— Они убили доктора... убили... видел? Как бы не забыть. Этот в плаще с приметой... У него большая родинка под ухом, не забудешь? Мы его найдем. Припомним ему нашего доктора. Я буду иметь с ним дело, слышишь, я, только я. Я ему...— Из горла танкиста вырвался хрип, и некоторое время он молчал, а потом опять заговорил, жарко дыша и торопясь: — Они нас боятся. Ты видел? Боятся, сволочи! Это хорошо. Не зря боятся. Как только мой танк выйдет из ремонта, я знаю, куда идти. Туда дорога прямая... через ольшаник, потом речка... То, что мост взорван, не беда...— Танкист снова начал бредить, голос его становился все тише,— Башенный, не зевай! — были его последние слова.

Танкист умолк и будто потянулся всем телом.

Баранников и дядя Терентий вынесли его из сарая и с помощью двух легкораненых похоронили в балочке. Вот здесь и было то самое «верхнее помещение». Баранников видел его впервые: зеленый неглубокий овражек, и на дне его — земляные бугорки.

Вернувшись в сарай, Баранников, измученный, обессиленный всем пережитым, упал на свое место...

Дядя Терентий еле растормошил его:

— Сергей, вставай! Сергей!

Баранников медленно открыл глаза.

— Вставай, Сергей. Эти гады еще что-то затеяли.

По сараю ходили солдаты и с ними человечек с коричневым лицом.

— Всем выйти из сарая! Всем выйти из сарая! — беспрестанно повторял человек с коричневым лицом.

Из сарая вышло человек сто пятьдесят. Наверное, столько же подняться не смогли. Тех, кто вышел, солдаты торопливо построили в колонну по четыре человека. С боков колонны встал конвой. Послышалась команда: «Вперед!» — и колонну погнали по дороге, уходившей к лесу. Когда прошли метров двести, колонну обогнали две автомашины с солдатами. Третья машина осталась у сарая.

Колонна огибала взгорок, в это время позади затрещали автоматы.

— Понял, что, ироды, делают? — тихо спросил дядя Терентий, который шел рядом с Баранниковым.

— Понял.

У самого леса дорога резко повернула, и все увидели, что сарай охвачен пламенем.

Баранникова знобило, дрожащими пальцами он взял руку Терентия:

— Танкист-то молодец какой! Приметил, что у этого, в плаще, под ухом родинка. Умирал человек, а ненависть брал с собой...

Шли весь день и часть ночи. За это время пристрелили одиннадцать человек—тех, кто не в силах был идти. Одиннадцать человек. Этот страшный счет вели дядя Терентий и Баранников.

За полночь колонна добралась до безлюдного железнодорожного полустанка. На запасном пути стоял длинный товарный состав, где-то далеко в темноте тревожно дышал паровоз. Пленных загнали в один вагон — теплушку.

С грохотом задвинулись двери, и вскоре поезд тронулся. Изнуренные люди стояли, навалившись друг на друга. Но постепенно произошло, казалось, невозможное — все опустились на пол вагона и улеглись, как ложится под градом трава.

Баранников лежал, прижатый к дяде Терентию. Нечем было дышать. Люди стонали, кашляли. У самого лица Баранникова была щель, через которую сочился прохладный воздух. Он судорожно глотал его, как воду. Потом ему стало стыдно, что он один пьет воздух, и он отвернул голову, чтобы прохлада досталась всем.

Под зыбким полом вагона гремели колеса. Где-то далеко впереди протяжно взвыл паровоз. Баранникову в полузабытьи показалось, что это зовет его гудок родного завода там, на Урале.

Он вдруг увидел себя выходящим из дома. Жена кладет ему в карман сверток с бутербродами... И вот он уже идет к заводу по аллее, затененной строем кедрачей. С ним здороваются, заговаривают знакомые, и к проходной приближаются уже целой компанией... Его стол стоит в светлом зале, который называется отделом главного технолога. Рядом со столом на кронштейнах укреплена чертежная доска. Но он не любит подолгу сидеть здесь. Тем более сегодня. В главном цехе заканчивается сборка громадной умной машины, о которой он думал, которой жил весь последний год... И он спешит в цех. Пока его никто не заметил, он стоит и издали любуется машиной. Ему жалко, что скоро ее разберут, положат на железнодорожные платформы и увезут куда-то в Белоруссию. Но эту мимолетную грусть тут же погасила радость и гордое чувство. Он представил себе, как там, в Белоруссии, снова соберут эту машину и какая-нибудь девчушка, назначенная на пульт управления, нажмет кнопку пуска. Машина оживет и начнет заглатывать болванки раскаленной стали и выбрасывать готовые маслянисто блестящие трубы. А потом эти трубы, красиво сложенные на платформах усеченными пирамидами, повезут во все концы страны. Баранников всегда очень живо представлял себе всю пользу своей работы, гордился ею, и, конечно же, машины, которые он строил, казались ему самыми нужными людям. Это было главное в его жизни. За это и жена на него обижалась, говорила: «У тебя прежде всего твои машины!» Но как это можно сказать, что прежде, а что потом! Семья — это то, что с ним всегда и везде в неуязвимом спокойствие сердца, души... И он увидел вечер дома — самый обычный вечер. Он сидит у радиоприемника и, блаженно расслабленный, слушает концерт. Он любил симфоническую музыку, но не очень ее понимал. Она казалась ему сложной, как сама жизнь, и умеющей выражать любое состояние человека. И вот он слушает, как глубоким грудным голосом о чем-то сокровенном поет виолончель, и оркестр, боясь ей помешать, играет тихими аккордами... А Санька с Витькой уткнулись в книжки. Уж сколько раз из спальни слышится голос матери: «Ребята, спать», а они точно оглохли...

Баранников вздрогнул и поднял голову. Дверь вагона с грохотом отодвинулась. В слепящем луче фонарика возникали белые лица, расширенные глаза. Люди помогали друг другу встать и вылезти из вагона.

Поезд стоял в лесу. Был не то вечер, не то предрассветный час. Их снова выстроили в колонну — она стала заметно меньше. Трупы умерших в пути немцы сбрасывали под откос.

Колонна тронулась вслед за гитлеровцем, который светил себе под ноги фонариком. Баранникову казалось, что они идут, прикованные к этому скользящему впереди светлому кругу. Дорога была песчаной, сыпучей и то поднималась вверх, то спускалась. Люди оступались, падали, их подхватывали товарищи. Отставать нельзя, отставших подбирает смерть. Так шли около часа, пока не уперлись в высокий, чуть проглядывавший в темноте забор из колючей проволоки. Открылись ворота. Кто-то скомандовал по-русски:

— Проходить по два человека!

Пары проходили через ворота, хриплый голос по-немецки считал:

— Айн, цвей, дрей, фиер... эльф, цвёльф...

Баранников шел в паре с дядей Терентием.

— Ну вот, брат,— тихо сказал дядя Терентий,— туг нам либо жить, либо сгнить...

Баранников молчал. Оторванный от счастливых воспоминаний, он удивленно думал о том, что с ним происходит. Он не понимал, зачем немцам нужно так мучить и без того, уже еле держащихся на ногах людей. Он смотрел на товарищей. Видел угрюмые лица со сжатыми ртами, видел набухшие злобой глаза. И тогда он подумал: «Все-таки мы страшны им! И страшны тем, что у каждого из пас была там, на родине, своя жизнь, свое счастье, а от этого человека так просто не оторвать. Мы и сейчас, когда кажется, что нет ничего светлого впереди, всей душой, всеми мыслями — в той, нашей, жизни, и, пока мы живы, не умрет наша ненависть к тем, кто отнял у нас счастье. Значит, главное теперь — не растерять любви к той далекой и такой близкой жизни. Тогда какую бы бесчеловечную муку ни придумали для нас эти .безжалостные палачи, мы не покоримся...»

Это еще не был лагерь «Зеро». До него Баранникову почти год жить здесь, в лагере, под названием «Schlucht-haus», что означает «дом в овраге» или «овражий дом».

Лагерь как лагерь. Таких на территории Германии были десятки. Шесть приземистых бараков-блоков. Один из них именуется госпиталем. Для поверок и экзекуций — аппельплац. Беленькие домики комендатуры, охраны я канцелярии. Высокий забор из наполненной током колючки. По углам лагерной территории, как глазастые сторожа-великаны,— вышки с прожекторами.

За восточной окраиной лагеря темнел, уходя в глубь леса, глубокий овраг. Он заменял дорогостоящий и слишком приметный крематорий. По ночам в овраг сбрасывали трупы, и потом бульдозеры заваливали их землей. Со стороны лагеря овраг становился все мельче и уже.

Баранников попал во второй блок, в котором большинство узников были советские люди. Жили здесь и поляки, чехи, французы, бельгийцы, югославы — в большинстве своем военнопленные. Но были и такие, которых, как Баранникова, подхватила и занесла сюда военная буря.

На первом этаже нар, где получил место Баранников, его соседом справа оказался штурман сбитого над Германией бомбардировщика Александр Грушко. Было ему лет тридцать, не больше, но в его черных, отросших после машинки волосах уже появился стальной отлив седины. По ночам он страшно скрипел зубами и метался, точно в горячке. Видно, нелегко давалась неволя человеку, привыкшему к безграничному простору неба.

— Тут, брат, механика простая,— говорил он Баранникову.— Либо ты сволочью станешь, либо — овраг.

— Выходит, все тут в бараке сволочи? — спросил Баранников.

Черные цыганские глаза Грушко сузились:

— Счет сволочам идет здесь каждый день...— Он показал на проходившего мимо них капо, которого все звали «Пан з Варшавы».— Был, говорят, учителем, детишек воспитывал, а теперь совесть продал за повязку на рукаве...

На третий день после того, как Баранникова привезли в лагерь, к нему подошел коренастый, крупноголовый мужчина лет сорока пяти. Они познакомились.

— Меня зовут Алексей,— сказал коренастый,— Мы тут имеем свое советское землячество. Просто чтобы держаться друг к другу поближе. Так что ты не падай духом...— улыбнулся он.

— Я не из боязливых,— смотря ему в глаза, сказал Баранников.

— Вот и хорошо. Если какая забота, обращайся. Мое место сразу возле двери, справа.

Жизнь в лагере шла своим чередом. В предрассветной мгле — утренняя поверка на аппельплаце, торопливый завтрак из куска хлеба с бурдой, именуемой «кофе», и — скорый марш на работы. Вечером — возвращение в лагерь. Снова поверка, ужин—полкотелка вонючего жидкого супа, и люди, похожие на серые качающиеся тени, разбредаются по баракам. Шесть часов сна, и все начинается сначала. И так день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем.

Питание рассчитано только на поддержание в человеке тусклого тления жизни. А работа изнурительная. Потерял силы, не можешь работать, идти — пристрелят на месте. Заболел — отправят в так называемый «Госпиталь», а оттуда одна дорога — в овраг. Малейшее сопротивление лагерным порядкам — тюремный бункер и тот же овраг.

Недолгий срок нужен был Баранникову, чтобы понять, что его здесь ждет, но, вспоминая слова Грушко, он не выбирал между предательством и смертью, он выбрал третий путь — борьбу.

Как-то вечером после поверки он заговорил с Грушко:

— Значит, по-твоему, либо стать сволочью, либо смерть?

Грушко лежал навзничь и остановившимся взглядом смотрел в корявые доски нар второго этажа. Он молчал, и Баранников продолжал:

— А если не стать сволочью, и не умереть, а быть умнее и хитрее наших палачей?

— Ну и что? — хрипло спросил Грушко. — Два раза ты перехитришь их, а потом какой-то негодяй продаст тебя за полбуханки хлеба...— Он схватил Баранникова за руку и сильно стиснул ее.

Баранников оглянулся — в дверях показался Пан з Варшавы. Когда капо прошел мимо них в глубь блока, Грушко повернулся к Баранникову.

— Вот тебе свежий пример...— шепотом говорил он.— На твоем месте раньше лежал поляк, учитель из Кракова, Станислав. Замечательный человек, умница, добрейшая душа... Держался, держался и однажды говорит: «Нет, не могу больше. Побегу». Меня с собой звал. Я испугался. Он, понимаешь, доверился этому Пану з Варшавы — соотечественник, так сказать, коллега, вместе когда-то учились. Эта шкура обещала помочь ему и продала его. Вот и сгинул человек. А Пан з Варшавы хоть бы что — живет не тужит... Попробуй поборись с ним.

На другой день Баранников рассказал товарищу Алексею о своем разговоре с Грушко. Выслушав Баранникова, оп сказал:

— Тревожит меня твой Грушко. Очень тревожит. Ты от него не отступайся.

Жил в этом же блоке паренек, которого все звали Демка. Было ему лет семнадцать, не больше. Говорили, будто он из шпаны, без роду и племени.

Не нравился Баранникову этот Демка. Только и знает вертится возле эсэсовцев, а вечера просиживает в каморке у Пана з Варшавы. Его часто освобождали от работы, и вообще не было видно по этому Демке, что живет он в лагере рабов,— озорная улыбка не сходила с его лица. Но Демка почему-то дружил с человеком старше его раза в три. Это был прораб из Минска Степан Степанович — один из близких товарищу Алексею людей. Баранников видел, что Степан Степанович относится к парню по-отечески, почти нежно, и все выбирал момент поговорить с ним, посоветовать быть с Демкой поосторожней.

В это утро на поверке присутствовали комендант лагеря и начальник политического отдела. Все насторожились — эти зря так рано не встают. Однако во время поверки ничего не произошло. Заключенные построились в колонну, и она двинулась к воротам... У ворот стоял комендант и пристально всматривался в лица проходивших мимо него узников.

И вот он нашел того, кого искал, и подал ему знак рукой. Из колонны вышел Пан з Варшавы. Как только он приблизился к коменданту, тот наотмашь ударил его но лицу коротким стеком. Солдаты схватили капо и потащили в комендатуру.

Баранников тревожно и недоуменно посмотрел на Степана Степановича. Тот невозмутимо ждал, когда колонна тронется дальше. И только в карьере, когда они оказались рядом, Степан Степанович тихо сказал:

— Демкина работа.

— Какая работа? — не понял Баранников.

— Да Пан з Варшавы.

Демка решил отомстить капо за гибель Станислава. Для этого он втерся к нему в доверие, дал понять, что готов помогать ему в его трудной службе. Пан з Варшавы стал расспрашивать его о Степане Степановиче. Демка рассказывал, какой это хороший человек, что для него он как отец родной. И Степан Степанович, в свою очередь, сделает для Демки все, о чем тот попросит. Тогда капо под большим секретом сообщил Демке, что у себя в Польше он был коммунистом и теперь хотел бы установить связь с русскими коммунистами, чтобы действовать вместе. Но как это сделать? Демка заверил капо, что готов ему помочь. Вчера вечером Пан з Варшавы посвятил Демку в свой план. Он написал пять писем-листовок и просил Демку передать их Степану Степановичу. Демка сказал, что он возьмет их завтра в карьере и там же передаст Степану Степановичу. Так, мол, безопаснее. Капо согласился. А когда лагерь спал, Демка, никем не замеченный, соскользнул с нар, выбрался из блока и побежал к домику, в котором жил комендант лагеря. Унтерштурмфюрер Раух принял его весьма приветливо, провел в свой кабинет и даже угостил пивом. Он догадывался, что паренек прибежал к нему неспроста. Раух расспросил Демку, кто он и откуда, зачем пришел. Демка начал издали—что ему, мол, боязно говорить, так как речь пойдет о большом начальнике. Когда Раух узнал, кого имеет Демка в виду, он рассмеялся:

— Ну, капо не такой уж большой начальник, говори смело.

— Он мне все рассказывает, что он коммунист и что хочет связаться с нашими русскими.

— Ну, и что же?

— Как — что же? — У Демки от удивления округлились глаза.— Он же хочет сотворить вам какое-то зло. Завтра в карьере он будет передавать листовки.

— Какие еще листовки? Кому? — строго спросил комендант.

— Я не знаю. Он сказал, что имеет несколько листовок специально для русских.

— Ты видел эти листовки?

— Нет, не видел. Он только завтра даст их мне, чтобы я передал своим. А я не знаю, кому передать. Он не сказал еще кому.

— Минуточку...-— Раух подошел к телефону и набрал какой-то номер.

Если бы Демка понимал по-немецки, он услышал бы вот что:

— Иоганн? Говорит Раух. Ты давал капо второго блока какое-нибудь задание, связанное с листовками? Нет? Странная история.

Начальник политического отдела долго себя ждать не заставил — явился к коменданту. Они сели на диван вдали от Демки и разговаривали там вполголоса. Выслушав коменданта, гестаповец спросил:

— Видишь, как ты ошибся?

— Но, может быть, он решил сам проявить инициативу?

— Этого не может быть. Я предупреждал его: ни шагу без наших указаний.

— Что ты предлагаешь?

— Его надо устранить. Типичный оборотень...

— Вот так и была решена судьба Пана з Варшавы. Он был схвачен сегодня с листовками в кармане...— сказал Степан Степанович.

— Слушай, а я думал, Демка заодно с капо,— растерянно сказал Баранников.

— Да что ты! — улыбнулся Степан Степанович.— Хороший парень. Наш.

Сейчас он больше ничего не мог сказать. И только вечером, уже в бараке, Баранников узнал от него историю парнишки.

...Рос Демка как трава на дороге. Отца своего он в глаза не видел. Мать работала нянькой в больнице, уходила из дому ранним утром и возвращалась затемно. С десятилетнего возраста парень был предоставлен самому себе, и домом для него была улица, где он чувствовал себя полноправным хозяином и грозой всех ребят. Учение давалось ему трудно, но все же из класса в класс он как-то переползал. Дважды его исключали из школы за хулиганство. Последний раз — перед самой войной...

Когда фашисты захватили город, где жил Демка, парень совсем от дома отбился. Мать за несколько дней до прихода немцев уехала к больной сестре в деревню и почему-то не возвращалась. Демка устроился уборщиком в столовую для немецких солдат и жил в каморке при кухне. Вскоре его угнали в Германию. Он стал работать батраком у богатого крестьянина.

Однажды хозяин ударил его кнутом за то, что он медленно запрягал лошадь. Демка вырвал у хозяина кнут и так исхлестал его, что тот попал в больницу. А Демку увезли в полицию...

Когда Демку, до полусмерти избитого, привезли в лагерь и швырнули во второй блок, Степан Степанович забрал его к себе на нары, выходил и потом помогал ему освоиться в этой страшной жизни. Но знавший родительской ласки, Демка всем сердцем привязался к Степану Степановичу и готов был за него перегрызть горло кому угодно...

Между прочим, с того дня, когда схватили Пана з Варшавы, Демка стал личным осведомителем начальника политического отдела лагеря и начал снабжать гестаповца информацией, которую готовили товарищ Алексей, Степан Степанович, а позднее и Баранников.

Устранение Пана з Варшавы благотворно подействовало на штурмана Грушко. Оп как-то сразу успокоился и вскоре начал выполнять поручения подпольной организации. Вместе с Баранниковым он добывал из госпиталя лекарства.

В связи с осенними холодами участились заболевания. Госпитальный барак был переполнен, Во втором блоке не поднимались с нар около ста человек. Всем им грозило уничтожение. Это уже произошло в пятом блоке.

В это время порошок аспирина иногда мог стоить жизни. Товарищ Алексей поднял все подполье на эту, как говорил он, битву за людей. Одни доставали лекарства, другие прятали больных, третьи за ними ухаживали. В этой благородной битве подпольщики завоевали всеобщее уважение и доверие.

Именно в это время из Берлина в лагерь пришло секретное предписание.

Коменданту лагеря «Schluchthaus» унтер-штурмфюреру СС Рауху Петеру.

Копия — начальнику политического отдела.

Рейхсфюрер СС. Инспектор концентрационных лагерей «Е» А 12-а, Ораниенбург 29. XI. 41.

Секретно

Тщательный анализ вашего донесения «Е-101» компетентными экспертами вызвал соображения, заставляющие подвергнуть сомнению ваши оптимистические выводы. Тревожащим фактом является назначение на должность капо человека, чьи политические взгляды вы установили с явным опозданием. Фактом является и то, что данный капо был разоблачен не в результате хорошо организованной агентурной разработки контингента, а благодаря чисто случайной активности русского, которого вы сами характеризуете, как «юнгелюмпен», и никак больше. Отсутствие у вас на данном этапе нарушений дисциплинарного порядка также не может быть основанием для далеко идущих выводов о благополучном положении. Опыт других лагерей говорит, что по прошествии одного месяца после укомплектования контингентов уже возникают тайные объединения лиц главным образом русской национальности. Эти объединения, как правило, не торопятся действовать, а ведут хитрую и тщательно законспирированную работу по привлечению к себе новых сил. Особые задачи вашего лагеря в будущем уже могут быть известны лицам, руководящим тайной организацией, и именно поэтому их позицией и является выжидание. Мы можем информировать вас, что в параллельном лагере уже зарегистрировано два случая осведомленности в отношении упомянутых особых задач, и, хотя там приняты радикальные меры, чтобы пресечь дальнейшее распространение упомянутой осведомленности, данный факт сам по себе должен вызвать у вас серьезную озабоченность. Компетентные лица высказывают убежденность в том, что в вашем лагере уже существует тайная организация, вскрыть которую вы не сможете без глубокой агентурной разработки контингента лагеря. Настало время решительно отказаться от представления, что ваш лагерь - обычный. Комплектование контингента лагеря будет завершено в самое ближайшее время, и уже сейчас на вас лежит полная ответственность за решение особой задачи лагеря. Ваша просьба об увеличении штата охраны удовлетворена.

С I. XII. 1941 года и впредь до последующих указаний устанавливается получение от вас донесений по данному вопросу с датой отправки первого, десятого и двадцатого числа каждого месяца.

Бригаденфюрер СС и генерал-майор войск СС Глюкс.

После получения этого предписания в лагере были введены новые дисциплинарные правила. Строжайше запрещалось собираться группами более двух человек, вести разговоры во время работы, а также в блоках после вечерней поверки, передавать друг другу пищу или какие бы то ни было предметы, и даже общаться со служебным персоналом лагеря без особой к тому необходимости.

Вскоре прибыли два грузовика с солдатами. Теперь во время работы конвойные торчали на каждом шагу. Во время поверки они безостановочно ходили между шеренгами. За раздачей пищи наблюдала целая свора охранников. Очередь останавливалась в десяти шагах от кухни, и к окошку подходили по одному человеку. В блоках были установлены, ночные караульные посты. Всю ночь солдат прохаживался вдоль нар.

Начальник политического отдела начал усиленно вербовать агентуру из числа заключенных. Каждый вечер к нему вызывали по два, по три человека. Утром товарищ Алексей, Баранников и Степан Степанович уже знали, кто выстоял, а кто сломился. Это было видно по поведению человека, а некоторые и сами говорили, что стали осведомителями.

Товарищ Алексей поручил всем подпольщикам внимательно следить за служащими лагерной администрации, слушать их разговоры между собой. Нужно было узнать, чем вызвана эта активность гестаповцев.

Вскоре стало известно, что всем, кто дал согласие быть шпиком, приказывали выяснять, не ведутся ли среди заключенных разговоры об особом предназначении лагеря.

Однажды утром, разгребая снег возле комендатуры, Баранников услышал разговор двух эсэсовцев.

— Неудачу под Москвой Берлин сегодня подтвердил, я слышал сводку,— сказал один.

— Что-нибудь серьезное? — спросил другой.

— Судя по всему — да.

— Надо пускать в ход секретное оружие.

— А есть оно? Я слышал, что как раз наш новый объект связан с его изготовлением.

Баранников глубоко вздохнул и с радостным ожесточением всадил лопату в снег, выломил его целую глыбу и легко отшвырнул в сторону. «Значит, вранье все, будто Москва уже пала...»

Вечером он сообщил эту новость товарищу Алексею.

— Передай нашим,— распорядился товарищ Алексей,— пусть всем рассказывают, что Гитлер под Москвой получил по зубам. А я постараюсь выяснить, что такое «наш новый объект».

В канцелярии лагеря писарем работал чех Иржи Стеглик, давний и надежный солдат подполья. Товарищ Алексей всячески оберегал Стеглика от подозрений со стороны начальства, связывался с ним очень редко и только тогда, когда нельзя было без него обойтись. Сейчас Стеглик получил задание во что бы то ни стало узнать, что означают слова «наш новый объект».

Только спустя неделю Стеглик нашел возможность для минутного разговора с товарищем Алексеем.

— Есть тревожная новость,— сказал Стеглик.— Из нашего лагеря отбирают всех физически крепких. Их отправят на строительство какого-то секретного завода. Видимо, это и есть «наш новый объект». Что за завод и где он будет строиться, узнать не удалось. Операция проводится под большим секретом. Но списки готовлю я.

— Мы должны с этой партией отправить своих людей,— подумав, сказал товарищ Алексей.— Ты можешь включить их в список?

— Могу, но немного,

— Баранникова, Грушко и Степана Степановича с его парнишкой.

— Сделаю. Я тоже уезжаю. Часть нашей канцелярии

уедет раньше. Пожалуй, нам следует попрощаться.

Они молча пожали друг другу руки и разошлись...

Это произошло ранней весной сорок второго года.

Ночью весь лагерь был поднят по тревоге. По-видимому, гитлеровцы решили переброску заключенных, отобранных для лагеря «Зеро», провести так, чтобы до предела взвинтить им нервы и заставить внутренне приготовиться к самому худшему.

Сначала всех заключенных построили на аппельплаце как обычно. Затем капо всех блоков Объявили своим колоннам номера заключенных, которым надлежало выйти из строя и собраться в особую колонну возле госпитального блока. Вскоре там оказалось не меньше трети узников.

Лучи прожекторов, установленных на сторожевых вышках, безостановочно полосовали ночную темноту. Охранники были вооружены до зубов, точно в бой собрались. Вдоль плаца расположились станковые пулеметы с боевыми расчетами. -Эсэсовцы, как бы пробуя оружие, то и дело пускали в небо очереди из автоматов. Рокочущим басом глухо перекликались тяжелые пулеметы на вышках.

Оставшимся в строю было приказано разойтись по блокам.

— Скорей! Скорей! — кричали эсэсовцы.

Теперь лучи прожекторов скрестились на колонне, и никуда нельзя было укрыться от слепящего света.

Баранников отыскал глазами Степана Степановича. Рядом с ним увидел Демку.

— Все в порядке,— тихо сказал Баранников стоявшему рядом Грушко.— Наши все в колонне.

— Еще неизвестно, какой это порядок,— угрюмо отозвался Грушко.

— Ладно. Двум смертям не бывать,— усмехнулся Баранников.

Наконец последовала команда «вперед», и колонна направилась к главным воротам.

Шли не по дороге, а напрямик — по полям и пашням.; Землю за ночь немного приморозило, но под ногами идущих она быстро превращалась в липкий кисель. Деревянные колодки вязли в грязи, срывались с ног. Многие шли босиком. Эсэсовцы постреливали из автоматов трассирующими пулями, стараясь пустить трассу возле самой колонны. Возбужденные стрельбой собаки рвались с поводков, захлебываясь в яростном лае...

Через высокие, окованные железом ворота снова в мятущихся лучах прожекторов колонна вошла на территорию нового лагеря и остановилась у подножия большой горы, окруженной густым лесом.

Опомнившись от сумасшедшего марша, заключенные начали осматриваться.

— Странно! Не видно ни одного барака,— сказал Баранников.

Узники не знали, что все главное хозяйство лагеря «Зеро» находится у них под ногами, глубоко в земле. Здесь, под этой горой, некогда были соляные копи. Но уже давно пласты иссякли, а под землей остались громадные шахты — пещеры. Они-то и станут обиталищем для заключенных. Здесь же, под землей, узники должны были строить завод...

Круглые сутки тысячи заключенных рыли подземный котлован для завода. Немецкие инженеры знали свое дело. Работу вели по строжайшему плану, она была расписана буквально по часам. Все земляные работы в этом плане были названы фазой «термит». Параллельно вступала в действие фаза «броня» — бетонирование стен подземелья. Затем должны следовать фазы: «сердце» — установка и монтаж энергетического хозяйства завода, и «заселение»— монтаж станков. И, наконец, последняя фаза, «вперед»,— начало производства.

Во время строительства завода в подземных пещерах находились почти тридцать тысяч человек, согнанных из разных лагерей. Пещеры были расположены вокруг главного подземного котлована стройки. Подземные цехи, пещеры и проходные штольни — все это дьявольское хозяйство проектировалось так, чтобы люди, занятые в нем, были максимально разобщены. Кончалась работа в цехах— заключенные исчезали в темных штольнях, ведущих в пещеры, и немедленно в противоположные концы цехов из другой черной дыры уже входила новая смена. Горе тому, кто, не разобравшись спросонок, пойдет в цех не по той штольне. За это смерть. Пещерные рабы день за днем знали одну дорогу: из пещеры в цех—по штольне номер один, из цеха в. пещеру — по штольне номер два. И ни шагу в сторону, не считая шага в могилу. Выйти из пещер на поверхность земли можно было только через главный котлован, откуда начинался круто поднимавшийся тоннель. Узников неделями не выпускали из подземелья. По четырнадцати — восемнадцати часов заключенные рыли плотную, как бетон, землю, задыхаясь в теплом и влажном воздухе.

«Это был форменный ад,— рассказывал в сорок пятом году следователю немецкий инженер Альфред Шарк, видевший, как строился завод.— Этот ад был создан руками самих мучеников. Может быть, счастливыми из них следует считать тех, кого смерть настигла за работой. Каждый день из подземелья выносили десятки трупов, а тех, кто, потеряв последние силы, не мог работать, выволакивали из подземелья эсэсовцы, и их судьба так же завершалась в усовершенствованных печах срочно построенного крематория:. Среди немецких специалистов, работавших на заводе, в ходу было выражение: «У нас лагерь с одной дверью и вход только сюда». Лагерь постоянно пополняли новыми партиями заключенных. Откуда их привозили, я не знаю. В период строительства одновременно работали не меньше тридцати тысяч человек. Когда завод был готов, из всего контингента для работы на заводе было отобрано около десяти тысяч человек. Отбирали только самых здоровых и имеющих технические специальности. А все остальные, надо думать, были истреблены. Это страшное место было чрезвычайно засекречено. Все мы давали подписку, что никому и никогда ни словом,- ни намеком не сообщим о том, что мы видим в лагере «Зеро». В противном случае — смертная казнь. Я поступил, как подсказала мне совесть: вскоре после пуска завода я бежал из этого ада и до конца войны скрывался у старшего брата на хуторе в Баварии. В отношении заключенных, работавших на заводе, инструкция была предельно ясной: ни один из них живым отсюда выйти не мог. Тайна завода должна была умереть вместе с ними. На заводе работало немало инженеров из среды заключенных. Некоторым из них даже были предоставлены более сносные условия существования. Но и они тоже были обречены...»

А вот выдержка из докладной записки, опубликованной в сборнике американской службы информации «Концентрационный лагерь».

«В южной части Гарца находились важные военные предприятия, в том числе довольно большой авиационный завод и подземный, укрытый глубоко в горах, завод по производству снарядов «Фау-1» и «Фау-2». Здесь основные шахты тянулись почти полтора километра под землей и были связаны между собой сорока восемью тоннелями.

Этот завод был построен политическими заключенными. Они же и обслуживали предприятие. Среди этих политических заключенных находились немцы, французы, голландцы, русские, чехи и поляки. Согласно показаниям одного голландского врача, в лагере ежегодно сжигали в печах девять тысяч трупов.

Заключенные должны были работать по 18 часов в сутки. Питание их состояло только из жалкого куска хлеба и одного литра жиденького супа. Когда они становились слишком слабыми и не могли больше работать, их отправляли в «лазарет». Там не было ни медикаментов, ни продуктов, ни врачебной помощи, кроме той, какую больные могли оказать друг другу.

Когда И апреля американцы достигли Нордхаузена, вокруг завода и бараков лежало две тысячи семнадцать трупов».

Пока шло строительство завода, эсэсовцы применяли тактику, которая в одном из их документов названа «схемой проходного двора». Сюда привозили и пригоняли рабов из разных лагерей. Задача состояла в том, чтобы они работали на полный износ. Тысячи узников погибали в самом начале, когда под землей производились взрывные работы. Эсэсовцы в тот период делали с заключенными все, что приходило им в их шальные головы. Не кто другой, как рейхсминистр СС Гиммлер, был главным наблюдателем этой стройки. Именно он подписал секретный приказ, на основании которого была создана «схема проходного двора».

Сколько десятков тысяч людей прошли через этот страшный двор, установить точно нельзя. Люди умирали в подземелье от непосильного труда, задыхались от отсутствия кислорода и от газов. Эсэсовцы убивали заключенных за самую ничтожную провинность. Регулярно проводилась так называемая «вентиляция»: доведенную до полного изнеможения партию заключенных якобы угоняли обратно в тот лагерь, откуда их привезли. Эти люди попросту исчезали. Такая «вентиляция» повторялась через каждые два-три месяца. Главное не дать людям опомниться, оглядеться, понять, что здесь происходит. Любой способ уничтожения был хорош — ведь это соответствовало задаче сохранения сверхсекретности объекта.

Положение несколько изменилось, когда завод был построен.

Тех, кто был оставлен работать на заводе, уже нельзя было прогонять через «проходной двор». Быстрая смена рабочих и вызванное этим непрерывное обучение новых могли отразиться на темпах выпуска продукции.

Но это совсем не означало отмены главного условия: живым отсюда никто уйти не мог. Обессиленные, больные, как и раньше, уничтожались. Рабы завода жили в подземных пещерах, без света и воздуха. Спали на камнях. В одной из таких пещер жило три тысячи человек. Пока полторы тысячи работали у станков, остальные спали. Вернувшиеся из цехов ложились на камни, еще теплые после товарищей. Месяцами не мылись. На потные лица толстой коркой ложилась пыль, которую отмывали собственной мочой, Не было достаточно воды и для питья. Многие заключенные, доведенные жаждой до безумия, пили свою мочу и умирали от отравления.

В месяц два-три раза проводилась казнь так называемых саботажников. К двум виселицам, стоящим на поверхности, выгоняли часть заключенных и выстраивали из них очередь.

Эсэсовский оркестр исполнял веселые опереточные мелодии, под которые приговор приводился в исполнение. Такую казнь эсэсовцы называли «оперетка».

Но и в этом аду многие не сломились, не пали духом и вели борьбу с палачами, не страшась смерти.

