В дореволюционной России «Сатирикон» был включен в обязательную программу классического гимназического образования. Каждый, кто изучал латинской язык, обязан был вызубрить наизусть самый большой из сохранившихся подлинных фрагментов романа, обычно его называют «Пир у Тримальхиона». Он считался одним из самых поучительных текстов древнеримской литературы, предназначенных для нравственного очищения юношеских душ. В этом же фрагменте наиболее ярко и изящно описывается образ жизни разных слоев населения античной империи, что особенно было ценно для изучавших историю.

Тримальхион (имя его означает «втройне отвратительный») – бывший раб-проститутка, разбогатевший вольноотпущенник, хам и неуч, всеми правдами и неправдами рвущийся в высший «свет», в духовную и властную элиту империи. Этот литературный герой на долгие времена стал символом выскочки, благодаря своему отприродному дару торгаша заправляющего всеми сторонами жизни разлагающегося общества.

В XVII в. французский офицер Ф. Нодо, убежденный гомосексуалист, опубликовал якобы обнаруженный им полный «Сатирикон». Роман стал цельным произведением, но непрошенный соавтор Петрония превратил его в полупорнографическое сочинение на тему нетрадиционных сексуальных отношений. К сожалению, с этого времени издатели предпочитают публиковать текст «Сатирикона» только в обработке Нодо.

Самый известный перевод романа на русский язык принадлежит В.А. Амфитеатрову-Кадашеву, под редакцией Б.И. Ярхо, впервые опубликованный издательством «Всемирная литература» в 1924 г.

Ярчайшим воплощением произведения Петрония в мировом кинематографе стал фильм «Сатирикон» итальянского режиссера Федерико Феллини.

Текст романа изобилует вставными авантюрно-уголовными новеллами, искусно вплетенными в ткань повествования – о неверных женах, одураченных мужьях и хитроумных любовниках. Одна из них, самая большая и самая яркая, стоит особняком. Она излагает сказание об Амуре и Психее и представляет собой роман в романе, который знаменитый немецкий философ-эстетик и критик И.Г. Гердер (XVIII в.) назвал самым тонким и разносторонним из всех когда-либо написанных романов.

В целом Апулей рельефно, без нарочитой критики, но и без сочувствия к обездоленным и страдальцам, лишь изредка удивляясь человеческой злобе и подлости, выписал самые различные слои римского общества, явив миру одну из первых блестящих сатир и остроумнейших пародий на литературные «бестселлеры» той поры.

Чрезвычайно любопытна интерпретация «Метаморфоз». Одни исследователи склонны рассматривать их как завуалированный эзотерический трактат, посвященный восхождению деградировавшего человека из скотского состояния в высоко духовное. Другие видят в них биографию автора, посвященного в различные мистические учения и судимого по обвинению в колдовстве. Третьи признают лишь беспощадную сатиру на Рим. Как бы там ни было, это произведение, представляющее собой фантастически остроумную сатиру, пронизанную поэзией и мистикой, стало уникальным явлением в мировой литературе.

«Метаморфозы» были широко читаемы в поздней античности и раннем Средневековье. Ими зачитывались не только миллионы читателей по всему миру, но даже церковные деятели. Так, выдающийся богослов Августин Блаженный (354–430) ко второму названию романа «Осел» прибавил слово «золотой», обычно прилагаемое к произведениям, имевшим большой успех. Многие интерпретаторы видели в новелле об Амуре и Психее и в книге в целом странствия человеческой души в поисках Бога. В 1517 г. Н. Макиавелли написал поэму в терцинах по мотивам «Золотого осла».

«Метаморфозы» стали провозвестниками европейского плутовского романа, а Апулей – предтечей Ф. Кеведо-и-Вильегаса, Ф. Рабле, Дж. Боккаччо, М. Сервантеса, Г. Филдинга, Т. Смолетта и многих др. Сказка об Амуре и Психее перелагалась в разных странах (самое известное переложение – у Ж. де Лафонтена), в том числе в России (И.Ф. Богданович, СТ. Аксаков, А.С. Пушкин), и была много раз воспроизведена в различных художественных произведениях, например, у Рафаэля, Кановы, Торвальдсена.

Первый русский перевод «Золотого осла» сделал Е.И. Костров (1780–1781). Классическим стал перевод М.А. Кузмина (1929). В 1956 г. роман был переиздан в серии «Литературные памятники» под редакцией СП. Маркиша и А.Я. Сыркина.

Кинематограф обошел роман стороной. В 1976 г. на «Таллин-фильме» был снят анимационный (кукольный) фильм «Золотой осел» (режиссер. Э. Туганов).

Роман проник в раннехристианскую литературу («Деяния Павла и Феклы», «Климентины»). Средние века обошлись без него, но в эпоху Возрождения он был переведен филологом Ж. Амио, епископом Оксерским (1513–1593), на французский язык и получил мировое признание, породив целую волну европейских пасторалей XVII–XVIIIbb. (М. Сервантес, Т. Тассоидр.). И.В. Гёте с восторгом отзывался о романе, увидев в нем шедевр ума, мастерства и вкуса.

Имена Дафниса и Хлои стали классическими нарицательными именами пасторальных героев. А сама история о двух пастушках, поведанная Лонгом, давно уже стала любовной историей на все времена.

На русском языке пересказ романа «Дафнис и Хлоя» впервые был опубликован в «Исторических статьях» П.В. Безобразова (1893), позднее в переводе Д.С. Мережковского (СПб. 1896). Классическим признан перевод СП. Кондратьева.

Сюжет романа лег в основу оперы Ж.Б. Буамортье «Дафнис и Хлоя», балета М. Равеля «Дафнис и Хлоя».

В 1993 г. в России была сделана вольная экранизация романа (режиссер Ю. Кузьменко).

Грандиозный по объему и искусный по форме, роман многослоен и сложен по содержанию, и поддается множеству интерпретаций. Современные критики ставят его рядом с «Улиссом» Джойса. По мнению японской литературной критики, «Гэндзи-моногатари» – и скрытая проповедь буддийского учения, и «учебник жизни», и безнравственная летопись, и историческая хроника, и эстетская «штучка», специально созданная для погружения читателя в состояние очарования. Последний мотив играет особую роль. «Печальное очарование вещей» («мононо аварэ») пронизывает всю японскую литературу, старающуюся заполнить пропасть между «красотой вещного мира и мыслью о его зыбкости и недолговечности». Суть этого эстетического идеала заключается в том, что «если человек способен ощущать моно-но аварэ, способен чувствовать и откликаться на чувства других людей, значит, он хороший человек. Если нет – значит, плохой».

В романе 54 главы, 430 персонажей, главные герои – незаконнорожденный прекрасный принц Гэндзи, его возлюбленная Мурасаки и его приемный сын Каору. Внешняя канва – любовные похождения принца; главная тема – кавалер и дама Хэйана; лейтмотив – «женщина – в руках мужчины».

Роман повествует о сыне императора, прозванного за свою красоту и утонченность Хикару («светлый»). Блистательный повеса в своем донжуанстве не знал удержу, все благородные дамы столицы были у его ног, о нем ходили легенды, но однажды принц впал в немилость и, лишенный титулов и славы, но отнюдь не ума, красоты и деловой хватки, был отправлен в ссылку на север. Там он, простой имперский чиновник Гэндзи, вновь обрел широкую известность и со временем был с почестями возвращен в столицу и там окончил свои дни в возрасте 52 лет. Герой романа всю жизнь не просто коллекционировал женщин, а искал идеал. В конце концов, как ему показалось, он нашел его, но, увы, пришло время расплаты: любимая Сан-но Мая его предала, как он некогда предал всех своих любимых, которые либо умирали, либо уходили в монастырь.

Образованные круги Хэйанского общества быстро признали «Гэндзи-моногатари», и роман получил полное право гражданства, как литературный жанр.

Во время написания «Повести о Гэндзи» моногатари представляли собой сплетение трех жанров: живописи, поэзии и прозы. Свиток моногатари состоял из рисунков и пояснений к ним. Тысячу лет продолжалось освоение романа средствами изобразительного искусства. В эпоху Эдо (1600–1867) компоновали ширмы из чрезвычайно ярких и тонких живописных иллюстраций, в XVIII в. использовали 54 тетради (по одной на главу) с иллюстрациями к «Повести о Гэндзи» в качестве приданого невесты – их помещали в красивый ларец.

Роман переведен на ряд европейских языков. Русского читателя с этим шедевром японской культуры впервые познакомил в 1920-е гг. советский востоковед Н.И. Конрад. В его переводе было опубликовано несколько глав произведения. Полностью роман перевела Т.Л. Соколова-Делюсина.

Японцы считают «Гэндзи-моногатари» самым бесценным японским сокровищем. Выдающийся писатель Я. Кавабата назвал «Повесть» вершиной японской прозы всех времен. С ноября 2007 г. по ноябрь 2008 г. в Японии и во многих странах мира проходили юбилейные торжества, посвященные 1000-летию со дня выхода в свет первого в мире психологического романа.

Самые известные экранизации «Повести о Гэндзи» – фильм режиссера С. Гисабуро о ранней молодости Гэндзи (1987) и сериал режиссера О. Дэдзаки (2008).

Творение Томаса выглядит более литературным, но и более запутанным в противоречиях исходного сюжета, чем книга Беруля. Исследователям Ж. Бедье, В. Гольтеруидр. не без труда удалось в конце XIX в. восстановить содержание «прототипа».

Шотландский королевич Тристан, рано осиротев и лишившись наследства, попал ко двору своего дяди, корнуэльского короля Марка. Бездетный Марк воспитал племянника и намеревался сделать его своим преемником. В поединке с ирландским великаном Морольтом, взимавшим с Корнуэльса живую дань, юноша убил великана, но и сам, раненный отравленным клинком, поплыл в ладье куда глаза глядят в поисках исцеления. В Ирландии его исцелила принцесса Изольда, после чего Тристан вернулся домой. Королевским вассалам свалившийся на их голову выскочка, претендующий на трон, был не по нутру. Они понудили короля жениться, дабы на трон воссел его будущий сын – законный наследник. Тристан вызвался найти дяде невесту и привез ему Изольду. В пути он с нею по ошибке выпил любовный напиток, который ей дала мать для приворота мужа. Тристан и Изольда страстно полюбили друг струга. После ряда тайных свиданий все вышло наружу, влюбленных осудили, но они сбежали и долго скитались в лесу, пока Марк не простил их и не вернул Изольду ко двору, а Тристану велел удалиться. Тристан уехал в Бретань (Франция), женился там на другой Изольде – Белорукой, но, верный своему глубокому чувству, не вступил в права мужа. В одном из сражений Тристана смертельно ранили. Исцелить его могла только Изольда. Рыцарь послал к возлюбленной гонца, условившись, если тому удастся привезти Изольду, то корабль придет под белым парусом, а нет – под черным. Жена Тристана, узнав об этом, послала служанку с вестью, что корабль идет с черным парусом. Тристан от разрыва сердца умер. Изольда с горя умерла рядом с ним. Их похоронили в соседних могилах, и растения, выросшие из гробовых холмиков за ночь, сплелись между собой. Трижды срубали их, и трижды они вырастали и сплетались…

Сюжет вполне в духе любой легенды или сказания. Тристана мучила совесть о нарушении им долга по отношению к Марку – его приемному отцу и благодетелю, и как вассала к своему сюзерену. Великодушие короля, чуждого мести, вносило в его душу лишь дополнительное смятение. Тристана и Изольду терзала незаконность и трагическая безысходность их любви, а Марка угнетала необходимость соблюдать престиж короля и честь мужа. Конфликт между личным чувством влюбленных и общественно-моральными нормами эпохи, между свободой выбора и жесткой регламентацией поведения отразил глубокие противоречия не только в рыцарском обществе, но и в человеческом обществе вообще. Именно этим объясняется необыкновенная популярность сюжета и персонажей «Тристана и Изольды» во все позднейшие времена и у всех народов. Роман, ставший глубокой критикой старозаветных феодальных норм и понятий, невольно проложил в будущее широкую дорогу и подобным сюжетам и подобной критике.

XIX в. был отмечен взрывом интереса к этой теме. Итальянский композитор Г. Доницетти по комедии французского драматурга Э. Скриба, воспользовавшегося сюжетом Г. Страсбургского, создал знаменитую лирико-комическую оперу «Любовный напиток» (1832). Р. Вагнер в 1864 г. по Г. Страсбургскому написал оперу «Тристан и Изольда», а в 1898 г. на основе «прототипа» вышла в свет композиция Ж. Бедье «Роман о Тристане и Изольде», несколько раз изданная на русском языке.

Каждая эпоха оставила свое осмысление этих романов и свою оценку. Существует множество трактовок романа: «эпопея адюльтера», прославление плотской любви как противовес христианской концепции брака, гимн жизни, конфликт между свободным чувством и общественной моралью… При всем их многообразии, все эти толкования вертятся вокруг одного стержня – любви и ненависти, верности и измены и только дополняют друг друга. Собственно, об этом и писали Данте, Д. Боккаччо, Ф. Вийон, В. Скотт, Д. Джойс, Ж. Кокто, Т. Манн… А. Блок собирался написать историческую драму на сюжет этой легенды.

Романы и отрывки из них на русский язык переводили О. Румер, А. Михайлов, А. Веселовский, С. Шкунаева, И. Волевич, Н. Капелюшникова и др.

В 2006 г. состоялась мировая премьера картины «Тристан и Изольда», снятой кинематографистами США, Великобритании и Германии (режиссер К. Рейнольде).

Некий рыцарь похитил супругу Артура, королеву Гиньевру. Влюбленный в нее Ланселот бросился в погоню. У встретившегося карлика он спросил, не видел ли тот похитителя, на что карлик предложил ему проехаться в телеге, после чего он подскажет дорогу. После краткого замешательства рыцарь ради высокой любви к королеве согласился на это унижение.

После целого ряда приключений, которых хватило бы на весь Круглый стол, Ланселот достиг замка короля Бадемагю, куда его сын Мелеаган умыкнул королеву. Рыцарь вызвал королевича на поединок. Бились на глазах Гиньевры и Бадемагю. Ланселоту оставалось нанести решающий удар, чтобы покончить с противником, и в этот момент Бадемагю стал умолять пленницу заступиться за сына. Та ничтоже сумняше приказала Ланселоту поддаться Малеагану Рыцарь послушался; хорошо, от неминуемой гибели его спас Бадемагю. Король объявил Ланселота победителем и подвел его к Гиньевре, но та отвернулась от рыцаря. Оказывается, она гневалась на него из-за его краткой заминки перед тем, как сесть в телегу карлика. Ланселот в отчаянии едва не покончил с собой, но тут Гиньевра сжалилась и впервые назначила ему любовное свидание.

Королева вернулась к своему двору, а Ланселота по приказу Мелеагана бросили в темницу. В это время Артур устроил рыцарский турнир. Ланселот упросил жену тюремщика отпустить его, дав честное слово после турнира вернуться в заточение. Начался турнир. Неизвестный рыцарь побеждал одного задругимвсехпротивников, из чего Гиньевра сделала вывод, что это Ланселот. Дабы проверить чувства своего возлюбленного еще раз, она велела ему проиграть поединок. Ланселот выставил себя трусом, над ним потешался весь двор.

Гиньевру удовлетворила покорность могучего рыцаря, и она милостиво разрешила ему сражаться в полную силу, что Ланселот и проделал к вящей радости зевак и горести соперников. Победив всех противников, Ланселот вернулся в темницу, откуда его спасла сестра Мелеагана за некогда оказанную ей услугу.

Де Труа не первый из поэтов сложил яркий гимн всепобеждающей любви, но первый, кто «благословил» нарушение уз церковного брака и обета верности вассала к своему сюзерену. Такова, значит, была действительность, потребовавшая от сочинителя оправдания святотатственным нарушениям. С этого литературного шедевра, собственно, и началась куртуазная литература во Франции.

В конце XII в. независимо от Кретьена на тему легенды о Ланселоте швейцарский приходский священник У. фон Цацикхофен создал своего «Ланцелета». В следующем веке увидели свет большой прозаический роман «Ланселот» неизвестного автора (1215), который позднее многократно переложили и перевели почти на все европейские языки.

В 1450 г. английский писатель Т. Мэллори, воин-дворянин, написал роман «Смерть Артура», вобравший в себя все темы «артуровского» цикла, в т. ч. и кретьеновскии роман, перелицованный в «Книгу о Ланселоте и королеве Гвиновере».

На русский язык роман переводили В. Микушевич, К. Иванов и др.

Во второй пол. XX и нач. этого века европейскими и американскими кинематографистами было снято не менее десятка фильмов о короле Артуре и рыцарях Круглого стола, в т. ч. и по роману де Труа.

Гуаньчжун, использовавший эти хроники, а также многочисленные народные сказания, симпатизировал другой стороне треугольника – царству Шу. Писатель создавал «Троецарствие» в конце монгольского владычества в Китае (XIV в.). Тогда историк и литератор не мог не быть патриотом. Гуаньчжун обратился к самому трагическому моменту истории, что бы напомнить о былой славе Поднебесной. 900-страничный роман, разбитый на 120 глав, посвящен противостоянию воинов трех царств, возглавляемых богатырями, борцами за справедливость: в царстве Шу – Лю Бэем, в царстве У – Сунь Цюанем, в царстве Вэй – Цао Цао.