Здесь ничего не придумано, это всего лишь пересказ официальных данных, зафиксированных американским судом в Дахау в 1947 году, когда на скамью подсудимых попало несколько далеко не главных организаторов этого ада.

Шла к концу вторая военная зима. На стройке подземного завода в самом разгаре была фаза «заселение», хотя еще не были закончены фазы «термит» и «броня». Работы по всем трем фазам проходили теперь одновременно. Гитлеровцы торопились.

Сергей Николаевич Баранников, работавший на монтаже станков, со злостью наблюдал эту немецкую организованность. Как и другие узники, он знал, что из лагеря выхода в жизнь нет. Иногда по ночам ему казалось, что он уже давно погиб, а живет и думает о нем, погибшем, какой-то совсем другой человек. И это тот, другой человек лежит сейчас в черной, душной пещере, набитой тяжело дышащими, стонущими во сне людьми. И это тому, другому человеку лежащий рядом с ним Степан Степанович хрипло говорит:

— Может, и хорошо, что пути нам отсюда нет. Вернись домой, расскажи, что пережил, ведь не поверят, подумают — рехнулся старик... А такое неверие будет хуже смерти...

Жил в лагере паренек из Франции. Звали его Рауль. Больше о нем никто ничего не знал. Был слух, будто работал он связным в отряде маки, но сам Рауль, когда у него спрашивали об этом, только смеялся. Веселый, неунывающий, он подружился с Демкой. Как они разговаривали без общего языка, непонятно. А ведь разговаривали же. Сойдутся и давай втолковывать что-то друг другу. Жестикулируют, смеются, и узники, смотря на них, улыбаются. Однажды Рауль сообщил Демке, что ему исполняется девятнадцать лет. Демка приготовил ему подарок — пачку сигарет, выпрошенную им у гестаповцев. Они сговорились справить день рождения Рауля в воскресенье, когда оба будут на поверхности подметать мусор возле земляного кургана. Рауль намекнул, что у него есть великолепное угощение...

В воскресенье утром Рауля повесили перед строем лагеря. Рауль точно не понимал, что с ним происходит, он улыбался конвоирам, что-то оживленно им говорил. Но, когда палач стал надевать ему на шею петлю, он закричал на весь плац тонким, страшным голосом. Голос его на лету оборвался — палач ногой выбил у него из-под ног скамейку.

Его повесили за то, что он для своего дня рождения стащил на комендантской кухне банку с остатками повидла.

Прав Степан Степанович: в самом деле, поверит ли кто, что могло быть такое на земле, среди людей?

Первое время подпольщики вели в подземелье только разъяснительную работу. Они рассказывали всем, что из лагеря никто живым не выйдет. Получив такое задание от товарища Алексея, Баранников удивился:

— Зачем? И без того тяжело...

— «Зачем, зачем»! — рассердился товарищ Алексей.— Я, брат, сам всю жизнь говорил людям о светлом в их жизни. А здесь мы вынуждены брать в помощники саму смерть...— Он помолчал и уже спокойно продолжал: — Сознание всеобщей обреченности объединит людей и, кроме того, затруднит деятельность шпиков и провокаторов из среды заключенных. А это уже немало. Одновременно мы словом и делом дадим людям понять,, что шанс на спасение может дать только организованная борьба, что только сообща можно выручить попавшего в беду.

И все же это было не просто — человеку со смертной тоской в потухших глазах сказать, что он обречен. Но вскоре Баранников убедился, что расчет товарища Алексея был правильным. Сознание общей обреченности сплачивало людей, пробуждало в них угрюмую решительность и готовность к беззаветному сопротивлению палачам.

Подпольная организация становилась на ноги. Такие, как Баранников, вожаки появились и в других пещерах. Они установили связь друг с другом, а затем образовался руководящий центр, который возглавил майор танковых войск Пепеляев.

Центр именно образовался, ибо никакого собрания по выборам центра, конечно же, не было. Просто всем,постепенно стало ясно, что наиболее сильные и умные подпольщики действуют во второй пещере. Туда потянулись запутанные ниточки связи. Они часто обрывались, не достигнув цели, но, так как и из второй пещеры в другие тянулись такие же ниточки, связь постепенно налаживалась. И вскоре как бы сама собой подпольная работа я подземелье сосредоточилась вокруг второй пещеры, где жил и действовал русский майор Пепеляев.

Так же постепенно выяснилось, что в лагере действует еще и хорошо налаженная организация немецких антифашистов, в которой участвуют патриоты и других европейских стран. Во главе ее был товарищ Отто. Обе организации установили между собой связь, и судьбе было угодно, чтобы сделал это Баранников: в ту пору товарищ Отто оказался обитателем той же пещеры, где жил Сергей Николаевич.

Это произошло так.

Однажды после работы к Баранникову подошли три немца, такие же, как он, заключенные.

— Ты русский? — спросил самый старший из них.

У него было лицо рабочего, резко прочерненное, с глубоко сидящими внимательными и спокойными глазами. В первую минуту Баранникова больше всего удивило, что он говорит по-русски.

— Да, русский.

— Ваших здесь много?

— В этой пещере человек сто.

— Это хорошо,— сказал немец.— Ваши капитулируют последними. Надо разъяснять вашим людям первое лагерное правило: чтобы сохранить облик человека, надо до конца оставаться человеком.

«Неплохое правило»,— подумал про себя Баранников, всматриваясь в своего собеседника.

— А ты кто?

— Я немец.— Он усмехнулся уголками рта.— И очень опытный немец. Десятый год изучаю тюрьмы Гитлера.

— Коммунист? — прямо спросил Баранников.

— Просто приличный человек,— по-прежнему спокойно ответил немец, в упор глядя на Баранникова.

— Хорошо говоришь по-русски.

Снова немец усмехнулся уголками рта:

— Был случай изучить...— Он помолчал.— У ваших товарищей нет заблуждений насчет будущего всех нас?— Он кивнул на узников, копошившихся в темноте пещеры.

— Везде одно и то же,— сказал Баранников.— Но надо держаться до конца.

На этом их первый разговор и кончился.

Потом они разговаривали еще несколько раз. Баранников уже называл его «товарищ Отто», а он его — «товарищ Сергей». С каждой новой встречей Отто становился все более откровенным. Баранников чувствовал, что немец должен сказать ему что-то очень важное. В том, что Отто ведет тайную работу среди заключенных, Баранников уже не сомневался и по цепочке связи сообщил об этом майору Пепеляеву. Он видел, каким авторитетом пользуется Отто у товарищей. Почти всегда рядом с Отто был кто-нибудь из двух его наиболее близких друзей. Чаще тот, постарше, которого звали Вернер. Другой, молодой, с одним глазом, часто исчезал из пещеры.

Однажды рядом с Баранниковым лег худощавый мужчина и сразу сказал ему, что он венгерский коммунист. Сделав это признание, он в течение нескольких суток не заговаривал с Баранниковым. Ляжет рядом и тут же заснет. Как-то утром, когда вой сирены ворвался в пещеру и вся она зашевелилась, наполнилась гулом голосов, кашлем, стонами, новый сосед Баранникова, посмотрев вокруг, сказал:

— За все это они ответят. Да?

Баранников промолчал. Вдруг он увидел, что из темноты на него смотрит Отто. Когда венгр был около выхода,' Отто подошел к Баранникову:

— Твой сосед — человек гестапо. Остерегайся,— быстро проговорил он.

— Он сказал, что является венгерским коммунистом.

— Боюсь, он не знает, где Венгрия. Остерегайся. А мы, со своей стороны, примем меры, Мои друзья его уберут...

— Спасибо.

— За это не благодарят.— Отто, как всегда, чуть заметно улыбнулся: — Без такой взаимной выручки мы не могли бы жить, как без дыхания.— Он помолчал и, пристально глядя в глаза Баранникову, сказал: — Нам вообще надо установить тесный контакт. Я слышал, во второй пещере есть очень толковый русский майор Пепеляев. Ты его знаешь?

— Слышал о нем.

— Хорошо бы мне с ним связаться...

И вскоре эта связь была установлена.

А «венгерский коммунист», спустя два дня действительно исчез и в пещере больше не появлялся.

Одна из пещер, находившаяся на южной стороне горы и имевшая прямой выход на поверхность, называлась санитарным бункером. Санитаром там работал связанный с подпольщиками чех Карел Зубка. В организацию его вовлек Иржи Стеглик, который и здесь работал писарем в канцелярии. Санитарный бункер стал местом свиданий подпольщиков. Для этого Стеглик в список дежурных уборщиков бункера включал тех, кому необходимо было встретиться...

На заводе вступила в действие фаза «заселение». Начался монтаж оборудования. Стеглик через уборщиков сообщил, что лагерное начальство начало готовиться к отбору заключенных, которые останутся работать на заводе. В ответ на это руководящий центр отдал приказ всеми способами замедлять строительство завода, разъясняя заключенным, что время стройки для многих — срок их жизни.

Два серба, занятые на взрывных работах, сумели похитить заряд взрывчатки. Они заложили его под бетонные плиты, которыми укреплялись стены главного входа на завод. Действовавший вместе с сербами француз, работавший на монтаже электропроводки, подключил взрыватель заряда к линии освещения, а концы подключения вывел в потайное место. В нужный момент можно будёт произвести взрыв, устранение последствий которого потребует немало времени. Так была подготовлена первая большая диверсия. Руководящий центр выжидал выгодного момента для ее свершения.

В подземном зале, который назывался «цехом № 5 второго сектора», заканчивалась подготовка бетонных площадок для станков. Здесь проводила диверсию другая группа заключенных...

Страшное зрелище представляла собой эта гигантская пещера. В ярком свете прожекторов копошились люди. Они работали по пояс голые. Их невероятно худые тела с резко проступавшими костями лоснились от пота — вентиляция еще не была включена, и в пещере стояла жаркая влажная духота. Воздух был так насыщен влагой, что в скрещении прожекторов вспыхивали радуги. Лязгание металла, человеческие голоса — все звуки были здесь приглушенными и непривычными. Время от времени включался мощный динамик, через который руководитель работ отдавал распоряжения. Этот нечеловеческий голос звучал оглушительно, точно рев великана, командующего пигмеями.

Войдя в цех, Баранников сразу понял, что здесь происходит что-то тревожное. Большинство людей не работали, угрюмо наблюдая за группой немецких инженеров, стоявших возле бетонной площадки, еще схваченной деревянной опалубкой. В центре группы был сам главный инженер, доктор Гросс.

Один из инженеров тыкал палкой в мягкий бетон и возбужденно говорил что-то Гроссу. Потом все они перешли к следующей площадке, и там произошло то же самое — инженер тыкал палкой в бетон и говорил что-то главному инженеру.

Баранников догадался, что случилось, и сердце его тревожно забилось. Возле него точно из-под земли возник Демка.

— На нескольких площадках бетон не застывает,— прошептал Демка.— Главный приказал взять пробу бетона и отправить куда-то на анализ.

— Быстро к Степану Степановичу,— приказал Баранников.— Скажи ему, что анализ могут взять прямо из мешалки.

Степан Степанович работал на бетономешалке, он был там за старшего в бригаде.

Демка тоже числился в этой бригаде бетонщиков. Но, являясь теперь осведомителем главного гестаповца «Зеро» Вальтера Шеккера, Демка располагал полной свободой и мог бывать всюду. Этой возможностью он широко пользовался и был надежным связным между подпольщиками.

Еще месяц назад Степан Степанович сказал Баранникову, что есть возможность делать бетон, который будет застывать медленнее. Убедившись, что Степан Степанович диверсию эту рассчитал точно и она почти безопасна, Баранников одобрил его план. Вскоре немцы, конечно, заметили, что бетон застывает медленнее, но они объясняли это влиянием специфической атмосферы подземелья и большой влажностью грунта.

Теперь, судя по всему, немцы заподозрили неладное...

Непосредственным начальником Баранникова на монтаже станков был немецкий инженер Шарк, пожилой человек, очень страдавший от астмы. В подземелье он буквально задыхался и поминутно выбегал наружу. Может, поэтому Шарк не раз открыто говорил Баранникову, что он возмущен условиями, в какие поставлены здесь люди, и заявлял, что вообще все это не имеет никакого отношения к подлинной немецкой инженерии. Уже не раз Баранников узнавал от Шарка такое, что представляло для подпольщиков большую ценность.

Сейчас, увидев Шарка, торопливо шагавшего к выходу из пещеры, Баранников пошел вслед за ним. В так называемом приемном зале вентиляция уже работала, и здесь Шарк присел на ящик. Лицо его было в крупных каплях испарины, он сипло дышал, держась рукой за грудь. Баранников почтительно остановился в нескольких шагах и ждал, когда инженер придет в себя. Шарк задышал ровнее, вынул пестрый носовой платок, вытер им шею, лицо и, оглянувшись, увидел Баранникова.

— Что у вас? — спросил он хриплым голосом.

— Хотел узнать, господин Шарк, будут ли сегодня монтажные работы.

— Площадки не готовы,— вздохнул Шарк и тихо добавил: — Будь все это проклято!

— А в чем там дело?

Шарк раздраженно рванул галстук и расстегнул крахмальный воротничок рубашки:

— Не только люди — бетон задыхается в этом аду.

Баранников промолчал. Он всегда молчал, когда Шарк

начинал говорить что-либо подобное.

Мимо них прошел инженер, неся на фанерном листе несколько кучек бетона. Шарк кивнул ему вслед:

— Понесли на экспертизу. Доктор Гросс думает, что совершается вредительство. А ваше мнение?

— Я в бетоне совершенно не разбираюсь,— ответил Баранников.

Шарк внимательно посмотрел на него:

— Эсэсовцы сумеют найти вредительство и там, где его нет.— Он тяжело встал.— Черт бы побрал все это дело! В общем, работы сегодня не будет. До свиданья!

Инженер медленной, шаркающей походкой направился в цех.

До вечера новых событий не произошло. Заключенные вернулись в свои пещеры. Но вскоре выяснилось, что работавшие на бетономешалках остались на поверхности. Демка взволнованный, подошел к Баранникову.

— Я пойду туда, там батя Степа,— сказал он,

— Останешься здесь,— приказал Баранников.

В глазах Демки вспыхнул огонек упрямства, но, натолкнувшись на строгий взгляд Баранникова он опустил голову и присел рядом с ним на землю.

— Батю Степу жалко. Вчера он всю ночь кашлял,— сказал Демка.

У Баранникова подкатился комок к горлу. Он погладил Демкину жесткую, как щетка, голову, Паренек скосил на него удивленный взгляд и улыбнулся.

В пещеру вбежал капо, по прозвищу «Свечка». Он отыскал глазами Демку и сделал ему знак выйти...

Оберштурмфюрер Шеккер стоял в халате перед радиоприемником и слушал музыку. Показав Демке на стул, он продолжал с блаженно закрытыми глазами покачиваться перед радиоприемником. Когда в динамике загрохотали аплодисменты и бархатный женский голос заговорил на непонятном Демке языке, Шеккер выключил приемник и сказал:

— Это была передача из Парижа. Видишь? Мы находимся в Париже, и французы не делают из этого трагедии. Ходят на концерты, аплодируют.— Он сказал это, смотря на приемник и точно размышляя вслух. Потом резко повернулся к Демке: — Какие новости?

— Что-то случилось с бетоном,— мгновенно ответил Демка.

— Об этом знают все?

— Да нет,— усмехнулся Демка.— Откуда им знать? Это я все знаю.

— Ты молодец! — Шеккер взял со столика вазу с печеньем и протянул Демке: — Как ты думаешь, кто саботажники?

— Вот это я не знаю...

Шеккер поставил вазу на место, не обратив внимания на то, что Демка не успел взять печенье.

— А болтаешь, будто знаешь все,

— Я же в технике, господин начальник, ничего не соображаю.

— А тут никакой техники нет. Просто какие-то негодяи из ваших затеяли саботаж, рассчитывая, что их не‘поймают. Но это вопрос очень короткого времени. Поймаем и расстреляем. Ты знаешь всех работающих на бетономешалках?

— Знаю. Только одних лучше, а других хуже.

Зазвонил телефон. Шеккер взял трубку и некоторое время слушал, что ему говорили. Лицо его стало злым. Потом он сказал:

— То, что анализ засыпки ничего не дал не имеет значения. Саботаж налицо. Я не химик, но я отвечаю за порядок. Мы расстреляем одну бригаду, и это будет нашей пробой на анализ.— Шеккер бросил трубку.— До чего безрассудные люди! Что может быть бессмысленнее борьбы с нами здесь? Этот бетон им дорого обойдется!

— На одной из машин и я работаю,— тихо обронил Демка.

— Так, может, это ты и портил бетон? — с притворной строгостью спросил Шеккер.

— Мы ничего не портили, господин начальник. Мы работали, и все.

Шеккер подумал и сказал:

— Ты завтра из пещеры не выходи. Скажи, что болен. Я прикажу капо.

Демка испуганно посмотрел на Шеккера:

— Нет, я пойду. Я должен пойти. Они сразу догадаются, почему я остался.

— Не валяй дурака! Приказано остаться, и всё. А теперь иди!

— Я завтра на работу выйду,— упрямо тряхнув головой, сказал Демка.

— Это еще что за вольности? — крикнул Шеккер.— Убирайся!

Когда Демка ушел, Шеккер вызвал своего денщика:

— Сбегай к дежурному, скажи, чтобы этого парня завтра из пещеры не выпускали. Пусть капо проследит за ним.

Демка вернулся в пещеру и лег рядом с Баранниковым. Долго лежал молча, только вздыхал.

— Дядя Сергей, вы спите? — прошептал он наконец.

— Что тебе? — отозвался Баранников.

— Батю завтра могут расстрелять.

Демка рассказал, как Шеккер решил по-своему сделать анализ бетона.

Баранников задумался. Но что он мог предпринять? Ровным счетом ничего. И от сознания своего бессилия у него защемило сердце.

— Шеккер приказал мне завтра из пещеры не выходить,- шептал Демка.—А я все равно уйду. Я прорвусь к бате Степе. Слышь, дядя Сергей, не могу же я его оставить.

— Подожди горячку пороть,— строго сказал Баранников,— Может еще все и обойдется.

— Как это, — обойдется? Вы что, дядя Сергей, не знаете их, что ли? Расстреляют, и всё. Я пойду.

— Ладно, спи. Завтра посмотрим.

Но Демка не мог спать. Впервые за всю жизнь сердце его ныло в страшной тревоге не за себя, а за другого человека. Никогда никто не был ему так дорог, как дорог был сейчас Степан Степанович, батя Степа. Парня душило дикое отчаяние, и он, сам того не замечая, начинал беззвучно плакать, слизывая соленые слезы, а то вдруг его охватывала неудержимая решимость действовать, в голове рождались один за другим дерзкие планы спасения бати. Вот он приходит к Шеккеру, вынимает из-под рубашки свой заветный нож и говорит: «Или батю не трогай, или в момент перережу горло». И перепуганный насмерть Шеккер отдает приказ выпустить Степана Степановича на волю. Но его, Демку, все же перехитрили, схватили и ведут на казнь. Он идет к виселице перед строем заключенных, и так ему легко и сладостно, что он улыбается... Это был уже сон.

Баранников тоже долго не мог заснуть. Поначалу невнятно, а потом все яснее и мучительнее его терзала мысль: так ли уж нужны эти утраты? Он знал, что Шеккер завтра расстреляет бетонщиков и его жертвой может оказаться бригада Степана Степановича и что он, Баранников, предотвратить это не в силах. Имеет ли смысл вся их борьба? Ну, задержан на несколько дней монтаж станков. Но так ли уж дороги эти дни, чтобы за них расплачиваться жизнью таких людей, как Степан Степанович? Завод все равно будет построен... Эти мысли навалились на него такой тяжестью, что ему стало страшно.

В это время в глухой темени пещеры кто-то закричал во сне тревожным голосом:

— Вперед! За Родину! Вперед!

Прокричал, задыхаясь от ярости, и умолк. А через минуту тот же голос внятно позвал:

— Мама! Мама! Маманя, родная...

«Все еще на войне человек живет»,— подумал Баранников. И вдруг перед ним открылась картина войны "Так, как он ее себе представлял. (Ведь настоящую войну он так и не успел увидеть.) Перед ним простиралась безжизненная равнина. Где-то далеко впереди пылал огненный рубеж, и солдаты бежали туда густой цепью. Перед ними вздымались к небу черные султаны от взрыва снарядов.

Солдатская цепь быстро редела, оставляя на равнине убитых. Уцелевшие продолжали бежать вперед и в конце концов брали огненный рубеж..«

— Вперед! За Родину! — снова закричал во сне заключенный.

Баранников вздохнул: «Да, да, и у нас здесь война. Мы тоже берем свой огненный рубеж, и не все до него добегут. Мы тут, в тылу врага, как партизаны. Те спустят под откос эшелон со снарядами... А мы, если хоть на один день задержим пуск завода,— разве это не будет помощью своим? Ведь известно, что этот завод будет работать на войну. Нет, нет, наши потери не напрасны...»

Несколько успокоенный, Баранников повернулся на бок и вскоре заснул.

Утром в пещеру вбежал капо и приказал всем немедленно подняться на поверхность. Демка забился в гущу заключенных, но капо, стоящий у выхода из пещеры, выловил его. Демка попытался вырваться, но подбежавший солдат отшвырнул его назад.

На поверхности заключенных построили полукольцом у подножия горы. Те, кто работал на бетономешалках, лежали и сидели на мокрой, оттаявшей после ночи земле шагах в двадцати, там, где предгорное плато обрывалось крутым откосом. Появились комендант лагеря Динг и оберштурмфюрер Шеккер, Ничего доброго это не обещало.

Баранников отыскал взглядом Степана Степановича. Он сидел на земле, обхватив колени руками, и безразлично смотрел на происходящее. Низко-низко, над самой его головой, летели грязные тучи.

Раздался резкий свисток. Несколько солдат подбежали к бетонщикам и построили их вдоль края оврага. Шеренга была разделена на равные части, по семь человек, как они работали в своих бригадах. Перед ними стали солдаты с автоматами. Вальтер Шеккер пружинистой, танцующей походкой приблизился к строю заключенных и поднял руку:

— Сейчас за саботаж будут расстреляны семь человек.— Шеккер сделал большую паузу.— Мы не знаем, на каких бетономешалках действовали саботажники, и поэтому расстрел будет произведен по моему выбору. Если у саботажников осталась хоть капля совести и они желают избежать смерти невиновных, пусть сделают шаг вперед. Даю минуту на размышление.

Тотчас шаг вперед сделала семерка французов. Не успели они выровнять свою шеренгу, как вперед шагнул Степан Степанович, а вслед за ним и пять его товарищей (шестым должен был быть Демка). А затем шаг вперед сделали и все остальные семерки.

Вот как! Очень хорошо! — крикнул, смеясь, Шеккер, но было видно, что случившееся явилось для него полной неожиданностью и он не знает, как теперь поступить.

Стоявший рядом с ним грузный Динг что-то сказал ему. Шеккер подозвал к себе офицера, командовавшего отрядом автоматчиков.

Баранников, стиснув зубы до боли в висках, смотрел на Степана Степановича и его товарищей. Французы тоже обернулись в его сторону и приветственно помахали ему руками. Степан Степанович скупо улыбнулся им и распрямил плечи.

Проинструктированный Шеккером офицер подбежал к Степану Степановичу, схватил его за руку и подтащил к французам. Быстро отбежав в сторону, он крикнул:

— Огонь!

Треск автоматов. Тающие на лету голубые клочья порохового дыма. Люди падают, солдаты подбегают к ним и в упор стреляют в лежащих.

На мир обрушилась тишина. Солнце испуганно выглянуло в разрыве туч и спряталось. Тишину разорвал приказ дежурного офицера охраны:

— Вернуться в подземелье и разойтись по объектам!

Баранников хотел еще раз увидеть Степана Степановича, но солдаты плотной шеренгой оградили место, где лежали убитые. Кто-то позади Баранникова тихо и внятно произнес:

— Красивая смерть, как в бою...

Баранников узнал голос заключенного, который сегодня ночью кричал во сне.

Весь тот день, когда была расстреляна бригада бетонщиков, большая партия заключенных рыла ров вокруг лагеря. Видимо, эсэсовцы решили, что сверхсекретный лагерь «Зеро» нуждается в более надежном, чем обычно, ограждении.

Уже в полной темноте под проливным дождем колонна заключенных возвращалась в подземелье. Монотонно шумел дождь, чавкали деревянные колодки. Конвойные собаки, мокрые, взъерошенные, бежали, опустив хвосты, рядом с колонной. Солдаты охраны, укутавшись в плащ-палатки, шли по сторонам. Впереди колонны шагали начальник охраны и офицер, который командовал расстрелом бетонщиков.

Баранников, шедший в передней шеренге, вплотную видел их спины, обтянутые черными, лоснящимися от дождя плащами. Услышать бы, о чем говорят эти два человека! Но за всю дорогу они и словом не перебросились. Баранников со злорадством смотрел в их черные спины, будто у него было основание думать, что им сейчас не по себе.

Начальник охраны повернулся и, пятясь, сделал несколько шагов — он оглядывал колонну. Баранников заметил, как люди рядом с ним боязливо распрямляются, перестают волочить свои деревянные ноги и стараются делать шаг.

«Какая дикость! — думал Баранников.— Нас тысячи, а их два десятка с четырьмя собаками. И мы их боимся».

На последнем повороте к горе колонну осветили прожектора караульных вышек. Дрожащие от дождя яркие полосы света двигались вместе с колонной. Заключенные закрывали глаза ладонями, опускали головы. Возле входа в подземелье с обеих сторон стояли вооруженные эсэсовцы. В стороне чернела автомашина, из которой Карл Динг и Вальтер Шеккер наблюдали за движением колонны...

Демка стоял у входа в пещеру и напряженно всматривался в проходивших мимо заключенных. Он метнулся навстречу Баранникову:

— Что с батей?

— Подожди,— устало сказал Баранников.— Иди на место.

Они прошли в свой угол и только собрались лечь, как прибежал капо. Тыча в Баранникова пальцем, он крикнул:

— Эй, ты, иди в санитарный бункер на уборку!

Баранников обнял Демку за плечи:

— Я скоро вернусь.

— Где батя? — спросил Демка.

— Подожди.— Баранников встал и быстро пошел вслед за капо.

У входа в бункер Баранникова ждал Стеглик.

— Иди в каморку санитара,— тихо сказал он.

В дальнем углу пещеры в стене была вырыта тесная берлога. Здесь обитал санитар Карел Зубка. В каморке уже находились два серба, которые добыли взрывчатку, и француз-электромонтер, о котором Баранников знал, что он был в маки и попал в гестапо в результате предательства. Прислонившись к стене, стоял коренастый майор Пепеляев.

В каморку вошли Стеглик и врач санитарного бункера, тоже чех, которого все звали доктор Янчик. Оба они своими телами закрыли лаз в берлогу.

— Надо действовать,— тихо сказал Пепеляев,— Центр считает, что для этого сейчас очень удачный момент. Лагерное начальство на массовую расправу не пойдет. Нам известно, что у него конфликт с фирмой, строящей завод. Фирма боится, что слишком быстро иссякнет рабочая сила. Сегодняшний расстрел представители фирмы не одобряют, считают его излишним. Наше выступление добавит жару и будет ответом на расстрел.

Один из сербов воскликнул, сверкая черными выпуклыми глазами:

— Взрыв! Завтра же! Смерть палачам за смерть товарищей!

Пепеляев молчал. Все смотрели на него.

— Взрыв завтра,— сказал наконец Пепеляев.

Сербы, как по команде, вскочили, порывисто обнялись, а потом, положив руки на плечи друг другу, произнесли одинаковые, не понятные другим слова. Это было похоже на клятву. К ним подошел француз, и они обнялись втроем. Все с волнением наблюдали за ними.

— Главный вход виден с того места, где вы будете включать ток? — спросил Пепеляев.

— Хорошо виден,— ответил француз.

— Взрыв произведете утром,— продолжал Пепеляев.— Но завтра тысячи две заключенных опять погонят рыть ров. Смотрите внимательно, чтоб все успели выйти.

— Мы уже думали об этом,— сказал один из сербов.— Ведь всегда, когда выходят последние заключенные, наружный часовой звонит куда-то по телефону. В это время мы и...— Серб рассек воздух рукой.

Сербы и француз ушли. В каморке остались Пепеляев, Стеглик, доктор Янчик и Баранников.

Обращаясь к Баранникову, Пепеляев сказал:

— У Стеглика и доктора Янчика есть заманчивое предложение — отравить эту бешеную собаку Шеккера. Как ты смотришь на это?

— Собаке собачья смерть.

— В общем, центр за казнь Шеккера. В каком сейчас состоянии паренек Степана Степановича?

— В тяжелом, конечно. А что?

— Держи его при себе.-— Пепеляев помолчал.— Никто другой, кроме него, не сможет угостить Шеккера ядом. Ведь он бывает у Шеккера дома. Подготовь парнишку...

Баранников вернулся в пещеру и лег рядом с Демкой, Демка ни о чем не спрашивал. Он лежал на спине, подложив руки под голову. Горящие его глаза были устремлены вверх. Демка подвинулся. Несколько минут они лежали молча, потом Демка тихо произнес:

— Я все знаю.

— Вот так, Демка,— вздохнул Баранников и положил свою руку на горячую руку парня.— Мы им ответим.

Демка вскочил на колени и, дыша в лицо Баранникова, зашептал:

— Дядя Сергей! Дай мне... да я... я...— Он задохнулся и умолк.

— Будет дело и тебе,— сказал Баранников.— Только одно условие: полное спокойствие. Возьми себя в руки. Иначе дела тебе не видать.

Демка молчал.

Заключенные засыпали нервно и медленно. Пережитое утром мешало уснуть. Кто-то так стонал, будто навзрыд плакал. Часовой, стоявший у входа под тускло горевшей электрической лампочкой, испуганно вглядывался в темень пещеры и перекладывал с руки на руку автомат, точно хотел убедиться, что оружие при нем.

«Боишься, сволочь!» — подумал Баранников.

Баранников так и уснул, держась за горячую Демкину руку. В эту ночь ему приснилось, будто он идет по своему уральскому городу и ведет за руку сына Витьку. А навстречу им медленно движутся серые колонны заключенных. Витька спрашивает: «Папа, кто эти люди?» Баранников, удивленный несообразительностью сына, говорит ему: «Разве ты сам не видишь? Это же солдаты», Витька смеет-с яг «Ну что ты, папа, разве это солдаты? Это же просто оборванцы, нищие». Тогда он грубо дергает сына за руку и в злом отчаянии кричит: «Это солдаты! Понимаешь, солдаты, солдаты!..»

В этот момент его разбудил Демка:

— Дядя Сергей, тише! — шептал он ему в ухо.

— Чего — тише? Баранников приподнялся, ничего не понимая,

— Солдат каких-то на всю пещеру зовешь.

— Конечно, солдаты,— буркнул Баранников и перевернулся на бок,

Взрыв грянул, когда заключенные, выйдя из подземелья, направлялись на работу. Земля протяжно вздрогнула, из горловины подземелья вырвались клубы желтого дыма, комья земли, камни. Вертясь в воздухе, как кленовый лист, со свистом пролетела одна из створок ворот главного входа.

В первое мгновение заключенные точно оцепенели. Колонна остановилась. Конвойные бросились к обрыву, чтобы укрыться в овраге. Но послышался свисток офицера, и солдаты, как хорошо выдрессированные собаки, вернулись. Конвой стал плотной шеренгой позади колонны. Офицер крикнул:

— Быстро вперед!

Громадная серая колонна двигалась медленно. Солдаты орали, размахивали автоматами и теперь еще больше походили на овчарок, которые метались тут же с хриплым лаем, но близко к колонне не подбегали — плотная масса людей, по-видимому, пугала их...

Заключенные рыли оградительный ров, но сегодняшняя работа совсем не была похожа на вчерашнюю. Повсюду слышались возбужденные разговоры. Люди то и дело оглядывались на гору, над которой все еще висело грязно-желтое облако. Им казалось, будто все они являются участниками взрыва. Баранников за все время неволи впервые испытывал радостное возбуждение: «Солдаты, черт возьми! Солдаты!» Он вспомнил свой вещий сон.

Работали дольше обычного. Стало совсем темно. Боясь побега, охранники построили заключенных в колонну, но приказа идти долго не было. Примчался мотоциклист, и тогда прозвучала команда: «Марш!» Впереди медленно ехал мотоциклист, освещая фарой дорогу. Заключенных ввели в подземелье не через главный вход, а с другой стороны горы, где была подъездная железнодорожная ветка.

В пещере к Баранникову протиснулся возбужденный Демка:

— Дядя Сергей! Это им за батю Степу? Да?

Баранников обнял парня, прижал к себе:

— За батю, Дема, за все. Где ты был?

— Да все возле гадов вертелся.

— Ну, как они?

— Начальства понаехало целое стадо! Шеккер белый весь. Я подбежал к нему: «Не надо ли чего, господин начальник?» А он: «Иди к черту». А денщик его радуется.

— Вот что, Дема. Ты с этим денщиком сойдись поближе,— сказал Баранников.— Может быть, он нам пригодится. Понял?

— Понял.— Демка смотрел на Баранникова сверкающими глазами.— Дядя Сергей, только дайте мне его кончить! Вы не думайте, я без ошибки. Дядя Сергей...

— Не торопись.

— Он же скроется! — воскликнул Демка.

— Не торопись.

— Все равно убью.

— Скажи-ка лучше, что ты там еще слышал?

— Я с денщиком сидел. Этот все про свое,— неохотно начал рассказывать Демка.— Вроде его должны были за что-то судить, а он написал Гитлеру заявление про свои заслуги. Тогда его отправили сюда, и теперь его судьбу должен решить Шеккер. А тот хочет отправить его за что-то на фронт. Вот он и зол на Шеккера, прямо зубами скрипит. Я, говорит, с ним так посчитаюсь, что небу жарко будет. Как выпил, стал кричать, что Шеккер сам сволочь, а его хочет загубить за какую-то ерунду.

Баранников подумал и сказал:

— Вот что, Дема, подожди до завтра. Будет тебе боевое задание. А теперь спи!

В этот вечер пещера не затихала дольше обычного. Возбужденный разговор тысяч людей сливался в ровный гул. Баранников знал: все говорят о взрыве. И вдруг кто-то невидимый в черной глубине пещеры тихим и нежным тенорком на мотив «Раскинулось море широко» затянул лагерную песню:

Колючки под электротоком,

На вышке не спит часовой.

Товарищ, мы очень далеко От места, где дом наш родной.

Пещера затихла. Тенорок продолжал петь. Постепенно в песню вплетались новые голоса:

Мне шепчет товарищ по нарам:

— Отсюда вовек не уйти,

Умрем здесь под мукой задаром,

Могилок родным не найти.

— Зачем ты мне шепчешь о смерти?

Иль хочешь надежду отнять?

В другое нам нужно поверить

И головы гордо поднять.

За дело любимой отчизны

Я жизнью своей заплачу,

Но, к смерти холодной приблизясь,

В глаза загляну палачу.

И он в моем взгляде прощальном

Увидит свой близкий конец,

И дрогнет рука негодяя,

И вздрогнет жестокий подлец.

Пусть знает, что всех не задушит,

Найдется, кому отомстить,

Голос мой смерть не заглушит,

До родины он долетит.

Теперь песня заполнила все пространство пещеры, ее тихо пели сотни людей:

Раскинулось горе широко,

Где счастье и радость цвели,

Товарищ, мы очень далеко

От нашей родимой земли.

Так будь же ей верен до гроба

И стойким, как сталь, до конца,

Вернемся счастливой дорогой,

И дети обнимут отца.

Смотря по тому, как ты в лагере жил,

Как умер без страха и гордо,

Живые узнают о том, что ты был

Достойным родного народа.

Автора этой песни никто не знал. Одни говорили, что ее сочинил учитель из Томска, что жил в первой пещере и погиб, когда еще рыли котлован завода. Другие утверждали, что ее коллективные авторы — узники из девятой пещеры. Так или иначе, песню знали все. Иногда, очень редко, ее пели вот так, как сейчас, вместе. Но чаще в одиночку, а еще чаще — про себя.

Баранников слышал эту песню уже не первый раз, и, как всегда, она его взволновала до слез, и он долго не мог заснуть...

В это время в кабинете коменданта лагеря Карла Динга происходило совещание, которое вел эссесовский генерал Зигмаль, один из руководителей всей лагерной системы СС. Фирму, строившую завод, представляли на совещании двое: главный инженер завода Гросс и прибывший из Берлина член правления фирмы Пфирш. Этот высокий костлявый мужчина лет пятидесяти, одетый в дорогой костюм, хотя и сидел демонстративно в стороне, явно был центром совещания. Он представлял здесь главную силу. Даже генерал Зигмаль все время посматривал в его сторону.

— То, что взрыв — диверсия, установлено со всей точностью.— Генерал Зигмаль показал на лежавшие перед ним бумаги.— Таким образом, налицо преступление, совершенное против рейха в ответственнейшие дни войны. Работа по устранению последствий взрыва займет минимум две недели. Ущерб нанесен большой, и за него должно последовать достойное наказание. Вы, доктор Пфирш, с этим согласны?

Костлявый чуть заметно кивнул головой, продолжая подрезать маленькими ножничками конец сигары.

— А наказание,— генерал Зигмаль улыбнулся,— уже область нашей деятельности. Тут специалисты мы,

— Вы преступников обнаружили? — подчеркнуто небрежно спросил Пфирш.

Генерал Зигмаль с досадой передвинул лежавшие перед ним бумаги:

— Следствие начато. Но вряд ли кому-нибудь из нас не ясно, что весь этот сброд, который мы держим здесь, каждый из них — потенциальный враг Германии, и не только потенциальный. Устрашающая акция, которую мы предлагаем, попадет в цель, мы это гарантируем.

— Нас прежде всего интересует соблюдение данных вами вчера гарантий в отношении рабочей силы, способной закончить строительство в установленные сроки,— сердито сказал главный инженер Гросс.

Генерал Зигмаль пожал плечами, дряблое его лицо порозовело: А

— Если обратиться к цифрам, эти гарантии соблюдаются все время,— сказал он раздраженно.

— Далеко нет.— Пфирш вынул изо рта сигару и выпустил в воздух струю сизого дыма.— В существующем между нами соглашении названо не только количество рабочей силы, но и дана ее качественная характеристика. Нигде не сказано, что вы предоставляете нам полутрупы или саботажников.

— Однако сроки строительства в основном не нарушены,— осторожно вставил Карл Динг.— Притом доктор Гросс сам не раз высказывал мысль о необычности строительства.

Пфирш улыбнулся:

— Взрыв вы тоже относите к необычности стройки? Или вы имеете в виду рабочих, которые после трех часов работы валятся с ног? Или, может быть, вы имеете в виду бетон, который не застывает?

Генерал Зигмаль пожал плечами:

— Ничего не понимаю! Почему вы, господа, против акции? Надо же быть последовательными до конца.

Наступило долгое молчание. Эсэсовские деятели с открытой злобой смотрели на Пфирша и Гросса.

— Сейчас главное,— спокойно заговорил Пфирш,— и главное не только для нашей фирмы, но и для всех военных планов рейха и фюрера,— пустить завод. Я достаточно высокого мнения о ваших возможностях,— на лице Пфирша мелькнула улыбка,— и я уверен, что вы можете на данном этапе — я подчеркиваю: на данном этапе — обеспечить работоспособность людей, которых вы нам предоставили по соглашению.

Снова последовало молчание.

Вальтер Шеккер, обращаясь к генералу, сказал:

— Видите теперь, в каких условиях мы тут действуем?

— Замолчите! — не глядя на него, брезгливо обронил генерал.

— Время идет, строительство стоит,— сказал доктор Пфирш,— а через месяц завод должен начать выпуск продукции, которой ждет наша доблестная армия. Исходя из этого очень простого, но достаточно важного обстоятельства, нам и нужно сейчас договориться.

— Мы не можем оставить без последствий такое преступление,— решительно произнес Зигмаль.

— Зачем оставлять без последствий? — удивился Пфирш.— Найдите конкретных виновников и накажите их. Это будет незначительная для нашего дела потеря, а результат наилучший — вы устраните именно преступников.

— Чтобы их найти, потребуется время,— проворчал генерал Зигмаль.

Пфирш развел руками:

— Это уж ваша забота, генерал. Мы обязаны рапортовать фюреру, что завод пущен в установленный срок. У вас таких жестких сроков нет. Ну, а когда завод начнет работать, тогда вы можете поступать целиком по своему усмотрению. Наше с вами соглашение, касающееся строительства, будет исчерпано, и мы перестанем раздражать вас своим штатским вмешательством. В конце концов, у нас свое дело, а у вас — свое. Однако ответственность перед рейхом у нас общая...

Генералу Зигмалю было ясно, к чему клонят представители фирмы: завод должен быть пущен, а после этого хоть потоп.

— Я думаю, наш обмен мнениями был полезен,— скороговоркой произнес генерал Зигмаль.— Мы примем необходимое решение. Благодарю вас, господа.

Вальтер Шеккер, злой как черт, возвращался в свою квартиру. Когда представители фирмы ушли с совещания, ему и Карлу Дингу пришлось принять на себя всю ярость генерала Зигмаля. Их обвиняли в том, что они потеряли власть над лагерным сбродом и попали под тлетворное влияние штатских деятелей фирмы. Но разве не сам Зигмаль все время твердил про специфику лагеря, и разве не он говорил, что главная задача — построить завод? Не мог же генерал забыть об этом!

Утром Баранникова вызвали на уборку санитарного бункера. Демка увязался за ним, подмигнул капо — это, мол, надо «для дела». Однако в бункер его Баранников не пустил. До полудня Демка ждал его у входа. Он понимал, что сейчас там, в бункере, решается его заветное дело, и от волнения не находил себе места.

Когда Баранников наконец вышел из бункера и сурово глянул на Демку, у того душа похолодела.

— Иду, дядя Сергей! — шептал, он, идя рядом с Баранниковым и заглядывая ему в глаза.

В темной проходной штольне Баранников остановился, вынул из кармана обернутый бумагой маленький пузырек и протянул его Демке:

— Тут на десяток шеккеров хватит. Выльешь это куда-нибудь, чтоб Шеккер выпил, но только если будет для того верный случай. Понял? Если будет верный случай.

— Дядя Сергей, лучше ножом...— прошептал Демка.

— Ты слушай приказ и исполняй его! — строго сказал Баранников.— Выльешь это только в том случае, когда будешь точно знать, что никто не видит. Никто. Расчет у нас такой: они должны подумать, что это сделал денщик Больц. Понял?

Демка кивнул.

— Пустой пузырек оставишь там. Пока яд не выльешь, держи пузырек в обертке. Это чтобы на пузырьке не осталось следов от твоих пальцев. Когда выльешь, вытряхни из бумажки пузырек, а бумажку уничтожь. По этикетке на пузырьке они увидят, что он взят из аптеки для начальства. Понял? А теперь, Демка, самое трудное. Когда яд сделает свое дело, ты не убегай, сам подними панику, зови часовых, звони по телефону. Не убегай! Понял?

— Понял, дядя Сергей.

— Тебе нелегко будет, Дема,— вздохнул Баранников.— Очень нелегко. Они будут тебя допрашивать, бить. Выдержишь?

— Да что ты, дядя Сергей! — обиделся Демка.— Я за батю Степу все пройду, не согнусь.

— Когда будут допрашивать, вспомни, что говорил тебе Больц насчет того, что он посчитается с Шеккером.— Баранников обнял Демку: — На трудное дело, парень, идешь. Под горячую руку они могут тебя и...— Баранников не договорил и надолго умолк.

Демка стоял не шевелясь.

— Я, батя, ничего не боюсь,— тихо сказал он, впервые назвав Баранникова так, как звал Степана Степановича.

— Смотри,— хрипло произнес Баранников.— Мы все тебя любим. Помни об этом.

Вечером Демка ушел к Шеккеру и на ночь в пещеру не вернулся. Утром, когда заключенных выгоняли на земляные работы, Иржи Стеглик, проходя мимо Баранникова, обронил:

Операция выполнена.

«Что с Демкой?» — хотел крикнуть Баранников, но чех уже ушел...

Долгое время в лагере не знали, что случилось с Вальтером Шеккером. Просто появился новый начальник политического отдела Гельмут Рунге, а куда девался прежний, неизвестно. Гестаповцы ждали, что об отравлении их начальника заговорят в пещерах, и это подтвердило бы их подозрения, что Шеккер отравлен Демкой по заданию подпольщиков. Подпольщики заблаговременно подумали об этом и держали язык за зубами. Баранников заявил капо о пропаже Демки и каждый день спрашивал, не нашли ли парня. Капо сначала всполошился. Он думал, что Демка совершил побег, но вскоре говорить о побеге перестал...

Как раз в эти дни произошел отбор заключенных, которым предстояло работать на заводе. Это событие заслонило собой все остальные. Подпольщики сделали все, что могли, для спасения большего количества заключенных. Стеглик, рискуя, включил в список несколько сот человек, якобы имеющих технические специальности. Около ста человек удалось спрятать в пещерах в день отправки из лагеря обреченных.

Подземный завод открывали в солнечный весенний день., Была суббота. Начальство, видно, торопилось на отдых, поэтому никаких особых торжеств не устраивали. Приехавшие на автомашинах представители фирмы исчезли в подземелье, сопровождаемые главным инженером Гроссом, и спустя минут тридцать уехали. Завод начал работать...

Баранникова назначили бригадиром токарей. В его ведении было три токарных станка, три токаря и два подсобных рабочих.

Одним из них стал появившийся спустя две недели Демка. Парня было не узнать. Озорные огоньки в его глазax погасли, голова подергивалась и с левой стороны точно мукой была присыпана — Демка поседел. Его упорно подозревали в отравлении Шеккера и пытались вырвать у него признание. Но Демка все выдержал, мучителей своих перехитрил, и на виселицу пошел шеккеровский денщик.

Всю смену Демка молча ходил от станка к станку, подавал токарям заготовки, подметал стружку. Баранников понимал парень в таком взвинченном состоянии, что каждую минуту может совершить безрассудный поступок. Когда Демка видел гитлеровцев, у него глаза загорались такой яростью, что Баранникову становилось страшно за него.

Все три токаря из бригады Баранникова были поляки. Мрачно молчаливые парни лет по двадцати пяти. Держались они с Баранниковым настороженно.

На всех трех станках изготовлялась металлическая деталь, имевшая форму конуса. В широкой ее части вытачивалось углубление, из которого к вершине конуса просверливалось сквозное гладкое отверстие. Утончение конуса переходило в стержень, на который наносилась очень тонкая резьба. Обработка детали требовала от токарей большого мастерства, и надо отдать должное полякам — работали они виртуозно.

Детали относили в главный цех сборки специальные работники. Готовую продукцию заключенные пи разу не видели. По ночам ее увозили на поездах, которые подходили вплотную к заводу. Баранников сделал вывод, что в подземелье изготовляются тяжелые артиллерийские снаряды.

Спустя два месяца произошло событие, которое резко изменило всю жизнь Баранникова. Однажды утром в цехе появился Стеглик. Улучив удобную минуту, он подошел к Баранникову и сказал:

— В ближайшее время небольшую группу заключенных инженеров переведут в общежитие на поверхности. У немцев не хватает своих специалистов, и они хотят приласкать вас.

— Что будет с Демкой? — встревожился Баранников,— Ведь его без присмотра оставить нельзя.;

— Временно я устрою его на кухню, а потом посмотрим...

Спустя три дня инженеров переселили в общежитие. Но это совсем не означало, что они стали свободными людьми. После работы у выхода из-под земли их поджидали лейтенант и два солдата. Инженеры на ходу строились в небольшую колонну по два человека в ряду. Впереди шел лейтенант и один солдат, светивший фонарем. Другой солдат замыкал шествие. Вокруг непроглядная темнота. От свежего воздуха кружится голова и слезятся глаза. Люди идут молча, спотыкаются. Хорошо, что идти недалеко. Двухэтажный деревянный барак, где жили инженеры, стоял в лесу, метрах в семистах от завода. Приблизившись к дому, инженеры также на ходу перестраивались в цепочку по одному, и лейтенант, стоя у дверей, громко их пересчитывал. Внутри дома их встречал уже другой конвой — тоже два солдата. Один из них всю ночь находился в коридоре первого этажа, другой — на втором.

Если кто-нибудь из инженеров хотел пойти в туалетную комнату, он должен был приоткрыть дверь и позвать солдата. По утрам конвойные на обоих этажах устраивали неизменную забаву — с диким криком бежали по коридору и ударом ноги распахивали двери комнат.

Здесь жили семнадцать инженеров. Что из себя представлял каждый из них, Баранников пока не знал. Эсэсовцы неплохо продумали систему изоляции инженеров друг от друга — каждый жил в отдельной комнатушке. Только с чехом Гаеком Баранникову удалось немного сблизиться, и то благодаря тому, что они работали в одной штольне, а по дороге на завод и обратно всегда старались стать в одну пару.

Жил здесь француз Шарль Борсак, но, кроме его имени, Баранников о нем не знал ничего. У француза была могучая фигура и массивный подбородок боксера, а руки Тонкие, как у пианиста. Под мохнатыми, Почти сросшимися бровями угрюмо поблескивали .черные глаза. Очень интересовал Баранникова пожилой поляк Ян Магурский. Он работал в штольне, носившей название «цех-искра»; Баранников видел, что немецкие инженеры относятся к нему уважительно. Видимо, он был большим специалистом своего дела. Поговорить с ним Баранникову никак не удавалось. Иногда даже казалось, что поляк упорно избегает разговора. Остальные инженеры были бельгийцами, голландцами и норвежцами. Все они прибыли в лагерь «Зеро» позже и держались обособленной группой. Один из них, бельгиец, считался чем-то вроде старосты общежития.

Как-то летом Баранников пожаловался ему, что в его комнате течет с потолка. Бельгиец зашел в комнату, посмотрел на пятно, расплывшееся по потолку, и невозмутимо сказал:

— Передвиньте кровать к другой стене, и все.

— А вы разве не можете сказать администрации или охране, чтобы заделали дырку в крыше? — спросил Баранников.

Бельгиец удивленно посмотрел на него и рассмеялся:

— Война пошла к концу, и главное теперь — не дразнить собак и выжить. А от этой дырки в крыше вы не умрете, раз не успели умереть в пещере,— Он помахал приветственно рукой и вышел из комнаты.

Кто знает, что это за люди?

Демка жил теперь при кухне и стал связным между Стегликом и Баранниковым. Уже несколько раз Баранников через него запрашивал центр, нет ли каких-нибудь данных об инженерах, попавших в общежитие, но ответа не получал — у Стеглика оборвалась связь с центром. Демка приносил от него вести одна тревожнее другой. Новый начальник политического отдела лагеря Рунге напал на след подпольной организации, В одной из пещер гестаповцам удалось схватить подпольщика. Это был человек, который связался с подпольем совсем недавно и знал о нем очень мало. Гестаповцы торопились и перестарались. Они подвергли арестованного пыткам, которых он не выдержал и умер, так и не сообщив палачам ничего существенного. Тогда Рунге решил произвести выборочные аресты наугад по всем пещерам: из каждой по тридцати человек. Всех их пытали и уничтожили. Так погибли товарищ Алексей и бывший штурман Александр Грушко. И все же нанести по организации решающий удар гестаповцам не удалось...

Рабочий день подходил к концу. Сколько он сегодня длился, неизвестно. Ведь часов ни у кого не было, не висели они и в цехах. Зачем они? Там, на земле, происходит вечная смена дня и ночи, а тут, в душном подземелье, затопленном гулом станков и лязгом металла, счет времени сведен к одному звуку — реву сигнальной сирены, от которого мороз подирает по коже.

Баранников о приближении конца смены узнавал по другим неизменным признакам. Он знал, что поляки выдерживали ритм работы в течение примерно десяти часов, а потом их движения становились все медленнее и медленнее. После двенадцати часов труда они все чаще прислонялись грудью к станкам, опаздывали выключать моторы. Особенно отставал светловолосый Антек. Он начинал качаться — того и гляди упадет. Баранников подходил к его станку, молча отстранял токаря и работал за него сам. Антек, опустив голову, сидел возле станка, готовый вскочить при появлении немецкого инженера. Это повторялось почти каждый день, но ни разу поляк не сказал Баранникову спасибо. Только посмотрит на него своими голубыми, безмерно усталыми глазами и тут же отвернется.

Вот и сейчас Баранников работал за Антека, а поляк, уронив руки, перевитые вспухшими венами, сидел на фундаменте станка, тупо смотря в цементный пол. Немецкий инженер появился внезапно, точно из-под земли вырос. Баранников толкнул Антека ногой, тот вскочил, но его качнуло, и он рукой схватился за вращающуюся деталь. Ему сорвало кожу с ладони. Антек стоял и удивленно смотрел на свою кровоточащую руку. Немецкий инженер все это видел, но ничего не сказал, круто повернулся и быстро вышел из цеха. Баранников оторвал кусок от своей рубашки и быстро сделал Антеку перевязку.

— Возьми себя в руки. Становись и работай. Как бы ни было больно, работай! — быстро сказал Баранников.

Минут через десять вернулся немецкий инженер. Он подошел к Баранникову вплотную и сунул в карман его брезентовой робы какой-то белый пакет.

— Это бинт и антисептика,— тихо сказал он, показывая глазами на Антека.

Баранников молчал. Молчал и немец —обводил взглядом грохочущий цех. Потом он сказал:

— Меня зовут Рудольф Гримм. А вас?

— Баранников.

— Ба-ран-ни-ков,— медленно повторил немец.— Значит, будем знакомы.— Он снова обвел взглядом цех.— Да, возмездие дается нам нелегко.

Баранников молча, невозмутимо смотрел на инженера.

Гримм улыбнулся:

— Разве вы не знаете, что название «фау» происходит от слов «оружие возмездия»? Летающие снаряды...

Баранников молчал.

Гримм улыбнулся еще раз и пошел вдоль станков.

Баранников смотрел ему в спину, недоумевая, зачем это понадобилось немецкому инженеру сообщать о том, что делает завод. «Фау»! Все-таки «фау»! «Рудольф Гримм, Рудольф Гримм»,— повторял про себя Баранников.

Взревела сирена. Станки остановились. Гулкая тишина будто ударила в уши. Оглушенные ею люди, пятясь, отходили от станков и становились в шеренги. Многие шатались, как пьяные.

Баранников незаметно протянул Антеку пакет:

— Возьми. В пещере сделаешь перевязку.

— Спасибо,— первый раз поблагодарил поляк и стал в шеренгу, пряча за спиной пораненную руку.

Баранников направился в угол, где после работы собирались заключенные инженеры.

В общежитие он шел, как обычно, в паре с Гаеком.

— Знаешь, что делает наш завод? — тихо спросил Баранников.

— Черт знает! — зло отозвался чех.

— «Фау» мы делаем.

Гаек даже замедлил шаг.

— Точно?

— Вполне.

— Получается, что мы здорово помогаем им вылезти из поражения? — сказал Гаек.— Помогаем убивать своих?

— Выходит, что так,— ответил Баранников.

Прошел еще месяц. Теперь уже все инженеры знали, какую продукцию выпускает подземный завод. Об этом позаботились Баранников с Гаеком.

Однажды вечером в комнатушку Баранникова зашел бельгиец — староста общежития.

— Ну, как тут у вас потолок? — спросил он.— Да, пожалуй, вы правы, надо принять меры.

— Зачем, как вы однажды выразились, дразнить собак? — усмехнулся Баранников.

— Ну, если бешеных собак спускают с поводка, все равно плохо.

Баранников промолчал.

— Мы им делаем секретное оружие, с которым они собираются выиграть войну.

Баранников в разговор не вступал. Бельгиец продолжал:

— А тогда все, что сделали ваши русские для победы, пойдет прахом.— Он присел на кровать рядом с Баранниковым, помолчал и вдруг тихо рассмеялся: — Потомство за нашу работу здесь поставит нам памятники, не так ли?

— Как вы однажды выразились, главное — выжить,— безразлично произнес Баранников.

— Бросьте со мной играть! Вы что, хотите жить, получить крест от Гитлера и с этим крестом на шее вернуться на пепелище своего дома, сожженного нашими «фау»? Так? — спросил бельгиец, и глаза его загорелись, злобным огнем.

— А что я могу сделать? — безнадежно произнес Баранников, который совсем не торопился вступать с ним в открытый разговор.

Бельгиец, может быть, целую минуту смотрел на Баранникова и молчал. Потом неожиданно спросил:

— Вы что, не русский?

— Почему? Русский.

— Мои товарищи поручили мне поговорить именно с вами.

— О чем?

— Что значит — о чем! О том же.

— Не понимаю.

— Бросьте! — Бельгиец встал и заходил по комнате — два шага к окну, два обратно.— Мы потребуем, чтобы нас вернули в обычный лагерь. Нигде не сказано, что мы обязаны работать именно в этом аду.

— Отсюда живыми не выпускают никого,— спокойно сказал Баранников.

Бельгиец остановился:

— Это не больше как сказка для трусливых.

— А если не сказка?

— Значит, вы будете спокойно делать «фау»?

— Не знаю.

— Я и мои товарищи имеем совершенно ясно сформулированные приговоры их собачьих судов. Заключение и его срок. У нас есть все основания протестовать против того, что нас заслали в это подземелье.

— Лично я никакого приговора не имею.

— И думаете за это спрятаться?

Баранников промолчал.

Бельгиец постоял перед ним и направился к двери.

— Я приходил к вам насчет потолка. Я потребую, чтобы сделали ремонт. Спокойной ночи! — Бельгиец ушел, резко хлопнув дверью.

Это неожиданное посещение взбудоражило Баранникова. Еще во время разговора его подмывало заговорить с бельгийцем откровенно, но так внезапно возникший и такой опасный разговор настораживал. «Чего же он хотел? — напряженно думал Баранников.— Чтобы я присоединился к их дурацкому и безнадежному протесту? Или он ждал моих предложений? Почему он так напирал на то, что я русский?..»

В эту ночь Баранников заснул только перед самым рассветом. Все думал о разговоре с бельгийцем. Нет, нет, проявляя осторожность, он поступает правильно. И в то же время Баранников был почти уверен, что бельгиец не провокатор. В конце концов, он решил посмотреть, как будут вести себя бельгиец и его товарищи дальше. А там видно будет. Когда на другой день Баранников поздоровался с бельгийцем, тот не ответил...

Уже кончалось лето сорок третьего года. Баранников все острее и мучительнее переживал свое бездействие. С другой стороны, он понимал, что в условиях такого лагеря быстро ничего сделать нельзя. Вот оборвалась тогда связь с центром, и до сих пор не удалось ее наладить. Все лето Баранников и Гаек терпеливо пытались найти ниточку связи с центром, хотя делать это теперь, когда они жили на поверхности, было необычайно трудно. Все их попытки ни к чему не привели. Связь с центром не мог восстановить и Стеглик. Есть ли он вообще, этот‘центр? Может быть, гестаповцы давно его разгромили?

Каждое утро, когда Баранников спускался в подземелье и слышал ровный гул работающего завода, у него до боли, сжималось сердце — он же знал, что этот ровный, ритмичный гул означает не что иное, как новые и новые летающие снаряды. Но что он может сделать, если он не знает даже, что за деталь изготовляется на его станках? Можно, конечно, выпускать детали с нарушением размеров, но это немедленно будет обнаружено. Ликвидируют его бригаду, и этим все кончится... Надо было собрать всю свою волю и заставить себя не торопиться, терпеливо выжидать и столь же терпеливо искать новые связи. Другого разумного пути не было.

Инженеры, объединившиеся вокруг бельгийца, тоже пока ничего не предпринимали. Баранников заметил, что среди них нет согласия, и решил попробовать еще раз поговорить с бельгийцем. Вечером зашел в его комнату. Бельгиец сидел за столом и что-то писал.

— А, русский? Чем обязан? — Бельгиец отложил карандаш и повернулся к Баранникову.— Впрочем, вы зашли очень кстати. Можете вместе с нами подписать ультиматум лагерному начальству.

— Что за ультиматум? — спокойно спросил Баранников.

— Мы отказываемся работать, объясняем причины и выдвигаем свои требования. Я как раз пишу текст ультиматума. Хотите послушать?

— Подождите. Не это надо делать.

— А что? — Глаза у бельгийца стали злыми.— Бороться?

— Да,— твердо ответил Баранников.— И мы, инженеры, можем нанести им большой урон. Мы...

— Хватит! — перебил его бельгиец.— Мне надоело это слушать от своих и убеждать их не превращаться в донкихотов. Мы свой путь избрали. Хотите с нами? Нет? Ничем не могу быть вам полезен. Мне нужно окончить ультиматум...— Бельгиец демонстративно взял карандаш.

Баранников, растерянный и разозленный, вышел из комнаты. Он проклинал себя за то, что пошел на этот неосторожный шаг и почти раскрылся перед бельгийцем.

Однажды утром, выйдя из барака, Баранников поджидал Гаека, чтобы стать с ним в пару, но в это время к нему подошел француз Шарль Борсак.

— Пойдемте вместе,— тихо сказал он.

И они пошли. Баранников чувствовал, что француз стал с ним в пару неспроста, и ждал...

Смотря вперед, Шарль Борсак тихо заговорил по-немецки:

— Я должен был связаться с вами товарищ Сергей, еще в лагере «Овраг», но запоздала связь. Вам привет от товарища Поля. Он уже на свободе.

Баранников, пораженный, молча смотрел прямо перед собой... Да, товарища Поля он знал по прежнему лагерю . Когда Баранников прибыл туда и начал понемногу осваиваться, одним из первых, с кем он познакомился, был француз товарищ Поль, сорокапятилетний парижский рабочий. Никогда не унывавший сам, он умел расшевелить самых отчаявшихся. Как-то, когда они уже достаточно подружились, Баранников вслух подивился его оптимизму. Товарищ Поль рассмеялся и спросил: «А разве это не главная обязанность коммуниста?»--и подмигнул. Это был очень опытный подпольщик. Находясь в лагере, он сумел организовать связь с товарищами, оставшимися на свободе. Он умудрялся время от времени получать даже газеты. «Я попал сюда случайно,— рассказывал он.— Влип в облаву. Здесь не знают, кто я. Сейчас мои друзья делают на это ставку. Они добиваются моего перевода в лагерь на территории Франции. А там до свободы — один шаг...» И действительно, месяца через два его увезли из лагеря. Прощаясь с Баранниковым, Поль сказал: «Не удивляйся, товарищ Сергей, если к тебе когда-нибудь обратятся от моего имени. Ведь у французов и русских сейчас одна задача, одна цель и одна борьба...»

И вот, оказывается, инженер Шарль Борсак связан с Полем. И все же Баранников решил в этом первом разговоре быть осторожным.

— Чего же вы хотите от меня? — спросил он тихо.

— Конкретные предложения есть у подпольной организации, которой руководит товарищ Поль.

— Где эта организация?

— Во Франции, в Бордо.

— Далековато.

— У меня с ней есть связь. Как раз вчера получил письмо...— Шарль Борсак помолчал, ожидая, что скажет Баранников.— Надо действовать, товарищ Сергей, верно?

Баранников чуть кивнул головой. Они уже подходили к заводу.

— Я найду предлог подойти к вам во время работы,— быстро проговорил Шарль Борсак, перед тем как свернуть в свою штольню.

Тотчас возле Баранникова появился обеспокоенный Гаек.

— Чего хочет от тебя француз?

— Действий,— кратко ответил Баранников.

— Не провокация?

— Нет. Он связан с человеком, которого я знаю.

Гаек удивленно посмотрел на товарища и пошел к своему рабочему месту.

Поляки уже работали. Рука у Антека была аккуратно забинтована. Увидев Баранникова, он улыбнулся ему:

— Доброе утро, пан инженер.

— Доброе утро, пан рабочий,— ответил Баранников.

Антек рассмеялся. Улыбнулись и два других поляка.

«Лед тронулся...»—подумал Баранников и пошел вдоль станков.

Шарль Борсак работал в смежном зале. Баранников видел его сидящим за ярко освещенным столиком. В этом цехе изготовлялись механизмы, состоявшие из сложно соподчиненных мелких деталей, и там работали токари и механики очень высокой квалификации. В обязанности Шарля Борсака входила проверка готовых механизмов. Он был специалистом по точной механике.

В середине рабочего дня Шарль Борсак пришел к Баранникову. Он принес какую-то небольшую деталь и во время разговора то смотрел на нее издали, отведя далеко руку, то подносил близко к лицу, то давал посмотреть Баранникову.

— Мы должны, товарищ Сергей, получить схематические чертежи «фау»,— быстро говорил француз.— Без этого мы слепые котята. Здесь, на заводе, есть инженер-немец, который должен достать нам эти чертежи, но я этого человека не знаю. Поль до сих пор не может сообщить мне его имя. Известно только, что этот инженер здесь.и что он ждет, когда мы установим с ним связь.

— Может, товарищ Поль тоже его не знает? — высказал предположение Баранников.

— Между прочим, какое впечатление производит на вас Рудольф Гримм? — спросил Борсак.

— Он дал мне санитарный пакет для токаря, поранившего руку. И это он сказал, что делает завод.

— Вот как? — Глаза француза оживленно блеснули под косматым навесом бровей.— Со мной он более замкнут. Не дальше как вчера он заговорил со мной по делу. Но то ли ему не понравился мой корявый немецкий язык, то ли еще что,— разговор был предельно сухим и кратким.— Шарль Борсак подумал и сказал:,—А вдруг это он? И, может, он сам ищет контакта с нами? Вот что, товарищ Сергей! Раз он с вами разговорчивей, попробуйте с ним связаться. Запомните, наш пароль к нему: «Любое время

года имеет свои прелести», и его ответ: «Так же, как и любой возраст человека». Что, если вам попробовать в обычном разговоре вставить к слову пароль? В конце концов, фраза о погоде сама по себе безобидна. Рискнем?

— Подумаю. Есть еще один немец. Его фамилия Лидман. Не знаете?

— Знаю. С этим я говорил не раз. У меня впечатление, что он просто хорошо понимает, к чему катится Германия, и поэтому начал запасаться нашими симпатиями.

— Такой тоже может пригодиться.

— Да, особенно когда выбор у нас невелик. Значит, рискнем?

— Подумаю. Я не люблю торопиться.

Шарль Борсак ушел к себе. Баранников остановился возле станка Антека и, глядя, как он работает, задумался о предложении француза. Нужно решаться. Связи с центром нет. Ждать, пока восстановится эта связь, и бездействовать нельзя. Маловероятно, что привет от товарища Поля был передан по приказу гестапо, да и Борсак не производит впечатления провокатора. В общем, надо решаться...

В цех, оживленно беседуя, вошли немецкие инженеры Лидман и Рудольф Гримм. Они направились к Баранникову.

— У нас возникла идея,— сказал, подходя, Лидман,— вернее, у коллеги Гримма. Речь идет о том, чтобы упростить изготовляемую вами деталь...— Лидман взял лежащий возле токаря чертеж и развернул его перед Баранниковым.— Изучение технологического потока показало, что в самое ближайшее время в результате освоения всех циклов производства тормозящим фактором могут стать несколько деталей, в том числе и ваша. Вот здесь.— Лидман показал чертеж.— Видите? Мы тут для резьбы вытачиваем стержень. А если этого не делать?

— А где же будет резьба? — спросил Баранников.

— Внутри конуса,— вступил в разговор Гримм, беря у Лидмана чертеж.— Головка, которая раньше навинчивалась на стержень, будет ввинчиваться в конус. Тогда весь узел будет значительно прочнее.

— А это не усложнит изготовление? — спросил Баранников.

— Наоборот, упростит,— ответил Гримм.— Весь вопрос в квалификации ваших токарей.

— Надо попробовать,— сказал Баранников,

Инженер Гримм посмотрел на часы:

— Я пойду в инструментальный цех и часа через два принесу сюда и новый чертеж и необходимый инструмент. Попробуем.

Немцы ушли. Антек, слышавший разговор инженеров, обратился к Баранникову:

— Не волнуйтесь, пан инженер, резьбу нанесем, как надо. Это для нас не новинка.

Гримм пришел только перед самым концом работы.

— Придется попробовать завтра,— сердито сказал он.— Инструментальщики оказались формалистами, требуют, чтобы наше предложение было официально утверждено дирекцией. Но я думаю, что сегодня же вечером на совете у шефа получу его... Немецкая аккуратность иногда становится чем-то вроде забора поперек дороги.