Три героя – названные братья Лю Бэй, Гуань Юй и Джан Фэй в Персиковом саду дали клятву дружбы и служения государству. В дворцовых интригах погиб Сын неба, власть узурпировали бывшие царедворцы Юань Шао и Цао-Цао. Лю Бэй обрел величайшего советника-мудреца – Чжугэ Ляна и с его помощью сокрушил врагов и устроил мир в своей провинции. При всем героизме их жизней, конец их был печален. Гуань Юй попал в плен и был казнен. Предательски был убит Чжан Фэй. Лю Бэй умер от горя. Эти три названных брата до сих пор почитаются в Китае как духи-покровители воинов.

Каждая глава роман, как очередная серия авантюрного сюжета, подчинена двум задачам: увлечь читателя и дать ему максимум по – лезной информации. Основная идея эпопеи – объединение страны под властью «законного» государя Лю Бэя, идеального правителя, пекущегося о благе народа. Лю Бэю, его побратимам и Чжугэ Ляну – основным положительным героям романа – противопоставлен коварный Цао Цао. Цао Цао – злодей, узурпатор, но и великий воин, и выдающийся государственный деятель, каким он и был в действительности.

Немыслимо пересказать все перипетии сюжета, хитросплетения событий и интриг, жестокость боев и бескомпромиссность борьбы. Да и не надо. Не это главное. Литературоведы и простые читатели давно поняли это: «главное – что великие силы Поднебесной после долгого объединения разобщаются, а после долгого разобщения – объединяются вновь». С этой фразы роман начинается, ею и заканчивается. Гуаньчжун дал веру своим соотечественникам, что Китай был, есть и останется великим государством.

В «Троецарствии» в основном сложилась композиционная структура средневековой китайской книжной эпопеи – «чжанхуэй сяошо» («многоглавная проза») с обилием стихотворных вставок. Она сохранилась вплоть до XX в. в китайском романе, была заимствована корейскими, вьетнамскими, монгольскими и японскими романистами.

Первое издание романа относится к 1494 г. (династия Мин). Сцены из «Троецарствия» на протяжении веков постоянно инсценировались в китайском традиционном театре. Сегодня история о трех царствах хорошо знакома всем жителям азиатского континента.

В Китае в г. Сянфань (провинция Хубэй) установлена бронзовая статуя Чжугэ Ляна высотой 20 м и весом 35 т. Это самый большой памятник из бронзы в Китае. Устанавливается также огромный памятник и Цао Цао.

В 1954 г. прозаическую часть романа «Троецарствие» впервые перевел на русский язык В.А. Панасюк, стихи – И. Миримский.

В 2008–2009 гг. режиссером Д. By был снят фильм «Битва у Красной скалы» (в 2-х частях). Анимационный сериал «Дорога под небом» режиссера Тоё Асида показал историю Троецарствия через призму жизни Цао Цао. По мнению историков, он ближе к исторической правде, чем «Битва у Красной скалы», воспроизведший лишь один эпизод «Троецарствия».

В романе, который иногда называют «р оманом-эмбрионом», протороманом наравне с «Дон Кихотом» М. Сервантеса, речь идет о королях Гаргантюа и Пантагрюэле, двух великанах, которых и по сей день, несмотря на дистанцию чуть ли не в 5 веков, видно лучше, чем других самых великих героев мировой литературы (отчасти еще и благодаря гению иллюстратора романа Г. Доре).

Родителей Гаргантюа, великанов Грангузье и его жену Гаргамеллу, создал для короля Артура волшебник Мерлин. Гаргантюа был зело могуч и прожорлив, воинственен и порядочен, и отличался неуемной тягой к знаниям. Вместе со своим другом монахом Жаном Зубодробителем он в пух и прах расколошматил воинство короля Пикрохола, после чего построил для брата Жана Телемское аббатство, отменившее обет целомудрия, бедности и послушания, давшее каждому право сочетаться браком, быть богатым и пользоваться полной свободой. Устав телемитов состоял из единственного правила: делай что хочешь.

В возрасте 524 лету Гаргантюа родился Пантагрюэль, который еще малюткой разорвал медведя на части. Образование он получил в Париже, где подружился с ловкачом Панургом. Пантагрюэль прославился своей ученостью и выступлениями на публичных диспутах. Не упускал он случая и потешиться в битве с рыцарями и великанами, коих уничтожил великое множество.

Колебания Панурга жениться или не жениться, сопровождаемые гаданиями по Вергилию, обращением к сивилле и пр., закончились путешествием к оракулу Божественной Бутылки. Пантагрюэль, Панург и их друзья снарядили флотилию и вышли в море. Повздорив с купцом Индюшонком, Панург купил у него из стада овец барана-вожака и бросил его за борт. Все стадо попрыгало в воду, увлекши с собой и беднягу-купца. С тех пор и пошло крылатое выражение «панургово стадо». По пути к оракулу воинство на славу порезвилось, круша недругов и теша себя пьянством, обжорством и прочими неумеренностями. В конце концов, Пантагрюэль и его друзья прибыли в Фонарию и высадились на острове, где находился оракул Бутылки. Добившись от оракула невнятного «тринк», что означало «пей» (разумелось: знания), путешественники напились и отправились в обратный путь.

Не рассматривая каждую книгу романа в отдельности, хотя каждая из них посвящена своей особой теме, перечислим лишь главные его черты:

– это пародия на отживавшие жанры Средневековья: на рыцарские романы, жизнеописания королей и полководцев, на юридическую болтовню и схоластическую заумь;

– острая сатира на папство, паразитирующее монашество, судейское сословие и оголтелых клерикалов;

– утверждение нового, гуманистического мировоззрения, неотьемлемого права каждого человека на свободный выбор и духовную свободу, но и (!) обоснование под личиной гуманизма идеологии индивидуализма и безверия;

– создание собственной социальной утопии, в основе которой лежит образцовое государственное устройство королевства Грангузье – Гаргантюа – Пантагрюэля, где мудрый монарх печется о своих подданных;

– провозглашение «пантагрюэлизма» – эталона умеренности и золотой середины, удовлетворения, но не пресыщения;

– пособие по воспитанию государя, народного монарха, воспитанию вообще передового человека эпохи;

– и наконец, по мнению ряда филологов, этот роман создал не только новую французскую прозу, но и породил спустя много лет целое направление в литературе – постмодернизм.

У Рабле не было прямых подражателей, его гуманистический энциклопедизм сумел воспроизвести в иной форме лишь М. Монтень. Несмотря на то что У. Шекспир обзывал Рабле «пьяным дикарем», а Ф.-М. Вольтер – «пьяным философом», его творчество оказало огромное влияние на Ж. Мольера, Ж. Лафонтена, А. Лесажа, Ж. Рихтера, О. Бальзака, А. Франса, Р. Роллана…

На русском языке широкую известность получил адаптированный пересказ романа для детей, сделанный Н. Заболоцким (1936).

В 1940 г. М. Бахтин написал работу «Творчество Франсуа Рабле и народная культура Средневековья и Ренессанса» (оп. в 1965 г.), в которой предпринял анализ романа, охарактеризовав его как шедевр, венчающий народную, «смеховую» и «карнавальную» культуру Средневековья.

Лучшими переводами романа на русский язык стали работы А.К. Дживелегова и Н.М. Любимова.

По роману Рабле российский режиссер В. Музыченков выпустил полнометражный 3D-фильм «Сердце оруженосца». Нашел своего зрителя и анимационный музыкальный фильм по мотивам романа – «Карнавальные короли».

Но дело не только и не столько в изо бражении распутства. В романе множество пассажей типа: «Император Хуэй-цзун утратил бразды правления. У власти стояли лицемерные сановники, двор кишел клеветниками и льстецами. Преступная клика торговала постами и творила расправу. Процветало лихоимство. Назначение на должность определялось весом полученного серебра: в зависимости от ранга устанавливалась и взятка. Преуспевали ловкачи и проныры, а способные и честные томились, годами ожидая назначения. Все это привело к падению нравов». Роман посвящен событиям, связанным с сюжетом другого великого романа – «Шуйху чжуань» («Речные заводи», XIII в.). Автор отсылал читателей к далеким временам эпохи династии Сун (XII в.), но читателей было не обмануть – они в этом романе увидели (впервые в китайской литературе) описание своей эпохи, их общества (особенно правящей верхушки), пропитанного стяжательством и распутством, где все решали деньги и ростовщичество. Как эротико-бытовой роман еще устраивал власти, но как социально-обличительный – ни в коей мере.

На все обвинения в описании непристойностей у автора есть ответ: «Дни того, кто в распутстве погряз, сочтены. Выгорит масло – светильник угаснет, плоть истощится – умрет человек». Главного своего героя – богатого кутилу и гуляку Симэнь Цина, обладателя шести жен и многочисленных любовниц – Ланьлинский Насмешник подверг уничтожающей критике. Этот безграмотный торгаш и ростовщик за взятки выбился в сановники – стал помощником тысяцкого императорской гвардии, приобрел усадьбу и повел щегольскую жизнь «мещанина во дворянстве». Беспутнику было мало своих жен, наложниц и служанок, он не вылезал еще и из публичного дома и чужих спален, вступал в интимные отношения со всеми женщинами, кто попадались ему на глаза или под руку, не считаясь не то что с их «душой», но и с их жизнями. Раблезианское распутство погубило его в 33 года. Вместе с ним погибли и многие герои романа, который недаром называют «книгой жизни и смерти», «развернутой иллюстрацией неразрывной связи Эроса с Танатосом». Покончили с собой жена, которую Симэнь избивал до полусмерти, его дочь, городская красавица… Насильственная смерть настигает еще одну его жену, отравившую своего первого мужа, развратного зятя… Возмездие настигает Симэнь Цина и его близких. Гибнет даже годовалый ребенок – единственный его законный наследник, а следом за ним умирает с горя и мать малыша. Бесконечная череда преступлений и беспутства главного героя свела в могилу многих его домочадцев. В день его смерти у него родился сын, который через 15 лет стал монахом, прекратив тем самым род развратного папаши.

Роман в полном объеме (100 глав, около миллиона иероглифов) и по сей день запрещен в Китае. Парадоксально, целиком его читали единицы (по китайским масштабам), а гордится им весь Китай. Как только не именовали его специалисты: «энциклопедией любовных утех», «китайским "Декамероном"», первым классическим (бытовым, эротическим, порнографическим, декадентским) романом, философским трактатом, историческими хрониками, учебником по традиционной китайской медицине, первой «мыльной оперой»… Современные исследователи относят его к «эпохальным» (О. Синобу) и «великим» (ван Гулик).

Несмотря на все запреты, за четыре века своего существования «Цзинь, Пин, Мэй» был издан в Китае не менее сорока раз. В 1708 г. брат императора Канси сделал первый его маньчжурский перевод. С тех пор роман перевели на все основные языки мира; он стал гордостью мировой литературы. В Китае есть специальная дисциплина – наука о «Цзинь, Пин, Мэй» (цзинь-сюэ).

Целиком в нашей стране роман издан не был. В 1977 г. был опубликован двухтомник в переводе B.C. Манухина. В 1994 г. вышли три из задуманных пяти томов полного академического издания под редакцией А.И. Кобзева.

В 1974 г. в Гонконге был снят фильм «Золотой Лотос» (режиссер А.Х. Ли).

Во втором томе Дон Кихот и Санчо Панса, уже как герои знаменитого романа, отправились в новое путешествие. Путники встретили перевозчиков льва, и рыцарь потребовал открыть клетку, чтобы сразиться со зверем. Но лев отказался выйти из клетки, и Дон Кихот отныне стал именовать себя Рыцарем Львов. С путешественниками произошло еще несколько забавных приключений в духе первого тома, самым ярким из которых стало избиение рыцарем кукол в кукольном театре, после чего они стали почетными гостями герцога и его супруги, очарованной романом о рыцаре Дон Кихоте.

В замке гости попали в аристократический мир, пронизанный шутками и утонченным издевательством над всяким прекраснодушием. Над «высоким» гостем вволю натешились господа и челядь, поразившись, правда, его исключительному уму и рассудительности во всем, что не касалось рыцарства, и благородству поступков. Здесь идальго прозрел от своего безумия и до него дошло, что настоящий мир скрыт под слоем грязи и что только его имеет смысл искать и надо обязательно найти; что высшую правду можно открыть, убрав лишь чары повседневности; что только освободившись от собственных иллюзий, можно вернуться к своей нравственной сути, человеческой и христианской. Именно здесь Дон Кихот провозгласил, что люди добрые, а злыми они видятся, потому что заколдованы. И что он обязательно увидит их скрытые добрые лица.

Но не только странный «сюзерен», обитателей замка поразил и его «вассал» Санчо – своей смекалкой и здравым смыслом, простодушием и мечтательностью. По воле шутников исполнилась заветная мечта хлебопашца Пансы – на «вечное» время его назначили губернатором сухопутного острова Бартарии, в должности которого он проявил себя мудрым и справедливым управляющим.

Уже в конце романа Дон Кихот потерпел поражение от рыцаря Белой Луны (односельчанина путников Самсона Карраско), который потребовал, чтобы идальго вернулся в свое село и целый год не выезжал оттуда. Устав и разочаровавшись во всем, но не перестав верить в добро, Дон Кихот вернулся со своим разочаровавшимся в административной деятельности оруженосцем домой и там, став прежним Алонсо Киханой и прокляв рыцарские романы, скончался спокойно и по-христиански, как не умирал ни один странствующий рыцарь.

Двести лет роман воспринимали как комическое произведение, а Дон Кихота как безумца и клоуна. Немецкие романтики впервые увидели в нем разлад между идеальным и реальным в жизни человека, и заговорили о нем как о величественном образе, исполненном мудрости и трагизма. Байрон по своему вкусу провозгласил рьщаря романтическим бунтарем, и его оценка многим пришлась по вкусу.

«Дон Кихот» оказал огромное влияние на мировую литературу. А. Дюма-отец по образу и подобию рьщаря и его оруженосца создал Д' Артаньяна и его друзей-мушкетеров со слугами, Ф.М. Достоевский – князя Мышкина в «Идиоте», А.П. Чехов – Душечку в одноименном рассказе, Н.А. Островский – Павку Корчагина в романе «Как закалялась сталь», А. Гайдар – Тимура и его команду и т. д.

Произведение Сервантеса как только не переиначивали: делали героя героиней (Ш. Леннокс, «Донья Кихот»), нашим современником (Т. Уильяме, «Камино Реал»), обкурившимся панком (К. Акер, «Дон Кихот: что за сон»), а то и вовсе приписывали создание романа другому писателю, повторившему дословно текст Сервантеса, но вдохнувшего в него дух XX века (Х.Л. Борхес, «Пьер Менар, автор "Дон Кихота"»).

Представители всех видов искусств почитали за честь воплотить образДон Кихота. Живописцы и иллюстраторы – О.Домье, Г.Доре, Г. Коржев, П. Пикассо. Композиторы – А. Сальери, Ж. Массне, Л. Минкус. Кинорежиссеры – А. Хиллер, Г. Козинцев…

Обе части романа еще при жизни Сервантеса и вскоре после его смерти были переведены на основные европейские языки. Лучший перевод романа на русский язык принадлежит Н.М. Любимову.

Одна из таких банд вошла в Богом забытую, глухую деревушку, где жил невежественный и простодушный  Симплиций Симплициссимус («простак из простейших»). Мародеры разорили дом отца. Мальчуган убежал в лес, где встретил мудрого Отшельника, научившего его грамоте, молитве и терпению в жизненных невзгодах. После смерти учителя Симплициссимус попал в мир людей, порочных и злобных. Герой с ужасом наблюдал картины людского распутства и нечестивости. Высокие нравственные принципы, внушенные мальчику Отшельником, оказались в этом мире не только чужды ему, но и враждебны. В юности Симплициссимус, чтобывыжить, разыгрывал из себя шута, пытаясь образумить мир и утвердить в нем справедливость, но постепенно утратил былое простодушие и стал типичным ландскнехтом, охотником за военной добычей. Обогащаясь и продвигаясь по службе, герой незаметно для себя стал тщеславным и спесивым, типичным выскочкой из плебса. Во Франции он приобрел массу поклонников и поклонниц своими артистическими талантами и красотой, но по возвращении в Германию судьба отвернулась от него. Переболев оспой и лишившись всех денег, Симплициссимус с обезображенным лицом и такою же душой вновь ушел на войну, которая превратила его, в конце концов, в мародера. Благо, что не погибли в нем совесть и представления о добре и справедливости, зачатки наивности и понятие о чести; счастье, что он не потерял веру в жизнь. Оплакав свое утраченное простодушие, герой подался в отшельники. Но, привыкнув к насыщенной внешними событиями жизни, не смог жить в лесном уединении и стал бродить по земле. Побывав в разных обличьях и посетив многие страны и города, в том числе и Москву, совершив путешествие к центру Земли и на дно морское, погостив на шабаше ведьм и столкнувшись с призраками, Симплициссимус оказался на необитаемом острове в Индийском океане, где нашел долгожданный душевный покой, забвение от войны и алчности, мирный труд по возделыванию земли, а также возможность не спеша описать свою жизнь на пальмовых листьях, дабы вразумить неразумное человечество.