— Порядок есть порядок,— уклончиво высказался Баранников, страшно волнуясь, потому что в эту минуту он решил пойти на риск.

— Видите ли, коллега,— ответил Гримм,— бывает ситуация, когда темп работы становится самой главной целью. Причем целью не узко производственной или узко коммерческой, а государственной. И тогда все, что тормозит дело, следует устранять.

— Я понимаю, понимаю...— думая о пароле, сказал Баранников.

— Ведь глупо человеку, умирающему от жажды и добравшемуся наконец до оазиса, не давать пить, ссылаясь на то, что сырую воду пить опасно.

— Это верно,— улыбнулся Баранников, продолжая лихорадочно обдумывать, как бы так повернуть разговор, чтобы фраза о временах года не показалась странной.

— Как у токаря с рукой? — спросил Гримм.

— Все в порядке, спасибо.

Гримм оглядел цех и сказал:

— Когда я вижу этих несчастных людей, работающих в духоте, без света и воздуха, я утешаю себя только одной мыслью: что на фронте солдатам еще хуже, особенно в такую, как сейчас, холодную, дождливую погоду.

Баранников на мгновение затаил дыхание и затем как бы с иронией сказал:

— Любое время года имеет свои прелести...

Ни один мускул не дрогнул на лице Гримма, он продолжал вглядываться в сумрачную мглу цеха. Баранников уже готов был подумать, что пароль пролетел мимо, но в это время Гримм медленно повернулся к нему и, смотря в глаза, сказал:

— Так же, как и любой возраст человека...

Они долго молчали. Надо понять, что означали для них эти минуты. Еще недавно каждый из них мог думать о другом все, что угодно, а сейчас они оба знали: у них здесь одна общая судьба.

— Я давно жду вас,— тихо сказал Гримм.— Я уж думал, что связь потеряна. Кроме того, мне сообщили, что ко мне обратится француз.

— Это он передал мне пароль.

Гримм улыбнулся:

— Союзники и здесь?

В цех вошел Лидман. Гримм показал на него еле заметным движением головы:

— Этого остерегайтесь.

— Ну что, коллега, разве я не говорил вам, что инструментальщики потребуют визу доктора Гросса? — сказал, подходя к ним, инженер Лидман.

— Формалисты везде одинаковы,— ответил Гримм.— Вы будете сегодня на вечернем совете у шефа?

— Непременно.

— Поддержите меня?

— Конечно, коллега. Да это и не потребуется. Доктор Гросс сам ухватится за вашу идею.

Рев сирены возвестил об окончании работы. Немцы пошли к себе, а Баранников — в тот угол цеха, где обычно после работы собирались инженеры.

Домой Баранников снова шел в паре с Шарлем Бор-саком.

— Контакт установлен,— тихо сказал Баранников.

— Да ну? — излишне громко воскликнул француз и сжал руку Баранникову.— Замечательно! Замечательно!..

В окно хлестал злой осенний дождь, тревожно и уныло гудел лес, порывы ветра были похожи на штормовой прибой. В комнате было холодно и сыро. Баранников ничего этого не замечал. Он думал о том, что произошло в этот необыкновенный день. И все, что он вспоминал, пронизывала одна радостная и гордая мысль: вот она, боевая солидарность коммунистов! Куда бы судьба их ни забросила, они остаются коммунистами, умеют найти друг друга и начать борьбу. Нет, мерзавцы, всех нас вы не уничтожите. И, если нас останется хотя бы двое, или даже один, мы все начнем сначала, и к нам придут новые тысячи борцов. Коммунист — это звание бессмертно. Бессмертно... Где, когда он слышал это?

Баранников вспомнил, как у них на заводе хоронили однажды начальника цеха. Был он старым большевиком, недюжинным организатором производства и замечательным человеком. Его знал и любил весь громадный завод. На панихиде выступил друг покойного, такой же, как он, участник Октября. И вот он сказал тогда, что не верит в смерть друга, что, на кого он ни посмотрит сейчас, он видит в них своего живого друга. Во всем светлом и благородном, что происходит и будет происходить в нашей жизни, он видит своего живого друга; Даже в боевых делах французских коммунистов он тоже видит своего живого друга. И это потому, что звание коммуниста бессмертно. Человек умереть может, а коммунист — никогда... Тогда Баранников подумал: «Сказано красиво, но правда-то проста и непоправима — замечательный человек и коммунист лежит в гробу». А сейчас Сергей Николаевич с необыкновенной ясностью понимал всю огромную правду тех красивых слов.

— Да, это верно. Коммунист — звание бессмертное,— тихо вслух произнес Баранников.

И оттого, что слова эти он услышал как бы произнесенными кем-то другим, разволновался еще больше.

Баранников уже не мог лежать. В нем все сильнее разгоралось желание действовать, и он не замечал сейчас, что мечется от стены к стене в своей тесной клетушке, похожей на тюремную камеру. Он весь был в радостном предчувствии больших и смелых дел, и ни теснота комнаты, ни шаги часового в коридоре, ничто другое не могло погасить в нем это счастливое ощущение своей силы.

Утром, как только Баранников пришел в цех, он увидел инженера Гримма, стоявшего возле станка Антека и наблюдавшего за его работой.

Баранников поздоровался, и они отошли в сторону.

— Шеф не утвердил моего предложения. Это должны сделать конструкторы снаряда и фирма.— Гримм усмехнулся.— Представляете, какая паника вокруг этих «фау»! Нет, буду пробовать еще.

— А зачем? — спросил Баранников.— Ведь тогда дело пойдет быстрее.

— У нас оно пойдет быстрее, а не у них.— Гримм вынул из кармана и протянул Баранникову сложенный лист бумаги.— Здесь схема «фау». В его взрывной головке найдете и свою деталь. Так вот, если мы спрячем резьбу внутрь детали, ее труднее будет проверять, а нам легче будет делать ее по-своему. Так, чтобы механизм головки не срабатывал. На досуге посмотрите схему и все поймете сами. А пока сделаем так: надо замедлить выпуск вашей детали, только не сразу, постепенно. И ненамного. Просто чтобы чуть острее проявился тот разрыв с общим ритмом, какой уже есть теперь. Можно это сделать?

—Но нас могут обвинить в саботаже.

— Надо тщательно продумать, как отвести такие подозрения. На кого из ваших инженеров можно еще рассчитывать?

— На француза Шарля Борсака.

— Цех точных механизмов?

— Да.

— Так я и думал.

Антек работал старательно и быстро. На лбу у него выступила испарина, и не было минутки, чтобы ее смахнуть. Увидев подошедшего Баранникова, он улыбнулся ему, продолжая следить за резцом.

— Не торопись, Антек,— сказал Баранников и, помолчав, спросил: — Куда торопишься?

Антек выключил станок, выпрямился и отер рукой испарину.

— Боюсь, придерутся, что из-за руки плохо работаю.

— Не придерутся. Кончишь деталь, отдохни минуток пять, если поблизости никого лишнего не будет.

Когда Баранников отошел, Антек немедленно передал своим товарищам, о чем у него был разговор с паном инженером. Спустя некоторое время Баранников наблюдал, как и другой поляк подчеркнуто неторопливо укреплял в станке болванку и при этом вопросительно поглядывал на пана инженера.

«Правильно»,— чуть улыбнулся Баранников.

«Все ясно, пан инженер»,— улыбнулся в ответ поляк.

В эту смену бригада сдала на одну деталь меньше, чем вчера. Когда рабочий день окончился, Баранников сказал токарям, что сегодня они работали хорошо и завтра надо работать так же. Поляки выслушали его, промолчали и только, как по команде, понимающе улыбнулись...

Утром следующего дня в общежитии произошло событие, которое сильно встревожило Баранникова.

Группа инженеров, которую возглавлял бельгиец — староста общежития,— отказалась идти на работу. Они даже не вставали с постелей. Солдаты кричали на них, площадно ругались. Один из солдат побежал звонить по телефону начальству. Баранников подошел к комнате, в которой жил староста. В распахнутую дверь Баранников увидел, что он лежит на кровати.

— Эй ты, нерусский русский! — крикнул бельгиец.— Мы бастуем, а ты пойдешь делать смерть?

— Это может кончиться плохо,— войдя в комнату, сказал Баранников.

— О-о! То же самое нам только что кричали конвойные собаки. Поздравляю, прекрасное единомыслие нерусского русского с охранниками!

— Неужели вы думаете, что ваша забастовка их испугает?

— Важно, что мы не испугались,— уже спокойнее ответил бельгиец.

В комнатушку ворвался эсэсовский офицер.

— Что тут за представление? — заорал он.

— Мы протестуем...— спокойно ответил бельгиец, продолжая лежать на постели.— Мы приговорены сидеть в тюрьме, а не работать на заводе.

— Вы тоже протестуете? — Офицер перевел бешеные глаза на Баранникова.

— О нет! — воскликнул бельгиец.— Он как раз уговаривает нас не протестовать.

— Вон! — крикнул офицер, показывая Баранникову на дверь.

Из общежития вышли только Баранников, Гаек, Магурский и Шарль Борсак. Так вчетвером они и пошли на завод, сопровождаемые одним конвойным солдатом.

Некоторое время шли молча. Потом Магурский сказал:

— По-моему, они делают не то, что следует.

— А что, по-вашему, надо делать? — спросил Баранников, желая испытать поляка.

— Во всяком случае, надо быть умнее.

— Всякое сопротивление есть борьба,— сказал Баранников неопределенно.

Магурский посмотрел на него:

— А к чему такая борьба приведет?

— Во всяком случае, сегодня они уже не помогают врагу делать оружие, а мы идем помогать.

— Хорошо уже хотя бы то, что вы это сознаете,— саркастически произнес поляк.

Остаток пути шли молча.

У входа в подземелье стояли несколько немецких инженеров во главе с доктором Гроссом. Были там и Лидман с Гриммом. Баранников заметил, что Гримм встревожен.

Когда они проходили мимо инженеров, доктор Гросс поднял руку:

— Минуточку, коллеги.

Инженеры остановились.

— Что там у вас произошло?

— Мы не знаем,— ответил Баранников.

— Забастовка, вот что! — зло проговорил Магурский.

— Вот так новость! — воскликнул Гросс и обернулся к Лидману: — Сходите-ка туда и потом доложите мне. Не задерживайтесь... Идите работать,— бросил он инженерам и быстро пошел к зданию дирекции.

— Как приятно быть послушным! — проворчал Магурский.

— Бросьте болтать. Ведь вы ничего не знаете,— спокойно сказал ему Баранников.

Их взгляды встретились, и, очевидно, глаза русского инженера сказали что-то поляку. Он согласно кивнул головой и первый вошел в подземелье.

Чем закончилась забастовка для ее участников, неизвестно. Вечером, когда Баранников, Гаек, Борсак и Магурский вернулись в общежитие, там никого не было. Опустевшие комнаты были аккуратно прибраны, и ничто не говорило о том, что здесь произошла расправа с забастовщиками. Но самое удивительное было то, что в общежитии не оказалось часовых,

Спустя два дня пустые комнаты были заселены инженерами, привезенными с других заводов фирмы: румынами, французами и поляками. Сразу было видно, что ни один из них не был заключенным. Все они работали на немецких заводах, как говорится, по доброму согласию и теперь, по просьбе главного шефа фирмы, приехали сюда. Они прибыли с вещами, держались независимо. В первый же день отправились в дирекцию завода и потребовали, чтобы им было предоставлено более комфортабельное жилье. Узнав, что Баранников, Гаек, Борсак и Магурский заключенные, они сразу же отдалились от них и, как потом рассказывал Баранникову Гримм, заявили администрации новый протест—против поселения их вместе с арестантами.

Нет худа без добра. Заключенных переселили из общежития в маленький дощатый домик, в котором во время строительства завода помещался командный пункт конвоя. В домике были две небольшие комнаты, и инженеры расселились по двое в каждой. Истопником и уборщиком дома стал Демка. Его наконец удалось с помощью Гримма вытащить из пещеры.

Вскоре инженеров вызвал к себе сам доктор Гросс. Он угостил их пивом, спрашивал о претензиях и соизволил произнести перед ними целую речь. Он говорил о всемирной коллегиальности инженеров, живущих и действующих в своем особом мире техники, которому категорически чужда всякая политическая суета. Он даже позволил себе посетовать на определенные «военно-политические институты Германии», которые привносят в мир техники излишнюю нервозность, не понимая, что здесь люди заняты делом и только делом.

Оглядев сидевших перед ним заключенных, Гросс сказал:

— Мы уже имели возможность убедиться, что вы подлинные инженеры и хорошие специалисты своего дела. Мы добились, что в новом вашем помещении вы будете жить без всякой охраны.

В эту минуту Шарль Борсак улыбнулся, и Гросс, заметивший это, тотчас спросил:

— Чему вы, коллега, улыбаетесь?

Борсак ответил:

— Охрана нашего общежития вообще бессмысленна, если учесть, что вся территория завода обнесена непреодолимым забором.

На лице Гросса мелькнула тень недовольства.

— Общая охрана завода,— сказал он,— это нечто совсем другое...— Помолчав и подавив в себе поднимавшуюся злость, он вернулся к прерванной мысли: — Для вас лично самой надежной охраной была и будет ваша добросовестная работа с полным приложением ваших технических знаний. Мы, кстати, думаем о том, чтобы использовать вас в более широком плане, чем это было до сих пор. Мы убедились, что вы можете делать гораздо больше и нисколько не хуже ваших немецких коллег. Словом, я приглашаю вас к сотрудничеству и уверен в его плодотворности.— Он замолчал и, ожидая ответа, смотрел на инженеров.

Поднялся Баранников:

— Господин главный инженер, я считаю своим долгом искренне поблагодарить вас за все, что вы сделали для облегчения нашей жизни и деятельности. Я думаю, что мои коллеги ко мне присоединятся.

— О да! — воскликнул Борсак.

— Мы глубоко благодарны,— церемонно поклонился Гаек.

— Спасибо,— прогудел Магурский.

Не после этой ли беседы с инженерами доктор Гросс в письме шефу фирмы высказал мысль, что «выделение инженеров из общего приданного нам контингента и предоставление им даже минимального послабления в режиме дает гораздо более эффективные плоды, чем все вместе взятые способы управления ими с помощью страха».

Инженеры возвращались от Гросса возбужденные, даже веселые.

— Наша совесть чиста,— говорил Шарль Борсак.— Мы ни единым словом не обманули доктора Гросса. Я даже считаю, что Баранников мог поцеловать ему ручку.

Все рассмеялись.

Глядя сейчас на них, кто бы мог подумать, что это идут < люди, лишенные свободы, люди, о которых в том же кабинете Гросса уполномоченный СС при заводе полковник Риксберг сказал:

— Прошу запомнить, доктор Гросс, что мое согласие на ваше либеральное заигрывание с инженерами не отменяет того, что в свой час эти люди будут устранены. Приказ рейхсминистра на этот счет — закон не только для меня.

Гросс ответил на это:

— Последнее меня не касается. Сейчас главное — выполнить приказ фюрера о выпуске секретного оружия победы.

А инженеры сейчас об этом «последнем» и не думали...

Задуманная инженерами диверсия была разработана весьма тщательно. Она состояла из трех операций, которые должны были сменяться в зависимости от обстановки. Надо сказать, что летающие снаряды были сконструированы чрезвычайно просто и делались довольно грубо. И только в пяти местах снаряда находились механизмы точного действия, связанные с энергетикой и навигационным устройством. Вот на эти механизмы и нацелили свой удар инженеры. Объектом первой операции была детонаторная головка снаряда и ее контактный запал, срабатывающий при ударе. В осуществлении этой операции решающую роль играла тонкая и точная резьба на детали, изготовлявшейся под присмотром Баранникова.

Инженер Гримм наконец добился, чтобы резьба наносилась внутри отверстия. Это весьма затрудняло проверку резьбы, особенно при спешной сборке. Впрочем, была учтена и опасность лабораторной проверки.. Для этого от Баранникова в цех сборки в течение дня поступали две-три детали с образцово выполненной резьбой. На таких деталях была поставлена условная метка, и обычно одну из этих деталей наблюдавший за сборкой Гримм отправлял в лабораторию на тщательную проверку. Он делал это почти ежедневно и о результатах проверки педантично докладывал Гроссу, каждый раз подчеркивая, что бригада токарей русского инженера работает отлично.

Резьба на испорченных деталях была почти на виток короче. Этого было вполне достаточно для того, чтобы механизм контактного запала не сработал. Но для этого нужно было еще, чтобы соответствующая «поправка» была внесена и в механизм запала. Это обеспечивал Магурский — механизм изготовлялся в цехе «искра», где он работал. Привлечение Магурского к участию в диверсии произошло очень просто. Однажды Баранников прямо спросил у него, не может ли он выпускать механизм запала с чуть укороченным ударником. Поляк понимающе посмотрел в глаза Баранникову и тихо ответил:

— Могу.

— Будьте осторожны.

— Еще бы! — улыбнулся Магурский.— Кончать самоубийством я не собираюсь. Да и счет у меня к ним за Польшу не короткий.

Баранников молча пожал ему руку.

Вторая операция касалась механизма включения резервуаров со сжатым воздухом. Три его детали изготовлялись под наблюдением Гаека, а собирали механизм в цехе, где работал Шарль Борсак. Здесь суть диверсии заключалась в том, чтобы в снаряде уже во время его полета не срабатывал механизм переключения подачи сжатого воздуха из первого, уже использованного резервуара во второй. Подача воздуха прекращалась, и снаряд примерно на середине своей трехсоткилометровой дистанции падал и взрывался где попало.

Третья операция выводила из строя магнитный компас снаряда. Деталь, находившаяся в механизме соединения компаса с навигационным устройством, должна была выйти из строя только в момент запуска снаряда, при первом толчке. В результате снаряд должен был сойти с заданного ему направления. Эту операцию целиком осуществлял Шарль Борсак.

Не одну ночь просидели инженеры в своем домике, погасив свет и разговаривая шепотом, прежде чем были разработаны эти три операции. И, хотя окончательные последствия диверсии выявлялись за пределами наблюдения гитлеровцев, инженеры прекрасно понимали, что каждый день они могут ждать той роковой случайности, когда их действия могут быть обнаружены.

Однажды вечером, когда все технические вопросы были наконец решены, об этом первым заговорил Баранников.

— Если нашу «работу» раскроют, пощады нам, конечно, ждать нельзя,— сказал он спокойно.— Тогда останется одна надежда, что хоть один из нас уцелеет и сможет продолжать действовать. Об этом следует подумать уже сейчас. На людях — ни лишней улыбки, ни слова. На работу и с работы надо ходить молча. Мои токари никого, кроме меня, знать не должны, как и те люди, которые работают с вами. Здесь, дома, встречаемся только при погашенном свете и ни слова, произнесенного громко. С Гриммом держу связь один я. В случае чего связь переходит к Шарлю Борсаку, затем к Гаеку, затем к Магурскому. Согласны?

Инженеры долго молчали, потом Борсак задумчиво сказал:

— Обидно будет погибать, когда победа так близка.

— Кто-то и из солдат погибнет в последнюю минуту войны,— сказал Баранников и повторил свой вопрос: — Согласны?

— Конечно, согласны,— ответил Гаек.

— Все правильно,— вздохнул Магурский.

— А ты? — обратился Баранников к еле видимому в темноте Шарлю Борсаку.

— Согласен. На войне как на войне.

Они долго молчали, слыша только свое дыхание да монотонный шум леса за окном.

— Удивительно устроена жизнь! — сказал Шарль Борсак.— Как-то в юности прилипло ко мне одно стихотворение о любви. Было в нем такое утверждение: «Если вы очень нужны друг другу, вы встретитесь обязательно». Почти до тридцати лет я был холостяком, и знаете, как встретился со своей женой? Ехал на велосипеде по пригороду, около Парижа, зазевался на какую-то рекламу и сбил девушку. Она упала, ободрала колени, я повел ее к врачу. И вскоре она стала моей женой. Но самого удивительного вы еще не знаете. Оказалось, что она работала на том же заводе, где работал и я...— Борсак помолчал.— А разве не удивительно встретились мы? Жили в разных точках Европы, а встретились здесь, в «нуле». Видно, в борьбе, как и в любви, тот же закон: если люди нужны друг другу, они встретятся наверняка.

Баранников сказал то, о чем думал однажды бессонной ночью:

— Физика утверждает, что взаимно притягиваются частицы с разным зарядом. В отношении коммунистов это недействительно, поскольку заряд у нас одинаковый.

— Я вовсе и не коммунист,— прогудел в темноте Магурский.

Они тихо посмеялись.

— Дело тут не в названии,— серьезно сказал Гаек.— Важно, каков у человека заряд. Я вот коммунистом стал, только когда Гитлер сожрал мою Чехословакию. Я стал бы им все равно, может, только чуть позже. Потому что заряд во мне был тот самый. Когда в Праге гестапо разгромило наше подполье, попал я в тюрьму. Запрятали меня для начала в камеру, где было еще четырнадцать человек. Пригляделся я к ним, послушал, что говорят, и страшно удивился — все сплошь явные коммунисты. У нас в подполье каждый человек был на счету, а тут полная камера коммунистов. Когда я с ними уже перезнакомился как следует, выяснилось, что коммунистов в камере всего один — это я. А у остальных только заряд пока был. Тогда я еще раз подумал, что партия наша правильная.

Капитулирую,— хрипло рассмеялся Магурский.— Записывайте меня в вашу партию. Раз она против бандита Гитлера, я — ваш.

— Давайте-ка закрывать наше партсобрание, надо спать,— сказал Баранников.

Они пожали друг другу руки и разошлись по комнатам.

Удивительно выразительная походка была у Рудольфа Гримма! Баранников вскоре научился по походке угадывать его настроение. Гримм был одним из контрольных инженеров дирекции, подчиненных непосредственно главному инженеру Гроссу. Постоянным местом его деятельности был сборочный цех, но он мог бывать и в других цехах, и это очень облегчало ему связь с подпольщиками. Было ему лет сорок пять, может быть немного больше. И, хотя его густые каштановые волосы от седины приобрели серый оттенок, он сохранил стройную юношескую стать и летучую легкость походки. Его худощавое лицо с прямым красивым носом, с пристальными серыми глазами и энергичным ртом могло бы принадлежать актеру, исполняющему роли волевых и сильных мужчин.

В 1933 году, когда Гитлер пришел к власти, Рудольф Гримм был уже инженером, но работал механиком по ремонту кранов в Гамбургском порту. Тогда в Германии инженеру нелегко было найти работу по вкусу. В .порту действовала сильная организация коммунистов. Однажды Гримм попал на их собрание. Его поразила логическая ясность в речах коммунистов. Он стал читать их газету «Роте фане», Довелось ему однажды услышать выступление Тельмана. Этот бритоголовый богатырь с добрым лицом ребенка поразил его своей спокойной уверенностью и покоряющей убедительностью.

Шло время, и Гримм убеждался, что все предсказания коммунистов сбываются. Гитлер прорвался к власти точно так, как говорили коммунисты, и вызвало это именно те трагические последствия, о которых они предупреждали. Тогда Гримм пошел к коммунистам и сказал: «Я хочу быть с вами, потому что с вами правда и спасение Германии от фашизма».

Вскоре Гримм смог получить работу, соответствовавшую его квалификации и стремлениям. Он стал инженером по ангарному ремонту самолетов на Темпельгофском аэродроме в Берлине. Он еще не успел связаться с работавшими здесь коммунистами, как его разыскал представитель берлинского комитета. Их встреча и решила всю дальнейшую судьбу Гримма. Компартия нуждалась в получении данных, разоблачающих империалистические замыслы фашистов. Для этого в соответствующие отрасли промышленности направлялись верные люди. Никто из окружающих не должен был и подумать, что они коммунисты. «Вы будете глазами партии по ту сторону баррикад»,— сказал Гримму представитель берлинского комитета.

Гримм с честью выполнял поручение партии. Вскоре он уже работал на авиационном заводе «Юнкере». Гитлеровцы задыхались от бешенства, стараясь выяснить, откуда коммунисты получают такие точные сведения о том, что до поры до времени фашисты хотели бы держать в строгой тайне. Во время разгрома Центрального Комитета Коммунистической партии, по свидетельству самого Гиммлера, гестапо исследовало каждую бумажку архива коммунистов, отыскивая нити, ведущие в секретные области военного производства, но найдены были данные лишь предположительного порядка. В подвалах гестапо приняли мученическую смерть многие работники партии, но пытки не сломили их, и они унесли с собой в безвестные могилы большую тайну партии.

Когда началась война, Гримм перешел в фирму, принявшую на себя разработку новых видов вооружения. И здесь он продолжал выполнять боевое поручение своей бессмертной партии. Год назад вместе с группой инженеров он начал заниматься созданием сверхсекретного оружия Гитлера, названного «фау». Одной из секций в этой группе руководил инженер фон Браун, тот самый, который ныне подвизается на службе у американской военщины. В этой секции работал и Гримм. Он понравился Брауну и вскоре был включен в главное проектное бюро. Естественно, что он прошел тщательнейшую проверку гестапо, но остался вне всяких подозрений. И снова партия знала то, что было одной из главных тайн Гитлера.

Но к началу 1943 года создалась обстановка, когда боевой задачей стало помешать нацистам применить новое оружие. Этим занялись не только немецкие коммунисты. Борьба против «фау» стала делом и французского подполья, которое, кстати сказать, сумело вовремя предупредить английское командование о грозящих Англии бомбардировках снарядами «фау». Но в Англии к предупреждению французов отнеслись с классическим английским консерватизмом. Сведениям, полученным от коммунистов, там попросту не поверили. Опытная английская разведка могла сделать по этому сигналу очень многое, но она начала принимать меры лишь после того, как Лондон почувствовал первые удары «фау». У французских подпольщиков не оставалось ничего другого, как действовать самостоятельно и пытаться установить контакт с немецкими антифашистами. Чего это стоило, каких жертв, знают только люди, участвовавшие в этой борьбе.

Одним из эпизодов этой борьбы было и то, что однажды на подземном заводе, о котором идет речь, немецкий инженер Гримм встретился с русским инженером Баранниковым, с французом Шарлем Борсаком, с чехом Гаеком и поляком Магурским, чтобы вместе вести беззаветную борьбу против фашизма.

Гримм вошел в цех быстрой, летучей походкой. Баранников сразу угадал, что инженер чем-то озабочен. Увидев, что Гримм направляется к нему, Баранников отошел к столу, где лежали чертежи, и склонился над ними. Гримм стал рядом, тоже склонился над чертежами и быстро заговорил:

— Сегодня ночью с завода увезли первую партию умерщвленных нами «фау». Я наблюдал за погрузкой. Но сколько увезли исправных! Я пришел к выводу, что мы не имеем права не думать о том, что «фау» делают не только в этом цехе, а еще и в одиннадцати секторах завода. Мы просто обязаны проникнуть и туда.

— Подождите, Гримм, не торопитесь,-— сказал Баранников, рассматривая чертеж.— Очень легко потерять даже то малое, что мы уже делаем. Но это малое, тоже стоит кое-чего. Сегодня увезли испорченных не меньше десяти. Так? Если принять самый минимальный расчет, что от «фау» погибает десять человек,— это значит, что мы уже спасли сотню людей, которые будут продолжать борьбу против нашего общего врага.

— Но мы обязаны спасти больше,— продолжал Гримм.— И мы это можем. В седьмом секторе есть люди, которые, я чувствую, пойдут за нами.

— «Чувствую» — это несерьезно. Людей надо знать хорошо, твердо, как свое имя. Иначе мы поставим под удар и тех, кого сейчас считаем спасенными.

Гримм был явно недоволен возражениями Баранникова:

— Но придет час, товарищ Сергей, когда немецкая компартия спросит у меня: все ли вы сделали, что было в ваших силах? Как вы ответите на моем месте?

— Я отвечу утвердительно. Мы' сейчас делаем все, что в наших силах.

— А я привык стремиться видеть далеко вперед;

— Я тоже стремлюсь к этому. Но в наших условиях смелость и быстрота действий — качества не самые главные. Умная осмотрительность и трезвый учет обстановки поважней. Особенно когда хорошее дело уже начато. Думая о новом шаге завтра, мы не имеем права спотыкаться сегодня.

Баранников замолчал. Молчал и Гримм. Посмотреть со стороны — задумались два инженера над каким-то мудреным чертежом.

Баранников коснулся локтем Гримма:

— Осторожней, как можно осторожней! Все время помните о тех ста, которых вы уже спасли. Хорошо?

Гримм кивнул и, помолчав, сказал:

— У меня для вас приятная новость. Вам передает привет Пепеляев.

— Он жив?

Гримм улыбнулся:

— С того света приветов не передают. Скоро он с вами свяжется.

Баранников крепко сжал руку инженера:

— Спасибо! Вы не представляете, какую радость вы мне доставили...

Гримм ушел, и теперь он шагал по цеху чуть медленней, в походке его была сама сосредоточенность...

...В это время Демка переживал очень тяжелые минуты. Он только собрался протопить печь, как в домик без стука вошел человек в штатском. Он молча обошел все комнаты и, убедившись, что никого нет, вернулся на кухню к Демке.

— Все на работе,— сказал Демка.

— Надо надеяться...— Человек в штатском смотрел на Демку и как-то странно улыбался.— А ты, я вижу, неплохо устроился?

— Что приказано, то и делаю.

— Еле тебя разыскал.

— А на что я вам? — глухо спросил Демка. Сердце его колотилось от предчувствия беды.

— Тебе привет от Шеккера.

— Как это — от Шеккерд? Он же умер.

— Вот именно.— Человек в штатском продолжал все так же странно улыбаться.— Он привет посылает тебе с того света и просит предупредить тебя, что и ты очень легко можешь туда попасть, если не будешь делать то, что тебе прикажут.

— Мне приказано стеречь дом, держать его в порядке...

— К тому, что передает Шеккер, я могу добавить, что выяснение обстоятельств его смерти еще продолжается. И тебе рано думать, что ты удачно выкрутился из той истории.— Человек в штатском выразительно помолчал.— Я буду приходить сюда каждый день, и ты будешь подробно рассказывать обо всем, что говорят жильцы этого дома. Я должен знать, кто из них с кем больше дружит, в чьей комнате и когда они собираются вместе. Вообще я должен знать все, что происходит в этом доме. Абсолютно все. Особенно меня интересует русский.

— Да они же со мной не разговаривают,— попробовал возразить Демка.— Они вообще как придут, сразу валятся спать. Какие еще там разговоры...

— Я надеюсь, ты понял все, что я сказал. И насчет Шеккера, и насчет легкой возможности для тебя встретиться с ним. Завтра я приду в это же время.

Человек в штатском ушел.

Демка продолжал растапливать печку, но руки его не слушались. Он ронял поленья и долго не мог зажечь спичку. Потом забыл открыть трубу, и весь дом наполнился едким дымом. Пришлось распахнуть окна. И снова у него начала сильней дергаться голова.

Как только инженеры вернулись домой, Демка прошмыгнул в комнату Баранникова и все ему рассказал.

— Ладно, иди пока к себе. Мы посоветуемся, что делать.

— Батя, они же меня убьют.

Баранников взял его за плечи:

— Сколько уж раз убивали, а мы с тобой всё живы да живы. А потом, знаешь, как народ говорит: «Двум смертям не бывать, а одной не миновать».

Баранников видел, как напуган Демка, и нарочно говорил с ним спокойно и даже беззаботно. Но, когда Демка вышел, он тревожно задумался.

Когда свет был погашен, в комнатке Баранникова собрались все инженеры. Они обсуждали Демкину новость. После того как тщательно взвесили и обсудили все обстоятельства, пришли к выводу, что эта затея гестапо не больше чем профилактическая операция и что она никак не связана с их диверсией. Решили придумывать для Демки «подслушанные» им разговоры инженеров. Так, уже завтра он сообщит, что инженеры с недовольством говорили о том, что им за работу не платят денег, что все они обносились, бреются одной тупой бритвой и выглядят совсем не как инженеры, занятые в большом и важном деле...

Потом Баранников рассказал товарищам о своем разговоре с Гриммом. Все сошлись на том, что Баранников занял правильную позицию. Но думать о расширении диверсии следует.

Гаек и Магурский ушли в свою комнату. Баранников и Борсак улеглись на койки. За окном посвистывал ветер, в стекла с легким шумом бился метельный снег.

— В детстве я больше всего не любил грозу,— прошептал Борсак.— А с недавнего времени стал ненавидеть метель.

— Что здешняя метель,— отозвался Баранников.— Вот у нас на Урале метель — это да.

— В позапрошлом году я из-за метели напоролся в Париже на облаву.— Борсак повернулся на бок, лицом к Баранникову, и, подперев рукой голову, стал рассказывать: — Мы вдвоем приехали из Бордо в Париж с заданием ликвидировать одного опасного негодяя. Все шло по плану. Предатель и пикнуть не успел, как отправился к праотцам. Мы убили его в номере гостиницы. Он как сидел в ванной, так там и остался. Как было условлено, покинув гостиницу, мы разошлись в разные стороны, чтобы затем встретиться на вокзале и ехать обратно в Бордо. И вдруг метель, да такая, какая редко бывает в Париже, Снежные хлопья—крупные, влажные — залепляют глаза, набиваются за воротник. Под ногами холодный кисель. И вот в этой метели я нос к носу сталкиваюсь с отрядом гестаповцев. Облава, черт бы их взял! Не было бы проклятой метели, я бы их заметил издали и нырнул в первые ворота. А тут попался, как в западню. Бежать было бессмысленно. Документы мы оставили в Бордо, на всякий случай. Отвели меня в комендатуру, всю ночь допрашивали, били, но я выстоял. Гестаповцы до сих пор так и не знают точно, кто я. Судили меня, как беспаспортного. А когда узнали, что я инженер, отправили сюда. Пока я сидел в парижской тюрьме, мои товарищи связались со мной. И это уже они сумели подсказать кому надо мысль, чтобы меня как инженера по точной механике отправили в промышленность.— Борсак помолчал и спросил: — А ты в самом деле инженер?

— Да. Машиностроитель. На Урале работал.

— Где это?

— Ну, как тебе объяснить... Про Сибирь слышал?

— Еще бы!

— Ну, так вот, где-то там.

— Далекое у тебя, я вижу, путешествие...— уже сонным голосом проговорил Борсак и замолчал; как видно, уснул.

Действительно, далекое... Баранников невольно начал вспоминать весь свой невообразимый путь от Урала сюда, в эти чужие немецкие края. Все, что произошло с ним на этом пути, вспоминалось в связи с людьми, с которыми судьба сводила его в разное время. Вдруг вспомнился парень в клетчатой рубашке и тапочках — шофер, который сбежал, когда они пробивались к своим. Вспомнился солдат, которого они встретили в лесу. Баранников видел, как он погиб в последней перестрелке с мотоциклистами. А спустя секунду упал с наганом в руке председатель местного сельсовета, который только накануне прибился к их отряду. Как же их звали — и солдата этого и председателя? Но, как ни напрягал свою память Баранников, вспомнить не мог. От этого ему стало стыдно и горько.

А что было потом? Баранников словно торопился уйти от тех забытых им смертей... Что же было потом? «Ах да, потом я умирал в сарае от раны, и спас меня русский военный врач. Его звали Роман Федорович. Да, именно Роман Федорович»,— повторил про себя Баранников, радуясь, что имя этого славного человека он не забыл. Еще там был дядя Терентий. Романа Федоровича гитлеровцы расстреляли там же, возле сарая, а дядя Терентий, очевидно, сгинул уже в лагере.

Перед мысленным взором Баранникова проходили люди совсем недавнего времени. Степан Степанович — строитель из Минска. Его расстреляли здесь, у подножия горы. Штурман Грушко. Товарищ Алексей, руководитель подполья в лагере «Овраг» и здесь. Вспомнилось, как однажды товарищ Алексей сказал: «Никто из нас ни при каких самых тяжелых условиях не имеет права думать только о себе. Мы все здесь связаны одной колючей проволокой». И вот нет и его...

Да, невообразимо далекий путь пройден от отцовской могилы в пограничном поселке до этого затихшего в ночи домика. И путь еще не окончен. Кто может сказать, что ждет нас впереди? Мы же не просто узники. Мы боремся, боремся...

Последняя военная зима 1945 года была капризной. В феврале прошли дожди. Потом ударили заморозки. Бесснежная земля точно оделась в стеклянный панцирь, а почки на деревьях, успевшие набухнуть, стали похожи на драгоценные украшения.

В такое стеклянное утро Баранников и Борсак шли на завод, то и дело хватаясь друг за друга, так было скользко. Они торопились. Гаек и Магурский были уже на заводе. Сегодня в полдень всех их вызывал главный инженер Гросс.

— Интересно, зачем он нас вызывает? — тихо спросил Борсак.

— Боюсь, ничего приятного,— проворчал Баранников.

— Хорошо, что мы вовремя начали этот шум с перевыполнением задания.

— Да. Гримм точно предчувствовал беду.

— А он не знает, зачем нас вызывает Гросс?

— Он знает одно: среди руководителей завода паника в связи с какой-то бумагой, полученной из Берлина. Второй день беспрерывно идут совещания. Самое тревожное — что на завод прибыли высокие чины СС. Гримм боится, что обнаружена диверсия.

У главного входа в подземелье стояло несколько легковых автомашин. По-видимому, приехавшее из Берлина начальство находилось на заводе.

Баранников и Борсак спускались по главному тоннелю. Здесь они ничего необычного не увидели. Заключенные катили в гору вагонетки с отбросами производства. Из расходившихся в стороны штолен доносился привычный ровный рокот работающего завода.

— Удачи нам! — Шарль Борсак улыбнулся и свернул в свою штольню.

Баранников пошел дальше.

У входа в цех его поджидал Гримм. Лицо у него было бледное и невероятно усталое. Они пошли рядом.

— Я не ошибся: обнаружена диверсия. Но, судя по всему, не наша. Какая-то очень грубая работа.— Гримм задержался возле станка, внимательно рассматривая только что сделанную деталь.— Все приехавшие чины сейчас в седьмом и девятом секторах. На совещании у Гросса меня не будет. Зайду позже в цех...

В это время в кабинете Гросса шел напряженный разговор, в котором участвовали, кроме Гросса, два генерала: один — из главного штаба армии, другой — из СС. Это был генерал Зигмаль.

— Я еще раз обращаю ваше внимание,— возбужденно говорил Гросс,— на отличную работу второго сектора, где практическое руководство производственными операциями также осуществляется иностранными инженерами. Я ставлю вас в известность, что именно эти инженеры стали инициаторами увеличения выпуска продукции. Я горжусь, что с таким трудом разрешенный мне эксперимент предоставления этим инженерам минимально человеческих условий существования целиком себя оправдал.

— Мы, доктор Гросс, к сожалению, приехали сюда изучать не результат вашего, может быть, действительно прекрасного эксперимента,— иронически проговорил генерал Зигмаль.— Мы приехали сюда, чтобы остановить на вашем заводе опасную деятельность саботажников. И в этом вы должны быть заинтересованы, по крайней мере, не в меньшей степени, чем рейхсминистр Гиммлер, который послал нас сюда.

— Я заинтересован в этом больше Гиммлера! — воскликнул Гросс.— Завод — это вся моя жизнь, а рейхсминистр обременен еще миллионом не меньших дел.

— Тогда разрешите нам сделать на заводе то, что мы считаем нужным,— раздраженно произнес Генерал Зигмаль.

— Не знаю, не знаю,— стушевался Гросс.— Мне показалось, что вы предлагаете нечто похожее на спектакль, который еще неизвестно, будет ли иметь успех.

— Это будет не спектакль, доктор Гросс,— отчеканивая слова, сказал генерал Зигмаль.— Это будет решительный и поучительный удар по распоясавшимся у вас на заводе врагам Германии. Фронт, армия,— генерал Зигмаль показал на своего штабного коллегу,— учат нас решительности.

Штабной генерал сказал:

— Я знаю этот славянский сброд. Страх для них — прекраснейшее воспитательное средство.

— Ну, расстреляйте десять человек, пятьдесят! Сто, наконец! — горячился Гросс.— Но зачем этот, повторяю, спектакль, который может лишить моральных сил весь коллектив работающих на заводе людей?

— Вы, доктор Гросс, большой ум в области техники,— снисходительно сказал генерал Зигмаль,— а мы умеем делать нечто иное. В данном случае вы просто не понимаете, какое воздействие будет иметь наша акция.

— Насколько я понял из привезенного вами документа,— все еще не сдавался Гросс,— речь идет о том, что в двух снарядах на опытном полигоне был обнаружен грубый брак. Но мы-то выпустили тысячи снарядов.

— Не брак, а настоящее вредительство! — крикнул Зигмаль.

— Хорошо — вредительство,— согласился Гросс.— Так это дело рук пяти, максимум десяти мерзавцев. Расстреляйте их, и это будет актом справедливости. Но дело-то в том, что подавляющее большинство работающих на заводе людей и не помышляют о саботаже. Зачем же их наталкивать на эту мысль?

Генерал Зигмаль улыбнулся:

— Доктор Гросс, извините меня, но вы очень наивный в политике человек! — Генерал неожиданно крикнул: — Каждый из них в потенции саботажник и враг Германии! Каждый! Каждый! — Лицо его побагровело.

— Вы знаете, он прав,— мягко заговорил штабной генерал.— Даже если подойти к этому вопросу с позиции элементарной психологии, разве каждый из них не мечтает о нашем крахе? Ведь это означает для них свободу, жизнь. И как раз не случайно, что беда обнаружилась именно теперь, когда мы терпим на фронте временные неудачи. Это их окрыляет, И поэтому полезно в данном случае продемонстрировать твердость руки и уверенную жестокость. А как это лучше сделать, право же, это целиком в компетенции СС.

Гросс сдался.

Генерал Зигмаль посмотрел на часы:

— Когда явятся ваши образцовые инженеры?

— В двенадцать.

— Я останусь. Очень интересно посмотреть на такие экземпляры. И у меня, кстати, появилась одна мысль...

Генерал не договорил. В этот момент в кабинет вошли два эсэсовца. Один из них стремительно прошел к столу и вытянулся перед своим генералом:

— Докладываю: контрольные клейма привели в седьмой и девятый секторы. Произведено первое оперативное дознание, и мы обнаружили двух саботажников. Они допрошены. Один из них почти сознался.

— Кто они?

— Один русский, а другой... Тут, господин генерал, неприятный сюрприз: другой немец, из так называемых антифашистов. В заключении находится с тридцать пятого года. Вот он-то почти сознался.

— Как он сюда попал? — заорал генерал Зигмаль, смотря на Гросса.

— Он прибыл сюда в прошлом году с партией рабочих и специалистов, переведенных фирмой с других заводов,— громко ответил эсэсовец.

— Фирма ответит за это! — Генерал Зигмаль ударил кулаком по столу,— Ваши штатские, господин Гросс, позволили себе не подчиниться приказу рейхсминистра- Гиммлера о проверке кадров с нашей помощью.

— Я их не оправдываю,— сказал Гросс,— но объяснить это можно только одним: спешкой. А она вызвана острым недостатком рабочей силы.

— Но вы видите, что происходит? Мы десять лет охраняем рейх от врагов, занимаемся этой, на ваш взгляд конечно, неприглядной деятельностью, а вы тут одариваете этих врагов лаской.

— Эти инженеры врагами не являются,— сказал Гросс, смотря в сторону.— Они работают не хуже немецких.

Генерал усмехнулся:

— Хорошо, посмотрим! — И обратился к эсэсовцам: — Арестованных отвезите в Веймар и возьмитесь за них как следует. Даю вам сутки. Эти свиньи должны сказать все. Держите связь с людьми, которые остаются на заводе, чтобы брать саботажников в работу немедленно, не давая им опомниться.

— Слушаюсь, господин генерал!

Эсэсовцы ушли.

— Это же черт знает что! — помолчав, заговорил генерал Зигмаль, точно рассуждая вслух.— Фюрер, лучшие умы Германии создают секретнейшее оружие победы. Казалось бы, можно быть уверенным, что к этому святому делу не дотянется ни одна грязная рука. А что на деле? — Он обернулся к Гроссу: — Вы не взялись бы, доктор Гросс, вместо меня поехать с докладом об этом происшествии к рейхсминистру СС Гиммлеру?

Штабной генерал тихо засмеялся. Он представил Себе Гросса, этого обрюзгшего розовощекого интеллигента, пытающегося объяснить Гиммлеру, почему он ласково относится к заключенным инженерам.

Зигмаль удивленно посмотрел на смеющегося штабного генерала и, помолчав, спросил у него: -

— Вы сами присутствовали на полигоне, когда были обнаружены поврежденные снаряды?

— Да. Я вхожу в приемочную комиссию от главного управления артиллерии.

— Что конкретно было обнаружено?

— В одном снаряде оказалась непросверленной форсунка, через которую происходит подача сжатого воздуха в камеру сгорания. В другом было сделано короткое замыкание электропитания.

— Любопытно, любопытно! — говорил генерал Зигмаль, пристально глядя на Гросса.— А все остальные снаряды в порядке?

— В условиях полигона проверить все снаряды немыслимо. Однако выборочная проверка следующих десяти снарядов ничего не дала.

— И все снаряды, доктор Гросс, именно с вашего завода.

— Снаряды с других заводов мы вообще пока не проверяли,— пояснил штабной генерал.

Генерал Зигмаль поднял руку:

— Это неважно. Меня сейчас интересует только тот факт, который уже установлен. Все снаряды, повторяю, с вашего завода, доктор Гросс. И на них стоит ваше фирменное клеймо. Кто у вас принимает продукцию?

— При мне имеется особая группа инженеров,— потерянным голосом ответил Гросс.— Один или два из них всегда присутствуют в главном цехе сборки. Они и оформляют прием продукции.

— Так, так.— Генерал вынул ручку и блокнот.— Назовите их фамилии.

— Извольте... Рейнгард, Любке, Гримм, Лидман, Гарднер и Кох.

— Кох?

— Да. Это племянник Коха.

— Так, так. Когда, вы сказали, явятся сюда обласканные вами инженеры?

—В двенадцать.

— Еще есть время. Я хочу сейчас же поговорить с инженерами вашей особой группы. Вызовите их.

Первым в кабинет вошел инженер Кох.

Это был совсем молодой человек с белыми, как лен, волосами.

— Хайль Гитлер! — выкрикнул он, остановившись у двери и выбросив вперед правую руку.

— Хайль,— скрипуче отозвался генерал Зигмаль.— Проходите сюда, садитесь. Вы член национал-социалистской партии?

— Так точно. С тридцать третьего года. Меня приняли ро возрасту досрочно по личной рекомендации Бальдура фон Шираха.

— Вы знаете, что произошло на заводе?

— Так точно, знаю. И удивлен, что обнаружилось столь малое.

Генерал Зигмаль поднял брови:

— Как вас понимать?

— Очень просто. На заводе нет повседневной борьбы с саботажниками. В этом вопросе я наблюдаю непонятную инертность, если не сказать резче.

— А вы скажите резче.— Генерал взглядом пригласил Гросса послушать, что скажет Кох.

— Мне рассказывали, будто фирма не пожелала, чтобы на заводе постоянно работали сотрудники гестапо. Это мне непонятно. И вообще — пусть простит меня наш шеф доктор Гросс за то, что я скажу правду,— на заводе в наибольшей чести люди, чье политическое лицо является более чем сомнительным. Здесь у нас главной политической характеристикой является знание гаек и болтов.

— Так, так,— сказал генерал Зигмаль, со зловещей улыбкой глядя на Гросса,— А как могли быть выпущены с завода бракованные снаряды? Вы, я слышал, входите в группу инженеров, которые отвечают за это? Как могла случиться такая преступная халатность?

Инженер Кох ответил не сразу.

— За снаряды, которые принимал я, я могу поручиться.

— А за те снаряды, которые принимали ваши коллеги?

— Смотря о ком персонально идет речь.

Генерал Зигмаль заглянул в блокнот:

— Ну вот, скажем, Рейнгард?

— За этого я тоже ручаюсь.

— А Любке?

— Тоже.

— Гримм?

— Поручусь.

— Лидман?

— Нет.

— О, интересно! — Генерал сделал пометку в блокноте,

— Ну, а Гарднер?

— Поручусь, но с некоторым колебанием.

— Так, так.— Генерал Зигмаль подумал.— Вот что, Я прошу вас сейчас же поехать в Веймар в наше отделение. Спросите там майора Кюхлера. Скажите ему, что я прошу его поговорить с вами.

— Слушаюсь...— Инженер Кох встал, по-военному повернулся и вышел из кабинета.

— Вот вам, доктор Гросс, ваша особая группа,— раздраженно сказал генерал Зигмаль,— Вы понимаете, надеюсь, что это такое для подобной группы, если даже в одном человеке можно сомневаться!

— Мнение инженера Коха может быть сугубо субъективным,— тихо произнес Гросс.

— Ну, а если проверка переведет его в разряд объективного, что тогда?

Гросс пожал плечами.

В кабинет пригласили инженера Любке. Он вошел мелкими спокойными шажками, на ходу протирая платком очки. Водрузив очки на нос, он отыскал взглядом Гросса:

— Вы меня вызывали?

Гросс кивком показал на генерала Зигмаля.

— Ах, так! — Инженер Любке повернулся к генералу и выжидательно и довольно бесцеремонно разглядывал его, не удостаивая, однако, ни приветствием, ни вопросом. Любке был крупный, заслуженный инженер фирмы и знал себе цену. К тому же всех, не служащих технике, он вообще считал полулюдьми.

— Инженер Любке? — отрывисто спросил генерал Зигмаль.

— Да, с вашего позволения,— улыбнулся инженер.

— Как вы расцениваете то, что случилось на заводе?

— Что именно? — Любке во всем любил точность.

— Да вы что! — Генерал еле сдерживался.

— Нет, конечно, я догадываюсь, что может вас интересовать, но догадка — это всего лишь догадка, а наш завод огромный и не совсем обычный. У нас тут каждый день что-нибудь случается.

— Перестаньте! Речь идет о саботаже.

— О! Недоброкачественные снаряды? Для меня лично факт непостижимый,— оживленно заговорил Любке.— На моей памяти за тридцать лет работы в фирме не было ничего подобного. У нас редчайшие случаи рекламации со стороны клиентов всегда расценивались как позорнейший скандал.

— Как могло случиться, что саботажники безнаказанно действуют под носом у столь могучих, как вы, умов техники?

— Ненормально ускоренные темпы работы, на что я неоднократно указывал доктору Гроссу. Помните, шеф?

— Ну, а если война не может ждать? — повысил голос генерал Зигмаль.— Это вас не касается?

Любке гордо поднял голову:

— Испокон веков национальным признаком нашей технической культуры была точность и строжайшая плановость. Вы меня извините, но даже Бисмарк высказался где-то, что немцы умеют предусмотреть все, кроме помощи бога. Последнее они обязаны просить.

Генерал Зигмаль понял, что с этим типом ему разговаривать нечего. Ясно одно: этот потворствовать саботажу не станет, а больше он ничем полезен быть не может.

— Спасибо за поучительную беседу,—- иронически сказал генерал Зигмаль.— Вы свободны.

Любке обернулся к Гроссу:

— Поскольку я уже здесь, я хотел бы вернуться к вопросу о схеме резервного кабеля.

— Потом, потом! — Гросс замахал на него руками.

Любке невозмутимо сделал общий поклон и вышел.

— Инженер Любке — из первой пятерки специалистов нашей фирмы,— сказал Гросс.

Генерал Зигмаль презрительно фыркнул:

— Ясно. Гениальный специалист по части болтов и гаек.

В кабинет с независимым видом вошел инженер Гримм. Оглядев всех по очереди, он спросил:

— Кому я нужен?

— Мне.— Генерал Зигмаль показал ему на стул, стоявший по другую сторону стола.— Садитесь. Вы член партии?

Гримм сдержанно улыбнулся:

— Без юридического оформления. Начиная с тридцать пятого года я так занят оснащением военной мощи партии, что не имел времени написать заявление.

Генералу Зигмалю как будто понравился этот ответ. Он понимающе кивнул головой, помолчал и спросил:

— Как могло оказаться незамеченным вредительство?

— Политически я это объяснить не могу, ибо знаю преданность фюреру специалистов, через чьи руки проходит продукция. Технически же...

— Подождите,— прервал его генерал Зигмаль.— Вот вы персонально могли это прозевать?

Гримм подумал и ответил:

— Если говорить начистоту, отрицать, да еще категорически, такую возможность я не могу.

— Спасибо за откровенность. Ну, а если бы мы установили, что прозевали вредительство именно вы, как бы вы оправдывались?

Гримм пожал плечами:

— Люди техники мое оправдание приняли бы. Ну, а вы — не знаю.

— Я все же попытаюсь понять. Отвечайте.

— Вы знаете, есть такая поговорка,— немного помолчав, сказал Гримм: — «Один дурак может задать такие вопросы, на которые не ответят сто умных». Так здесь именно этот случай. Наблюдая за сборкой снарядов, я смотрю на самые уязвимые его узлы, Неисправность которых можно выявить только на месте падения снаряда. Умное вредительство именно на этом расчете и должно быть построено. В данном же случае совершалось вредительство, насколько мне известно, до удивления неграмотное и глупое. Его неграмотность и глупость прежде всего в том, что оно неминуемо будет обнаружено до или в момент запуска снаряда. А раз оно будет обнаружено, нетрудно найти и тех, кто это сделал. Непросверленная форсунка для подачи сжатого воздуха как раз и есть тот вопрос дурака для ста умных. Мне и в голову не могло прийти проверять, есть ли отверстие в форсунке, тем более что на заводе мы запуска снарядов не производим и, значит, механизмы подачи сжатого воздуха не включаем. Дурак, как видно, на это и рассчитывал. Случай с энергопитанием еще глупее. Ну хорошо, сухие элементы заряжаются в снаряд в последний момент, ибо при запуске они должны быть свежими и в полной силе. Но сделанное дураком короткое замыкание обнаруживается в первую же секунду, как только батареи вставлены. Опять наивность, граничащая с идиотизмом. Могу сказать одно: теперь я буду проверять даже внешние кронштейны крепления. Ведь какому-нибудь дураку может прийти в голову их ослабить в расчете на то, что снаряд просто не удержится на пусковой раме. Понимаете вы меня?

Генерал Зигмаль благосклонно улыбнулся:

— Вполне, хотя я и не человек техники. Ну что же, Гримм, спасибо. Вы свободны. Что это вы вдруг вспотели?

— Первый раз имею дело с...— Гримм рассмеялся.— В общем, не с человеком техники.

— Да, с нами дело лучше не иметь,— улыбнулся генерал Зигмаль.—В этом уже убедились враги Германии.

Когда Гримм вышел, генерал Зигмаль сказал, обращаясь к штабному генералу:

— Я бы не возражал, чтобы при моем докладе рейхсминистру присутствовал этот инженер. Мне было бы легче. Голова у него точная, как механизм.

— Да, это понимающий человек,— равнодушно согласился штабной генерал и встал.— Я пойду распоряжусь, чтобы покормили моих людей...

Последним в кабинет вошел Лидман. Уже узнавший от коллег, что за разговор происходит в этом кабинете, он перепугался насмерть. Лицо его побелело, губы подергивались. Он сразу обратился к генералу Зигмалю:

— Я инженер Лидман.

— А почему вы решили, что говорить с вами должен я? — спросил генерал.

Лидман жалко улыбнулся:

— Рассказали коллеги.

— Ладно, садитесь. Чем это вы так расстроены? А сказать прямее — напуганы?

— Вы же знаете, у нас такое страшное происшествие.

— А вы к нему разве причастны?

— Ну... Мне кажется, мы все несем за это ответственность.

— Вот как? — удивился генерал Зигмаль.— Все инженеры, по-вашему, участники этого грязного дела? Я лично так не думаю.

Генерал Зигмаль пристально рассматривал Лидмана, а тот, чтобы не испытывать страха перед беспощадным генеральским взглядом, смотрел в окно.

— Как вы расцениваете положение рейха на войне? —« неожиданно спросил генерал Зигмаль.

— Оптимистически, вполне оптимистически,— заторопился Лидман.— Гений фюрера, доблестные...

— Достаточно. Вы, я вижу, подлинный патриот,— насмешливо сказал генерал Зигмаль.—У меня больше вопросов нет. Вы свободны.

У Лидмана вырвался вздох облегчения. Он вскочил со стула и, забыв попрощаться, быстро вышел.

Генерал Зигмаль обратился к Гроссу:

— Ну, а эта личность тоже из первой пятерки?

— Лидман вполне квалифицированный инженер,— сухо ответил Гросс.

— Да что вы заладили: «инженер, инженер»! — обозлился генерал.— А какое-нибудь другое определение для классификации людей у вас есть? Я по трехминутному разговору вижу, что этот ваш квалифицированный инженер-ничтожество. Мало того: я чувствую, что им нужно заняться...

Баранников пришел в дирекцию первым. В дверях приемной Гросса он столкнулся с инженером Лидманом.

— Здравствуйте, господин Лидман,— почтительно сторонясь, сказал Баранников.

Лидман посмотрел на него ошалелыми глазами.

— Идите вы к черту! — прохрипел он и почти побежал по коридору.

Вскоре в приемной Гросса собралась вся четверка. Сидели не разговаривая, точно не знакомые друг другу люди. Наконец их пригласили в кабинет. Они вошли и шеренгой стали у дверей.

— Проходите, садитесь,— немного растерянно предложил Гросс.

Инженеры сели к столу. Два — на одной стороне, два— напротив. Генерал Зигмаль, сидевший у дальнего края стола, оказался как бы председательствующим. Он молча оглядел всех по очереди и спросил:

— Кто из вас русский?

Баранников встал:

— Я.

— Можете сидеть. А вы? А вы?

После того как все назвались, генерал снова долго и бесцеремонно рассматривал каждого из них.

— Вы знаете, что случилось на заводе? — спросил он наконец.

— Никак нет,— ответил Баранников.

— В секторах, не затронутых случившимся, ничего знать не могут,— торопливо пояснил Гросс.

Ну ничего, скоро узнают об этом поголовно все,— сказал генерал Зигмаль.— Случилось нечто непростительное: у вас на заводе обнаружено вредительство.

— Невероятно! — воскликнул Шарль Борсак, оглядывая коллег удивленным и растерянным взглядом.

Генерал Зигмаль пристально посмотрел на француза и, выждав паузу, продолжал:

— Мы уже установили, чьи подлые руки сделали это дело. Выловим и предадим суровому суду всех, кто затеял эту постыдную войну в потемках. Мы, немцы, любим открытую борьбу, а такую вот войну — исподтишка, из-за угла, когда противник к тебе спиной, мы просто не понимаем. Не можете ли вы объяснить мне, что руководит этими подлецами, какое понятие морали вкладывают они в эту свою подлость? Прошу вас, объясните мне.

Инженеры молчали. Тогда генерал обратился к Баранникову:

— Вы русский, а как раз ваши русские большие мастера подлой войны. Собственно, они такую войну и выдумали. Помогите же мне понять ее моральные принципы.

Баранников поднялся и с минуту стоял молча, смотря в противоположную стену. Как бы он хотел сказать этому хаму в генеральском мундире все, что он думал об их морали палачей и убийц и о благородном героизме советских людей! А заодно и о том, что победа не за горами и что за ней придет и страшная месть палачам. Но... это было бы равносильно самоубийству. Что же тогда сказать? Как ответить на вопрос так, чтобы не потерять достоинства советского человека и в то же время не вызвать у генерала никаких подозрений?

— Ну, ну, господин русский, я жду.

Баранников вздохнул и, повернувшись к генералу Зигмалю, сказал спокойно и рассудительно:

— Я думаю, что подобные действия каждый раз исходят из субъективных данных каждого отдельного человека. Мне, например, война чужда и противна. Я человек абсолютно мирной профессии созидания, а не разрушения. Сформулировать психологию и разгадать мораль неизвестного мне человека — непосильная задача.— Баранников помолчал, как бы пытаясь все-таки найти ответ. И, не найдя его, сказал: — Мне легче разгадать самую сложную техническую задачу.

— Интересно, а как же вы, господин русский, оказались на войне и попали в плен? — быстро спросил генерал Зигмаль.

— Не я оказался на войне, а война оказалась там, где я проводил отпуск,— у своего отца возле польской границы. Война закрутила меня, как бурная река щепку. Последовала целая цепь случайностей, случайно же закончившихся моим пленом, а не смертью.

— Но мирное население мы в плен не брали,— заметил генерал Зигмаль.

— Что вы? — искренне удивился Баранников.— Сколько угодно, и я один из таких. Я вам говорю чистую правду. Когда началась война, я находился в пограничном с Польшей поселке, отдыхал у отца. Запросите своих находящихся там людей, они проверят и убедятся, что все было именно так. Я потому и ненавижу войну, что это слепое, жестокое дело, в котором судьба человека — нуль.

— Вы, наверное, ушли в партизаны?

— Я оказался в плену в первый же месяц войны, когда ни о каких партизанах и слуха не было.

— Странно, в высшей степени странно,— недоверчиво проговорил генерал Зигмаль.— А как вы относитесь к Германии вообще?

— Это великий и умный народ,— ответил Баранников.— Работая здесь, на заводе, я увидел, как высок технический уровень немецкой промышленности, какие прекрасные инженеры заняты в ней.— Он остановился и вдруг спросил: — Можно откровенно сказать о том, чего я здесь не понимаю?

— Ну, ну, интересно.

— Я буду говорить только о том, что известно мне что я сам пережил и переживаю. То, что война так обошлась со мной, я еще могу понять, но я отказываюсь понять, зачем я нужен Германии в состоянии получеловека.

— Что значит — получеловека? — Генерал многозначительно посмотрел на Гросса.— Я слышал, что вы здесь в весьма привилегированном положении.

Баранников улыбнулся:

— Весьма — это сказано излишне сильно. Да, последнее время я и мои присутствующие здесь коллеги живем относительно сносно. К нам возвращается ощущение человеческой жизни, и, ценя это, мы работаем в высшей степени добросовестно. Но до недавнего времени Германия обращалась со мной, как с примитивной скотиной,^ будто главным ее; Германии, интересом было меня уничтожить, а не сделать полезным немецкому народу. Вот этого я понять не могу.

Генерал Зигмаль слушал Баранникова  с явным любопытством, не замечая, как доктор Гросс посматривает на него с откровенным злорадством.

— Но вы сами сказали, что война — жестокая штука.

Да и как нам не быть жестокими, если мы все время наталкиваемся на происшествия вроде того, что случилось теперь на вашем заводе?

— Я имею в виду слепую жестокость и в слепоте своей — тотальную,— спокойно уточнил Баранников.

— Вы верите в победу Германии? неожиданно спросил Зигмаль.

Баранников на мгновение замялся, будто он не сразу решается сказать то, что хочет:

— Я верю в победу мира над войной, а от мира, какой бы он ни был, выиграют все народы.

— Вы, я вижу, не инженер, а дипломат,— усмехнулся генерал Зигмаль.

— Просто было время, лежа на нарах в бараке и в пещере, подумать обо всем этом на голодный желудок.

Генерал Зигмаль рассмеялся:

— Ну, видите, значит, уже полезно то, что вы пережили? Интересно, разделяют ли эти взгляды ваши коллеги? — Генерал посмотрел на инженеров.

Встал Шарль Борсак.

— Я лично целиком разделяю мысли русского коллеги и так же, как он, хочу честно служить немецкому народу.

— Я тоже,— вставая, сказал Гаек.

Генерал посмотрел на Магурского, который сидел с опущенной головой.

— А у Полыни, как всегда, особое мнение? — спросил он.

Магурский медленно поднялся:

— Мое мнение, в общем, сходится с мнением моих коллег. По, понимаете, у меня в Варшаве остались жена и дети. Почему же мне не дано право написать им, что я жив, работаю и, когда наступит мир, вернусь домой?

Магурский сел.

Генерал подумал о чем-то и обратился к Гроссу:

— У меня все.

Гросс вышел из угла кабинета, где он сидел все это время, и, приблизившись к столу, сказал:

— Я тоже хотел поговорить о последнем неприятном событии, но многое из того, что я хотел сказать, уже выявилось во время вашего разговора с генералом. Мне остается только просить вас, чтобы вы работали так же хорошо, как до сих пор, чтобы ни у кого не создавалось впечатления, будто наш завод укомплектован одними саботажниками. Вы свободны.

Инженеры вышли.

— Ну, что вы думаете, генерал, об этих людях? — осторожно спросил Гросс.

Генерал приподнял плечи и сказал задумчиво:

— Умные, хитрые бестии, однако верить им хочется.

— Право же,— осмелел Гросс,— на человеческое отношение человек всегда отзывчив.

— У меня есть одна идея,— помолчав, сказал генерал Зигмаль.— Кажется, можно будет проверить, действительно ли они хотят добра Германии. Но я обдумаю это.

Инженеры возвращались на завод. Шарль Борсак на ходу крепко пожал руку Баранникову.

— Если бы я был президентом Франции, я бы тебе за этот разговор дал орден. Военный. Честное слово!

— Никогда бы так не смог,— подхватил Магурский.— Ничего не знать, что будет, встать и спокойно провести эту милую беседу с волком, где что ни фраза, то с двойным смыслом.

— Хватит, товарищи, махать кадилом,— угрюмо отмахнулся Баранников.— Еще абсолютно неизвестно, что произойдет завтра.— И добавил как приказ: — Три дня диверсий не совершаем...

Утром Баранников по дороге на завод увидел Отто. Сперва он просто не поверил своим глазам. Отто стоял, прижавшись к стволу дерева. Косые лучи еще низкого солнца освещали его мертвенно белое лицо. В пещерах у всех такие лица, и Баранников привык к ним. Но здесь, среди позолоченных солнцем стволов дубняка, лицо Отто казалось страшным. Не менее страшно было и то, что Отто очутился здесь в такое тревожное время.

— Подойди сюда,— тихо сказал Отто.— Стань рядом, полюбуемся вместе природой. И слушай. То, что я скажу, исходит от майора Пепеляева. Принято решение -начать активную борьбу.

— Неподходящее время,— тихо обронил Баранников.

— Именно потому и решили,— твердо и даже чуть с вызовом произнес Отто.— На террор мы ответим действием. У нас, честных немцев, нет иного пути доказать, что существует другая Германия. В общем, решение принято. Теперь слушай внимательно. Наши товарищи построили рацию. Детали удалось добыть в цехах. Мы слушаем Москву. Могу тебе сообщить, что Советская Армия уже освобождает Польшу. И это тоже зовет нас к действию. Недели через две наша рация сможет и передавать. Будем устанавливать связь с внешним миром. Товарищей, которые работают на рации, зовут Вильгельм Кригер и Христиан Гальц. Запомнил?

— Да. Вильгельм Кригер и Христиан Гальц.

— Это на тот случай, если нас перебьют. Ты ведь понимаешь, что такое для всех нас связь с внешним миром?

— Понимаю.

— Мы тревожимся, что потеряли связь с вашей группой. Стеглик схвачен. Центр вынес решение, чтобы я попытался установить с вами связь.

— Как же ты вышел на поверхность?

— Сегодня я дежурный уборщик крематория. У меня все, товарищ Сергей,— Отто посмотрел на Баранникова своими спокойными глазами.

— Мы тоже не сидим сложа руки,— сказал Баранников.

— Я знаю.— Отто чуть заметно улыбнулся.— Поэтому я и пришел к тебе. Желаю тебе удачи и победы.

— И тебе тоже. Передай привет Пепеляеву.

— Передам. А теперь иди. До свиданья.

— До свиданья.

Баранников шел к заводу, и ему все время хотелось обернуться и еще раз увидеть Отто, но он не сделал этого. От волнения ему стало жарко. Он распахнул брезентовую куртку. Да, да, Отто прав, иного пути нет. Зачем он сказал Отто о неподходящем времени? А какое оно — подходящее? И тут же он принял решение: сегодня же возобновить прерванную работу. Сегодня же! И больше эту работу не прерывать!

Придя в цех, Баранников взял со стола первый попавшийся чертеж и отправился «на консультацию» к Шарлю Борсаку.

Склонившись над чертежом и водя по нему рукой, Баранников рассказал французу о встрече с Отто. Теперь и Шарль Борсак тоже запомнил две фамилии: Вильгельм Кригер и Христиан Гальц.

— А моя связь с Францией что-то оборвалась,— вздохнул Борсак.

— Я пускаю в ход операцию номер два,-— сказал Баранников.

— Правильно. Я тоже думал об этом. Надо только предупредить Гримма...

В середине рабочего дня под землей завыла сирена тревоги. Появившиеся в цехах эсэсовцы приказали прекратить работу и по главной штольне выходить на поверхность.