В романе много ярких эпизодов, наполненных глубоким философским смыслом. Одиниз персонажей, безумный Юпитер изложил свою «программу» преобразования Германии, согласно которой придет «немецкий герой» и «истребит всех нечестивцев, а людей благочестивых сохранит и возвысит», объединит Германию, упразднит крепостную неволю, положитконецрелигиознымраспрям, собрав все христианские религии мира в одну. Вложив этот план в уста безумца, писатель показал разрыв между мечтой и реальностью и несбыточность идеи о воцарении всеобщей гармонии. О какой гармонии могла идти речь, когда главному герою даже во сне представилась аллегорическая картина современного общества в виде дерева, корни которого состоят из работяг, из которых выжимаются все соки, а на верхушке примостились счастливчики, питающиеся за их счет. При этом нижние то и дело сбрасывают верхних, чтобы через какое-то время быть сброшенными другими выходцами из «низов».

Тему войны Гриммельсгаузен продолжил в повести «Симплицию наперекор, или Пространное и диковинное жизнеописание прожженной обманщицы и побродяжки Кураже» (1670), в которой рассказал о случайной подружке своего героя, особе, начисто лишенной каких-либо нравственных устоев, а также в повести «Шпрингинсфельд» (1672) – о судьбе товарища Симплициссимуса во времена их молодости.

После выхода в свет «Симплициссимус» на полтора века был забыт. Романтики воскресили его, и в XIX в. роман признали шедевром. Литературоведы увидели в нем не только сатирическое произведение, но и развитие плутовского романа, признали его первым немецким реалистическимроманомвоспитания, аллегорическим и философским сочинением. В конце XIX в. вокруг романа разгорелся политический скандал. Обработав его для юношества, им стали награждать лучших учеников школ, но сторонники католицизма объявили роман «безнравственным» и потребовали его запрещения, что послужило только пиару произведения. До Первой мировой войны на Западе появился перевод романа в Англии, в 1920-егг. во Франции, Голландии, Италии, Чехии, Швеции. В 1951–1980 гг. роман перевели еще на 18 языков мира.

В России с творчеством Гриммельсгаузена познакомились в 1865 г. по вышедшей в «Заграничном вестнике» статье «Немецкий Жиль Блаз XVII века». Классическим стал перевод на русский язык А.А. Михайлова.

В 1975 г. режиссер Ф. Умгельтер снял телесериал «Затейливый Симплициссимус Кристоффеля фон Гриммельсгаузена» (ФРГ – Австрия), а в 1999 г. режиссер Т. Гримм создал фильм «Симплициссимус» (Швейцария) по одноименной оперетте И. Штрауса, написанной по роману Гриммельсгаузена.

Что же касается определения жанра, здесь также множество вариантов. Прежде всего – первый английский реалистический роман, приключенческий и одновременно «антиприключенческий», историко-политический, роман воспитания, интеллектуальный, психологический и даже постмодернистский. Специалисты называют «Робинзона Крузо» прообразом современного европейского романа, поскольку он новаторски сочетал в себе востребованные сегодня авантюрное начало, виртуальную документальность, наивность мемуаров и философичность эссе.

Короче, одних трактовок и аргументаций к ним наберется еще не на один том. При этом не надо забывать, кто такой Робинзон по про – исхождению, когда он жил и каковы были его истинные устремления и жизненное кредо. Остров же можно рассматривать либо как рай обетованный, либо как ад, в зависимости отвыбранной системы координат. Хотя недавно в Лондонской королевской библиотеке нашли черновики романа, согласно которым Крузо провел в одиночестве 11 лет, и не на острове, а на полуострове, соединенном перешейком с побережьем Гайаны.

Но прежде о сюжете романов. Робинзон Крузо, англичанин из Йорка, происходящий из рода переселенцев-евреев Крейцнеров, мечтавший о морских путешествиях и быстром обогащении, предпринял в юности несколько плаваний по разным странам, во время которых особо не нажился, но побывал в турецком плену. В Бразилии Крузо получил подданство, стал преуспевающим плантатором, но страсть к наживе толкнула его в Гвиану за дешевым «товаром» – неграми. В шторм корабль налетел на прибрежные скалы, вся команда погибла, Робинзон попал на необитаемый остров. Прежде чем корабль затонул, Крузо взял с корабля все, что ему могло пригодиться к жизни на острове, не забыв прихватить и деньги, произнеся над ними философическую тираду о бесполезности «кучи золота» рядом с обычным ножом. С первого же дня он стал благоустраивать остров, освоил множество профессий, безкоторыхпогиб бы отголода, холодай болезней. Свои злоключения он заносил в дневник, который вел для облегчения души. Пристрастившись к чтению Библии, Крузо дня не мог прожить без нее и без непрерывного труда. Сделав несколько неудачных попыток покинуть остров, Робинзон оставил эту затею. Однажды он увидел на песке след босой ноги, а через какое-то время и непрошенных гостей – каннибалов. Несколько лет Крузо провел в страхе перед людоедами, но тем не менее спас от них аборигена Пятницу, потом его отца и испанца. Как-то на остров пожаловали пираты, которые привезли на расправу капитана корабля, его помощника и пассажира, Робинзон освободил и этих пленников. Одиссея (вернее робинзонада) завершилась возвращением Крузо в Англию. Свой остров он оставил на попечение пиратов. Проявив себя отменным сутягой, Робинзон вернул свои бразильские плантации, все доходы за этот срок, с выгодой женился (в 61 год), завел двоих сыновей и дочь.

Вторая книга посвящена новому путешествию, которое длилось десять лети девять месяцев. Робинзон посетил свой остров, который застал в плачевном состоянии. В стычке с дикарями погиб Пятница. Побывав в трех частях света, Крузо потерпел кораблекрушение у берегов Юго-Восточной Азии и вынужден былдобираться в Европу через всю Россию (Великую Татарию), проведя зиму в Тобольске. По его описаниям Россию населяли одни лишь «медведи» и рабы, никак не вписывавшиеся со своим православием и образом жизни в каноны протестантизма, с его идолами индивидуальной свободы и стяжания богатства. Истоки сегодняшнего русофобства следует искать как раз во втором романе Дефо.

Третья книга представляет собой сборник эссе на нравственные темы, в которой автор использовал имя своего героя как крючок, на который хотел поймать побольше читателей.

Вероятнее всего, роман написан по следам реальной истории, произошедшей с шотландским моряком Александром Селькирком, который провел на необитаемом острове в Тихом океане четыре года и четыре месяца (сегодня этот остров в составе архипелага X. Фернандеса назван в честь литературного героя Дефо). Есть еще несколько прототипов Крузо: португалец Фернао Лопес (XVI в.), английский хирург Генри Питман, опубликовавший в 1689 г. книгу о своем пребывании на о. Тортуга у берегов Венесуэлы, испанский араб Хаджи Бен Иокдан (XII в.) и др.

«Робинзону Крузо» подражали многие писатели: Т. Смолетт, Ф. Марриет, Г. Филдинг. Д. Свифт создал своего конгениального «Гулливера» как литературного соперника «Робинзона Крузо». Ж.-Ж. Руссо рекомендовал этот роман как единственное произведение, на котором должно воспитываться юношество. Он же запустил и словечко «робинзонить». Образом Робинзона был пленен Ж. Верн.

На русском языке роман впервые вышел в 1762–1764 гг. в переводе с французского Я. Трусова. В 1843 г. первые две части были переведены с оригинала А. Корсаковым. Истовым поклонником романа сталЛ. Толстой. В советское время переиздавался вольный пересказ первого романа, сделанный К. Чуковским. Академические издания унас выходили дважды – в 1935 и 1996 гг. Переводили Дефо П. Кончаловский, М. Шишмарева, З. Журавская, Л. Мурахина.

В США, СССР, ВеликобританиииФранцииснятдобрыйдесяток фильмов о Робинзоне Крузо в приключенческом духе и единожды (в Италии) в пародийном.

В Лилипутии, стране маленьких людей, лилипуты встретили Человека Гору гостеприимно, за что он средь бела дня утащил у их соседей блефускуанцев флот. Император, «отрада и ужас вселенной», пожаловал великану высочайший титул нардака. Далее Гулливера втянули во внутриполитические дрязги двух партий, «низких каблуков» и «высоких», и межгосударственные отношения Лилипутии и Блефуску, воюющих за установление права разбивать яйцо с тупого либо острого конца. Утопическое законодательство Лилипутии ставило нравственность превыше умственных достоинств и одним из тяжких преступлений считало человеческую неблагодарность. Именно ею и отплатили Человеку Горе его «друзья» – императорские советники, состряпав обвинительный акт, в котором благодеяния, оказанные им Лилипутии, объявили преступлениями. Самым «гуманным» наказанием в списке наказаний было предложение выколоть преступнику глаза, дабы он без ущерба его физической силе мог «быть полезен его величеству». «Эмигрировав» в Блефуску, где все повторилось, Гулливер сбежал и оттуда на выстроенной им лодке. Встретив английское купеческое судно, он вернулся домой.

Вскоре Гулливер на своей шкуре испытал, каково быть лилипутом. Оказавшись в Бробдингнеге – государстве великанов, путешественник проявил великую «терпимость» и недюжинное умение приспособиться к новым обстоятельствам. Попав к королевскому двору, «крошка» стал любимым собеседником короля. Поведав монарху историю Англии, он поверг того в крайнее изумление. «Он объявил, что, по его мнению, эта история есть не что иное, как куча заговоров, смут, убийств, избиений, революций и высылок, являющихся худшим результатом жадности, партийности, лицемерия, вероломства, жестокости, бешенства, безумия, ненависти, зависти, сластолюбия, злобы и честолюбия». Положение лилипута среди великанов Гулливер воспринимал как свою несвободу, и, в конце концов, сбежал и из Бробдингнега. Дома ему долго еще все казалось маленьким.

Затем Гулливера занесло на летающий остров Лапуту, метафору нашего абсурдного мира; в город Лагадо с его Академией прожектеров, занятой всем на свете, кроме решения насущных проблем науки, государства и его жителей; на остров Глаббдобдриб; в королевство Лаггнегг. Продвижение Гулливера из одной диковинной страны в другую напоминало ходьбу по болоту – чем дальше, тем больше засасывала его трясина.

Под занавес Гулливер попал в страну лошадей – гуигнгнмов, добропорядочных и высоконравственных созданий. Прислуживали им мерзкие йеху – звероподобные алчные люди. Кони прониклись сочувствием к разумному путешественнику и даже благосклонно выслушивали его суждения. Однако поведав о своей стране, Гулливер встретил с их стороны полное непонимание – как можно жить столь противоестественно человеческой природе! И Гулливер, несмотря на всю его тягу к приличному обществу, был изгнан из него, как чужак, мало чем отличающийся от йеху. Закончил свои странствия Гулливер в Англии, где и сошел с ума, не найдя в ней благородных гуигнгнмов.

Свифт задумал написать «Путешествие Гулливера» в середине 1710-х гг. как пародию на появившиеся к тому времени многочисленные истории о дальних странах и небывалых приключениях. Успех дефовского «Робинзона» подогрел писателя. Роман о Гулливере, напечатанный для конспирации сразу в пяти различных типографиях, вышел в свет анонимно в 1726 г. (полная версия в 1735 г.) и, что называется, догола раздел всех англичан, начиная с короля Георга I. Это была бомба, которая разнесла старую добрую Англию на неприглядные клочки. Книгу смели с прилавков, а автора тут же нарекли гением. Читали «от кабинета министров до детской» в полной уверенности, что это дневник путешественника, а истории в нем не придуманные, а реальные.

Тогда еще романов-памфлетов, полемических и философских, романов-притч, романов-антиутопий не было. «Путешествия Гулливера» стали первым таким «синтетическим» произведением. Англия переживала первый период в развитии литературы Просвещения (1689 – 1730-е гг.), источавшей панегирики буржуазному прогрессу. Свифтже, видя в настоящем одни лишь противоречия и недуги собственнического общества, в будущее взглянул без всякого оптимизма. Этот ледяной взгляд и огненное сердце великого сатирика и породили сатирическую традицию не только английской, но и мировой литературы. Писатель не мог бить могущественного врага (правительство и церковь) открыто, он его лупил гротеском, ставшим пророчеством. Он отверг власть, причем не только государственную, но и власть одного человека над другим, а также стяжательство, как главный мотив существо – вания европейца и главную опору всякой власти.

Естественно, власть восприняла роман в штыки. Роман и по сию пору замалчивают, адаптируют под детские сказочки, науськивая на автора легион критиков и психоаналитиков, «объяснивших» творчество писателя его сексуальной озабоченностью, человеконенавистничеством, маниакальной депрессией и даже «невротической фантазией, сосредоточенной на труположестве». Собственно, критики и диагносты лишний раз подтвердили слова их «клиента» о том, «что на свете нет такой нелепости, которую бы иные философы не защищали как истину». А еще: «Когда на свет появляется истинный гений, то узнать его можно хотя бы потому, что все тупоголовые объединяются в борьбе против него».

«Путешествия Гулливера» оказали огромное влияние на многих писателей в мире, от Ф.-М. Вольтера до М.Е. Салтыкова-Щедрина, породив множество произведений, от «Мальчика-с-пальчик» до «Летающего острова» Ж. Верна.

В России первый перевод «Путешествий Гулливера» с французского языка был осуществлен Ерофеем Коржавиным. В советское время первые две части книги издавались в специальном, детском, варианте – с многочисленными сокращениями. Переводили Свифта П. Кончаловский, А. Франковский и др.

В 1996 г. английскимрежиссеромЧ. Стерриджем был снят телефильм «Путешествия Гулливера» по первым двум частям книги, в котором был выдержан дух романа и адекватно воспроизведены основные эпизоды и текст.

Чем же так поразил роман современников аббата? Если взглянуть на него из прекрасного сегодня, то сразу и не ответишь (если ты, конечно, не специалист по литературе эпохи Просвещения).

17-летний кавалер де Грие влюбился в 16-летнюю девицу Манон Леско, привыкшую жить в веселии и роскоши. 11 дней юноша блаженствовал, а на 12-й Манон изменила ему с состоятельным откупщиком, г-ном Б. Чтобы убрать соперника, этот господин написал письмо отцу де Грие, и кавалера увезли домой. Манон стала жить с Б. и за два года вытянула из него приличную сумму. Де Грие стал изучать в Париже богословие, позабыл о Манон, но на экзамене в Сорбонне она явилась к нему, и все его добронравие пошло к черту. Влюбленные припеваючи жили на денежки г-на Б., но при пожаре сундучок с деньгами пропал. Это было первым ударом судьбы, за которым последовали и другие. Чтобы обеспечить возлюбленной достойное существование, кавалер опускался все ниже: стал карточным шулером и мошенником, несколько раз попадал в тюрьму, из которой выходил только благодаря общественному положению его родителей. Манон, не переставая прыгать из постели в постель, тоже побывала в приюте для проституток и в тюрьме, откуда ее наконец выслали в Америку. Следом отправился и де Грие. В Новом Орлеане парочка решила обвенчаться, но губернатор заявил, что Манон выйдет замуж за его племянника. Де Грие ранил соперника на дуэли и бежал с Манон в пустыню. Там девушка заболела и скончалась. Де Грие, с трудом преодолев отвращение к жизни, вернулся во Францию.

В конце романа кавалер и Манон уже не те, что в начале романа. Оба они повзрослели, поумнели, поостыли, но оба и получили по заслугам.

Разумеется, роман не сводится только к морализаторству по поводу падения слабовольного юноши и распущенной девушки. В нем показано нечто и более существенное, чем власть рока и чувств (пусть и безумных), – власть золота, и это, увы, категория вечная. Специалисты не раз отмечали, что Прево стержнем своего повествования сделал «конфликт между долгом и чувством, развертывающимся в душе героя», что его «интересует не борьба добра со злом, а неуловимое их слияние», и что разрешение всех этих конфликтов он нашел «в компромиссе между требованиями человеческой природы и законами общества».

Небольшого объема роман (около 200 стр.) написан от лица де Грие, что немало способствовало доверительности интонации и легкой восприимчивости текста. Аббат Прево поведал в нем историю своей страсти. Ихуписателя доставало. По молодости во время скитаний по Европе судьба свела его с некоей проституткой; через 10 лет он принимал исповедь у другой смертельно больной проститутки, оставившей свою профессию, по прозвищу Манон; а еще через пару лет Прево в Амстердаме познакомился с куртизанкой Элен Экхартпо прозванию Ленки, влюбился в нее, наделал долгов и едва не угодил за махинации на виселицу. Тогда-то он и сподобился создать «Историю кавалера де Грие и Манон Леско».

Поскольку публика привыкла к романным «мыльным операм», амстердамский издатель потребовал от Прево продолжение истории. Аббат включил «Манон Леско» в седьмую книгу своих «Мемуаров и приключений знатного человека, удалившегося от света» (1731). Тираж этого тома «за безнравственность» конфисковали. Через 2 года роман появился в Руане. Как аморальный и вольнодумный, его и тут запретили.

Литературоведы в слезах умиления без малого 300 лет расписывают телесные прелести (это после Прево!) и наивность барышни – воровки и проститутки, – восхищаются высотой чувств, оправдывают ее лживость, коварство и распущенность высокими филологическими оборотами – потому лишь, что Манон стала расхожим персонажем не только литературы и кинематографа, а и самой жизни. Можно сказать, политая развратом французской (и не только) элиты, почва, из которой с усердием выдрали корни не только религиозные, но и почти все культурные, стала благодатной для произрастания всевозможных сорняков.

Романом Прево (а пуще прелестной Манон) восхищались Вольтер, Дюма, Стендаль, Мопассан, Франс.