Баранников шел вместе со своими токарями. Они испуганно смотрели на солдат, оравших, чтобы узники двигались быстрее. Не умолкая выла сирена, и эхо ее страшного голоса металось по подземелью,

— Спокойно, товарищи,— строго сказал полякам Баранников, хотя сам испытывал сильное нервное напряжение. Он догадывался, что начинается расправа за диверсию.

Измученные люди выходили на поверхность и в первую минуту останавливались. Как толчок в грудь, был для них первый глоток чистого воздуха. У выхода из главной штольни все время образовывалась пробка. В остановившуюся толпу, в которой был и Баранников, ворвались эсэсовцы. Они били заключенных автоматами в спины, изощрялись в скотской брани.

Солнце стояло в зените, но его застилал черный полог дыма от крематория, и солнце чуть проглядывало сквозь дым бледным диском. Заключенных гнали к подножию горы, где стояли две виселицы с качающимися от ветра петлями из белоснежной веревки. Заключенных построили в каре. Оркестр, разместившийся возле виселиц, играл бравурный марш. Чуть в стороне стояла группа эсэсовского начальства. Баранников увидел там и знакомого ему генерала СС Зигмаля. Заложив руки за спину, он наблюдал за построением заключенных.

Прозвучал свисток. Оркестр оборвал марш.

— Внимание, внимание! — протяжно крикнул комендант.

Эсэсовцы смотрели в сторону боковой штольни, где находился вход в тюремный бункер. Из черной дыры показалось шествие: впереди три автоматчика, за ними двое заключенных со связанными на спине руками, позади еще три автоматчика. Оркестр заиграл цирковой галоп. Когда процессия остановилась под виселицами, медный грохот оборвался.

Баранников вглядывался в лица обреченных — они были такие одинаковые. Голод, мучения, усталость и грязь сделали их похожими друг на друга. Баранникову показалось только, что один из них русский.

Из тюремного бункера вывели еще одного заключенного. Баранников узнал его—это был Вернер, друг Отто. Вернера провели туда, где стояло эсэсовское начальство. Конвоиры отошли в сторону. Низко опустив голову, Вернер одиноко стоял в нескольких шагах от генерала Зигмаля. Его почему-то несвязанные большие руки устало висели вдоль тела.

Комендант лагеря вошел в центр каре и, задрав голову, начал речь:

— Сейчас по приговору суда будут повешены саботажники. Один из них — немец, другой — русский. Знать имена этих негодяев не обязательно. Память о них развеется вместе с этим дымом.— Он показал на дым крематория и выразительно помолчал.— Эти типы попытались поднять руку на святое святых Германии — на ее военную мощь. Жалкие черви у ног великана! Они должны быть раздавлены! Немедленно раздавлены! — Накалив себя, комендант перешел на крик:—Мы сметем всех и каждого! Враг, где бы он ни прятался, будет найден! Мы заставим его захлебнуться в собственной крови! Мы прекрасно знаем, что эти два мерзавца были не одни! Мы знаем всех их сообщников — людей, потерявших разум и доверившихся червям. О них мы еще позаботимся. Чтобы вздернуть их всех на перекладину, времени нужно немного. Сегодня будут казнены эти двое.—Он сделал паузу и заговорил почти трагическим голосом: — У Германии, у нас, немцев, не может не вызывать гнева и стыда то, что один из этих мерзавцев по документам числится нашим соотечественником. Сейчас сама Германия уничтожит этого изменника, вступившего в сговор с агентом наших врагов — русским. Видите, вон там стоит человек,— с пафосом говорил комендант, показывая на Вернера.— Он немец, хотя и в одежде заключенного. Он был плохим немцем, он был коммунистом. Но у него было время подумать о себе, и он многое понял. Он нам сейчас докажет, что снова стал немцем. Заключенный Вернер, подойдите сюда.

Вернер шагнул в центр каре, высоко подняв голову. Баранникову даже показалось, что он улыбался. Неужели он оказался предателем?

Вернер остановился перед комендантом, смотря ему прямо в лицо.

— Заключенный Вернер, вы сейчас исполните приговор Германии. Я приказываю вам повесить этих мерзавцев.

Вернер неподвижно стоял перед комендантом и все так же в упор смотрел ему в лицо. Вокруг была немая тишина. Из трубы крематория вываливались клубы черного дыма.

— Вы что, не понимаете немецкого языка? — крикнул комендант.

После нескольких секунд могильной тишины все услышали громкий голос Вернера:

Я отказываюсь исполнить этот приказ.

Среди рядов заключенных пронесся шорох, будто метнулся порыв ветра.

— Взять его! Взять его! — закричал комендант.

Солдаты схватили Вернера под руки и потащили в тюремный бункер.

— Капо девятого сектора Вирт, ко мне! — приказал комендант.

Из строя вышел человек, худощавый, с большой головой. Он шел к коменданту почти парадным шагом. Комендант был уверен, что этот не подведет. Во время следствия он сам несколько раз допрашивал этого капо, и было ясно, что он очень дорожит своим местом и службой, что это преданный пес. На допросе он головой поклялся коменданту, что разыщет всех участников вредительства.

Когда генерал Зигмаль решил устроить эту показательную казнь, комендант сразу же предложил обязанности палача возложить на капо девятого сектора. Но генерал не согласился, сказав, что капо — это «почти наш человек».

Зигмаль хотел, чтобы эту роль сыграл запомнившийся ему русский инженер Баранников. Но против этого решительно восстал главный инженер Гросс. Он пригрозил даже, что телеграфирует фирме и потребует снять с него ответственность за планомерный выпуск продукции.

И тогда было решено использовать арестованного накануне немца Вернера, Его взяли по глухому доносу, и гестаповцы толком еще не знали, что он собой представляет.

На допросе Вернер держался вполне лояльно, уверял, что он давно забыл свою бывшую принадлежность к Коммунистической партии и что готов выполнить любой приказ лагерного начальства.

Однако комендант этому немцу не верил, и чутье не обмануло его. Сейчас, когда капо твердо шагал к нему, комендант не без торжества посматривал на генерала.

Капо Вирт остановился в трех шагах от коменданта. Сам генерал Зигмаль подошел к Вирту и властным голосом негромко произнес:

— Капо Вирт! Я приказываю тебе повесить преступников.

— Я отказываюсь выполнить этот приказ.

Откуда мог знать комендант, что капо Вирт пошел на эту собачью должность по приказу подпольщиков, действовавших в девятом секторе!

Вирта потащили в подземную тюрьму.

К обреченным ринулся сам комендант и человек двадцать эсэсовцев. Пока совершалась казнь, по строю заключенных неумолчно перекатывался грозный гул. Загремел оркестр, но тут же последовал приказ замолчать, и музыканты разноголосо оборвали веселую мелодию.

В наступившей тишине генерал Зигмаль приказал увести заключенных.

Колонны качнулись, каре сломалось. Заключенные строгими рядами, почти солдатским шагом проходили мимо виселиц. Спустя несколько минут серый людской поток поглотило подземелье...

К генералу Зигмалю подошел бледный комендант лагеря.

— Ну, видите? — спросил он устало.

— Я вижу, что вы не офицер войск СС! — взревел генерал Зигмаль.— Вы безрукая и безголовая баба! Даю вам неделю. Или вы наведете здесь порядок, или отправитесь со своей пустой башкой на фронт в качестве солдата.

Все покинули плац. Только музыканты, которым забыли отдать приказ, продолжали сидеть на своем месте, и на меди их инструментов нелепо весело сверкало солнце. Поднявшийся ветер разогнал черный дым, и мир вокруг залило добрым сиянием солнца. Нежную белизну излучал лежавший на горе снег. Казалось, что гора светилась.

Комендант не был разжалован в солдаты. Он знал, как спастись от этой беды. Теперь в его ежедневные донесения начальству то и дело включалась стереотипная фраза: «Раскрыта еще одна группа саботажников, необходимые меры наказания приняты».

Вот когда наступил небывалый расцвет «оперетки». Оркестр не уходил с плаца целыми днями. Палачи работали в три смены. По пещерам, где жили заключенные, днем и ночью рыскали эсэсовцы, выискивая обессилевших. В одном из донесений коменданта лагеря говорится: «Обнаружена и обезврежена вредительская группа, методом действия которой была замедленная работа при одновременной симуляции болезни». «Обезврежена» — это все смерть, смерть, смерть. В другом донесении комендант сообщает о принимаемых им решительных мерах к предотвращению угрозы массовой эпидемии. Уничтожением больных занимался специальный отряд эсэсовцев, который в расписании служб именовался «врачебной командой». В крематории срочно оборудовали еще одну печь. Но все равно каждое утро возле него лежали штабеля трупов. Во рву раскладывали огромные костры и сжигали трупы там.

Словом, генерал СС Зигмаль, который так резко обошелся тогда с комендантом, мог Теперь думать, что порядок в лагере наведен. В это время Гитлер издал приказ о награждении особо отличившихся офицеров СС. В приказе можно было найти и фамилию коменданта подземного лагеря «Зеро».

На массовый террор заключенные ответили усилением беззаветной борьбы, в которой беспрерывно погибали и рождались всё новые и новые герои.

Группы сопротивления действовали во всех секторах завода и во всех пещерах, где жили заключенные. В цехе, где делалось радионавигационное оборудование «фау»_v рабочие из похищенных деталей собрали радиоприемник, а позже и передатчик. Два немецких товарища, Кригер и Гальц, закопали приемник в землю в том месте, где они рядом спали, и по ночам слушали Москву. Лагерь знал всё о приближении фронтов. Когда заработал передатчик, радисты попытались установить связь с одним из штабов наступавшей с запада американской армии. Кригер открытым текстом сообщил местонахождение подземного завода, вызывая на эту цель американскую авиацию. Очевидно, американцы не поверили в достоверность сообщений и приняли их за провокацию гитлеровцев. Во всяком случае, в дальнейшем американский радист на все вызовы Кригера отвечал идиотскими шутками вроде того: «Хватит пищать про завод, дай-ка лучше адресок хорошей девочки». Кригер, принимая эти ответы, плакал от злости, но снова и снова выстукивал ключом.

Вокруг завода были расположены зенитные батареи, не сделавшие пока ни одного выстрела. Большинство солдат там были пожилые люди из последних гитлеровских резервов. Товарищ Отто нашел к ним ход и связал с ними своих подпольщиков. С помощью зенитчиков была получена взрывчатка, и вскоре в подземелье произошло несколько взрывов, правда не причинивших заводу большого вреда. Однако на гитлеровцев эти взрывы произвели достаточно сильное впечатление. На завод прибыл специальный отряд гестаповцев во главе с опытной ищейкой майором Лейтом. Майор быстро установил, что комендант лагеря действует вслепую и под каток его тотального террора главари подполья могут попасть только случайно. Лейт понял, что произведенные на заводе взрывы — только прелюдия к назревающим грозным событиям, и принял срочные меры. В лагерь из берлинской тюрьмы привезли сотню уголовников, согласившихся за обещание свободы стать агентами гестапо. Их расселили по всем пещерам. Лейт стал получать ежедневную информацию о том, что делалось в пещерах и кто ведет там тайную работу. Последовали новые аресты и казни...

А завод между тем работал. По ночам на подъездных путях маневрировали железнодорожные составы, на платформы грузились «фау». Можно было подумать, что прославленная немецкая организованность настолько сильна, что на ней не отражается ни то, что происходит в лагере, ни то, что происходит на фронтах. Но это было не так. Опытный инженер, Баранников все чаще обнаруживал приметы того, что огромный механизм завода начинает буксовать, давать перебои, и чем дальше, тем все это было заметнее. В это время возглавляемые Баранниковым подпольщики выводили из строя все снаряды подряд.

Горло Германии захлестнула смертная петля. Советские и англо-американские войска уже находились на ее территории. То, что катастрофа неминуема, понимали все, кто не потерял способности размышлять. Секретное оружие победы, о котором все еще продолжала кричать гитлеровская пропаганда, Германию не спасло. Площадки для запуска снарядов приходилось отодвигать в глубь Германии, откуда «фау» уже не могли достичь многих заветных для гитлеровского командования целей на Западе. Надо заметить, что конструкторы летающих снарядов подумали об этом заблаговременно и разработали проект снаряда с гораздо большим радиусом действия. Чертежи были готовы давно, но никто не решался доложить Гитлеру о новой конструкции. Ведь, докладывая, нужно было сказать, что необходимость в таких снарядах возникнет, если Германия потеряет пусковые площадки во Франции. А сказать это—потерять голову. Гитлер слепо верил, что союзники не смогут развить наступление и будут сброшены в море. Не один генерал поплатился в то время карьерой и даже жизнью за попытку доказать Гитлеру, что вторжение союзников — серьезная военная операция, которая требует от Германии огромных усилий.

Главный инженер подземного завода Гросс уже имел чертежи новых снарядов и делал все, что мог, для подготовки нового производства. Он ждал приказа начать выпуск новых снарядов и сырья, которые требовалось для их изготовления,— новые «фау» были более сложной конструкции.

В день, когда был наконец получен приказ о производстве новых «фау», Гросса вызвал к себе генерал-директор завода. Идя к нему, Гросс досадовал, что в такой горячий день ему нужно тратить время на этот бесполезный визит. Дело в том, что генерал-директор никогда не вмешивался в технические дела, он в них попросту не разбирался. На этот высокий пост он попал только потому, что был родственником шефа фирмы.

Вначале такая фигура на посту директора всячески устраивала Гросса, он надеялся, что генерал-директор освободит его от всего, что было связано с лагерем и эсэсовцами. Но этого не случилось — эсэсовцы прекрасно знали, кто фактически ведет все дело.

Войдя в кабинет генерал-директора, Гросс механически заметил, что оба сейфа открыты настежь, а на полу стоят два пузатых кожаных баула. Генерал-директор, выйдя из-за стола, поздоровался с Гроссом, и они сели в кресла друг против друга.

— Я подписал приказ,— сказал директор, подавая Гроссу лист бумаги.

Гросс прочел три строчки приказа и перевел удивленные глаза на директора.

Приказ был написан от руки. В нем было два пункта. Первый сообщал об отъезде генерал-директора по служебным делам. Второй возлагал обязанности директора на главного инженера Гросса.

Гросс хотел положить приказ на стол, но директор остановил его:

— Нет, это ваш экземпляр, и он, как вы видите, единственный. Это сделано из соображений секретности.

Гросс еще раз пробежал глазами приказ.

— Вы не указали срок своего отсутствия.

— Из тех же соображений, Гросс. Я еду с одной целью — обеспечить завод необходимым сырьем для бесперебойного выпуска новой продукции.

— Да, я как раз думал об этом,— сказал Гросс.— Это сейчас самое главное. Вы думаете, вам удастся это сделать?

— Не сомневаюсь,— улыбнулся генерал-директор.— У меня же есть кое-какие связи.

— Я лично могу знать, когда вы вернетесь? — осторожно спросил Гросс.

— Конечно. Я позвоню вам в самые ближайшие дни. И вообще я обо всем буду регулярно информировать вас. Поскольку аппарат прямой связи с фирмой здесь, я посоветовал бы вам обосноваться в моем кабинете. Сами понимаете, какое сложное дело мы начинаем.

Когда Гросс ушел, директор, смотря на закрывшуюся за ним дверь, сказал вслух:

— Ничего идиот не понимает.

Не прошло и четверти часа, как мышастый «опель-адмирал» умчал директора в неизвестном направлении.

Гросс переселился в кабинет директора и приступил к организации инженерного обеспечения нового производства. Он делал это с упоением, свойственным людям техники, которые не только хорошо знают, но и любят свое дело. Целую неделю он проводил технические совещания, выдвигая интересные и смелые идеи построения нового технологического процесса. Он был так увлечен всем этим, что не замечал иронических взглядов инженеров. Его нервировала только непонятная ему их пассивность — инженеры во всем с ним соглашались, но не предлагали ничего своего.

Взвесив все обстоятельства, Гросс предложил, может быть, единственно правильный план: сократить производство старых снарядов, начав одновременно изготовление тех деталей для новых снарядов, которые завод мог делать, пользуясь имевшимся у него сырьем. А когда начнется поставка сырья, все силы производства будут полностью переключены на выпуск новой продукции. При условии, что сырье начнет поступать через неделю, можно даже выдержать график.

Но сырье не поступило ни через неделю, ни через две. Гросс по нескольку раз в день звонил шефам фирмы, но никак не мог с ними соединиться. Он не мог поймать даже своего директора. А те, кто говорил с ним, на все вопросы отвечали, что они не в курсе дела.

Однажды, когда Гросс позвонил в дирекцию фирмы, к телефону подошел инженер, которого он хорошо знал. Некогда они вместе учились. Гросс торопливо рассказал ему о катастрофическом положении завода и в ответ услышал:

— Я могу дать тебе только сугубо личный совет. Насколько я понимаю положение дел, ты сам, и только сам, можешь найти способ вылезть из мешка, в который тебя завязали.

— Что? Что? — не поверил своим ушам Гросс.

— Я сказал все, что мог сказать,— услышал Гросс.

Он положил трубку и долго сидел окаменевший. Но и сейчас Гросс не понимал, что происходит. Он понимал только одно: случилось что-то невероятное в его могучей и умной фирме, которая десятилетиями действовала, как точный часовой механизм. Но, будучи всегда безотказным исполнителем воли фирмы, он и сейчас убедил себя в том, что услышанный им нелепый совет он обязан понимать так: фирма занята какими-то другими, более важными делами, а в отношении этого завода полагается целиком на него.

Гросс немедленно созвал совещание инженеров. Нужно срочно подумать, что завод еще в силах сделать. Перед торопливо собравшимися инженерами Гросс испытывал незнакомое ему раньше чувство стыда за фирму. Он избегал смотреть им в глаза.

Как было заведено испокон веков, каждый инженер в течение минуты доложил о положении дел на своем участке. Последовало двенадцать сообщений, уложившихся менее чем в три минуты:

— Стоим, нет сырья.

— Стоим.

— Жду сырья.

Собственно, этот традиционный опрос инженеров Гросс мог бы и не производить. И без того он знал, что завод фактически бездействует. Но он не мог, не смел нарушить традиции. Мысль его лихорадочно работала — он искал выход даже из такого безнадежного положения. Вдруг он вспомнил одну весьма странную деталь приказа о переводе завода на выпуск новой продукции. В приказе ничего не было сказано о прекращении выпуска старых снарядов. Обратив на это внимание еще при первом чтении приказа, Гросс подумал тогда, что прекращение производства старых снарядов как бы само собой разумеется. Сейчас он решил уцепиться за эту деталь приказа. Гросс отдал распоряжение о полном восстановлении производства старых снарядов. Ему сказано, чтобы он сам вылезал из мешка, вот он и вылезает...

В кабинет торопливо вошел секретарь.

— Прошу прощения,— сказал он вежливо,— по радио выступает рейхсминистр Геббельс. Я подумал...

Гросс никогда не любил слушать политические речи, считая, что все это не имеет никакого отношения к его работе. Но сейчас он ринулся к стоявшему у него за спиной приемнику и включил его. В кабинете зазвучал знакомый всем напряженный голос Геббельса, и первое, что услышали инженеры, была базарная брань. Рейхсминистр поносил Рузвельта и Черчилля, которые, как он выразился, надев штаны на голову, вообразили, что их ждут в Берлине с оркестром. Потом он начал орать о сверхновом секретном оружии, которое будто бы уже хлынуло грозным потоком с подземных заводов, недосягаемых врагу.

Гросс непроизвольно выключил приемник и растерянно посмотрел на инженеров. В кабинете наступила пугающая тишина.

— Конечно, Германия располагает не только нашим заводом,— глухо произнес Гросс.

Инженеры молчали.

Дверь распахнулась, и в кабинет стремительно вошел генерал СС Зигмаль, а вслед за ним комендант лагеря и начальник отряда гестапо майор Лейт. Генерал удивленно оглядел инженеров:

— Что здесь происходит?

— Техническое совещание,— потерянно отозвался Гросс.

— Развалили завод и совещаетесь?

Генерал Зигмаль подошел к столу, за которым сидел Гросс.

— Нам нужен этот кабинет с прямым телефоном.

—- Я исполняю обязанности...— начал Гросс.

Но генерал грубо остановил его:

— Нам известно, что вы исполняете. Болтать вы можете и в своем кабинете. Прошу вас!

Инженеры бесшумно покидали кабинет.

Умер Ян Магурский. Он уже давно плохо себя чувствовал, жаловался, на сердце. В подземелье, где всегда ощущался недостаток кислорода, он быстро терял силы и часто к концу смены даже не мог стоять. Работавший в соседней штольне Шарль Борсак помогал ему, но сердца своего отдать другу не мог. На лице Магурского появились отечные опухоли. Последнее время его стали мучать боли в суставах. Ночи напролет он стонал. Гримм достал из административной амбулатории лекарство, но оно не принесло облегчения.

Конечно, все подбадривали Магурского, говорили о скором конце войны, когда Магурский сможет уехать домой и серьезно подлечиться. Он слушал товарищей с грустной улыбкой — он отлично знал: до конца войны ему не дотянуть.

Однажды утром, когда инженеры шли на завод, Магурский вдруг засмеялся и сказал:

— А я их всех перехитрил. Они хотели меня убить, а я возьму и умру сам. Руки коротки, сволочи!

И он умер. Шел по своей штольне с чертежом в руках и упал... Когда Шарль Борсак подбежал к нему, он уже похолодел.

В этот же день связной, посланный Отто, передал Демке для инженеров краткое сообщение: «Англичане и американцы начали новое большое наступление для нас, очевидно, решающее. Будем вдвойне храбры и осмотрительны».

Поздно вечером, придя с завода, инженеры по нескольку раз перечитывали эту записку.

— Все же поторопился Ян со своей хитростью,— угрюмо сказал Гаек.

— Надо будет написать в Варшаву, когда вырвемся,— сказал Шарль Борсак.

— Я бы сказал: если вырвемся...— задумчиво произнес Баранников.

Последнее время Баранников с возрастающей тревогой думал о том, что неизбежно настанет день, когда гитлеровцы решат окончательно разделаться с заключенными. Этот день неумолимо надвигается с фронтом. Надо к нему готовиться и объединять силы. Вот и Отто в записке снова напоминает об этом. Баранников знал, что подпольщики, действующие в пещерах, готовят восстание.

Борсак немного удивленно посмотрел на Баранникова:

— Дело идет к концу, Сергей, и теперь каждый прожитый день — еще один шанс на жизнь и свободу.

— Шанс, по-моему, одинаковый и на смерть,— жестко сказал Баранников.

— Да, у меня тоже мало оптимизма,— сказал Гаек.— Ведь все мы для них — свидетели обвинения, и, конечно самый лучший выход — нас убить.

— Они просто физически уже не смогут истребить такое количество людей! — горячо воскликнул Борсак.

Баранников попросил Гаека, жившего в одной комнате с Магурским, собрать и припрятать все, что от него осталось.

Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Демка:

— Можно?

— Входи.— Баранников посадил Демку рядом с собой на койку.

— Сегодня приходил ко мне мой гестаповец,— начал рассказывать Демка,— но слушать меня не захотел. Спросил только, не собираются ли инженеры бежать. Я сказал ему, что вроде нет, но пообещал разнюхать получше. А он рассмеялся и говорит: «Не надо. Я больше к тебе ходить не буду. Нет больше в этом надобности!» И снова рассмеялся.

— Симптом очень плохой,— подумав, сказал Баранников.

— А по-моему, им просто уже не до нас,— уверенно заявил Борсак.

Баранников рассердился:

— По-твоему, они завтра должны открыть ворота и распустить нас на все четыре стороны — нам, мол, не до вас. Этого, Шарль дорогой, не случится, и недаром подпольщики готовятся открыть ворота сами. Они готовят восстание, и я хочу, чтобы мы были с ними. Их много, сила. А мы — жалкая горстка, цель для одной автоматной очереди.

Уже следующее утро подтвердило тревожные опасения Баранникова. В их домик явились два эсэсовца. Они бесцеремонно открывали двери в комнаты, где одевались инженеры, потом прошли в кухню. При этом они не произнесли ни слова и вели себя так, будто в домике никого, кроме них, нет. Потом так же стремительно, как и появились, ушли.

По дороге на завод инженеры заметили, что в лесу стоит целая колонна грузовых фургонов, в каких обычно перевозят эсэсовских солдат. Сейчас грузовики были пустые. Только шоферы, сбившись в кучу, о чем-то оживленно разговаривали. Прибывших на этих машинах солдат инженеры увидели в подземелье. Вооруженные автоматами, они стояли во всех проходах и штольнях, с любопытством и страхом наблюдая подземную жизнь. Баранников увидел солдат и в своем цехе. Один из них, уже довольно немолодой, наверное из резервистов, смотрел на все округлившимися от ужаса глазами. Не думал он, наверное, что в земной жизни может быть такой созданный самими людьми ад.

В цех своей стремительной, легкой походкой вошел Гримм и вдруг точно на стену натолкнулся — увидел солдат. Несколько мгновений он стоял, потом круто повернулся и направился прямо к Баранникову. Впервые Баранников видел Гримма растерянным.

Остановившись возле Баранникова, он еще раз посмотрел на солдат и сказал:

— Дело подошло к концу. Завод взяли в свои руки эсэсовцы. Они только что разогнали совещание, которое проводил Гросс. Прибыл тот генерал, который с вами разговаривал. В общем, конец.

— Завод прекращает работу? — спокойно спросил Баранников.

— Гросс окончательно потерял голову — он хочет продолжать выпуск старых снарядов. Но дело не в этом. Я почти уверен, что банда приехала ликвидировать завод и лагерь.

— Центр знает об их приезде?

— Не может не знать. Но я боюсь, что восстание захлебнется в крови. Кроме всего прочего, эсэсовцы могут сделать восстание поводом для расправы. Ночью на завод доставлены ящики со взрывчаткой. Понимаете? Они могут одним взрывом схоронить всех под землей.

— Что на фронте?

— Американцы наступают. Но Берлин передает самоуверенные сводки с намеками на готовящийся контрудар. Сейчас по радио говорил Геббельс, орал о скорой победе. Но бандиты так или иначе ждать тут американцев не будут. Я знаю одно: начинается самое страшное из всего, что было.

— Хорошо, Гримм,— спокойно и даже небрежно сказал Баранников.— Не надо нервничать. Мы все обдумаем.

— Некоторые мои коллеги хотят бежать,— тихо произнес Гримм.

— А вы? — Баранников смотрел Гримму в глаза.

Лицо инженера залилось краской.

— Я до конца с вами,— сказал он.

Баранников благодарно пожал ему руку:

— Извините.

В этот день сирена, возвещавшая окончание смены, заревела значительно раньше обычного. Спустя несколько минут все определилось само собой. Баранникову, Гаеку и Борсаку эсэсовцы не разрешили подняться на поверхность. Им было приказано идти вместе со всеми заключенными в пещеру.

Они вошли в соединительную штольню и оказались в медленно двигавшемся потоке заключенных. Шаркание по асфальту деревянных башмаков-колодок сливалось в непрерывный гул. В спертом и влажном воздухе редкие электрические лампочки горели тускло, и свет их казался пульсирующим.

— Что это может означать? — тихо спросил у Баранникова шедший рядом Шарль Борсак.

— Даже эсэсовцы понимают, что сейчас мы все должны быть вместе,— угрюмо пошутил Баранников.

Как это ни странно, но Баранников чувствовал себя сейчас гораздо спокойнее, чем два часа назад, когда услышал от Гримма тревожные вести. Дело было совсем не в том, что он внутренне согласился разделить трагическую судьбу всех заключенных. Нет! Он был уверен, что у центра есть план действий и что в создавшейся теперь ситуации бороться надо сообща. Только одно его сейчас тревожило — Демка. Что с ним? Как с ним поступят эсэсовцы? Что можно для него сделать?

Как всегда, Демка в конце дня пошел за своим голодным пайком, который он получал в команде заключенных, обслуживающих крематорий. Когда он приблизился к раздатчику пищи, тот сказал ему: «Подожди»,— и ушел. Вскоре он вернулся с высоким сумрачным дядькой, который, оглядев Демку, спросил по-русски:

— Ты, парень, живешь с инженерами?

— Да.

— Становись рядом с раздатчиком. Помогай ему, а потом он тебе скажет, куда идти.

— Как — куда? Мне надо домой,— растерялся Демка.

Дядька усмехнулся:

— Смотри, домовитый какой! Так вот, инженеры твои жить там больше не будут. Что с ними, пока неизвестно. А ты оставайся здесь.— Дядька повернулся и ушел.

Раздатчик сердито посмотрел на оторопевшего Демку.

— Бери-ка термос и вымой его. Вон там колонка. Да пошевеливайся, а то есть не дам!

Но не таков был у Демки характер, чтобы он подчинился всем этим приказам. Не сказав ни слова, он побежал назад в свой домик...

Прошли все сроки, а инженеры с завода не возвращались. Демка понял, что дядька сказал ему правду. Тогда, уже за полночь, он вышел из домика и, держась поближе к лесу, побежал к крематорию.

Возле глухой стены крематория, как всегда, лежали трупы, и возле них двигались темные фигуры. Охранников поблизости не было. Осмелев, Демка подошел к работавшим. Они удивленно смотрели на него.

— Мне нужен высокий такой дядька с рыжими усами,— тихо сказал Демка по-русски.

Вперед вышел высокий человек. Демка обрадовался:

— Это я.

— Кто это — ты? — густым басом спросил человек.

— Я жил у инженеров...— начал объяснять Демка, но, увидев, что обознался, замолчал.

— Ну и что?

— Я приходил за пайком, мне сказали, чтобы я здесь остался, а я не поверил. Высокий такой сказал, с рыжими усами.

— Данилов, наверное,— сказал кто-то из тьмы.— Я сейчас позову его.

Да, Данилов оказался именно тем дядькой с рыжими усами. Подойдя к Демке и рассмотрев его вблизи, он строго сказал:

— Ты что номера выкидываешь? Люди постарше тебя говорят «оставайся»—значит, надо оставаться. Не в игрушки играем.— Он повернулся к стоявшему рядом человеку: — Пусть работает у тебя. Дайте ему поесть.

Данилов ушел в крематорий. Кто-то дал Демкё кусок хлеба, но он положил его в карман и спросил, что надо делать.

— Тут, брат, работа одна,— угрюмо пробасил высокий,— товарищей в пекло таскать...

Из-за того, что дневная смена вернулась в пещеру, когда там еще находилась вторая смена, образовалась страшная давка. Заключенные тревожно спрашивали друг у друга, что случилось. Но никто ничего не знал. Вдруг погас свет. Говор сразу умолк. И в этой внезапно наступившей тишине, когда все слышали только учащенное дыхание товарищей, откуда-то из глубины пещеры раздался властный, спокойный голос:

— Товарищи заключенные! — это было сказано по-русски, но тотчас другой голос повторил обращение по-немецки.— Палачи готовят уничтожение лагеря. Мы не должны дать совершиться этому преступлению.— То же самое было сказано по-немецки.— Нас больше, нас намного больше эсэсовских бандитов. Вдобавок они понимают, что их песенка спета: американские войска не больше, как в пятидесяти километрах от нас. Советские войска начали наступление на Берлин.

Раздался взрыв радостного крика. Невидимый оратор и его переводчик продолжали:

— Если мы отбросим страх и стеной станем против палачей, они свой злодейский план не выполнят. Готовы ли вы на борьбу?

Пещера, казалось, раздалась во все стороны от грозного рева тысяч голосов. В это время вспыхнул свет. Люди увидели друг друга, увидели такими, какими они не были, может быть, с самых далеких дней мирной жизни. Радостно блестели глаза. Одни улыбались, у других были сосредоточенно-волевые лица. Лишь у немногих в глазах оставалась привычная растерянность и страх.

— Ну видите? Что я говорил! — Баранников горящими глазами смотрел на Борсака и Гаека; те молчали, потрясенные не меньше его.— Это же сила! Я говорил!

Баранников вглядывался в лица людей, пытаясь угадать, кто же из них только что был оратором. Русский голос был совершенно незнакомый. Тот, который повторял все по-немецки, мог быть Отто — Баранникову казалось, что это был именно его голос.

У входа в пещеру стоял Вальтер, который всегда бывал возле Отто. Парень явно искал кого-то. Увидев Баранникова, он улыбнулся.

— Надо поговорить,— тихо сказал он. Посмотрел вокруг и спросил: — Слушали речь?

Баранников улыбнулся:

— Вместе со всеми кричал «ура».

— Сегодня так было во всех пещерах. Это первая проверка готовности. Какое у вас впечатление?

— Люди пойдут в бой,— не задумываясь, ответил Баранников.

— И в неравный?

— И в неравный.

— Вы будете в этой пещере?

— Очевидно.

— Это хорошо. Здесь маловато русских и очень пестрый состав. Поэтому сегодня и выступал сам Глушаков.

— Кто это?

— Русский подполковник. Он прислан к нам товарищами из «Оврага». Будет возглавлять восстание.

— А что с Пепеляевым?

— Действует на поверхности.

— А товарищ Отто?

— Он выступал в третьей пещере. Просил передать вам привет. Вы скоро увидитесь, может быть, даже сегодня. Он очень беспокоился за вашу судьбу.

— Как обстановка вообще?

— Можно сказать одно — сложная. С Советской Армией все ясно и понятно — началась битва за Берлин. А с американцами туман. За три дня они два раза меняли направление своего наступления. Нашим радиограммам по-прежнему не верят. В общем, сложно, чертовски сложно.

Кабинет генерал-директора стал похож на военный штаб. На столе стояли полевые телефоны, провода от них тянулись в форточку. В углу попискивала радиостанция. На респектабельных кожаных креслах были небрежно свалены шинели.

Уже наступила глубокая ночь, а работа здесь шла полным ходом. Беспрерывно урчал зуммер телефона, кто-то брал трубку, слушал, отдавал приказы. На столе была расстелена карта, над которой склонились люди в военных мундирах. В центре — генерал СС Зигмаль.

— Из подземелья есть четырнадцать выходов.— Генерал Зигмаль методично показал на карте все эти выходы.

— У каждого надо поставить спаренный пулемет и трех-четырех автоматчиков,— сказал моложавый полковник.

Генерал Зигмаль бросил на полковника насмешливый взгляд.