На русском языке «Манон Леско» впервые была переведена в 1790 г. Переводили М. Архангельская, Н. Рыкова, Б. Кржевский, М. Петровский и др. В России Манон «позолотила» Серебряный век, многих поэтов охватывал сладкий ужас и неземной восторг от одной лишь мысли о ней, от роковых и безумных страстей романа, но это другая песнь.

На сюжет «Манон Леско» написали оперы Д. Обер, Ж. Массив, Дж. Пуччини, Г.В. Генце, создали балет Ж. Галевии К. Мак-Миллан. Фильмов же о Манон и иже с ней не счесть.

Первый русский перевод «Похождения Жилблаза из Сантилланы, описанный г. Ле Сажем, а переведенный Академии наук переводчиком Васильем Тепловым» был опубликован в четырех томах в 1754–1755 гг. За ним последовали новые издания: М.О. Вольфа – «ДонЖильблазде Сантильяна, сынсолдата, человек, прошедший все состояния», Л.Ф. Пантелеева – «Жиль-Блаз». Переводили роман Ф. Печорин, Н. Ильин, А. Лабзин и др.

По роману Лесажа режиссером Р. Жоливе был снят художественный фильм «Приключения Жиля Блаза из Сантильяны» (Франция – Испания, 1955), а Ж.-Р. Кадэ – телесериал «Жиль Блаз из Сантильяны» (Франция, 1974).

Уязвленный Ловелас, замыслив отомстить семье Гарлоу, вел переписку с очаровательной Клариссой, которую та воспринимала как любовную. Семья же устроила строптивице обструкцию, обвинив ее в увлечении Ловеласом и сделав все, чтобы девушка откликнулась на ухаживания аристократа. Сам он в это время приударил за молоденькой бесприданницей, которую, однако, по слезной просьбе ее матери не только не соблазнил, но даже одарил приданым.

Зная намерение семейства отправить ее к дяде, а затем выдать за Солмса, добродетельная Кларисса сообщила о том Ловеласу. Тот предложил ей встретиться, чтобы обговорить побег. Обставив встречу как преследование со стороны родственников, Роберт увез ее в публичный дом, где держал взаперти. Спорадически предлагая ей свою руку и сердце, он тщетно пытался ухаживанием и клятвами «сорвать цветок невинности». Кларисса же, не сразу поняв, что она пленница, и не уверенная в искренности чувств «спасителя», отказывала ему. Онауженемоглавернутьсявсемью, т. к. ее, опозоренную в глазах общества, не приняли бы уже ни дома, ни в свете, но все же предприняла попытку сбежать из притона, чем только раздразнила Ловеласа. Он опоил ее зельем и изнасиловал. После случившегося девица прозрела. Ловелас, тоже вдруг прозревший, ужаснулся содеянному, раскаялся, но было поздно. На все его уверения в любви и проч. Кларисса отвечала презрительным отказом, сбежала из заточения, но по ложному обвинению в неуплате денег за жилье оказалась в тюрьме. Продав кое-что из одежды, онакупилагроб, написала прощальные письма, в которых просила не преследовать совратителя, составила завещание, в котором не забыла никого из тех, кто был с ней добр, и угасла как свеча. Ловелас в отчаянии покинул Англию. Во Франции кузен Клариссы вызвал его на дуэль и смертельно ранил. Мольба об искуплении были последними словами аристократа. Батюшка с матушкой Клариссы умерли от угрызений совести, а сестренка с братцем вступили в неудачные браки.

Описание нравственно-психологической борьбы героя и героини, борьбы двух разных жизненных принципов совратителя и «пуританской святой», пришлась по вкусу публике, особенно девицам, главным читательницам романа. «Кларисса» имела огромный успех. К великому сожалению писателя, вопреки его намерению заклеймить великосветского развратника Ловеласа, тот очаровал дамские сердца, а добродетельная Кларисса подверглась упрекам в чопорности и высокомерии. Барышни требовали от автора изменить концовку, пощадить героев, сочетать их счастливым браком. Они ловили писателя на улице, устраивали под окнами демонстрации, но он не внял их просьбам, ибо прекрасно знал о безжалостности судьбы к их прототипам и свято верил в то, что порок должен быть наказан, а добродетель восторжествовать, пусть даже ценой гибели человека. Не только ложь, но и всяческая неправда была противна Ричардсону, прекрасному семьянинуи заботливому отцу семейства. Автора обвинили, что образом Ловеласа, ставшего в литературе и в жизни нарицательным, он возвел поклеп на весь мужской род, на что Ричардсон откликнулся, создав идеальный образ героя в «Истории сэра Чарлза Грандисона».

Романы Ричардсона мгновенно завоевали всю европейскую читающую публику. Появилось множество переложений, подражаний, театральных постановок, а также пародий на его сочинения, самой известной из которых стала «Апология миссис Шамелы Эндрюс» Г. Филдинга.

Влияние творчества Ричардсона (в первую очередь «Клариссы») испытал на себе английский сентиментальный роман XVIII в., и еще больше французский и немецкий. Восторженные критики, среди которых был и Д. Дидро, пророчили Ричардсону бессмертную славу наравне с Гомером и Библией. Ж.Ж. Руссо считал, что ничего подобного романам Ричардсона ни на одном языке создано не было. А. Мюссеназывал «Клариссу» «лучшимроманомнасвете». Ш. де Лакло был искренним поклонником Ричардсона. Его роман в письмах «Опасные связи» называли французским ответом на английскую «Клариссу Гарлоу». О. Бальзак с восхищением писал: «У Клариссы, этого прекрасного образа страстной добродетели, есть черты чистоты, приводящей в отчаяние».

В России роман издавался в переводе с французского языка в сокращенном варианте в конце XVIII и середине XIX вв., впервые в 1791 г. – «Достопамятная жизнь девицы Клариссы Гарлов» в переводе с французского Н. Осинова и П. Кильдюшевского. Н. Карамзин и его школа испытали на себе влияние Ричардсона. А. Пушкин сделал его для своей Татьяны Лариной «излюбленным творцом». С английского оригинала на русский язык роман так и не был переведен.

Самый длинный английский роман, о котором при его выходе в свет говорили, что, «интересуясь одной лишь фабулой, можно повеситься от нетерпения», был интересен неторопливым читателям не фабулой, а чувствами и нравоучениями, не фантазиями и вымыслом, а основательностью и правдоподобием. Сегодня же история о погубленной девичьей невинности, размазанная на 1500 стр., похоже, перестает волновать читателей еще до того, как они обучаются читать. Читать миллион слов – не то что сил, не хватит времени, отпущенного на чтение молодым людям. Увы, приходится констатировать, что времена длинных романов, которые уже во времена Пушкина были вчерашними, ушли безвозвратно в прошлое. Однако отдадим им дань уважения – сродни египетским пирамидам и Великой китайской стене – за них самих, за писательский подвиг, за память о небывало шумном успехе у покоренных ими современников. Они сыграли, в конце концов, свою блистательную роль. Sic transit Gloria mundi – так проходит слава мирская. И при всем при том в XX в. многие критики готовы были вернуть Ричардсону именно за этот роман титул лучшего романиста XVIII в.

В 1991 г. английский режиссер Р. Бирман снял сериал «Кларисса», показанный и в нашей стране.

Некоторые романы одна эпоха передает другой как эстафетную палочку. Но есть среди них и такие, которые назвать «палочкой» не повернется язык. Они скорее напоминают могучие деревья, корнями вросшие в предшествующую литературу, а кроной вознесшиеся над литературой будущего. К ним, бесспорно, относится и «Том Джонс». Эпос Филдинга вырос из испанского плутовского романа XVI–XVII вв., французского «комического романа» XVII в., но в первую очередь из «Дон Кихота» Сервантеса, а также из Дефо и Ричардсона, чью манеру квазидокументального повествования (дневники, переписка) он превратил в художественную. Филдинг впервые в мировой литературе создал роман как «некий великий созданный нами мир» – и не как пародию или подражание уже существующим образцам, а придав ему совершенно новый вид эпопеи. И читатели, не имея прецедента, восприняли роман как нечто из ряда вон выходящее, относящееся к разряду гениального, как, впрочем, оно и было. Образом Тома Джонса восхищались многие великие писатели и критики – Ф. Шиллер, У. Теккерей и др.

«Роман о человеческой природе», основу которой писатель изображал не общими словами о пороке и добродетели, а жизненной установкой, позицией человека, явил прекрасного героя, свободного от всякой корысти и бесчестия, а значит, свободного по той самой мерке, которую сегодня тщетно ищут интеллектуалы от литературы.

«Том Джонс» насыщен множеством событий, описаний и пассажей. Состоятельному сквайру Олверти, потерявшему жену и детей, подкинули младенца, которого онвоспиталкак собственного сына. Позже выяснилось, что Том – незаконный сын сестры сквайра Бриджет. Та написала ему об этом перед своей смертью, но ее сын Блайфил, рассчитывавший на наследство дяди, скрыл от него это письмо и оклеветал брата, в результате чего Том был изгнан из дома. Действие романа происходит на протяжении 1745 г., когда в Англии была предпринята очередная неудачная попытка реставрации династии Стюартов и католицизма, в связи с чем юноше пришлось послужить в правительственной армии; за дуэль, окончившуюся смертью противника, побывать в тюрьме… На «большой дороге» героя путеводной звездой светила ему большая любовь. Многочисленные приключения Найденыша связаны с его поиском возлюбленной Софьи Вестерн, сбежавшей из дома после того, как отец решил выдать ее за мерзкого Блайфила. Тома неоднократно искушали (не без успеха) девицы, от простеньких «кошечек» до светских львиц, но, в конце концов, он нашел Софью и стал ее мужем. Автор, наградив своего героя добротой и сердечностью, именно за это увенчал его историю хеппи эндом. Как дань уважения Сервантесу, событийная часть романа напоминала скитания доброго и честного героя «не от мира сего» Тома Джонса (Дон Кихота) в паре с цирюльником Патриджем, бывшим школьным учителем (Санчо Пансой).

Повествование, как уже было сказано, предваряли теоретико-эстетические главы, представлявшие собою манифест просветительской эстетики, поставившей перед художником главную задачу – правдиво подражать природе и определившей главный предмет его творчества – человека. На первое место Филдинг ставил воспитательно-публицистическое значение литературы, чему лучше всего способствовал, по его мнению, смех. За эти и другие не менее важные рассуждения писателя принято считать не только одним из создателей романа, но и первым его теоретиком.

В эпопее Филдинга кипит жизнь, не только вымышленная, а реальная, уличная, городская, семейная. Под своими названиями воссозданы тракты и улочки, кофейни и забегаловки; со своими именами живут люди, портнихи и парламентарии; воссоздан театр той поры, рассказано о старой и новой драме, волновавшей умы современников писателя, об актерской игре великих актеров (Д. Гаррике и др.). Эту манеру переняли у него последующие писатели, и «местечковые», и такие как Дж. Джойс. Заклейменный некоторыми критиками как непристойный, «Том Джонс» самым прямым образом повлиял на развитие романа как жанра в последующем столетии.

На русском роман впервые был издан в 1770 г., в переводе с французского. Классическим переводом с английского на русский язык признан труд А. Франковского.

В 1963 г. английский режиссер Т. Ричардсон снял по роману Филдинга комедию «Том Джонс», который получил четыре премии «Оскар», в т. ч. и за лучший фильм.

Чем же взял писатель своих читателей? Если коротко – самим диалогом. Автор направился утром своим привычным маршрутом в кафе «Регентство», встретил в Пале-Рояле Жана-Франсуа Рамо, и они, что называется, разговорились. Не имея строго определенной темы, диалог базируется на концепции бытия и мировоззрении участников диалога. По мнению специалистов, в романе писатель изложил не только свои иногда циничные взгляды, но и взгляды куда более циничного общества, а в образе Рамо воплотил худшие черты своих недругов и гонителей. Шиллер считал, что Рамо-младший является аллегорией общественного эгоизма, поскольку он «сатирически обрисовывает тот мир, в котором сам живет и процветает». Ряд исследователей не без оснований считает эту фигуру ключевой в мировоззрении многих эпох.

Племянник – неудавшийся композитор, опустившийся человек, ведущий паразитическое существование, прославился своим фиглярством и цинизмом, эксцентричными выходками и пассажами, воспевающими воровство, эгоцентризм, паразитизм. Одной из главных черт этого умного и одаренного человека, окончившего свою жизнь в нищете и злобе на весь мир, по определению Гегеля, была «разорванность сознания».

Рамо вхож в особняки аристократов, разбогатевших финансистов, потешает там гостей и хозяев, за миску похлебки готов продать себя с потрохами. Презрение к стяжателям, провозгласившим добродетель пороком, а порок – добродетелью, не мешает ему паразитировать на них. Отвергая нравственные нормы общества, чуждого и даже враждебного ему, Рамо видит смысл своего существования только в удовлетворении своих естественных страстей и стремлений.

Талант рассказчика и актера делает теории Рамо то завораживающе привлекательными, то откровенно отталкивающими, и автор не всегда находит нужным противопоставлять высказываниям Жана-Франсуа свои контраргументы. Не всякий раз он, передергиваясь от отвращения, уличает того и во лжи. Тем более что Рамо и сам по большому счету не верит многим своим словам. Но среди них и множество таких, которые сегодня, например, стали истиной в последней инстанции:

– гении не нужны, так как зло появляется в мире всегда через них, а любой талант чаще всего становится бесчувственным чудовищем;

– к чему защищать отечество – его нет больше, а есть только тираны и рабы;

– помогать друзьям – значит делать из них неблагодарных людей;

– лучше быть большим преступником, чем мелким пакостником, так как первый вызывает известное уважение масштабами своего злодейства;

– все живущее ищет благополучия за счет того, от кого зависит;

– нет лучшей роли при сильных мира сего, чем роль шута («Меня хотели видеть смешным – и я стал смешным»);

– «В природе все виды пожирают друг друга, а в обществе друг друга пожирают сословия»;

– «Но что хуже всего – так это неестественная поза, в которой нас держит нужда. Человек нуждающийся ходит не так, как другие: он прыгает, ползает, изгибается, он пресмыкается; жизнь свою он проводит в том, что принимает разные позы».

Дидро отвел племяннику Рамо не только роль выразителя модных идей, в его образе он еще воплотил иллюзорность и шум востребованных публикой зрелищ (хлеба сам вечно голодный племянник при всем желании не способен дать ни крошки). По высказыванию французского философа М. Фуко, Рамо стал «пустотой, завораживающей любой взгляд извне, головокружительным чередованием ничто и бытия в замкнутом кругу болтовни».

Скаждымднемстановитсявсепрозрачнееобраз Рамо-младшего – безумца-шута в буффонаде общества. Именно в образе этого ничтожества Дидро прозрел шутовскую суть сегодняшней эпохи, где властвует информационный балаган, прикрывающий власть шутов при власти. «Долгое время существовало звание королевского шута, но никогда не было звания королевского мудреца» – увы, не только королевского.

Роман-диалог Дидро, в центре которого столкнулись умозрительная философская доктрина и житейская практика, не признав правоту ни одной из сторон и не дав ответа ни на один из вопросов, поставленных в нем, предоставил возможность постичь истину читателям.

«Племянник Рамо» (вместе с другими философскими романами той эпохи), в котором метафорически и символически было выражено сомнение и скептицизм по отношению к авторитарному знанию, позже стал одним из источников возникновения французского экзистенциализма.

Первый русский перевод романа появился в 1883 г. Одним из лучших считается перевод А. Федорова.

Любая экранизация этого произведения априори обречена на неудачу, поскольку философия и диалог на экране даже для просвещенной публики нонсенс.

В прологе романа говорится о драгоценной яшме, обретшей чудесную силу на Небе и полюбившей Траву Бессмертия. На земле яшма и трава воплотились в обличье юноши Баоюя, отпрыска рода Цзя, и девушки Дайюй, бедной сиротки. Поскольку Небо уготовило им супружество, они, прекрасные и чистые, любят друг друга и все идет к свадьбе. Однако и в небесной канцелярии случаются сбои, главным образом потому, что на земле свои законы. Избежать их нельзя, даже если знать о своей судьбе заранее. Однажды Баоюй уснул в комнате девушек («красном тереме») и во сне услышал песню под названием «Сон в красном тереме», предсказавшую гибель семьи Цзя. Явь затем подтвердила вещий сон героя. Две ветви семейства живут во дворцах в роскоши и расточительстве, безжалостно попирая челядь и вообще всех, кто беден и слаб. У бесчисленных девушек-служанок одна судьба – позабавить господ, после чего можно быть свободной – вешаться, топиться, бросаться в колодец, умирать от горя, жить в позоре и нищете. И если вакханалия разврата никак не повлияла на возвышенную любовь Баоюя и Дайюй, свое слово сказал домостроевский произвол. По прихоти старших на свадьбе к Баоюю подвели не Дайюй, а другую – нелюбимую им. Девушка, узнав об этом, умерла. Баоюй, едва выжив от потрясения и болезни, ушел из дома и стал монахом. На протяжении жизни трех поколений род Цзя выродился и угас.

Предопределение, возмездие всем, кто не следует учению Будды, – основная идея романа, а иллюзия, «ложность истинного и истинность ложного» – основной его мотив. На первой же странице автор заявил: «в книге употребляются такие слова, как «сон», «грезы», – в них-то и заключается основная идея повествования». Согласно буддизму, один из главных грехов – жизнь в роскоши. Но роскошь расточается, и тем сам грех самонаказывается, а жизнь проходит как сон. Сюэцинь смог уравновесить на весах искусства реальную жизнь и пророческие сновидения о ней. Именно этим и объясняется выбор Гао Э названия – «Сон в красном тереме». Рассуждениями о сне роман начался, ими он и завершился:

«Сон в красном тереме» собрал в себе все великие достижения предшествующей китайской литературы. В нем есть и фантастика, и тончайшее бытописание, и эротика (из-за которой роман неоднократно запрещался как «первый в ряду развратных книг»), и нелицеприятное изображение нравов богачей и бедняков, и прекрасные стихи, служащие для характеристики героев, сотни персонажей, от военачальников и знатных господ до слуг и служанок. По авторитетному мнению писателя Лу Синя, «с появлением „Сна в красном тереме“ началась ломка традиционного образа мыслей и стиля письма в китайском обществе».

«Сон в красном тереме» – это 1 100 000 иероглифов, чуть меньше, чем китайский перевод романа Л. Толстого «Война и мир» (1 300 000 иероглифов). Но его объем никогда не останавливал переписчиков, трудившихся месяцами и годами над составлением списков. Дошедшее до нашего времени огромное количество различных рукописных копий романа – свидетельство неослабевающей любви к нему читателей на протяжении более чем 200 лет. В XVIII–XIX вв. выходили серии подражаний роману, «продолжений», пополнений и комментариев.

Поскольку роман был написан на байхуа (разговорном языке), его долгое время не воспринимали как образец высокой литературы. Уличные бродячие рассказчики пересказывали его безграмотным ремесленникам и крестьянам. Роман растащили на имена, фразы, словечки. Его перерабатывали в пьесы городских и бродячих трупп. Но «Сон» произвел самое глубокое впечатление и на китайскую читающую публику. Он выдержал множество переизданий – больше, чем какое-либо другое произведение китайской литературы. В XX в. роман был открыт заново и с тех пор является одним из любимейших литературных произведений в Китае и самым известным китайским романом за рубежом.

В 1980 г. в Пекине был организован Институт «Сна в красном тереме», координирующий научную деятельность многочисленных ученых и научных центров во всем мире, где ведутся исследования романа. Изысканиями занимается особая отрасль науки – хунлоумэноведение.

В XIX–XX вв. книгу перевели на японский, корейский, европейские языки. Одну из копий романа приобрел в 1832 г. член русской православной духовной миссии в Пекине П. П. Курляндцев. Ученик этой же миссии А.И. Кованько в 1843 г. опубликовал в «Отечественных записках» свой перевод отрывка из романа. В 1958 г. роман вышел в свет в переводе В.А. Панасюка (проза) и Л.Н. Меньшикова (стихи).

В Китае на основе «Сна в красном тереме» создаются музыкальные и драматические произведения, кинофильмы, отдельные сюжеты и темы романа воплощаются в живописи и графике, скульптуре. В 1987 г. в Пекине открылся парк, названный «Сад Роскошных зрелищ» – одно из мест, где разворачиваются главные события романа.

Лучшая экранизация книги Сюэциня (36-серийный телевизионный фильм-спектакль) была осуществлена в КНР в 1985 г. режиссером Ван Фулином.

Вертер, молодой человек из небогатой семьи, образованный и не чуждый музам, поселился в небольшом городке. На балу он познакомился с Шарлоттой С, дочерью княжеского амтмана (управляющего экономией Тевтонского ордена), влюбился в нее и стал частым гостем в доме сановника. У Лотты был жених Альберт, который в это время находился в отъезде, устраивая свои дела. Вертер, не придав этому значения, потерял голову, трепетал и восторгался девой, стараясь не думать о сопернике. Но когда тот вернулся, страдания молодого человека достигли апогея – он понял, что Лотта и Альберт созданы друг для друга и что он в трио лишний. Напряженные отношения не могли долго продолжаться, и Вертер уехал в другой город, где стал чиновником при посланнике. Служба у него не заладилась. Не отвлекло Вертера от тягостных раздумий и знакомство с девицей Б., напомнившей ему Шарлотту. Однажды, во время визита к графу К. он встретил эту девицу, разговорился с ней и не заметил, как съехались гости, чем нарушил правила приличия: уроженцу третьего сословия негоже было находиться в аристократическом обществе. Вертер заметил свой промах и поспешно удалился, однако на другой день весь городок судачил о том, что граф-де выгнал его из своего дома. Вертер подал прошение об отставке и удалился в пенаты. Поскучав дома, перебрался в городок Шарлотты. Та уже вышла замуж за Альберта и была вполне счастлива. Приезд Вертера нарушил гармонию четы, отчего молодой человек мучился еще больше. В отчаянии он увлекся переводами Оссиана, певца смерти. («Поэмы Оссиана» – мистификация современника Гёте, шотландского поэта Дж. Макферсона.) Однажды молодой человек встретил безумного Генриха, собиравшего букет цветов для возлюбленной. Генрих когда-то был писцом у отца Лотты, безнадежно влюбился в девушку и сошел с ума. Вертер усмотрел в его судьбе свою. После этой встречи письма оборвались. О дальнейшей судьбе автора писем сообщил издатель. Любовь к Лотте сделала Вертера невыносимым для окружающих. Не в силах выкинуть Лотту из своего сердца, он решил покинуть бренный мир. Лотта тщетно советовала ему путешествовать, найти любовь. Во время последней встречи Вертер попытался обнять любимую, но та указала ему на дверь. Написав ей письмо – «Это вовсе не отчаяние, это уверенность, что я выстрадал свое и жертвую собой ради тебя», несчастный дождался полуночи и застрелился, весьма опечалив Альберта с Шарлоттой, а следом и многих читателей, от зеленых юнцов до Наполеона Бонапарта, который 7 раз перечитывал роман и возил его в своем походном сундуке.

Удивительно, что история слабовольного самоубийцы так тронула сердце сего гомероподобного мужа. Впрочем, не он один стал поклонником Гёте и его романа. Вся умеющая читать Европа сошла с ума, словно только и дожидалась, когда со страниц романа явится Вертер.

После издания переводов романа во Франции, Англии, Голландии, Италии, Швеции и России многие молодые люди из-за моды на неразделенную любовь и суицид свели счеты с жизнью. Идолопоклонство, названное вертеризмом, свело в могилу немало фанатов из вполне обеспеченных семей, не знавших чем занять себя. Покидали сей мир несчастные, заломив руки, в глубокой меланхолии, со слезами на глазах по своей несчастной судьбе, в синих фраках и желтых жилетах – совсем как Вертер!

Эпидемия самоубийств явилась для Гёте полной неожиданностью. Он, «отписавшись», думал освободиться от терзавшего его любовного недуга, «пережечь» себя, а незрелые юнцы восприняли письма как руководство к суициду. Поэт, увы, запоздало понял, что своим романом только подлил масла в огонь, раздуваемый интеллигенцией, ищущей в любом произведении искусства малейший намек на размывание критериев нравственного и безнравственного, желающей во что бы то ни стало переместить центр мира извне человека вовнутрь его, из человек разума сотворить человека чувства, отвратив его от Бога и приблизив к дьяволу.

Критика справедливо обрушилась на автора с обвинениями в разлагающем влиянии и поощрении болезненнойчувствительности. Церковь обвинила его в апологии самоубийства и кощунственном сопоставлении страданий Вертера со страданиями Христа. Многие собратья по перу также попрекали Гёте в «самоубийственной концовке» романа, причем довольно резко.

В 1787 г. вышло переработанное издание романа, где Гёте смягчил ряд критических пассажей в отношении тогдашнего немецкого общества и добавил материал, подчеркивающий душевное расстройство Вертера, чтобы отвратить читателей от следования его примеру – самоубийству.

«Вертеровская лихорадка» продолжалась несколько десятилетий. Появились продолжения, пародии, подражания, оперы, пьесы, песни и поэмы, основанные на этой истории. За двенадцать лет в Германии вышло двадцать пиратских изданий романа. К концу века в Англии насчитывалось двадцать шесть различных изданий переводов романа с французского.

В России первый перевод «Вертера» на русский язык был сделан в 1781 г. Он сразу же нашел массу восторженных читателей. В 1801 г. был опубликован «Российский Вертер» Михаила Сушкова, он лишь некоторыми штрихами напоминал гетевский роман, был пронизан озлобленностью к миру и Богу. Сам автор, в отличие от Гёте, покончил с собой, не дожив неделю до своего 17-летия.

Лучшим переводом романа на русский язык признан перевод Н. Касаткиной.

Образ Вертера предшествовал Чайльд-Гарольду Дж. Байрона, аунасвторойволной – всем «лишним людям» – от Чацкого до Базарова. Французский композитор Ж.Э.Ф. Массне написал в 1892 г. oneру «Вертер», по духу далекую от первоисточника, пользовавшуюся огромной популярностью на русской сцене в начале XX в.

По роману было снято несколько художественных фильмов: в Германии (1976, реж. Э. Гюнтер), во Франции (1993, реж. Ж. Дуайон) и др., но ни одна из экранизаций не стала явлением в мире кинематографа.

Есть несколько книг, которые при всем желании не обойти писателю и критику, и не только из-за литературных достоинств сочинений, а из-за огромного магнетизма, который оказывают они своим «отрицательным обаянием». Достаточно назвать три: «120 дней Содома» де Сада, «Так сказал Заратустра» Ф. Ницше и «Улисс» Дж. Джойса. Так о чем же первая из этих книг?

Прежде всего она повествует о самом авторе. Граф Донасьен с юных летне отличался примерным поведением. Несколько раз его бросали в тюрьму за изнасилование, содомию, похищение девушек с целью совращения и пр., дважды приговаривали к смертной казни, но оба раза он сбегал из мест заключения, чудом избежал приговора к гильотинированию в годы Великой французской революции, а однажды его казнили – символически – сожгли на площади его чучело. Маркиз лет 15 лет провел за решеткой, не меньше – в бегах, 12 лет – в сумасшедшем доме. Все это не добавило маркизу добронравия и света в душе. «120 дней Содома» он написал в Бастилии на рулоне бумаги длиной около 20 м за 37 дней в 1785 г. (Первые наметки романа писатель сделал за 2–3 года до этого.) Рукопись 4 года пролежала в камере среди других бумаг маркиза, большей частью уничтоженных при взятии Бастилии в 1789 г. Роман вынес тюремщик, и в списках он ходил по рукам больше ста лет. Впервые «120 дней Содома» были опубликованы в Германии в 1904 г.

Это произведение, по композиции напоминающее «Декамерон», правда, без Венеры и Эроса, а по стилю судебный протокол, в котором перечислены всевозможные виды изнасилований, наказаний и казней. Специалисты подсчитали, что 90 % текста посвящено детальному, часто гротескному описанию шестисот форм сексуальных извращений.

Если идти вслед за большинством специалистов, препарирующих роман, можно заблудиться в лесу терминов и домыслов. Да и для того, чтобы быть патологоанатомом, нужно призвание. Вынеся за скобки «садического героя» и пр., отметим, что де Сад смог построить такую модель мира, которую тщетно пытались представить до него и после него другие философы, литераторы, политэкономы, социологи, психологи и иные представители гуманитарных и точных наук. Писатель В. Еремин назвал ее «де-садовским законом Договора». Де Сад отрицал деление общества на дворянство, духовенство и третье сословие, у него существуют лишь сословие властителей и сословие рабов. Отрицал он и деление интеллектуальной элиты на христиан-консерваторов и гуманистов-антихристиан. Почерпнув у Т. Гоббса идею «войны всех против всех», он красной нитью провел мысль о том, что убийство является благом для общества, которому грозит перенаселение и нехватка ресурсов. И главное – в центре повествования у него человек, вернее особь, отбросившая все ограничения, накладываемые на нее обществом и религией, и превыше всего ставящая свое наслаждение. При этом де Сад исходил из того, что человек определяет свое поведение в соответствии с природой, т. е. со своими инстинктами.

Жертв в романе много, а из палачей главными героями являются четверо разбогатевших на воровстве государственной казны властителей, олицетворяющие четыре ветви государственной власти: герцог Бланжи – аристократическую и финансовую элиту; его брат Епископ – церковную власть; председатель Кюрваль – судебную; Дюрсе – высшую чиновную. Их поддерживает Король, поскольку они поддерживают его. Классический случай коррупции, одна мафиозная семья, спрут, повязанный кровью и развратом. Любое преступление, совершенное любым членом этой семьи, исчезает в «черной дыре» Договора. «Природа, по утверждению де Сада, договаривается с богатством и дарует ему все существующие формы разврата. Это и есть десадовский закон Договора между деньгами и алчущей наслаждений плотью, определяющий неизбежную гибель и опорочивание людьми любых попыток установления социальной справедливости» (В. Еремин). Пресыщение не останавливает четырех извергов, а толкает их к еще более изощренным формам насилия и разврата. Их жертвами становятся все, независимо от социального положения, пола, возраста, вероисповедания. Жертвы покорно позволяют истязать себя, в надежде отыграться потом на более слабых. Большую часть «бюджета» эти люди-нелюди тратят на поставщиков рабов и на стражников. Четыре проститутки, своими речами искусно лакирующие любую мерзость, олицетворяют интеллектуальную элиту в четырех сферах искусства: в художественной литературе, истории, изобразительном искусстве и музыке, а все вместе они актеры на сцене театра жизни.

Оставшиеся от оргий 10 % повествования герои наполняют философическими рассуждениями о Добре и зле и обо всем, что можно привязать к этим основополагающим категориям. Очень по – хоже на нравоучительное урчание кота над умученной им мышкой перед тем, как ее сожрать.

120 дней в заглавии романа – это время, которое властители истязали очередную партию рабов. Но делу время – потехе час. Умучив всех, палачи занялись службой, после которой должна начаться очередная оргия. Поскольку маркиз изначально отверг Бога (Он мешал ему быть свободным в своих рассуждениях), череда оргий планировалась им чуть ли не навечно, без всякого воздаяния за них. Однако Великая французская революция в одночасье смела не только властителей, но и разрушила всю архитектонику десадовского мира. Увы, ненадолго. Какпоказалаистория, этот мир неуничтожим и всякий раз возрождается из пепла его жертв.

В конце жизни маркиз раскаялся в своих заблуждениях и объяснял, что описание преступления у него не было самоцелью: «Я хочу, чтобы его ясно видели, чтобы его страшились, чтобы его ненавидели, и я не знаю другого пути достичь этой цели, как показать его во всей жути, которой оно характеризуется». Перед смертью де Сад написал завещание, в котором просил похоронить его в лесу, насыпать сверху желудей, чтобы дорога к его могиле была забыта, а само имя его стерлось из памяти людей.

В лавине восторгов и хулы, излитой на голову де Сада и его детища, стоит, пожалуй, выделить одно: «Книги маркиза де Сада убили столько детей, сколько не смогли бы убить и двадцать маршалов де Ретц, и они продолжают убивать» (Ж. Жанен. «Маркиз де Сад». 1834).

Имя де Сада стало нарицательным еще в наполеоновскую эпоху. Ш. Бодлер, Г. Флобер, Г. де Мопассан высоко ценили его литературный талант. В 1908 г. Г. Аполлинер подготовил книгу избранных отрывков из произведений писателя. Западная культура XX в., а за ней и российская последних десятилетий, «потребили» роман де Сада с не меньшей изощренностью, чем властители потребляли рабов.

В 1975 г. итальянский режиссер П. Пазолини снял фильм «Сало, или 120 дней Содома», в котором действие романа было перенесено в фашистскую республику Сало, 1944 г.

Книга необыкновенно лирична и душевна, при обилии иронии, сарказма и эпиграмматичности. В ней повествуется о жизни в сельском дворянском обществе. У небогатой четы «средней руки» Беннет пять дочерей, которых надо выдать замуж. Об этом заявлено с первых же строк: «Все знают, что молодой человек, располагающий средствами, должен подыскивать себе жену. Как бы мало ни были известны намерения и взгляды такого человека после того, как он поселился на новом месте, эта истина настолько прочно овладевает умами неподалеку живущих семейств, что на него тут же начинают смотреть как на законную добычу той или другой соседской дочки». Именно такой богатый молодой человек поселился по соседству с Беннетами – столичный холостяк, аристократ мистер Чарльз Бингли со своими сестрами и другом Фицвильямом Дарси. Бингли – само радушие, Дарси – сноб.

После того как автор познакомила оба семейства, стало ясно, что центральными фигурами романа будут две пары: Джейн – Бингли и Элизабет – Дарси. (Джейн и Элизабет – старшие из сестер Беннет.) Бингли и Джейн с первых же минут знакомства почувствовали друг к другу симпатию и взаимное влечение, а вот у второй пары получилось все не так гладко. Их путь друг к другу проходил сквозь тернии, в мучениях и страданиях, в симпатии и неприязни, в притяжении и отталкивании, в восторге и разочаровании. Гордость и предубеждение – две главные черты характеров этих двух незаурядных героев – долго мешали им найти общий язык. Впрочем, общий язык у них нашелся сразуже – язык острот, колкостей, эпиграмм. Как Элизабет резко выделялась своим умом и шармом из пресных местных барышень, так и Дарси – своими изысканными манерами, но и спесью – из толпы офицериков. Гордость обрекла их с первых же минут знакомства на искрометную словесную дуэль. И не без основания: Дарси открыто пренебрег бедными и вульгарными Беннетами, а Элизабет восприняла это как унижение.