— Да? К вашему сведению, опыт показывает, что при обстреле сплошной массы людей из любого легкого оружия первые два ряда — абсолютно надежный щит для остальных. И в данном случае остальные не будут рыдать над убитыми — они в несколько секунд сметут и пулеметы и автоматчиков. Вы, полковник, плохо представляете себе, что такое тысячи разъяренных и не боящихся смерти людей.

— Вы их идеализируете,— с почтительной улыбкой заметил полковник.

— Нет. Мы же и научили их не бояться смерти.— Генерал раздраженно швырнул карандаш на карту.— Не думал, черт возьми, дожить до такого. Ах, господа штатские, господа штатские — вонючая помесь священников и либералов! Запутают все дело, замутят, а потом зовут нас — спасайте!

Прогудел зуммер одного из телефонов. Адъютант генерала взял трубку:

— Штабквартира генерала Зигмаля. Минуту.— Адъютант протянул трубку генералу: — Главное имперское управление безопасности.

Генерал схватил трубку:

— Зигмаль слушает... Да... да. Хуже, чем можно было ожидать. Сегодня они провели открытые митинги. Пахнет бунтом. Куда уж хуже... Да... Да... Все делаю сам... Хорошо... Хорошо. Завтра начнем. Понимаю. До сих пор не поступили цистерны с зажигательной жидкостью. Проследите за этим. Именно с завтрашнего дня потребность в ней будет быстро возрастать... Хорошо. Звоните завтра в одиннадцать, я буду на месте. До свиданья.

Генерал положил трубку и вернулся к карте:

— Всю местность вокруг горы мы должны рассматривать как окруженный нами со всех сторон плацдарм противника и подготовить бой за овладение плацдармом по всем военным правилам. Поэтому, полковник, не один пулемет у входов, а усиленные огневые пункты, удаленные от входов и с возможностью перекрестного огня. Сейчас же разработайте схему. Подключите сюда зенитки для стрельбы по наземным целям.

— Понимаю.

— Дальше...— Генерал отыскал глазами дремавшего в глубине кабинета офицера СС: — Дирке!

Офицер вскочил с кресла, не понимая спросонок, кто его зовет.

— Это я вас зову, Дирке.

Чеканя шаг, офицер подошел к столу:

— Прошу прощения. Третью ночь без сна.

— Я знаю, Дирке. Сообщите мне суточную выработку вашей мельницы.

Дирке улыбнулся одной стороной лица, давая понять генералу, что шутка о его зондеркоманде понята и. оценена.

— Все зависит от темпов ликвидации муки. Пекарня всегда задерживает и забирает у меня мельников.

Теперь улыбнулся генерал Зигмаль:

— «Пекарня» — это неплохо сказано. Мы получим несколько цистерн горючки.

Дирке, подумав, сказал:

— Тогда в среднем пятьсот в сутки.

— Вы знаете обстановку?

— Да, мой генерал. Я понимаю. Мы можем ликвидировать и больше, но тогда на сжигание трупов надо поставить побольше людей. А моих не отрывать от дела. Опыт показывает...

— Нужно истреблять не менее тысячи в сутки,— перебил его генерал Зигмаль.— На сжигание я вызову роту резервистов из Веймара.

— Тогда все будет в порядке.

- Спасибо, Дирке. Сдвиньте себе два кресла и поспите.

— Спасибо, мой генерал.

Еще раньше в кабинет бесшумно проскользнул и забился в темный угол начальник спецотряда гестапо майор Лейт. Но напрасно он думал, что генерал Зигмаль его не заметил.

— Лейт, теперь я хочу послушать вас.

Майор медленно подошел к столу.

— Что у вас нового?

Лейт молчал.

Генерал Зигмаль посмотрел на окружавших его офицеров.

— Он не знает, с чего начать. Ну что же, поможем. Выяснили, кто выключал свет?

— Когда мои люди прибыли на распределительный щит, там уже никого не было.

— Ах, мерзавцы, не дождались? Значит, вам по-прежнему неизвестно, кто ораторствовал в пещерах?

— В отношении одного оратора данные сходятся. Речь идет о третьей пещере. Там выступал немец, известный под именем Отто. Мы его ищем.

— Прекрасно, прекрасно! — сказал генерал Зигмаль.— Во всех пещерах выступали русские, а вы нашли одного немца.

— Агентура дает противоречивые данные.

— Плевал я на вашу агентуру! — разозлился Зигмаль.— Я вас спрашиваю: что вы собираетесь делать, чтобы обезглавить бунтовщиков?

— Сейчас мы производим аресты во всех пещерах.

— Надеясь на свое чутье?

— Но сейчас нет времени для глубокой разработки,— чуть раздраженно сказал майор Лейт.

— Вы правы, майор, но я хочу напомнить, что ваша группа прибыла сюда не сегодня.

— У нас была локальная задача — саботажники. Они обезврежены.

— Ах, так! И завод теперь действует полным ходом?

Лейт промолчал.

— Радиопередатчик нашли?

— Найдем в ближайшие два дня. Мы взяли человека, который распространял принятые по радио сводки фронта.

— А как насчет оружия?

— Думаю, что оружия у них нет в таком количестве, чтобы это вызывало тревогу. В подвале крематория обнаружены две винтовки. Проверка установила, что они взяты у зенитчиков, а найденный ранее пистолет, между прочим, из арсенала СС.

Зигмаль молчал.

— Я вас понял так,— осмелел Лейт,— что сегодняшние аресты бесцельны?

— Вы умышленно, майор, поняли меня неправильно,— отчеканил генерал Зигмаль.—Такой метод взаимопонимания между СС и гестапо одно время был весьма популярен, но не теперь, майор.

— Тогда зачем ответственным за все делать меня, в то время как годами порядок здесь обеспечивали ваши представители? Вы знаете это лучше меня.

Теперь надолго замолчал генерал Зигмаль.

— У меня к вам вопрос: нельзя ли утром дать, как обычно, сигнал сирены выхода на работу? — спросил Лейт.

— Зачем это? — удивился генерал Зигмаль.

— Это обеспечило бы разделение заключенных по крайней мере на две части. А всякое разделение этой банды для нас выигрышно. Наконец, в цехах легче производить изъятие узников.

— Я подумаю об этом. В том, что вы говорите, есть резон. Типографию нашли?

— Человек с листовками, которого мы арестовали, надо думать, знает все и о типографии.

Теперь молчали оба. Лейт демонстративно посмотрел на часы.

— Если у вас ко мне вопросов больше нет, я пойду к себе. Сейчас начнут доставлять арестованных.

— Желаю успеха.

Майор Лейт ушел. Генерал Зигмаль снова вернулся к карте:

— Как видно, прочной уверенности, что бунтовщики останутся без вожаков, у нас нет. Мы должны ориентироваться на худшее. Задача остается прежней — уничтожать по тысяче человек в сутки. Всего здесь около пятнадцати тысяч. По имеющимся данным, бунт они готовят примерно на десятое—двенадцатое апреля. В нашем распоряжении восемь — десять суток. Таким образом, против нас останется пять-шесть тысяч бандитов. Ничего особенно страшного. Давайте установим точно наши силы...

Уже третий день Отто прятался в пещере, в которой жил Баранников. Ему сбрили усы. Примелькавшуюся всем синюю выгоревшую брезентовую куртку сменили на лагерную полосатую, и не так-то просто было обнаружить Отто среди тысяч людей, которых страдания сделали так похожими друг на друга. Гестаповцы дважды приходили в пещеру и, медленно двигаясь среди спящих, освещали их яркими фонарями — искали Отто. Тем временем друзья готовили его перевод в санитарный бункер в качестве больного. Туда гестаповцы предпочитали не заглядывать вовсе.

В первую же ночь Баранников лег рядом с Отто, и они, прижавшись друг к другу, шепотом проговорили несколько часов.

— Раньше мы действовали по принципу: «Осторожность и еще раз осторожность»,— шептал Отто,— теперь каш девиз: «Осторожность плюс наступление». Пришло то время, когда мы в силах по крайней мере хотя бы остановить палачей. Над Берлином нависли ваши войска. Здесь у них на плечах американцы. Если мы выступим всей массой, палачи отступят. Не вести же им против нас войну, не до этого им...

— Но мы безоружны,— сказал Баранников.

Отто сжал его руку:

— Есть и оружие. Немного, но есть. Даже гранаты.

— А если они все-таки вызовут сюда войска?

Отто помолчал и ответил:

— Тогда умрем с честью, умрем в борьбе, как положено коммунистам.— Он подумал и продолжал: — Ты знаешь, они на днях убили нашего Тельмана. В Бухенвальде. Тайком. Убили и сожгли в крематории. Они сделали это, потому что дела их плохи и они нас боятся. А мы не боимся. Мы ежедневно выпускаем листовки о положении на фронте и о наших задачах. Во всех пещерах созданы комитеты действия. С нами много ваших замечательных товарищей. — Отто опять помолчал.— Хорошо, что ты здесь.

— Со мной еще двое, на которых можно положиться,— сказал Баранников: — француз и чех.

— Знаю. Француза надо переправить в седьмую пещеру. Там много его соотечественников, а чеха оставь возле себя. Да, чуть не забыл — насчет парнишки, который был при вас. Мы пока устроили его в команду, обслуживающую крематорий. Нужен он тебе?

— Я был бы за него спокойней,— сказал Баранников.

— Тогда при первой возможности его перебросят сюда.

— Что нам нужно делать?

— На ближайшие дни задача одна — сохранять людей от гибели. О вашем месте в восстании тебе сообщат...

На другой день Отто перевели в санитарный бункер. Он ушел вместе с утренней сменой. Баранников видел, как в проходной штольне Отто и его друзья выбрались из потока и исчезли в боковом проходе.

Баранников вошел в цех и удивился тишине, которая там была.

— Нет тока, станки стоят,— сообщил Антек.

— А тебе очень хочется поработать? — невесело улыбнулся Баранников.— Смазывайте станки и будьте начеку.

Антек кивнул и вернулся к своим товарищам. В непривычной тишине слышался тихий говор. Но, казалось, сама атмосфера цеха была наэлектризована нервным ожиданием. Все думали об одном: почему снова завыла сирена, сзывая людей?

Вооруженные солдаты стояли у всех выходов. Затем в цех вошли эсэсовцы во главе с Дирксом. Он шагал впереди, размахивая пистолетом. Остановившись в центре, цеха, крикнул:

— Все стать лицом ко мне! Быстро!

Заключенные образовали неровную шеренгу во всю длину цеха. Дирке медленно пошел вдоль строя. За ним следовали эсэсовцы. Дирке вглядывался в лица заключенных.

— Три шага вперед,— командовал он, тыкая стволом пистолета в грудь заключенного, и тот выходил вперед.

Эсэсовцы двигались дальше. В числе отобранных оказался и Антек.

Баранников понимал, что эсэсовцы отбирают людей для расправы. Причем, отбирают просто так, кого заблагорассудится. Вскоре впереди шеренги уже стояло человек тридцать. Они тревожно оглядывались на товарищей.

Медлить было нельзя. Баранников шепнул товарищу Антека:

— Передай по шеренге: если наших поведут, всем быстро закрыть выход.

По шеренге точно ток пробежал. Баранников видел, как товарищ Антека украдкой взял со станка тяжелый гаечный ключ.

Отобранных окружили солдаты. Процессия тронулась к выходу.

Стоявшая во всю длину цеха шеренга сломалась, и сотни людей молча стремительно побежали к выходу и стали там плотной стеной. Это произошло так быстро, что процессия не успела остановиться и теперь оказалась в нескольких шагах от толпы заключенных.

— Товарищи, скорее к нам! — крикнул из толпы Баранников.

Обреченные разметали солдат и слились с толпой, которая мгновенно пропустила их внутрь.

Перед толпой возникла коренастая фигура Диркса. Нагнувшись вперед, он с детским удивлением смотрел на заключенных. В первую минуту он не был ни напуган, ни встревожен, он просто не верил своим глазам. Он, гастролировавший со своей «мельницей» по многим лагерям и перемоловший тысячи таких же, он, своими руками убивший сотни и привыкший относиться к своим жертвам, как к бессловесному стаду скота, впервые увидел их лица, глаза, сжатые кулаки.

Дирке, не целясь, выстрелил из пистолета в толпу и ранил троих, в том числе Антека. Толпа не шелохнулась. Только товарищ Антека подался всем телом вперед, будто собирался упасть. Но вдруг его правая рука сделала круговой взмах, и гаечный ключ обрушился на голову Диркса.

Дирке осел на землю, к нему бросились эсэсовцы. Баранников воспользовался замешательством и крикнул:

— Быстро через проходную штольню в пещеру!

И, как вода мгновенно уходит в песок, так толпа исчезала в черной дыре штольни. Раненых уносили с собой.

Баранников задержался немного и прислушался к тому, что делалось в цехе, но по доносившимся оттуда звукам ничего нельзя было понять.

Опять в пещере оказалось две смены — тысячи людей в страшной тесноте. Разбуженные товарищи всё узнали. В разных концах пещеры раздавались голоса:

— Надо завалить вход в пещеру!

— А дышать чем будем?

— Выставить дежурных в проходной штольне!

— Раненых надо снести в санитарку!

Баранников стоял, прижатый к стене, и слушал. Нет, нет, ничего не говорило о том, что люди напуганы происшедшим. И сам он тоже постепенно успокаивался. Он больше всего боялся, что появление раненых вызовет страх.

— Они специально вызвали смену, чтобы им удобнее было хватать людей! — кричал стоявший возле Баранникова человек,— Никто не должен выходить из пещеры!

— Они заморят нас голодом! — ответил ему далекий голос.

— А что лучше: смерть от пули сегодня или от голода через неделю? — спросил сосед Баранникова.

Голоса слились в общий гул, в котором ничего нельзя было разобрать. И вдруг Баранников ясно услышал, как кто-то несколько раз прокричал:

— Где инженер Баранников?

— Я здесь!

Баранников стал проталкиваться к центру пещеры и увидел, что его зовет товарищ Антека.

— Я здесь,— крикнул Баранников и остановился в центре пещеры.

Все выжидательно смотрели на него.

— Товарищи! — крикнул польский токарь.— Вот этот русский инженер спас сейчас наших товарищей!

Люди прихлынули к Баранникову. Он увидел их ждущие глаза и напряженно думал, что он может сказать сейчас этим людям.

— Товарищи! — Баранников огляделся вокруг.— То, что сейчас произошло, показало: если мы действуем сплоченно, палачи отступают. Это самое важное. И дальше мы должны быть вместе. Все за одного, один за всех. Мы начали борьбу за нашу жизнь, за наше освобождение из этого ада и должны дать клятву: что бы ни случилось, не поддаваться страху и не терять уверенности в себе. Когда мы вместе, мы большая и грозная для врагов сила. Но не думайте, что мы действуем вслепую. Во главе нашей борьбы стоят умные, храбрые люди. Всему свой час...-— Баранников помолчал и добавил: — А пока первое дело — оказать помощь раненым. Где они?

Товарищ Антека молча показал рукой в темный угол пещеры.

Люди насколько могли расступились, и Баранников подошел к лежавшему у стены Антеку. Он лежал на спине, прижав руку к судорожно поднимавшейся и опускавшейся груди. Глаза его были закрыты. Баранников присел рядом, взял горячую руку Антека. Пульс еле прощупывался.

— Куда его ранило? — тихо спросил Баранников.

— В живот.

— Антек! — позвал Баранников.

Но на лице поляка не дрогнул ни один мускул. Баранников рукой приоткрыл веки. Глаза были мертвы, на свет не реагировали и только грудь судорожно поднималась и опускалась да приоткрытый рот делал чуть заметные движения, будто Антек хотел его закрыть и не мог. Вдруг раненый двинул рукой, она соскользнула с его груди, и тотчас судорожное дыхание оборвалось.

Антек умер. Баранников встал.

— Товарищи! — обратился он к окружавшим его людям.— Мы понесли первые потери в борьбе. Умер от раны польский товарищ Антек. Это был настоящий солдат в священной борьбе с фашизмом. Когда-нибудь вы узнаете, как много он сделал в этой борьбе. Он погиб за свободу! Мы не забудем его. Пусть эта потеря призовет нас к большему единству, к большей храбрости! Смерть фашизму! Да здравствует свобода!

Пещера ответила не сразу. Сначала возник гул, который с каждой секундой нарастал и наконец превратился в грозный рев, в котором отдельные слова нельзя было расслышать. Но Баранников видел, чувствовал, что люди готовы на все. Сегодня первый раз в жизни ему пришлось быть оратором, и он испытывал гордый подъем души, ощущая в себе новые силы. Он всматривался в возбужденные и гневные лица, все еще не очень веря, что никто другой, а он одними своими словами вызвал эту бурю, захлестнувшую всю пещеру.

— Где другие раненые? — спросил Баранников.

К счастью, два других заключенных были ранены не опасно. Одному пуля попала в руку, другому немного повредило плечо. Они бодрились.

— Как прекрасно все вышло! — возбужденно говорил один из них, смотря на Баранникова.— Вы ведь русский? Так я и думал. Спасибо вам! Спасибо!

— Вы все сами сделали,— подавляя смущение, сказал Баранников.

К нему подошли трое незнакомых заключенных. Но еще до того, как они заговорили, Баранников сердцем почуял: русские.

— Здорово, земляк! — сиплым басом произнес один из них и крепко стиснул руку Баранникова,— Бывший майор артиллерии Пятников. Впрочем, почему это «бывший»? Считаю себя вернувшимся в строй после вынужденного отпуска.— На возбужденном его лице весело поблескивали черные, навыкате глаза. Он показал на своих товарищей: — Это тоже наши, армейцы. Считай нас состоящими при себе. Любой приказ выполним.

У Баранникова перехватило горло, и он только кивнул головой, стараясь не смотреть на товарищей.

В пещере внезапно наступила тишина. Баранников видел, что все смотрят в сторону бокового входа. Там стоял эсэсовский солдат. Он всматривался в сумрак пещеры, потом заложил в рот концы пальцев и два раза отрывисто свистнул. И тотчас из глубины пещеры послышался крик:

— Вальтер! — В голосе кричавшего были радость и удивление.

К солдату пробивался пожилой человек небольшого роста. Заключенные следили за ним с недобрым любопытством.

— Дружка нашел! — произнес кто-то насмешливо.

Пожилой обернулся:

— Это товарищ Вальтер! Он такой же узник, как мы.

Наконец он добрался до солдата. Они обнялись и оживленно заговорили. Люди молча наблюдали за ними. И только тут Баранников узнал в солдате одноглазого парня Вальтера, друга Отто. Пожилой заключенный, разговаривавший с ним, оглянулся и показал на Баранникова. И они вместе стали пробиваться к нему.

Дойдя до середины пещеры, Вальтер поднял в руке автомат и крикнул:

— Поздравляю вас, товарищи, с первой победой!

Лица у людей просветлели. Вальтер подошел к Баранникову:

— Здравствуйте, товарищ Сергей. Я вижу, вы тоже удивлены. Между тем все очень просто. Они нагнали в лагерь тьму солдатни, и стало удобно скрываться в этой форме. Я пришел специально к вам от товарища Отто. То, что вы сделали сегодня в цехе, узнают все. Наши люди расскажут об этом во всех пещерах. Эта сволочь Дирке, к сожалению, не околел, но в госпиталь попал.

— Что будет дальше? — спросил Баранников.

— В двух словах не скажешь. Положение пока неясное. Твердо решено одно: из пещер в цеха не выходить. По нашим сведениям, эсэсовцы это предусмотрели и собираются взять нас голодом. Будем драться. Фронт уже близок. Очень плохо в четвертой пещере, там взяли наших товарищей. Этим воспользовались провокаторы. Они предложили заключенным мирно выйти из пещеры и заявить, что не участвуют в борьбе. Мол, таким способом они могут сохранить себе жизнь. К сожалению, почти все поддались провокации. Люди вышли из пещеры, построились и направились к комендатуре. Но, как только они повернули за гору, по ним с двух сторон ударили из пулеметов и зениток. Гора трупов — такова расплата за малодушие. Эсэсовцы, может быть, подумали, что началось восстание. Значит, боятся, сволочи! — Вальтер незаметно сунул в карман Баранникова пистолет и продолжал: — Сегодня ночью сюда доставят несколько гранат и винтовок. Раздайте самым надежным людям и держите оружие под рукой. Пока срок восстания не уточнен, все дело в оружии. У нас его еще мало, очень мало. Но будет больше.

Несколько дней в лагере было неясное положение. Противники как бы заняли каждый свою позицию и выжидали.

Генерал Зигмаль после ранения Диркса пришел к выводу, что доставать из-под земли по тысяче человек в сутки — затея неосуществимая, и ждал восстания, которое выведет на поверхность всех заключенных. Тогда-то он и устроит массовую бойню. Своему начальству он доложил, что выход узников из четвертой пещеры является началом восстания. Но вот уже несколько дней все было тихо. Одно из двух: или расстрел заключенных из четвертой пещеры подавил волю остальных и они от восстания отказались, или они ждут, когда американские войска подойдут еще ближе. И войска эти приближались. Ничего утешительного не сообщили генералу и его друзья из Берлина. Генерал Зигмаль начинал нервничать. Ночью он отдал приказ подготовить все к взрыву подземелья.

Заключенные тоже выжидали. Руководители восстания считали, что эсэсовцы, учитывая полученный Дирксом урок, в пещеры не сунутся, с каждым выигранным днем приближался фронт. Когда американцы будут недалеко от лагеря, можно будет выйти из пещер и с малым количеством оружия. А пока делалось все, чтобы поддержать людей в пещерах. Однако с каждым днем голод давал себя чувствовать все острее. Заключенные держались главным образом на нервах, на страстном желании разделаться с палачами и завоевать свободу.

Территория лагеря в эти дни походила на участок фронта, где наступило временное затишье. Действовали только гестаповцы. Рассудив, что руководство восстания, раз оно может и печатать листовки и добывать оружие, находится на поверхности, майор Лейт занялся заключенными, которые работали при кухне, в санитарном бункере и в крематории. Никаких конкретных данных гестаповцы не имели и применили испытанный метод — взяли каждого второго. Так в их руки попал радист, работавший на передатчике, спрятанном в подвале крематория. Чтобы ликвидировать улику, товарищи радиста бросили передатчик в печь крематория. Правильно ли они поступили, судить трудно. Но так или иначе, подпольщики остались теперь без связи с внешним миром. Гестаповцы схватили Вальтера. Руководство восстания лишилось человека, который был единственным связным между пещерами.

Спустя день гестаповцы сделали налет на санитарный бункер. В самом начале операции они опознали товарища Отто и поняли, что центр восстания здесь. Из этой пещеры они забрали всех. В их руки попал и скрывавшийся в бункере майор Пепеляев. На другой день был схвачен недавно прибывший в лагерь подполковник Глушаков. Восстание осталось без главного руководства. Еще не начавшись, оно оказалось фактически обреченным.

...Уже шестой час подряд генерал Зигмаль вместе с майором Лейтом допрашивал товарища Отто, майора Пепеляева и подполковника Глушакова. Они знали, что имеют дело с руководителями восстания. Пепеляев и Глушаков молчали. Что бы с ними ни делали, они молчали.

Отто, прекрасно зная, что он для гестаповцев не загадка, занял другую позицию. Он уверял их, будто его арест для подпольщиков потеря небольшая, пугал размахом будто бы полностью подготовленного восстания, количеством оружия и давно установленной радиосвязью с американскими войсками генерала Паттона, которым уже сообщены имена и приметы всех палачей лагеря. Отто рекомендовал гестаповцам не играть с судьбой и, пока есть возможность, убираться из лагеря. Это им в конце концов, мол, зачтется.

После одного из таких допросов, когда его увели, генерал Зигмаль и майор Лейт остались вдвоем. Некоторое время они сидели молча, смотря друг на друга.

— Ну, что вы скажете? —с сомнительным равнодушием спросил Зигмаль.

Лейт прекрасно понимал, с кем имеет дело, и не собирался делиться с ним своими сокровенными мыслями.

— Что вы предлагаете? — уже деловито спросил Зигмаль.

— Пора с этими типами кончать,— раздраженно ответил Лейт.— Они должны быть уничтожены...

В это же самое время главный инженер завода Гросс, всклокоченный, щурясь от яркого света, сидел за столом в своем кабинете, не сводя недоуменного взгляда с человека, возившегося возле сейфа.

Последние дни Гросс не выходил из кабинета, спал здесь же на диване. С чисто немецкой педантичностью он ровно в девять часов утра садился к столу, чтобы встать из-за него с наступлением сумерек. Тогда, не зажигая света, он ложился на диван. Лицо его осунулось, обросло сивой щетиной. Связь с фирмой оборвана. Со вчерашнего дня перестал отвечать и телефон берлинского представительства фирмы. До этого ему оттуда говорили одно: «Ждите распоряжений». И он ждал. Другие инженеры давно покинули лагерь. Оставался только Гримм. Он настойчиво уговаривал Гросса уехать.

— Я не имею на это права,— упрямо отвечал Гросс.— Вы в своих поступках свободны. Завод стоит, вы не имеете работы и можете уезжать. Мои же служебные обязанности и мой долг перед фирмой заставляют меня оставаться здесь до конца. Я выеду, когда получу на этот счет прямое и недвусмысленное распоряжение фирмы.

Три дня назад Гримм, у которого не было никакой возможности связаться с заключенными, уехал. Он решил прорваться к американцам, рассказать им о лагере и уговорить выбросить здесь десант, чтобы спасти заключенных от смерти. Удалось ли ему это сделать и что с ним случилось, неизвестно...

Гросс остался ждать распоряжения фирмы. А сегодня вечером явился некто Ротберг. Эта молчаливая личность существовала непосредственно при шефе фирмы. Официальное его положение в директорате было непонятно, но на всех его заседаниях он молчаливо присутствовал. Поговаривали, будто он нечто вроде специального личного адъютанта шефа фирмы.

Ротберг бесцеремонно разбудил Гросса и приказал дать ключ от сейфа. Не снимая пальто и шляпы, он отпер сейф и, поставив у ног раскрытый портфель, начал запихивать в него бумаги. Когда сейф был очищен, Ротберг спросил:

— В сейфе генерал-директора ничего не осталось?

— Я все перенес к себе,— ответил Гросс.

— Прекрасно.— Ротберг, не садясь и держа портфель в руке, посмотрел на часы.

— Какие будут распоряжения шефа мне? — затаив дыхание, тихо спросил Гросс.

— Никаких,— сухо ответил Ротберг.

— Как же так? — растерянно пробормотал Гросс.

Ротберг посмотрел на него с усмешкой.

— Я всегда говорил шефу, что вы человек без воображения, типичный бескрылый исполнитель,— брезгливо сказал он.— Достаточно на вас посмотреть, чтобы понять, что вы уже не существуете. Какие же вам еще необходимы распоряжения? — Ротберг застегнул пальто и вышел.

Через минуту под окном промчалась его машина.

В дальнейшем Гросс действовал, как сомнамбула. Смотря прямо перед собой, он пододвинул к себе лист бумаги и размашистым почерком крупными буквами написал: «В погибшей Германии мне делать нечего»,— и вынул из стола пистолет...

Генерал Зигмаль и майор Лейт еще не окончили своего разговора, как в кабинет вошел адъютант генерала. Он приблизился к столу и молча положил перед генералом предсмертную записку Гросса. Когда генерал прочитал ее, адъютант сказал только одно слово:

— Застрелился.

Адъютант вышел. Генерал Зигмаль после секундного размышления разорвал письмо Гросса в клочья и выбросил в мусорную корзину.

— Кто? — спросил Лейт.

— Гросс,— с улыбкой ответил Зигмаль.— Признаться, я удивлен, что он не сделал этого раньше. Типичная штатская крыса.

— Что он написал?

— Что могут писать эти идиоты? Всегда одно и то же. Просит никого в его смерти не винить, хайль Гитлер и мы победим.— Генерал помолчал.— Если кто и победит, так это мы, и только мы. И только теперь, когда все эти штатские крысы с нашей дороги убрались.

— Значит, этих двоих я сегодня же ликвидирую,— вставая, сказал Лейт.

— Не возражаю. Вы, Лейт, молодчина. Я должен извиниться перед вами за некоторые свои резкости. Вы сделали главное. Восстание без головы — труп...

Ночью в крематорий явился майор Лейт и с ним отряд солдат. Заключенным, которые там работали, приказали выйти, отойти от крематория на двести шагов и там ждать дальнейших приказаний. Демка не слышал этого приказа. Так случилось, что за несколько минут до появления гестаповцев старший по команде сказал ему, что этой ночью его отведут в пещеру к его русскому другу, и Демка побежал в подвал крематория, чтобы взять спрятанный там пистолет.

К крематорию с погашенными фарами подъехала автомашина. Солдаты вынесли из нее три тяжелых мешка. Ошибиться было нельзя, в мешках были трупы. Когда их по узкому коридору несли к печам, Демка поднимался по лестнице из подвала. Солдаты повернули в печной зал, и тогда Демка увидел гестаповцев, стоявших у бокового выхода. Пройти мимо них незамеченным было невозможно. Не видя никого из команды заключенных, Демка сообразил, что всех их увели из крематория.

Демка раздумывал недолго. Прямо перед ним был люк для выгрузки пепла. Он был открыт. Достаточно подняться еще на две ступеньки, а потом можно выпрыгнуть через люк в спасительную темноту ночи. Но Демка решил не просто спастись. Поставив ногу на ступеньку, чтобы быть готовым к прыжку, он вынул пистолет и всю его обойму разрядил в гестаповцев. Он успел заметить, как двое из них начали падать, и ринулся в люк. А потом, никого не дожидаясь, помчался к главному входу в подземелье. Его окликнул часовой, но Демка пулей пронесся мимо и скрылся в темени тоннеля.

Вскоре он уже был возле Баранникова. Задыхаясь и дрожа, он рассказал, что с ним случилось.

Четыре дня узники продолжали оставаться разобщенными по девяти пещерам. Мысль о восстании еще не покинула их. Теперь все зависело от того, насколько опытными и умными были те, кто возглавлял заключенных в каждой пещере. Баранников попытался установить связь с другими пещерами. Он поручил это трем русским, которые торжественно объявили себя его помощниками. В полночь они ушли, а спустя два часа один из них, тяжело раненный, приполз обратно. Выяснилось, что эсэсовцы все выходы на поверхность оставили открытыми, но в соединительных штольнях устроили засады.

Положение заключенных в пещерах становилось все более тяжелым. Прекратилась всякая доставка продовольствия. Многих голод сделал вялыми, и они часами сидели неподвижно, ко всему равнодушные, ничего не ждущие. Те, кто пытался погасить голод неумеренным потреблением воды, погибали. Между прочим, как позже выяснилось, гестаповцы умышленно открыли доступ к водопроводным кранам. Люди умирали тихо, незаметно. Просто кто-то обнаруживал, что его сосед, с которым он только что разговаривал, уже мертв. И странное дело: люди, еще недавно равнодушные к смерти, теперь, обнаружив умершего, приходили в нервное возбуждение, и успокоить их было невероятно трудно. В состоянии истерики они словно теряли рассудок и бормотали бог весть что. Самым страшным было то, что мертвые оставались среди живых. Из-за немыслимой тесноты их даже нельзя было перенести в одно место. Все непереносимей становился сладкий трупный запах.

Баранников, Гаек и Демка держались вместе. В это страшное время обнаружилась чудесная душевная черта Гаека. Сын народа, породившего неунывающего бравою Швейка, в этих ужасающих условиях, где, казалось, любой юмор — кощунство, стал поддерживать людей нехитрой шуткой.

— Интересно, что обо всем этом сказал бы наш Швейк? — спрашивал он и, чуть изменив голос, отвечал: — Скажу я вам, дорогие мои, я знал в Панкраце одного чудака, которому было еще хуже. Он три раза женился и всех трех жен похоронил, но три тещи жили с ним в одном доме. Вы представляете эту жизнь с тремя тещами и без единой жены?

Люди вокруг печально улыбались. Выяснилось, что Демка никогда не читал Швейка, и Гаек подробно рассказывал ему о похождениях бравого солдата. Баранников видел, как вокруг прислушиваются к рассказу. Он наблюдал это не без удивления. До чего же разнообразны, даже неожиданны средства поддержки человеческой души!

В пещере появились агитаторы за мирный выход на поверхность. С одним таким агитатором Баранников впервые столкнулся три дня назад. Он знал этого человека с удивительно красивым и гордым лицом. Однажды Ян Магурский, показав на него, сказал: «Перед этим человеком падала ниц вся Варшава. Такой это был гениальный актер». Как-то Баранников заговорил с ним и был поражен, обнаружив, что гениальный актер на редкость глупый и фанатически религиозный человек. Все случившееся с ним он считал наказанием, назначенным богом за грехи его мирской жизни. Баранников сказал ему, что, следуя этой логике, эсэсовцев нужно считать божьими людьми. Актер совершенно серьезно ответил: «Великими были грехи мои, и бог избрал тяжкое их искупление...» Баранников тогда даже пожалел этого красивого и, как ему сказал Ян, талантливого человека.

И вот три дня назад он услышал, как актер красивым голосом говорил сбившимся возле него людям:

— Надо взять белый флаг — символ мира и выйти на поверхность. Сейчас, когда война явно кончается, немцы не возьмут на себя лишний грех убивать людей с белым флагом.

— Тысячи мертвецов из четвертой пещеры смеются над вами! — крикнул Баранников.

Актер величественно повернул к нему свою массивную голову:

— Четвертая пещера начинала восстание,— сказал он.— Это совсем иное дело.

— Вы говорите неправду,— возразил Баранников.— Четвертая пещера не начинала восстание. Просто там оказался такой же, как вы,. Христов проповедник, а точнее сказать, провокатор, который повел за собой людей, пообещав им свободу и жизнь.

— Но немцы могли подумать, что это начало восстания,— невозмутимо заявил актер,— А мы выйдем с белым флагом.

— А вы не помните, как они повесили вашего епископа? —спросил Баранников.— Он обратился к ним с молитвой, а они оборвали божьи слова петлей. Было это?

— Было.— Актер явно смешался и тихо пробормотал: — В ослеплении злости совершено это злодейство.

— А откуда вы знаете, что ослепление у них прошло?— наступал Баранников.— Не наоборот ли? Явное поражение в войне озлобило палачей. Они теперь озверели. И надо еще помнить, что каждый из нас, оставшихся в живых,— это свидетель их преступлений. Кто этого не понимает, кто надеется, что волки превратились в ангелов, и пойдет к ним, тот пойдет на самоубийство.