Когда и слепому стало видно, что Бингли и Джейн увлеклись друг другом не на шутку, сестры Чарльза (при участии Дарси) увезли его от греха подальше в Лондон, спасая тем самым брата от неравного брака.

К Беннету пожаловал кузен мистер Коллинз, получивший по соседству приход в имении знатной тетушки Дарси. Коллинз рассчитывал на вполне законном основании получить после кончины двоюродного брата в наследство его поместье. Но он не хотел лишать потенциально несчастных женщин крова и решил облагодетельствовать их, предложив Элизабет руку и сердце, и автоматом, как будущей хозяйке, ее же родной дом. Но та, к великому изумлению женишка, отказала ему. Впрочем, Коллинза вскоре утешила согласием на замужество подруга Элизабет, Шарлотта.

Вскоре Элизабет на балу познакомилась с молодым офицером Уикхемом, знакомцем Дарси. Уикхем считал себя пострадавшим по вине этого сноба. Элизабет прониклась к нему сочувствием и симпатией.

Приехав погостить к подруге Шарлотте, Элизабет встретила Дарси. Между ними возобновилась словесная дуэль, оживив обстановку в чинном обществе. Дамы, занимающиеся пикировкой, тогда были еще в редкость. Однако парочка уже оказалась во власти Эрота. Первым сдался Дарси, признавшись своей прелестной противнице в любви. Признался, правда, не без опасения, что он уготовил таким образом себе мезальянс. Дева, осыпав кавалера стрелами, отвергла руку под тем предлогом, что он, увезя Бингли в Лондон, разрушил счастье Джейн, а еще сделал несчастным оскорбленного им Уикхема.

На другой день Элизабет получила от Дарси письмо, в котором тот признал свою вину в «спасении» друга от неравного брака, но опроверг обвинение в оскорблении им Уикхема. Уикхем, по его словам, был просто злодеем. Ошеломленная Элизабет, осознав свое заблуждение, едва не сгорела от стыда за то оскорбление, что нанесла Дарси. Но и это письмо было для нее оскорбительно, поскольку оно явно было продиктовано не разумом, а импульсом чувства.

Чтобы собраться с мыслями и чувствами, девушка предприняла небольшой вояж, в результате чего (по закону жанра) попала в поместье Дарси. И хотя Дарси не было дома, волею Джейн Остин он вскоре появился там и, изумив всех своим радушием, очаровал Элизабет. Но тут стало известно, что одна из сестер Беннет, Лидия, сбежала из дома с Уикхемом, чем нанесла семье бесчестье. Поведав о том Дарси, Элизабет с ужасом поняла, что она теперь никогда не сможет стать его женой. Вернувшись домой, она узнала, что Уикхем обвенчался с Лидией, чем спас всю семью от позора. И что «виновник» этого – Дарси, отыскавший Уикхема и принудивший его за немалую мзду к браку с соблазненной им девицей.

После этого все пошло к хэппи энду. Джейн стала женой Чарльза. Элизабет и Дарси также обрели счастье в браке. Элизабет заодно стала хозяйкой немалого поместья супруга.

Элизабет была любимой героиней писательницы. «Должна признаться, – писала она, – что, по-моему, такое прелестное создание еще никогда не появлялось в печати». Говорят, она сама послужила оригиналом для портрета Элизабет, отдав ей собственную веселость, бодрость и храбрость.

Нарицательным стало в английском языке имя мистера Коллинза – напыщенного, помпезного себялюбцаи сноба. Существует выражение «Не sent me a Collins» (Он послал мне «коллинза»).

Роман Джейн Остин удивителен сочетанием легкости чтения с расшифровкой «черного ящика» героя, названного позднее «диалектикой души». При этом текст далек от дидактизма и проповедей, и насквозь ироничный. Ктакому сочетанию свойств художественной прозы литература пришла только в начале XX в. Именно тогда на романы писательницы и появился небывалый спрос.

Поклонниками таланта Остин были В. Скотт, Дж. Льюис, Р. Шеридан, А. Теннисон, С. Колридж, В. Вульф, Р. Олдингтон, С. Моэм, Дж. Пристли и многие другие. «По силе созидания и оживления характеров Шекспир поистине нашел в Джейн Остин младшую сестру» – это одно из многих восторженных высказываний писателей о Джейн Остин.

Начиная с 1930-х гг. популярность Остин выросла во всем мире. «Гордость и предубеждение» был переведен на многие языки, выдержал множество изданий, инсценировок, экранизаций. Последний телесериал был снят в Англии в 2005 г. режиссером С. Лэнгтоном.

У нас впервые этот роман был издан на английском языке в 1961 г. в «Издательстве литературы на иностранных языках». И. Маршак первым перевел роман на русский язык.

Роман «Эликсиры сатаны» внешне примыкает к традиции готического романа, от авантюрного сюжета до демонического колорита. Действие в нем разворачивается сразу в двух мирах – реальности и мистике, одновременно погружая читателя в смятенную раздвоенную душу героя, также разрывающуюся между этими двумя мирами, между злодейством и самопожертвованием. Красной нитью писатель провел мысль о том, что человек – не только сумма добра и зла, отпущенных ему природой, а также игрушка в руках судьбы, но и жертва собственной психики. «Все ужасное и страшное… произошло только в твоей душе, а настоящий внешний мир принимал в этом мало участия. Злое враждебное начало… может влиять так же страшно, как адская сила. Пока ты в него веришь – он(о) существует: его сила заключается в твоей вере» – вот квинтэссенция потаенного смысла романа, почерпнутая, правда, из других произведений его автора. Опираясь на все это, Гофман представил генеалогию зла. Сам постоянно находясь на зыбкой грани трезвости и опьянения, фантазий и реальности, сна и бодрствования (он не спал годами), эту зыбкость писатель перенес и в свой роман.

Род главного героя романа, монаха Медарда, был проклят небом. Когда-то честолюбивый генуэзский художник связал свою судьбу с посланницей дьявола, и все его потомки запятнали себя всевозможными преступлениями, убийствами, инцестом. Самже Художник был наказан, как Агасфер, бессмертием и вечными скитаниями. Отец Медарда погиб при рождении сына. Воспитанный в благочестии, в обители Святой липы, одаренный талантами юноша избрал путь служения Богу и по окончании духовной семинарии стал монахом. Он поступил в монастырь капуцинов. Своими проповедями брат Медард завораживал и подчинял себе слушателей. Из-за болезни он потерял дар речи и решил восстановить его, выпив напиток, хранящийся среди реликвий монастыря. По преданию, это был эликсир сатаны, которым тот искушал св. Антония. Отведав зелья, брат обрел духовное и физическое могущество. К нему вернулось красноречие, а с ним и неуемная жажда вырваться из монастырской обители в мир. Метардом овладели первобытные инстинкты, жажда власти над людьми и душами. В нем уживались два человека: поэт и преступник, слуга Бога и слуга дьявола. И хотя герой истово боролся сам с собой, с обуревавшими его страстями и вожделениями, дурная наследственная кровь, к которой прибавился еще и эликсир сатаны, были сильнее доводов разума и веры. Рок вел Медарда по «большой» дороге преступлений и авантюр, а свое злоприобретенное могущество он и употреблял во зло людям.

Когда монаха заключили в тюрьму по обвинению в убийстве, он погрузился в состояние, которое бывает при переходе от яви ко сну и от сна к яви, и столкнулся с собственным призраком, который жил в его душе. Этот таинственный двойник ни на шаг не хотел отпускать от себя Метарда. Не давал покоя монаху и преследовавший его повсюду Художник, являвшийся ему в разных ликах и раскрывавший его судьбу. Убрав грань между миром реальным и мистическим, Гофман добился поразительного эффекта, перемещая своего героя из пространства осязаемого в пространство психическое. Темадвойничества стала однойизглавныхвромане. Нетолько Медард, но и другие персонажи встречали людей, которые были их точными копиями. Собственно, все это было лишь отражением реальной психологии современников Гофмана, за четверть века переживших несколько социальных потрясений.

Писатель уготовил своему демоническому герою не только роль персонифицированного зла, но и роль искупительной жертвы. Медард раскаялся в преступлениях, нравственно очистился и умер приобщенным к небесной благодати. Своим раскаянием он искупил также и грех своего далекого предка. Художник вслед за ним тоже покинул грешную землю.

Финалом Гофман поставил точку в праздных рассуждениях, можно или нет победить в самом себе дьявольское искушение и как это сделать. А всем текстом подтвердил мысль, сказанную в начале романа: «Наши, как мы их обычно именуем, грезы и фантазии являются, быть может, лишь символическим откровением сущности таинственных нитей, которые тянутся через всю нашу жизнь и связывают воедино все ее проявления; я подумал, что обречен на гибель тот, кто вообразит, будто познание это дает ему право насильственно разорвать тайные нити и схватиться с сумрачной силой, властвующей над нами».

По словам Г. Гейне, «в "Эликсирах сатаны" заключено самое страшное и самое ужасающее, что только способен придумать ум. Говорят, один студент в Геттингене сошел с ума от этого романа». Принятый в Германии довольно прохладно, роман был горячо встречен в Европе и Северной Америке. Но более всего почитателей «Эликсиров сатаны» было в России. Роман воздействовал на творчество М. Лермонтова, Н. Гоголя, А. Погорельского, В. Одоевского, Ф. Достоевского, А.К. Толстого, М. Булгаковаидр. Писатель В.П. Боткин как-то заметил, что Гофман вовсе не умер, а переселился в Россию.

Перевели роман на русский язык Н. Славятинский, В. Ранцов, В. Микушевич.

Трагедия Мельмота заключалась в том, что он так и не нашел ни одного человека, кто согласился бы ради спасения от голода, нищеты, Инквизиции добровольно поменяться с ним своей участью. Искуситель являлся страдальцам в минуты жизни роковые, когда их жизнь либо жизнь близких висела на волоске, но не смог побороть их нравственную силу. В этом и заключается «основной этический смысл романа – в признании за человеком, кем бы он ни был, удивительной моральной стойкости и воли, противостоящих соблазнам сверхчеловеческой силы зла» (М. Алексеев).

Вкратце содержание романа таково. Осенью 1816 г. дублинский студент приехал навестить своего умирающего дядю и вступить во владение его поместьем. В завещании дядя требовал уничтожить портрет с подписью «Дж. Мельмот, 1646» и сжечь рукопись, принадлежащую англичанину Стентону. Прочитав исповедь Стентона о его встрече с Мельмотом Скитальцем, племянник сжег портрет своего предка. Но тот ночью явился к нему со словами: «Я жив, я здесь, возле тебя».

Во время страшной бури недалеко от берега, где был дом Мельмота, потерпел крушение корабль, спасся один испанец Монсада. Монсада рассказал студенту свою историю («Рассказ испанца») о том, как его принуждали в монастыре постричься в монахи. Из-за своего сопротивления испанец претерпел немало страданий, пока не оказался в тюрьме. Но и там он не поддался искушению Мельмота.

Во время пожара Монсада, сбежав из тюрьмы, попал в подземелье, где стал писцом у еврея Адонии, который познакомил его с очередной историей («Повесть об индийских островитянах») о Скитальце и его единственной любви – к прекрасной простодушной Иммали, живущей одиноко на острове в Индийском океане. К Иммали явился Мельмот, увлек ее своими рассказами о дальних странах и пленительной безнравственности городов, разбудил в ней дремавшие до того чувства, влюбил ее в себя, обручился с нею и удалился с острова «по водам». Как оказалось, Иммали была дочерью богатого испанского купца дона Франсиско, спасшаяся при кораблекрушении. Через три года к ней (ее имя было уже Исидора) ночью явился Мельмот и рассказал ей все о себе. Влюбленных ночью в монастыре обвенчал священник.

Дон Франсиско по пути домой встретил незнакомца (Мельмота), поведавшего ему историю («Повесть о семье Гусмана») возвышения и падения, богатства и нищеты семьи Вальберга Гусмана, отвергшего искусителя, когда его дети умирали с голода. Затем незнакомец преподнес купцу еще одну историю («Повесть о двух влюбленных») – о бедных отпрысках старинного рода Мортимеров, живших во второй половине XVII в., Джоне Сенделе и его кузине Элиноре. Их трагическая любовь закончилась безумием Джона. Попытка спасти влюбленных также не увенчалась у Скитальца успехом.

В заключение незнакомец рассказал дону Франсиско историю о нем самом и его дочери.

Домой дон Франсиско привез для дочери жениха. Никто не знал, что Исидора «тайная жена» Мельмота и ждет ребенка. Во время бала Мельмот уговорил девушку бежать с ним, но им преградил путь брат Исидоры. Убив его, Мельмот бежал один. Когда у Исидоры родилась дочь, их обеих передали в руки Инквизиции. Девочка умерла в камере, следом и Исидора.

Едва Монсада окончил свой рассказ, перед ним и студентом возник сам Мельмот Скиталец. «Я исходил весь мир и не нашел ни одного человека, который, ради того чтобы обладать этим миром, согласился бы погубить свою душу. Ни Стентон в доме для умалишенных, ни ты, Монсада, в тюрьме Инквизиции, ни Вальберг, на глазах у которого дети его умирали от голода, никто другой…»

Ночью Скиталец увидел вещий сон о своей смерти в огненной волне, а на другой день, превратившись в немощного старца, погиб, сорвавшись с утеса в море.

В романе есть все атрибуты «черного романа»: сверкающий и всепроницающий взор, сатанинский смех, сопровождающий преступления Мельмота, инфернальная музыка, слышимая только жертве, но, право, насколько это человечнее и «зрелищнее» нынешних киношных боевиков и ужастиков!

«Мельмот Скиталец» вышел в свет в 1820 г. в четырех небольших томах в Эдинбурге под псевдонимом «Автор Бертрама» (популярной драмы писателя). Метьюрин получил за него солидный по тому времени гонорар: издатель Констейбл (по особому ходатайству покровителя писателя В. Скотта) заплатил ему пятьсот фунтов стерлингов, на порядок больше, чем за предшествующие произведения, что тем не менее не смогло спасти семью писателя, «умирающую от изнурения». В Англии роман имел большой успех, но и резкую критику и осуждение за «вольнодумство». В Европе и Америке он оставил по себе добрую память. Имя героя стало нарицательным.

Роман оказал заметное влияние на творчество многих писателей: О. Бальзака, В. Гюго, Э.А. По, Ш. Бодлера, Р.Л. Стивенсона, О. Уайльда, А. де Виньи; нашел отражение в произведениях многих композиторов и художников, прежде всего Э. Делакруа. О. Уайльд не только воспроизвел в «Портрете Дориана Грея» некоторые мотивы «Мельмота», но и способствовал возрождению популярности романа в конце XIX в. Второе английское издание было осуществлено в 1891 г., после чего роман широко переиздавался на многих языках мира.

Впервые изданный в России в 1833 г., роман имел шумный успех и отозвался в произведениях А. Пушкина, М. Лермонтова, Н. Гоголя, П. Вяземского, М. Загоскина, В. Одоевского, Ф. Достоевского, М. Булгакова и др.

В 1983 г. под редакцией М.П. Алексеева в издательстве «Наука» роман вышел в серии «Литературные памятники» (перевод A.M. Шадрина).

Король хоть и стал одним из героев романа, но не главным. Скотт на первый план вывел вымышленных героев и народ. Именно с народом, лучшими его представителями писатель связал понятия справедливости и нравственности.

В центре сюжетной линии стоит любовная пара – рыцарь Уилф – ред Айвенго, сын саксонского феодала Седрика, и воспитанница Седрика – леди Ровена, внучка последнего саксонского короля. Приключения Айвенго увязали многочисленные эпизоды романа в один тугой узел.

Ричард I после неудачного крестового похода находился в плену у императора Священной Римской империи Генриха VI, а власть в стране захватил его младший брат принц Джон (будущий король Иоанн Безземельный). Феодалы занялись бандитскими «разборками» и грабежом населения. Народ в отчаянном сопротивлении сплотился вокруг Робин Гуда.

Из Святой земли в обличий паломника-пилигрима оруженосец и друг короля Айвенго вернулся домой. Он вынужден был соблюдать инкогнито, т. к. юношей был изгнан отцом из дома и лишен наследства. Пробравшись в дом, чтобы увидеть свою возлюбленную Ровену, он встретил там еврея-ростовщика Исаака, которого собирался ограбить крестоносец-храмовник Бриан де Буагильбер. Айвенго взял гонимого под свою защиту, за что тот в благодарность подарил ему рыцарские доспехи и коня. Во время рыцарского турнира Айвенго был ранен. Прекрасная Ревекка, дочь ростовщика, стала выхаживать его.

Получив известие о том, что король Ричард на свободе и вот-вот прибудет в Англию, принц Джон стал лихорадочно задабривать баронов. Норманнскому рыцарю Морису де Браси он пообещал в жены леди Ровену. Де Браси, увлеченный красавицей, готов был захватить девушку силой.

Седрик со свитой, к которой примкнул Исаак с дочерью и раненым Айвенго, спрятанным в телеге, направился с турнира домой. В лесу их захватили разбойники и отвезли в замок барона Фрон де Бефа, который как увидел еврейку, так в нее и влюбился. Замок барона осадил большой отряд вольных йоменов (крестьян) Робин Гуда, выведенного под именем Лексли. Осаждавших возглавил неизвестныйЧерный Рыцарь, какпозжевыяснилось, самкороль Ричард. Во время штурма погиб де Беф, был пленен де Браси. Седрик, леди Ровена и Айвенго спаслись. Храмовник Буагильбер, прихватив с собой Ревекку, сбежал в обитель рьщарей Храма – Темплстоу, где девушку обнаружил гроссмейстер орденаи обвинил ее в колдовстве. Ревекка отвергла все обвинения и по закону того времени потребовала поединка рьщарей, от исхода которого зависела еежизнь. Если бы нашелся рыцарь, готовый защитить ее, обвинение с несчастной сняли бы, но такового не оказалось. Девушке грозил костер. Айвенго узнал об этом и, толком не вылечившись от ран, поспешил ей на помощь. Бой с Буагильбером волею провидения окончился его победой, и гроссмейстер объявил Ревекку невиновной. Ревекка страстно полюбила своего спасителя, но рыцарь был верен своей прекрасной даме – леди Ровене.

Исаак с дочерью навсегда покинули Англию. Айвенго и Ровена поженились. Король Ричард помирился с братом Джоном. Таким образом был достигнут социальный и нравственный компромисс. Не только в судьбе главных героев, но и в стране. На бракосочетании присутствовали знатные норманны и саксы, понявшие, что «мирными средствами могли добиться гораздо больших успехов, чем в результате ненадежного успеха в междоусобной войне». По словам Скотта, они «увидели в союзе этой четы залог будущего мира и согласия двух племен», и именно «с того времени эти враждующие племена слились и потеряли свое различие». Писатель с блеском продемонстрировал преимущества централизованной королевской власти, опиравшейся на народ, перед феодальной раздробленностью.

Роман имел в Европе огромный успех, но многие чувствительные дамы требовали от автора «пересочетать» Айвенго с Ревеккой (им эта пара казалась более естественной), не желая брать в расчет, что в XII в. брак рыцаря с еврейкой был нонсенсом. Скорее всего, Скотту пришлось отсылать восторженных читательниц подальше в историю собственной страны.

Критика, отмечавшая фольклорно-этнографическую, психологическую и историческую достоверность романа, тем не менее поначалу упрекала автора в искажении истории ради драматического интереса. Популярность и слава Скотта, испытанная им при жизни, несколько померкла после его смерти в 1830-хгг., когдарезко упал интерес к истории, но роман «Айвенго» уже стал классикой, и специалисты пришли к выводу, что его роль, как и других произведений Скотта, в истории европейской культуры вышла далеко за пределы собственно художественной литературы. Под их влиянием возникла новая философия истории и новая историография, выросла историческая мысль вообще.

Огромно влияние творчества Скотта и на европейское и американское искусство и на лучших его представителей: Стендаля, О. Бальзака, Ф. Купера. Характерно высказывание Ж. Санд: «Это писатель крестьян, солдат, людей забытых и трудящихся».

В России узнали о романе Скотта менее чем через год после его первой публикации. В январе 1821 г. в Санкт-Петербурге была поставлена пьеса «Иваной, или Возвращение Ричарда Львинаго сердца. Романтическая Комедия в пяти Действиях. В Английском роде, с большим спектаклем, Ристалищем, Сражениями, Дивертиссементом, Песнями, Балладами и Хорами. Взятая из сочинения Валтера Скота К.<нязем> А.А. Шаховским». (Имя Айвенго поначалу переводилось как Иваной.) Первый перевод «Айвенго» на русский язык вышел в 1823 г.

А. Пушкин при создании «Капитанской дочки» и «Арапа Петра Великого», Н. Гоголь при написании «Тараса Бульбы» испытали на себе несомненное влияние исторических романов Скотта.

Роман неоднократно экранизировался, большей частью неудачно. Лучшей постановкой считается сделанная в 1950-е гг. в США (режиссер Т. Ричард).

К «Евгению Онегину» Пушкин приступил в кишиневской ссылке, куда его сослали за антиправительственные стихи. Первая же строка «Мой дядя самыхчестныхправил» обещала читателям острую сатиру, поскольку была не только перифразом строки известной басни И. Крылова «Осел» – «Осел был самых честных правил», но и с порога заявляла о явлении главного героя – «мятущегося» 1а Child Harold Онегина, эгоиста и циника, вполне во вкусе светских дам и либеральных господ, до мозга костей прозападного щеголя, но и русского дворянина во плоти.

После того как поэта за нерадение и излишнее внимание к жене графа М.С. Воронцова уволили с государственной службы и из Одессы отправили в Михайловское под надзор властей и отца, он вплотную занялся романом, фактически завершив его в Болдинскую осень 1830 г. Писал он его и в обеих столицах. Используя известное высказывание Белинского, что «Евгения Онегина» Пушкин «писал о России для России», уместно сказать, что сама Россия диктовала ему этот роман. Благо, к тому времени Александр Сергеевич успел сформироваться как художник-реалист.

Форма произведения – «роман в стихах» – подсказана Пушкину байроновским «ДонЖуаном», авотсодержанием оно мало походитна альковные приключения героя аглицкого поэта. Более того, главу о путешествии Онегина поэт создал как пародию на другую поэму кумира своей юности – «Странствования Чайльд-Гарольда». Пушкин в «Онегине» попрощался с романтизмом, сменив его на реализм.

Первая глава романа, щедро сдобренная сарказмом, была опубликована в 1825 г. В Предисловии к ней автор охарактеризовал свое детище как комедийное и сатирическое произведение. Уже в третьей главе, написанной в Михайловском, поэт спустился с заоблачных высот критики на русскую землю. Восстание декабристов прошло для Пушкина стороной, но роман уже в пятой и шестой главах невольно приобрел драматические, а подчас и трагические оттенки. Поэт, введя в сюжет смелые аллегории о русском самодержавии и русском народе, а также о революционерах, которых олицетворял Онегин, недвусмысленно осудил декабризм как великое заблуждение оторванных от почвы господ. По эволюции образа Онегина, вернее, по отношению к нему автора, можно проследить эволюцию и самого поэта.

В последних главах автор именовал Онегина, связанного с декабристами, не иначе как «созданьем ада иль небес» и прямо указывал на его родственную связь с царской фамилией, чем опять же недвусмысленно связывал декабристов и монархию Романовых, сосуществующих, порождающих и губящих друг друга.

В 1833 г. «Евгений Онегин» вышел в свет. Охватывая события с 1819 по 1825 г., он посвящен любовной интриге, решению извечной проблемы чувства и долга. Сюжет «про любовь» банален, как банальна наша жизнь. Молодой дворянин Евгений Онегин, воспитанный во французском духе, поселился в деревне, где унаследовал от дядюшки имение. Своего у него ничего не было, т. к. папенька промотал все, что можно было промотать. После столичной жизни, полной забав и юбок, Евгением овладела хандра. Благо, по соседству поселился приехавший из Германии восемнадцатилетний Владимир Ленский. Поэт-романтик, влюбленный в хохотушку Ольгу Ларину, дочь помещика, и себялюбец Онегин по-приятельски сошлись. Задумчивая сестра Ольги Татьяна, влюбившись в столичную штучку, написала ему письмо. Но тот «благородно» отверг девушку с ее наивною любовью. Ларины пригласили приятелей к себе. Онегин не хотел ехать, но Ленский уговорил. В отместку Евгений на обеде у Лариных стал ухаживать за Ольгой, чем вызвал у глупенького поэта ревность. Последовал вызов на дуэль, дуэль и смерть поэта. Онегин покинул деревню.

Через два года Онегин в Петербурге встретил замужнюю Татьяну, княгиню и богиню, и был сражен амуром. Последовало страстное признание. Но как аукнулось, так и откликнулось. Татьяна, продолжая любить его, тем не менее отвергла, т. к. не могла изменить мужу.

Светский щеголь, не ставящий ни во что ни чужую жизнь, ни чужое мнение, в конце концов, получил по заслугам. Он готов, как Чацкий, бежать, но куда? Бежать некуда. Ему всюду грозит гибель, поскольку нравственную смерть он пережил, получив отповедь от великосветской «ужели той Татьяны». (Что, кстати, совпадает с мнением критиков, реконструирующих сожженную Пушкиным десятую главу о декабристах и судьбе Онегина.) Евгений в отчаянии, но, право, так и хочется одернуть его грубо, не по-дворянски: «Думать надо было раньше, сударь!» Причем не только о наивной девушке Татьяне, которой он пренебрег, а о стране России, в которую он хотел впустить гильотину Великой французской революции. К счастью, ему не удалось сделать то, что вполне удалось другим «лишним» людям в нашем Отечестве.

«Евгений Онегин» стал первым реалистическим романом в истории русской литературы. Он инициировал полемику о задачах и направлениях искусства, о жанрах и стиле, оставшейся в сотнях томов критики. Впрочем, роман стоит того, поскольку он не только легко и изящно, но и глубоко рассматривает проблемы смысла жизни, взаимосвязи человека и общества, гражданского и морального долга.

Новаторский характер романа вызвал споры сразу же после его появления. Его не приняли писатели-декабристы (К. Рылеев, А. Бестужев), романтики (Н. Языков), консерваторы (Ф. Булгарин). Не приняли именно как роман и Ф. Тютчев и М. Погодин. Но тем не менее ряд литераторов (Н. Полевой, И. Киреевский и др.) увидели национальное своеобразие пушкинского романа, оценили его как начало нового периода нашей литературы, разглядели в Онегине одного из «типов, в которых отразился век», отметили, что «покоряющая читателя сила пушкинского творчества основана на новом отношении писателя и читателя, на активном «соучастии» читателя и деятельной работы его воображения».

Всестороннюю оценку роману дал В. Белинский, считавший его произведениемисторическим, народнымичисто русским. «Открыв Онегина в русской действительности, Пушкин развернул критику этой действительности и подготовил ее революционное отрицание», – утверждал критик, хотя с этим вряд ли согласился бы сам поэт. По мысли Белинского, «Онегин» стал «актом сознания для русского общества, почти первым, но зато каким великим шагом вперед для него!»

Интерпретаций романа и его героев множество. Ф. Достоевский считал, например, что главным в романе является образ Татьяны, как выражение сути русской женщины. Кто-то считал, что Пушкин в романе провидел свою судьбу: «две сестры, двое мужчин, один из которых поэт, а другой холодно убивает этого поэта на дуэли». Но, пожалуй, самое главное, что сделал «Онегин» в русской жизни и в русской литературе (и это никто не ставит под сомнение) – он установил нормы национального литературного языка, по которым мы думаем, говорим и пишем вот уже 200 лет.

За рубежом «Онегин» был оценен по достоинству. Так, известный немецкий критик К.А. Фарнгаген фон Энзе полагал, что во всей европейской литературе нет произведения, равного творению Пушкина. Энзе называл его «зеркалом русской жизни».

В 1878 г. П.И. Чайковский создал оперу («лирические сцены») «Евгений Онегин», конгениальную роману. В 1958 г. она была экранизирована в СССР. Зарубежные экранизации романа (1999, 2007) откровенно пошлы.

Принято считать, что образ Антея стал великим после того, как очистился от всего земного (этот посыл относят вообще ко всему великому). Но удивительно другое: образ Гобсека велик именно в его земной грязи; он корнями как дуб врос в почву стяжательства, породившую его. Это воистину Наполеон наживы и скупости, победивший пространство и время, идеолог самой престижной ныне профессии – торгашества. Другого такого не знает мировая литература, даже в таких гениальных приближениях, как Скупой из одноименной комедии Мольера, Скупой рыцарь из «Маленьких трагедий» Пушкина и Плюшкин из «Мертвых душ» Гоголя. Этим персонажам, в сравнении с Гобсеком, увы, не хватает величия. И даже не просто человеческого – демонического. Ведь он не просто ростовщик, он жрец золотого тельца. «У меня взор, как у господа бога: я читаю в сердцах».

В основе сюжета лежит история любви дочери виконтессы де Гранлье – Камиллы и обедневшего аристократа Эрнеста де Ресто. По просьбе виконтессы стряпчий Дервиль рассказал ей о причинах разорения отца Эрнеста. Граф де Ресто женился в свое время на беспутной дочери папаши Горио (героя другого романа Бальзака «Отец Горио») – Анастази, пустившей по ветру его состояние ради альфонса Максима де Трай. Дервиль в начале своей адвокатской практики пытался сохранить часть имущества графа для его детей с помощью ростовщика Гобсека, с которым он познакомился, будучи студентом. Этого 76-летнего старика, безжалостно взыскивавшего с должников проценты, а за неимением оных присваивавшего их имущество и драгоценности, стряпчий называл не иначе как «человек-автомат», «человек-вексель», «золотой истукан». Гобсека нельзя было разжалобить: «иногда его жертвы громко кричат и выходят из себя, затем у него воцаряется глубокая тишина, как на кухне, где только что зарезали утку». В душе у ростовщика, похоже, был один только холодный слиток золота, но тому было оправдание – «ни одна душа человеческая не получила такой жестокой закалки в испытаниях, как он». Однако несмотря на нажитые им миллионы, Гобсек, дабы не афишировать свое богатство и платить за него «лишние» налоги, жил впроголодь, ходил пешком, ютился в двух снимаемых комнатенках, был одинок, нелюдим, и лишь проникшись доверием к Дервилю, ссудил ему однажды под «божеский» процент 150 000 франков для покупки патента, а также иногда, расчувствовавшись, по-отечески делился с ним своими циничными мыслями. По Гобсеку механизм власти над людьми был прост – миром правит тот, кто владеет золотом, а владеет им ростовщик. Особенно безжалостен Живоглот был к аристократам, когда те пресмыкались перед ним в надежде оттянуть время расплаты. Честный Дервиль по-молодости наивно восклицал: «Да неужели все сводится к деньгам!», пока сам не убедился в этом. Граф перед смертью успел по совету Дервиля передать все права на остатки имущества Гобсеку, которого стряпчий справедливо аттестовал как человека «самой щепетильной честности во всем Париже». После кончины графа Дервиль с Гобсеком явились к де Ресто и застали «распотрошенный» Анастази кабинет умершего мужа. В поисках завещания неутешная супруга даже столкнула труп с постели. «Труп графа лежал ничком, головой к стене, свесившись за кровать, презрительно отброшенный, как один из тех конвертов, которые валялись на полу, ибо и он теперь был лишь ненужной оболочкой». Заслышав шаги, она бросила в огонь бумаги, адресованные Дервилю, лишив тем самым себя имущества. Ростовщик, в котором, по словам Дервиля, жили два существа – подлое и возвышенное, так и не вернул ей имущество графа. Все свое добро он завещал внучатой племяннице – проститутке по прозвищу «Огонек», аДервилю – сгнившие и пропавшие продукты питания, которыми было забито его жилище – до последней минуты ростовщик не решался продать их, боясь продешевить. В последние свои мгновения Гобсек любовался грудой «золота» в камине. (Бальзак позднее в «Евгении Гранде» завершил обобщенный портрет ростовщика убийственным штрихом: умирая, старик Гранде судорожно вцепился в золотое распятие, поднесенное ему священником.) В конце рассказа Дервиль несколько утешил виконтессу, сообщив ей, что Эрнест де Ресто в скором времени обретет утраченное состояние.

«Гобсек», ставший одним из первых, если не первым социальным романом XIX в., по выходу в свет был встречен сдержанным гулом, в котором негодования было не меньше, чем восторгов. Да и критика особо не баловала роман, ставший биографией тех, от кого зависело ее собственное существование. В официальной России этот и последующие романы Бальзака были встречены без особого восторга. Позднее, когда писатель посетил нашу страну, за ним был учрежден негласный надзор полиции.

Вслед за Бальзаком, возвращавшимся к теме ростовщичества в «Евгении Гранде», «Истории величия и падения Цезаря Боррито», «Крестьянах», ее подхватили многие писатели: Н.В. Гоголь («Портрет», «Мертвые души»), Ф.М.Достоевский («Преступление и наказание»), В.В. Крестовский («Петербургские трущобы»), Ч. Диккенс («Рождественская история»), Т. Драйзер («Финансист», «Титан», «Стоик»), У. Фолкнер («Деревушка») и др.

В советское время было попрощались с образом Гобсека, уверовав в то, что «эпоха, описанная Бальзаком, давно отошла в прошлое». Однако Живоглот оказался на удивление живуч и сегодня вновь во весь голос заявил свои права на главное место под солнцем, отлитым из золота.

В СССР «Гобсек» впервыебылэкранизированрежиссеромК.В. Эггертом в 1937 г. Через 50 лет на киностудии «Молдова-филм» сняли одноименный советско-французский фильм (реж. А.С. Орлов).

В романе фактически представлена вся Франция той поры: придворная аристократия, провинциальное дворянство, высшие и средние слои духовенства, буржуазия, мелкие предприниматели и крестьяне. Хроника занимает четыре года (1826–1830). Канва событий повторяет историю Берте. Жюльен Сорель, сын плотника, устроился гувернером в дом мэра де Реналя. У честолюбивого Жюльена был один бог – Наполеон, и не без оснований – его отличали незаурядный характер, прекрасные внешние данные, великолепная память и способность видеть суть вещей. Поскольку эпоха великого императора миновала, Сорель решил сделать карьеру священника. В доме мэра он сблизился с его женой Луизой, покоренной его умом и манерами. Вскоре из-за городских слухов и анонимного письма об измене госпожи де Реналь Сорель покинул городок.