Баранников по лицам людей видел, что его слова попадают в цель, и, повысив голос, продолжал:

— Мы не пойдем за вашим белым флагом! Жизнь и свободу мы завоюем в борьбе, если все будем сплочены сознанием, что мы — сила, которую враг должен бояться. Идти к смертельному врагу на поклон — это не только глупость и трусость, но и предательство памяти тех, кого мы здесь похоронили.

Заключенные, забыв об актере, прихлынули к Баранникову. Он говорил им о готовящемся восстании, о том, что есть оружие и боевые руководители, которые хорошо знают обстановку и только выжидают благоприятною момента для восстания.

Тогда Баранников выиграл бой. Но вчера все узнали, что руководители восстания схвачены. Потом произошла неудача с попыткой установить связь с другими пещерами. Агитация за мирный выход на поверхность с белым флагом усилилась и бороться с ней становилось все труднее.

— Что вы предлагаете взамен?—раздраженно спрашивали заключенные.

А что мог предложить Баранников? Только выжидать.

— Пока мы сами не перемрем? — кричали ему в ответ.

К вечеру Баранников понял, что утром люди уйдут из пещеры. Он видел, как в нескольких местах заключенные из лоскутьев мастерили белые флаги.

Ночью произошло событие, которое окончательно сломило волю людей и помутило их рассудок.

Только пещера начала затихать, как где-то вверху раздался глухой удар, от которого с потолка посыпались комья земли. Все вскочили, кто-то истерически закричал:

— Они взрывают подземелье!

У Баранникова похолодело сердце. Он знал, что в планы эсэсовцев входил взрыв подземелья, но он знал и другое — руководству подполья удалось обезвредить заложенные в цехах мины.

Последовал новый удар, а затем удары слились в долгий грохот. Люди с обезумевшими лицами рванулись к выходу.

— Товарищи! Это налет авиации!—закричал Баранников.— Это бомбежка! Остановитесь! Вы погибнете под бомбами!

Толпа остановилась. Баранников пробился в середину пещеры. В это время грохот оборвался.

— Ни шагу из пещеры! — кричал Баранников.— Это бомбы разят наших врагов! Кончится бомбежка, и мы выйдем.

Заключенные подчинились. Земля снова заколотилась от взрывов. Погас свет — очевидно, одна из бомб попала в электростанцию.

— Спокойно, товарищи! — кричал Баранников.— Глупо погибать под бомбами, которые предназначены нашим врагам.

Воздушный налет американцев на лагерь, когда их войска были от него так близко, что еще в эту ночь могли здесь появиться, вряд ли был стратегически мудрой операцией. Имело смысл вывести из строя подземный завод, но американцы не могли не знать, что завод давно бездействует. Они не могли не знать и того, что завод безвреден, так как отрезан от фронта. Можно предположить, что, узнав от пробившегося к ним Гримма о готовящемся в лагере восстании, они решили помочь заключенным, нанося удары по находившимся на поверхности эсэсовцам. Но для этого совсем не нужен был столь мощный массированный налет. В пещерах, расположенных ближе к поверхности, заключенные гибли от детонации, у них лопались кровеносные сосуды. Одна из бомб пробила слой земли и взорвалась в пещере.

Как только стало ясно, что налет закончился, заключенные из всех пещер хлынули на поверхность.

— Товарищи, спокойно! — кричал сорвавшимся голосом Баранников.— Выходить организованно!

Все напрасно. Его никто не слушал. С диким ревом толпа ринулась в проходную штольню, и Баранникова подхватило потоком...

— Демка, не отставай! — успел крикнуть он.

— Я здесь,еле расслышал он Демкин голос.

Проходная штольня в самом конце была разрушена бомбой. Люди метнулись обратно.

— Назад! Выйдем через завод! — крикнул кто-то.

Началась паника и давка. Кто в эту минуту упал, нашел смерть под ногами потерявших рассудок товарищей. Люди, которых вел один инстинкт, хлынули в пещеру и оттуда в штольню, спускавшуюся в цех. Миновав цех, побежали по главному выходному тоннелю. Здесь было просторней, давка уменьшилась. Уже чувствовался свежий воздух...

Одна из первых бомб снесла угол здания дирекции завода. Бомба похоронила под обломками тело Гросса. Генералу Зигмалю повезло — он в это время находился в другом конце дома. За полчаса до налета Зигмаль отдал приказ взорвать завод и как раз, когда ему сообщили, что электропроводка к минам повреждена, начался налет.

— Может, мины сработают от детонации?—-с надеждой сказал Зигмаль, когда затих грохот первых взрывов, от которых в кабинете генерал-директора вылетели все стекла.

Но мины от детонации не взорвались.

— Переходим в убежище! Переключить связь туда,— спокойно распорядился Зигмаль и, неторопливо собрав со стола бумаги, медленно пошел к двери.

Можно было подумать, что этот генерал-палач не был трусом. Но если бы знали шедшие за ним его помощники, о чем он сейчас думал! А он думал только об одном: правильно ли понял его шофер, которому он вечером приказал поставить заправленную бензином машину в лесу возле егерского домика и ждать его там, не вылезая из-за руля...

Телефон в убежище уже работал. Генерал Зигмаль соединился с начальником внешней охраны лагеря.

— Где железнодорожный эшелон?

— Стоит, как приказано, в семи километрах от лагеря,— последовал ответ.

— Немедленно погрузите в него весь свой гарнизон и, как только кончится налет, срочно перегоните эшелон на восток от лагеря и поставьте его в десяти километрах. Не позже чем через час эшелон должен быть там. Отвечаете за это головой.

По другому аппарату Зигмаль вызвал нового начальника гестаповского отряда (жизнь майора Лейта оборвала Демкина пуля):

— Где ваши люди?

— Размещены в санитарном бункере.

— Отправку их в пещеры отменяю. Как только окончится налет, направьте их ко всем выходам из подземелья. Остальное — как договорились. Желаю успеха.

Третий разговор генерал провел с полковником СС, в подчинении которого были все вооруженные силы на территории лагеря:

— Еще раз повторяю — огонь открывать только тогда, когда будет совершенно ясно, что наш расчет не оправдался. Но я думаю, что все будет в порядке. Успех зависит от быстроты, с какой вы перебросите свои силы на обхват шоссе, и от решительности последующих ваших действий. Их нужно оглушить и не давать им опомниться. Желаю успеха.

Последний разговор был с командиром отряда эсэсовцев, ведущих наблюдение за выходами из подземелий:

— Что у вас?

— Спокойно.

— Обо всем, что увидите, докладывайте мне каждые три минуты.

Все эти телефонные разговоры генерал Зигмаль провел под грохот взрывов — налет продолжался. Он положил трубку и прислушался к близким разрывам бомб.

— Как видно, янки бомб не жалеют. Ну что же, бросайте, бросайте, мистеры, помогайте нам обрабатывать засевшую в пещерах банду...— Он помолчал и сказал почти мечтательно: — Ах, если бы банда вышла на поверхность под бомбы! Тогда бы нам оставалось только произвести окончательную подчистку, и какой бы великолепный сюжет получился! Ну ничего, спасибо, мистеры, и за это.

Последний план действий, разработанный генералом Зигмалем, он сам назвал «психологическим». Все в этом плане держалось на том, что заключенные, находясь в пещерах в ужасающих условиях и вдобавок потерявшие своих руководителей, окончательно падут духом и превратятся в стадо безвольных людей, с которым можно будет сделать все, что угодно. Совершить убийство десяти тысяч человек на территории лагеря генерал Зигмаль уже не мог — американцы были слишком близко, он не успел бы ликвидировать следы этого побоища. Истребление заключенных он решил произвести за пределами лагеря. Несколько дней назад сюда были привезены еще две сотни уголовников. Им обещали немедленное освобождение за выполнение довольно простого задания: они должны были распространить в пещерах слух, будто охрана покинула лагерь, восточные ворота открыты и есть возможность бежать. Выйдя из подземелья, заключенные убедятся, что действительно никакой охраны нет, и вслед за уголовниками ринутся к восточным воротам, которые будут открыты. Беглецы неизбежно растянутся в длинную колонну. А когда они удалятся от лагеря на три-четыре километра, находящиеся в засаде эсэсовцы откроют по ним пулеметный огонь. Предполагалось, что здесь должно быть убито не меньше половины заключенных. Остальных, окончательно парализованных страхом, погонят дальше к приготовленному эшелону. Каждый вагон должен быть набит битком, наглухо закрыт и запломбирован. На дверях — плакат об ответственности за снятие пломбы. Затем этот страшный эшелон будет курсировать между двумя маленькими городками и подолгу стоять на безлюдных полустанках, пока люди в вагонах не перемрут. Но «для верности» возле Равенсбрука эшелон будет расстрелян из зенитных пулеметов, установленных на крыше высокого здания,— это создаст видимость обстрела поезда американской, авиацией...

По этому плану уголовники должны были утром спуститься в пещеры, но ночью началась бомбежка, и генерал Зигмаль немедленно изменил план. По его расчетам, налет американской авиации должен заставить заключенных выйти на поверхность в надежде, что охрана лагеря уничтожена бомбардировкой. Расчет этот оказался довольно правильным.

Отдав распоряжения, генерал Зигмаль попросил всех выйти из комнаты и связался с Берлином. Он соединился с Гиммлером.

— Говорит Зигмаль. У нас сильный налет авиации. Надеюсь на протяжении суток операцию закончить.

— Кто присутствует у вас во время этого разговора? — спросил Гиммлер.

— Никого. Я всех удалил.

— Хорошо. Мое указание о следах остается главным.

— Все предусмотрено...— Генерал Зигмаль помолчал.— Могу ли я после проведения операции выехать отсюда?

— Куда?

— В... Берлин,— чуть запнувшись, ответил генерал Зигмаль.

— Останьтесь в Веймаре,— прозвучало как приказ.

— В Веймаре? — переспросил генерал.

— Да. У вас там, кажется, живет семья сестры...

— Но не дальше как завтра там будут янки.

Гиммлер точно не слышал генерала:

— Поезжайте к сестре и ждите там моих указаний.

— Но...

— Вы меня поняли?

— Понял, но...

— До свиданья...

В Берлине положили трубку.

Генерал Зигмаль с недоумением смотрел на зажатую в руке трубку, в которой только что звучал хорошо знакомый ему голос рейхсминистра.

Генерал Зигмаль был одним из верных сатрапов Гиммлера. Как известно, ни один человек, даже из нацистской верхушки, не мог назвать себя другом Гиммлера. Гитлер, позволявший себе набрасываться с базарной бранью па многих своих приближенных, никогда не поднимал голоса на Гиммлера. Слишком много этот человек знал такого, что было сокровенной тайной фюрера.

В дни, предшествовавшие катастрофе, о которых мы ведем рассказ, Гиммлер осуществлял задуманный им план сохранения верных ему людей. Ныне среди руководящих лиц Западной Германии мы видим таких преступников, как Оберлендер, Глобке и другие. Многих из них именно в эти дни спасал Гиммлер. Это его кадры.

Генерал Зигмаль не был особенно крупной или близкой Гиммлеру фигурой. Он был из тех беспрекословных и неглупых исполнителей, на которых рейхсминистр при любых обстоятельствах мог положиться. В свою очередь, Зигмаль отлично понимал, что при любой ситуации он должен держаться за Гиммлера, как за самого надежного и самого осведомленного среди главарей наци. Вот почему сейчас, положив наконец телефонную трубку, генерал Зигмаль, как он ни был удивлен приказом Гиммлера, ни на минуту не подверг его сомнению и занялся подсчетом времени, которым он теперь располагал. Его тревожило сейчас только одно: вдруг заключенные не выйдут из пещер и тогда вся операция может на несколько часов задержаться...

Бомбежка прекратилась. Генерал Зигмаль пригласил к себе офицеров.

Они входили, выжидательно и тревожно смотря на генерала.

— Прошу извинить меня, господа, я говорил с рейхсминистром СС. Все в полном порядке.

Зазвонил внутренний телефон.

— Зигмаль слушает... Так... Так... Прекрасно. Действуйте, как приказано.— Генерал торопливо положил трубку: — Они выходят на поверхность. Все — по своим местам. По окончании операции следуйте в Лейпциг, я буду вас там ждать. Желаю успеха.

Убежище мгновенно опустело. Только адъютант Зигмаля остался возле телефонов. Генерал встал.

— Я еду наблюдать за операцией. Оставайтесь здесь.— Увидев в глазах адъютанта тревогу, Зигмаль, уже выходя, добавил: — Утром тоже уезжайте в Лейпциг.

Генерал Зигмаль вышел из убежища и прислушался. Поблизости трещало и гудело пламя, охватившее здание комендатуры. Со стороны завода доносился неясный гул, отдельные неразборчивые выкрики. Постояв немного, генерал энергично зашагал к лесу, где возле егерского домика его ждала машина.

Никакая сила не могла остановить заключенных, бежавших по главной выходной штольне. Стук деревянных колодок по бетонным плитам, хриплое дыхание, бессвязные выкрики — все это сливалось в качающийся от резонанса гул, в котором были и отчаяние и надежда.

Чтобы не потерять друг друга, Баранников и Гаек взялись за руки. Демка остался где-то позади — искать или звать его было бессмысленно.

— Если встретят огнем,— на ходу кричал Баранников Гаеку,— командуй назад, кричи во весь голос.

Толпа вырвалась на поверхность. От свежего воздуха люди мгновенно опьянели. Они останавливались и, шатаясь, озирались но сторонам. Многие, обессилев от бега, садились на землю. Вверху было черное небо в редких звездах. Слева горело какое-то здание, и все повернулись в ту сторону. Багровый отсвет пожара розовыми пятнами шевелился на белых лицах, отражался в тысячах расширенных глаз. И была тишина такая мирная, что становилось страшно.

— Смотри, не стреляют,— тихо произнес Гаек.

— Подожди.— Баранников тревожно прислушивался к разговору, доносившемуся из толпы.

Кто-то торопливо и громко говорил на хорошем немецком языке:

— Восточные ворота открыты, надо бежать туда.

Услышав это, Баранников обрадовался,— значит, есть люди, которые что-то знают. Он стал пробиваться туда, где слышался голос. Окруженный плотной толпой, рослый человек в одежде заключенного говорил:

— Охрана сбежала! Те ворота открыты! — отрывисто выкрикивал он, почему-то не глядя на обступивших его людей, а повернувшись лицом в сторону пожара.

Может, именно это и вызвало у Баранникова первое подозрение. Он подошел к рослому вплотную:

— Откуда знаешь, что охрана сбежала?

— А ты кто такой? Может, ты из охраны, только переоделся? — И вдруг рослый закричал базарным голосом: — Этого типа подослали от охраны! Бей его!

Рослый бросился на Баранникова, но в это время невесть откуда взявшийся Демка ловким ударом по ногам свалил рослого на землю.

Люди вокруг тревожно гудели. Рослый вставать не торопился, он только приподнял голову и озирался.

— А ну, вставай! — приказал ему Гаек.

Рослый медленно поднялся, а затем быстрым движением вставил в рот пальцы и оглушительно свистнул. Ему ответил свист из толпы, и рослый ринулся в том направлении. Путь ему преградил Баранников:

— Стой! Ты из какой пещеры?

— А тебе какое дело? — Рослый толкнул Баранникова в грудь и рванулся в сторону.

Но тут на его пути опять возник Демка:

— Стой, раз говорят!

Рослый размахнулся, но на мгновение раньше Демкин кулак отшвырнул его на заключенных. Кто-то инстинктивно посторонился, образовалась брешь, и рослый бросился в нее.

— Держите провокатора! — крикнул Гаек.

Но было уже поздно.

А в это время Баранников услышал с другой стороны:

— Охрана сбежала! Восточные ворота открыты!

Позади кто-то выкрикивал точно такие же слова.

Баранников и Гаек поняли, что происходит организованная массовая провокация. Толпа послушно поддавалась ей. Колебались даже те, кто был возле Баранникова. Слишком сильной была жажда свободы.

— У кого есть оружие, ко мне!—крикнул Баранников, сам еще ясно не представляя, что он предпримет дальше.

К нему пробилось несколько человек.

Между тем толпа на глазах редела. Большая ее часть уже растянулась в колонну, быстро двигавшуюся к восточным воротам. Возле Баранникова осталось не больше сотни заключенных, да и те стояли вокруг в нерешительности, видимо далеко не уверенные в том, что поступили правильно.

Вдруг Баранников увидел, что от восточных ворот к ним возвращается большая группа узников, человек двести. Это Шарль Борсак сумел в конце концов убедить и увести из западни французов своей пещеры. С ними было и несколько русских. Все они поначалу поверили провокаторам, но, когда, подходя к воротам — а они достигли их первыми,— увидели, как при их приближении от ворот умчался на восток отряд вооруженных мотоциклистов, почуяли недоброе.

— Подлая ловушка! — возбужденно говорил Борсак.— Что будем делать?

— У твоих товарищей есть оружие? — спросил Баранников.

— Два пистолета и одна самодельная граната.

— Пригодятся...— Баранников прислушался к обступившей их тишине.— Надо послать разведку на позицию зенитчиков и в дом, где была охрана. Там, может быть, брошено оружие. Всем остальным занять позиции в глубине главного входа.

Разведчики скоро вернулись. Дом охраны, оказывается, сгорел дотла, в него попала бомба. С позиций зенитчиков разведчики принесли автомат с полной обоймой патронов, несколько гранат и целую сумку санитарных пакетов. Ни одного солдата там не было.

Разведчики, необычайно возбужденные, рассказывали, как проходила разведка. В это время по приказу Баранникова заключенные разбивались на группы по пятьдесят человек и выбирали командиров. К Баранникову подходили только что избранные командиры групп, они представлялись ему почти по-военному. Одного из них, русского, в прошлом старшего лейтенанта саперных войск, Баранников назначил своим заместителем. Демка остался при нем связным. Тут же был разработан план действий.

Ближе к выходу из штольни заняли позицию те, у кого было оружие. Их назвали ударным отрядом. Они укрылись за тяжелыми бетонными плитами. Снаружи были выставлены четыре дозора, по два человека в каждом. Остальные вооружились кто чем мог. В ход пошли куски железа, резцы от токарных станков, гаечные ключи.

Прибежали сразу два связных из дозора.

— С западной стороны доносятся выстрелы и гул моторов. С зенитных позиций слышны голоса, говорят по-немецки.

Что это может значить?

Прибежал третий связной:

— Туда, где лежат расстрелянные из четвертой пещеры, подъехали машины. Был слышен разговор по-английски. Машины уехали.

Старший лейтенант предложил послать вооруженную разведку — обследовать весь лагерь. Спустя несколько минут разведчики исчезли в темноте. Ушли на свои посты и связные дозоров.

Прошло, может быть, полчаса, и все услышали выстрелы. Баранников и старший лейтенант выбежали из штольни. Редкие одиночные выстрелы доносились с запада.

— Дема, быстрей беги туда!—приказал Баранников.— Если это стреляют наши разведчики, передай им приказ, чтобы не ввязывались в бой и быстро отходили сюда. У нас слишком мало оружия и боеприпасов.

Демка помчался через лес.

Оказалось, что это стреляли не разведчики. Вернувшись вместе с Демкой, они рассказали, что возле западных ворот оставлена группа эсэсовских солдат, человек десять, не больше. У них есть грузовик, который с заведенным мотором стоит чуть поодаль. С той стороны ворот по шоссе кто-то ехал к лагерю, и эсэсовцы начали стрелять. Вот и все.

— Дайте мне пятерых бойцов и одну гранату,— попросил, старший лейтенант,— я возьму эсэсовцев.

Сначала Баранников был категорически против — он был уверен, что поблизости есть еще гитлеровцы. Но старший лейтенант не отставал, он прямо дрожал от нетерпения по-военному схватиться с врагом.

— Пустячное же дело. Одной гранаты хватит,— почти умолял он.

И Баранников уступил.

Старший лейтенант провел эту операцию молниеносно и без потерь. Его пятерка захватила четверых эсэсовцев, грузовик и принесла десять автоматов, ящики с патронами, гранаты.

Заключенные потребовали немедленной казни эсэсовцев. Их окружила плотная, грозно гудящая толпа. Баранников чувствовал: достаточно одного слова или движения — и эсэсовцы будут растерзаны.

— Подождите, товарищи! — крикнул он, пробиваясь к эсэсовцам.— Их надо допросить и узнать у них обстановку.

Толпа расступилась. Эсэсовцев отвели в глубь штольни, и Баранников с Борсаком стали их допрашивать. Эсэсовцы рассказали, что оставлены в качестве заслона и должны были по крайней мере до утра не дать американцам войти в лагерь через западные ворота, а затем отступать на восток. Они рассказали о западне, которая ожидала узников на шоссе.

Баранников видел, что удержать заключенных от самосуда вряд ли удастся, они ждут только, когда кончится допрос. Но он твердо знал, что допустить этого не имеет права, хотя и сам не прочь был бы разрядить обойму в этих съежившихся от страха палачей.

Закончив допрос, он обратился к заключенным:

— Спокойно, товарищи, сейчас мы их будем судить.

— Зачем? — раздался возмущенный крик.— А они нас судили?

— Делать так, как они, мы не будем! — крикнул Баранников.— Приказываю прекратить разговоры!

В наступившей тишине Баранников обратился к эсэсовцам и потребовал назвать свои фамилии. Все четыре фамилии он предложил узникам запомнить, чтобы затем внести их в обвинительный документ. Сотни людей вслух и про себя повторяли четыре немецкие фамилии.

— Какой будет приговор? — спросил Баранников.

— Смерть! — на едином дыхании прозвучал многоголосый ответ.

Эсэсовцев вывели из штольни, и группа бойцов ударно- . го отряда под командованием старшего лейтенанта привела приговор в исполнение.

— Правильно, русский! — кричали Баранникову со всех сторон.

Людям пришлось по душе, что все сделано достойно и по форме.

Начало светать. Во все стороны лагеря были посланы разведчики. К Баранникову подошел Шарль Борсак и с ним десятка полтора французов.

— У нас возникла идея,— волнуясь, заговорил Борсак.— Сесть на грузовик и попробовать спасти тех, кого погнали в западню. Вот мои товарищи — добровольцы на это дело. Ведь там наши соотечественники, надо спасти их.

Баранников и сам все время думал о тысячах товарищей, которые пошли за провокаторами, но как им помочь, он не знал. Там орудует большая банда эсэсовцев. А что могут сделать против них пятнадцать человек, из которых не все имеют оружие?

Он сказал об этом Борсаку.

— У нас четыре автомата, гранаты,— все больше волновался француз.— Мы налетим сзади, поднимем панику, а там видно будет.

— Что — видно будет? — безжалостно спросил Баранников.— Как вас всех перебьют гитлеровцы?

— Но зато мы будем знать, что сделали все для спасения товарищей! — крикнул Борсак, и французы горячо его поддержали.

Баранников видел, что их не остановишь. Он молча обнял Шарля Борсака.

— Мы увидимся, Сергей, мы увидимся! — бормотал француз.

А его товарищи, вздымая сжатые кулаки, кричали:

— Вив! Вив!

Спустя несколько минут грузовик промчался к восточным воротам. Стоявшие в его кузове французы пели «Марсельезу». Шарль Борсак стоял на подножке и махал рукой.

Баранников смотрел вслед машине, не замечая, что по лицу его текут слезы.

Над горизонтом показался слепящий диск солнца. Люди смотрели на солнце с таким выражением, будто видели какое-то радостное чудо. И вдруг все услышали жаворонка. Подсвеченный солнцем и оттого похожий на комочек золота, он трепетал над горой и пел свою беспечную песню. Люди смотрели на жаворонка, и то ли от непривычки к солнечному свету, то ли еще от чего, глаза их слезились.

Громкий треск с запада прозвучал, как взрыв. Люди вздрогнули.

Танки, танки!—кричал бежавший из леса дозорный.

— Быстро все в штольню! — скомандовал Баранников.— У кого гранаты — остаться со мной.

Два танка снесли ворота, подкатили к подножию горы и остановились. Из открывшихся люков высунулись танкисты. Оглядевшись, они вылезли из башни и соскочили на землю. В пролом въехало несколько «виллисов» с солдатами.

— Это американцы!—крикнул кто-то и побежал к танкистам.

— Назад! — приказал Баранников.

Но остановить людей было уже нельзя. Баранников бросился их догонять.

Увидев бегущих к ним заключенных, американцы построились полукругом и подняли автоматы.

— Свобода, свобода! — кричали бежавшие к ним люди.

И все же, увидев поднятые автоматы, толпа замедлила бег и остановилась. Между ней и американцами оставалось несколько шагов.

Вперед вышел американский офицер.

— Кто вы такие? — спросил он по-английски и по-немецки.

Баранников тоже вышел вперед, чувствуя за своей спиной разгоряченное дыхание товарищей.

— Мы заключенные этого- лагеря, точнее сказать часть заключенных. Я командир этой группы.

— Где охрана?

— Бежала.

— Куда?

Баранников показал на восток:

— Они угнали туда несколько тысяч узников, вы их еще можете спасти.

Американец подозвал другого офицера, сказал ему что-то, и тотчас несколько машин с солдатами помчались на восток.

Американцы с нескрываемым ужасом смотрели на заключенных.

— Я попросил бы вас,—немного смущенно сказал офицер,— отвести ваших людей в какое-нибудь место. Это необходимо сделать из санитарных соображения.

— Мы здоровы,— чуть с насмешкой произнес Баранников.— Мы только очень голодны.

Лицо у офицера покраснело, он растерянно молчал.

— Вы не могли бы нас накормить? — спросил Баранников.

— О да! Конечно! Где ваша столовая?

Баранников улыбнулся:

— Никакой столовой здесь нет. Пусть нам дадут консервы и хлеб.

Из подъехавшей машины вылез тучный генерал. Он подошел к офицеру и тоже с испугом и любопытством посмотрел на заключенных. Потом он сказал что-то офицеру, и тот громко спросил:

— Есть ли среди вас американцы?

— Нет,— ответил Баранников.— В этом лагере ваших не было.

Генерал еще с минуту смотрел на заключенных, потом молча повернулся, сел в машину и уехал. Глядя ему вслед, офицер помолчал и сказал:

— Я все же попрошу отвести ваших людей в какое-нибудь определенное место. Еда будет доставлена туда незамедлительно.

— Хорошо, мы будем находиться у главного входа в подземный завод.

Баранников повернулся к товарищам. Он целую минуту не мог им ничего сказать. Впрочем, они всё слышали сами. Баранников видел бело-землистые лица, ввалившиеся глаза, в которых еще сияло счастье, и все они были устремлены мимо него — на спасителей.

Да, пришли свобода и спасение. Конечно, не таким виделся в мечтах этот счастливый час. И все же это были свобода и спасение.

В это время на территорию лагеря, непрерывно гудя клаксоном, ворвался открытый джип. С него на ходу соскочили два парня в военной форме. Только пилотки они засунули под погончики на плечах. В руках у них были киноаппараты. Остановившись в нескольких шагах от заключенных, они вскинули аппараты и начали съемку.

Все это произошло так быстро, что Баранников не сразу понял происходящее. И тут он заметил, что его товарищи смущенно отворачиваются от стрекочущих аппаратов, стараются скрыться за спинами друг друга. И вдруг Баранников безотчетно разозлился.

— Товарищи! — крикнул он сдавленным голосом.— Да здравствует наша свобода! Смерть фашизму!

И точно искру бросили в порох. К небу взметнулись сжатые кулаки, и над поляной взорвался могучий радостный крик. Русское «ура» слилось с французским «вив». Люди кричали что-то каждый на своем языке. На Баранникова, чуть не сбив его с ног, бросился Гаек. Он обнимал друга, целовал его. И все вокруг тоже обнимались и целовались. Кто-то сзади обхватил Баранникова за шею. Он оглянулся и увидел счастливую физиономию Демки.

— Батя! Батя! — кричал он ему в самое ухо.

Теперь все жались к Баранникову. Со всех сторон к нему тянулись руки. Он видел устремленные на него влажно блестевшие глаза. Его подхватили и начали качать. Под восторженный рев он взлетал вверх, падал на пружинно сцепленные руки и снова взлетал.

Американские солдаты подбежали к толпе и включились в общее ликование. Офицер что-то кричал им, но голоса его не было слышно. Заключенные уже подбрасывали вверх американцев. Взлетая, они истошными ⁴ голосами кричали: «О’кей!»

Освобожденных разместили в уцелевшей части дома дирекции. Они получили чистые солдатские постели и добротную одежду. Их хорошо кормили. Больными занимались врачи. По вечерам в бывшем кабинете генерал-директора им показывали кинофильмы. Но разговор в эти дни был только один — скорее домой.

Вот тут-то и началось непонятное. Американский офицер, оставшийся с заключенными, как только возникал разговор о возвращении домой, точно становился глухим. Сначала он потребовал, чтобы заключенные дали свои обвинительные показания об эсэсовских палачах, действовавших в их лагере. Показания были даны. Потом офицер стал говорить о необходимости соблюдения каких-то формальностей, связанных с отъездом заключенных в свои страны. Позже офицер ссылался на то, что война еще не кончилась и весь транспорт работает на войну.

Баранников, продолжавший чувствовать себя ответственным за товарищей, решил поговорить с офицером. Он зашел в его кабинет рано утром, до завтрака. Офицер пил кофе и слушал радио. Увидев Баранникова, он выключил радиоприемник.

— Прошу, прошу вас, мистер Баранников.

До этого они уже не раз беседовали, и офицер прекрасно знал, кто такой Баранников и кем он был в лагере. Баранников мог разговаривать с ним только по-немецки, и каждый раз их встреча начиналась одной и той же шуткой офицера.

— Переходим на язык нашего общего врага...— сказал он и сейчас.— Хотите кофе?

— Спасибо, меня ждет завтрак,— ответил Баранников, садясь к столу.

— Вы чем-то расстроены. Что-нибудь случилось? — спросил офицер.

— Все то же. Я не хочу говорить за всех, но что касается моих соотечественников, могу с уверенностью заявить — мы больше не можем здесь отсиживаться. Наша армия воюет, и мы хотим быть вместе с ней.

— Я только что слушал английское радио,— улыбнулся офицер,— ваши уже вплотную занялись Берлином.

— Ну вот видите!

— Но в то же время я не вижу никакой физической возможности перебросить вас через наш фронт.

— Хорошо. Мы пригодимся вашим войскам. Ведь речь идет о сотнях солдат, и мы союзники, как-никак.

Офицер покачал головой:

— Что касается нас, американцев, мы не можем допустить, чтоб вы, перенеся столь ужасные страдания, попали еще и на фронт.— Он улыбнулся: — Там иногда убивают. А это было бы чудовищной нелепостью.— Офицер снова улыбнулся и спросил: — А вы уверены, что абсолютно все ваши соотечественники хотят того, чего хотите вы?

— Да. За исключением одного.

— Мистер Карасев?

— Он волен поступать, как хочет,— сказал Баранников.

Этого Карасева он узнал только теперь. Сперва он показался Баранникову попросту свихнувшимся от пережитого в лагере, но затем стало ясно нечто другое. Карасев был из крестьян, и, судя по всему, из кулацкой семьи, пострадавшей во время коллективизации. Сейчас он все более открыто говорил о своем нежелании возвращаться на родину, где, по его выражению, «с человека один спрос и никаких радостей». Он все время крутился возле американцев, его карманы были набиты сигаретами и жевательной резинкой.

Офицер улыбнулся:

— Сегодня Карасев, а завтра еще кто-нибудь? Я бы на вашем месте не говорил столь уверенно от имени всех. Это недемократично.

— Кроме Карасева, все хотят того же, что и я,— твердо сказал Баранников.— Мы просто требуем отправить нас немедленно.

Лицо офицера приняло официальное выражение.

— Я сообщу о вашем требовании своему начальству. Ответ получите в ближайшие дни.

Баранников встал и, не прощаясь, вышел.

После завтрака Баранников, Демка и Гаек уединились на лесной поляне. Баранников рассказал о своем разговоре с американским офицером.

— Лично я все уже решил,— сказал Гаек.— Отсюда до границы с Чехословакией совсем недалеко. Завтра на рассвете я отправлюсь домой.

— Мы тоже уйдем,— решительно произнес Баранников.

— Правильно, батя! — воскликнул Демка»

— Сегодня же поговорю со всеми нашими — и в путь..

Гаек вдруг засмеялся:

— А мне этот офицер прямо сказал — поезжайте в Америку. Вы инженер, получите хорошую работу. Он разговаривал со мной так, будто я сюда с Марса свалился, куда обратно дороги нет.

— В общем, решено: идем,— облегченно улыбнулся Баранников.— Далекая мне предстоит дорожка до родного Урала! Страшно подумать, как я постучу в дверь родного дома! Тебе, Демка, не страшно?

— Я и не знаю, куда стучаться. Буду искать мать. Да жива ли?

Баранников обнял Демку за плечи:

— Надейся, парень, на лучшее.

— А если выйдет, что я один остался на всем свете?— вздохнул Демка.

— Брось, Демка. Человек остаться один нигде не может. Ты только времени зря не теряй, иди учиться, работать.

— Куда идти-то? — Демка преданно смотрел на Баранникова.

— Идем со мной на Урал. Хочешь?

— Хочу,— тихо ответил Демка.

Баранников рассмеялся:

— Подписано. Двинем вместе, не пожалеешь. И мамашу твою разыщем... А на Урале всем места хватит...

Было раннее утро. Солнце еще не взошло, над землей стоял голубой туман, и верхушки деревьев торчали из него, как из воды.

В этот час у подножия горы советские люди прощались с Гаеком. Он страшно волновался, нервничал и, не желая, чтобы товарищи видели это, торопливо пожал всем руки и быстро пошел на юг.

Через минуту он исчез в тумане.

Баранников оглядел стоявших возле него людей. Да, он не ошибался, с ним были все, кроме Карасева. Ну и черт с ним!

— А нам как идти? — спросил Демка.

В это время из-за леса блеснул первый луч солнца, и туман начал таять на глазах.

Баранников рассмеялся. У него было радостное и какое-то облегченное состояние души. Так бывало с ним, когда он кончал какое-нибудь трудное дело, еще не начав думать о новом.

— У нас направление простое,— сказал он, показывая туда, где из-за горизонта всплывало солнце,— все время туда. Где встает солнце, там и есть наш дом. Пошли, товарищи!

1959-1961 гг.