В духовной семинарии в Безансоне молодой человек поразил ректора аббата Пиррара знаниями. Пиррар стал его духовником, а когда позднее переехал в пригород Парижа, порекомендовал Сореля своему другу маркизу де Ла Молю в качестве секретаря. Ум и способности Жюльена не пропали втуне. Маркиз стал доверять ему самые ответственные дела. На «слугу» обратила внимание дочь маркиза, взбалмошная Матильда, но Сорель не замечал гордячки, чем глубоко ранил ее самолюбие. Влюбившись в юношу, аристократка соблазнила Сореля и тут же разорвала с ним. Жюльен по совету друга стал флиртовать с другими женщинами. Матильда, не стерпев этого, вновь приблизила его к себе, а потом объявила, что у нее будет ребенок. Сорель достиг желанного, оставался шаг, чтобы стать виконтом и зятем маркиза, но неожиданно де Ла Молю пришло письмо от госпожи де Реналь, в котором та обвинила Сореля в лицемерии и нечистоплотности. «Одним из способов достигнуть успеха является для него обольщение женщины, которая пользуется в доме наибольшим влиянием».

Мечты о карьере рухнули. Жюльен купил пистолет и в церкви выстрелил в бывшую возлюбленную. Луиза выжила, но Жюльена все равно приговорили к смертной казни, главным образом за его посягательство на прерогативы «избранных». Сорель своим последним словом на суде обнажил суть сословного конфликта: «Я отнюдь не имею чести принадлежать к вашему сословию, господа: вы видите перед собой простолюдина, возмутившегося против своего низкого жребия… Я не вижу здесь на скамьях присяжных ни одного разбогатевшего крестьянина, а только одних возмущенных буржуа». Герой Стендаля был обречен на гибель еще и потому, что был абсолютно равнодушен к деньгам, чем также противостоял буржуа, погрязшим в корысти и наживе.

В тюрьме Сорель помирился с госпожой де Реналь, раскаялся в содеянном и понял, что любил только одну ее. Луиза призналась ему, что письмо сочинил ее духовник, а она его лишь переписала. МатильдавыкупилаупалачаголовуказненногоСореляисовершила похоронный обряд. Ачто же госпожа де Реналь? «Через три дня после казни Жюльена она просто тихо умерла, обнимая своих детей».

В первом двухтомном издании романа были две иллюстрации, сделанные по указанию автора. На обложке первого тома Жюльен стреляет в госпожу де Реналь, на обложке второго – Матильда в черном, при свечах целует отрубленную голову Сореля.

Роман прошел незамеченным. Публика никак не отреагировала на произведение, которое через полвека заняло место на «золотой» полке величайших романов человечества. Критика скупо и лениво попеняла автору за безнравственность и клевету на молодое французское поколение, отметила «в характереЖюльена… монструозные черты, вкоторьжкаждьшпризнает типичность, но которые внушают отвращение», и замолкла на многие годы. Писатель, видимо, и не ожидал другого, т. к. презирал читающую толпу и признавал только мнение писателей. При его жизни «Красным и черным» восхищались О. Бальзак, И. Гёте, П. Мериме, Ш. Сент-Бёв, В. Гюго, А.С. Пушкин, П.А. Вяземский. Тема Наполеона отразилась в творчестве многих русских писателей: А.С. Пушкина в «Пиковой даме», Ф.М. Достоевского в «Преступлении и наказании», Л.Н. Толстого в «Войне и мире». Особой популярностью образ Сореля пользовался у философов. Ф. Ницше заявил, например: «Он украл у меня лучшую фразу, которую только может выдумать атеист: "Единственныйпредлог для мысли о Боге – это сознавать, что он не существует". Ж.П. Сартр сделал Сореля героем своей пьесы «Грязные руки».

В XX в. роман перевели на все языки мира. На русском языке он был впервые опубликован в 1874 г. в переводе А.Н. Плещеева.

Внимательный читатель, увидев тщету Жюльена Сореля выбиться «в люди», легко может экстраполировать его состояние в день сегодняшний, т. к. по сути ничего не изменилось. Что тогда, что сейчас есть два слоя несмешиваемых людей – «сливки» общества и народ. Первые лицемерно говорят об «обществе равных возможностей», а вторые тратят жизнь на усваивание этой лжи. После того как лет 30 назад мы сами свернули с полпути к этому обществу, говорить о нем – что поминать покойника. Однако же тысячи жалких подобий Жюльена Сореля, не понимая, что пробиться в «элиту» нельзя априори, потому что верхи этого не хотят, низы не могут, а у них самих нет для этого главного – денег, с муравьиным упорством продолжают карабкаться вверх, ломая себе шеи и судьбы. Эта тема сегодня серьезно занимает литераторов и деятелей искусства, но результаты их деятельности, увы, больше напоминают мыльные и болотные пузыри.

Существует несколько экранизаций романа. Две самые известные сняты на родине писателя: в 1954 г. режиссером К. Отана-Лара с Ж. Филипом в главной роли и в 1998 г. Ж.-Д. Веражем. Телевизионная экранизация впервые была осуществлена П. Кардиналем в 1961 г. В СССР в 1976 г. С.А. Герасимовым был снят чрезвычайно слабый телефильм.

В «Тамани» повествователем выступает сам Печорин. В своем дневнике он рассказывает историю своей души – как «следствие наблюдений ума зрелого над самим собою». До Печорина психологических автопортретов русская литература не знала, что и сделало это сочинение первым русским с оциа льно – психологическим романом. В захудалой Тамани офицер пережил любовное приключение с красавицей-контрабандисткой, едва не закончившееся его гибелью. Адреналин в крови Печорина обошелся очень дорого «честным контрабандистам», старухе и слепому мальчику – он сломал их судьбу и обрек на нищенское существование.

«Княжна Мери» – композиционный центр книги, роман в романе. Здесь все разбиты по парам: Печорин – Грушницкий, княжна Мери – Вера, драгунский капитан – доктор Вернер. И эта разбивка и соперничество, а еще более «игра» Печорина то ли в байронического героя, то ли в практикующего психиатра закономерно привели к дуэли и развязке – убийству Печориным Грушницкого, и, как следствие, к компрометации княжны Мери и разрушению семьи Веры… Печорин, не дожидаясь суда читателей и критики, сам себя судил беспощадным судом, чем только добавил обаяния к своему портрету.

Загадочная повесть «Фаталист» заключает роман. В ней Печорин от испытаний собственной судьбы перешел к ее философскому осмыслению – в чьих она руках и кто ее предопределяет? Богоборческая по форме, она стала таковой и по сути. Именно в ней герой проявил свою неуемную гордыню. В маленькой казачьей станице спровоцированный Печориным поручик Вулич сыграл на свою жизнь с судьбой в «русскую рулетку» и выиграл, но той же ночью судьба «отыгралась» на нем – поручика зарубил пьяный казак. Казак заперся в хате, и Печорин, испытывая свою судьбу, а может, опять разыгрывая из себя героя либо проводя все тот же психологический эксперимент, бросился навстречу выстрелу и схватил казака за руки.

Весь в размышлениях о судьбе человеческой, жизни и смерти, о суде и вине, «герой нашего времени» ушел со страниц романа, а затем и из жизни при невыясненных обстоятельствах по пути из Персии.

Выход «Героя нашего времени» был с восторгом принят демократической общественностью. Императору Николаю I первая часть романа понравилась, особенно страницы о Максиме Максимовиче, но вторую часть он нашел «отвратительной, вполне достойной быть в моде». Критика встретила роман неоднозначно, завязалась острая полемика. Раньше всех о нем восторженно отозвался В.Г. Белинский, заметивший, что это не сборник повестей и рассказов, а единый роман, а Н.В. Гоголь сказал: «Никто не писал у нас такой правильной, такой прекрасной, такой благоуханной прозой». На замечание ряда критиков, что автор изобразил самого себя в романе, Лермонтов написал предисловие ко второму изданию (1841), в котором язвительно высмеял попытки критиков поставить знак равенства между ним и Печориным, а также, как нам представляется, из-за своего юношеского максимализма и по дьявольской привычке смеяться надо всем написал, что «Герой Нашего Времени… точно портрет, но не одного человека; это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии». С этим утверждением можно согласиться только по аналогии с утверждением Л.Н. Толстого в «Анне Карениной», что «все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему». Несчастливой Лермонтов сделал свою судьбу, то ли провидя ее в дуэли Печорина и Грушницкого и тем самым приблизив, то ли искусно режиссировав ее по этому образу и подобию со своим приятелем Н. Мартыновым.

«Герой нашего времени», по мнению Л.Н. Толстого и А.П. Чехова, – одно из самых поэтичных произведений русской классической прозы. Собственно, он и предварил будущий русский классический роман, с него и началась эта славная эпоха.

Первые фильмы по «Герою нашего времени» – «Княжна Мери», «Максим Максимыч» и «Бэла» – были поставлены в 1926–1927 гг. режиссером В.Г Барским. В 1955 г. режиссер И.М. Анненский снял «Княжну Мери», в 1965–1966 гг. СИ. Ростоцкий – «Героя нашего времени» («Максим Максимыч», «Тамань», «Бэла»), а в 2006 г. А.К. Котт – 6-серийный фильм по всем повестям романа.

Нет, не критика пошлости жизни и пошлости героев занимала писателя – а созидание, «воскрешение» падшего человека. Замысел Гоголя был грандиозен. Он собирался подобно «Божественной комедии» Данте создать поэму в трех частях, посвященных Аду, Чистилищу и Раю. «Мертвые души» и стали тем адом, в котором судят грешников. И не вина писателя, а его беда, что в центр этого ада он поместил не только грешников, но и Чичикова – персонифицированного беса стяжательства. Поначалу Гоголь еще хотел «воскресить» Чичикова. «И, может быть, в семже самом Чичикове… заключено то, что потом повергнет в прах и на колени человека пред мудростью небес», – рассуждал он и много лет потратил на оживление души того, у кого ее нет. Писатель запоздало осознал, что в Чистилище, а уж тем более в Рай этот «герой» не может попасть априори. И совершенно правы те представители духовенства, которые утверждают, что «адекватность восприятия и интерпретации „Мертвых душ“ не может быть достигнута вне учета религиозной „составляющей“ замысла поэмы, тем более что для самого Гоголя как художника-христианина эта „составляющая“ являлась единственно оправданным основанием критики современного ему общества». И не надо забывать, что писатель с юности жаждал служить на государевом поприще. Таковым и стало для него литературное, которое он по своей воле водрузил на три столпа Николаевской эпохи: Православие, Самодержавие, Народность.

В связи со сказанным не имеет смысла пересказывать уцелевшие пять глав второго тома поэмы (дабы не беспокоить дух Николая Васильевича), кратко изложим первый.

Вскоре после Отечественной войны 1812 г. в губернский город NN приехал коллежский советник Павел Иванович Чичиков, весьма интересующийся здоровьем населения края. Сделав визиты чиновникам, от губернатора до инспектора врачебной управы, он снискал всеобщее расположение и свел знакомство с рядом помещиков, зазвавших его в гости. Чичиков покатил по губернии, скупая у помещиков умерших крестьян, которые еще не были заявлены таковыми в ревизской справке. Затем он намеревался заложить их в казну как живых, на вырученные деньги купить деревеньку где-нибудь в Херсонской губернии и зажить себе припеваючи, коптя небо и воспитывая детей.

Судьба занесла скупщика к неумейке и фантазеру, приторному до одури Манилову, к мелочной боязливой «дубинноголовой» Коробочке, к бесшабашному хаму и вралю Ноздреву, к кряжистому скопидому Собакевичу, к скряге и «прорехе на человечестве» Плюшкину. «И до такой ничтожности, мелочности, гадости мог снизойти человек!» – восклицает по поводу Плюшкина Гоголь, относя этот вопль своей страдающей души ко всем персонажам поэмы, включая губернских и столичных (в «Повести о капитане Копейкине») чиновников.

Скупив изрядно душ, Чичиков в гражданской палате оформил сделки и вмиг стал «херсонским помещиком» и завидным женихом. Но, не оправдав надежд губернских матрон, новоиспеченный «помещик» скоро потерял их расположение. Вдобавок пьяный Ноздрев прилюдно громогласно допрашивал его, много ли он наторговал мертвых, а прикатившая в город Коробочка, боявшаяся продешевить с душами, подлила масла в огонь. Эта новость, обросшая самыми нелепыми подробностями, взбудоражила весь город. Фантазии обывателей рисовали из Чичикова то фальшивомонетчика, то разбойника, то шпиона а то и Наполеона и даже Антихриста. От потрясения умер прокурор, чем только подтвердил свою ненужность в обществе, где самым страшным судом были пересуды да сплетни. В заключении автор изложил историю жизни Чичикова, которую тот смальства посвятил одному лишь стяжанию, венцом которого и стал его план скупки мертвых душ. Завершила первый том аллегория летящей тройки – Руси, в которой мчится герой поэмы, то ли в тартарары, то ли за новыми душами – в наш век.

Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа.

История создания романа вкратце такова. К работе над ним Николай Васильевич приступил в 1835 г. в Петербурге. Сюжет, по его словам, ему подсказал А.С. Пушкин. Император Николай I распорядился выдать на написание сочинения 5000 рублей. Сначала Гоголю хотелось написать плутовской роман, потом «показать хотя с одного боку всю Русь», а закончилось замыслом масштаба Данте. Завершил первый том Гоголь в 1841 г. Из-за прицепок московской цензуры поэма была передана друзьями писателя петербургским цензорам и издана в 1842 г. с некоторыми купюрами и измененным названием «Похождения Чичикова, или Мертвые души». У термина «мертвые души» несколько значений. Прежде всего это классический оксюморон, т. е. чисто эстетская штучка. Еще один поверхностный смысл – это «товар», приобретением которого озабочен главный герой. Метафорический, как уже было сказано, – это помещики и чиновники. И, наконец, третий, духовный смысл – это души духовно умершие, которым можно еще возродиться, пройдя путь испытаний и страданий. Именно этот смысл и собирался Гоголь раскрыть во втором и третьем томах поэмы.

– «Мертвые души» преддверие немного бледное той великой поэмы, которая строится во мне и разрешит, наконец, загадку моего существования, – писал Гоголь в одном из писем.

– А воскреснут ли персонажи поэмы? – спросил его однажды духовник.

– Если захотят, – с улыбкой ответил тот.

Критика не заставила себя ждать и легко обвинила автора в клевете на действительность. Высоко оценили поэму В.Г Белинскийи К.С. Аксаков. И если первый полагал, что автор написал ее о России и только для России, то последний счел ее вершиной мировой литературы. Ну а Гоголь в это время, уединившись за границей, ушел с головой во 2-й том. Написанное не удовлетворяло его, и он дважды сжигал рукопись, в состоянии жесточайшего душевного кризиса в 1845-м и за 9 дней до кончины в 1852 г.

В прошлом столетии было несколько экранизаций «Мертвых душ». В 1909 г. фильм снял режиссер П.И. Чардынин, в 1960-м – Л.З.Трауберг, в 1969-м – А.А. Белинский, в 1984-м – М.А. Швейцер.

В 1976 г. Р.К. Щедрин написал оперу «Мертвые души».

Через много лет Дантесу удалось познакомиться еще с одним узником замка, аббатом Фариа, от которого он узнал тайну старинного клада, спрятанного на острове Монте-Кристо. Дантесу удалось бежать из тюрьмы и с помощью контрабандистов стать владельцем несметных сокровищ. Вернувшись во Францию в облике таинственного и сказочно богатого графа Монте-Кристо, он все свои силы и богатство отдал одной дьявольской, но такой по-человечески понятной страсти – мести друзьям-предателям и врагам. Все они зело преуспели за годы, пока Дантес сидел в крепости – благодаря целой веренице преступлений, первым из которых было его «дело». Один стал генералом и женился на Мерседес, второй заделался богатым банкиром, третий содержал сельский трактир, прокурор поднялся до звания королевского. Против мести невинного узника были бессильны их деньги, связи и звания. «Прощай, человеколюбие! – провозгласил Монте-Кристо. – Пусть бог отмщенья уступит мне место, дабы я покарал злодеев!» Все злодеи и члены их семей окончили печально – были разорены, опозорены, убиты, покончили с собой, сошли с ума. Как говорится, туда им и дорога.

Но почему же немного не по себе от жизненной философии мстителя: «Только тот, кто безмерно страдал, способен испытать блаженство. Надо почувствовать вкус смерти, чтобы с удовольствием вкушать жизнь. Вся премудрость – в двух словах: ждать и надеяться!»? Может, потому, что в этой истории все слишком схематично и условно? Все отдано в руки слепому случаю? Хорошо, Дантесу повезло стать Монте-Кристо, а миллионам и миллионам других униженных и оскорбленных? Чего им ждать и на что надеяться? Надо честно признать: нас как детей элементарно провели – рассказали сказку о Синдбаде-мореходе, в которой повезло счастливчику, а преступники понесли не небесную кару, а человеческую. Авторы пренебрегли главной заповедью: «Не судите, да не судимы будете». Да, собственно, зачем им был Бог? Они, как П.С. Лаплас, «не нуждались в этой гипотезе». Сами заставляли персонажей преступать божьи законы, сами их и наказывали. И на том спасибо.

Это произведение, включившее в себя самые «пряные» темы той поры – «наполеоновскую», «морскую» и «восточную», относят к романтическим, историческим, приключенческим и «народным» романам-фельетонам. Переработанные авторами мемуары архивариуса французской полиции Ж. Пеше и врача-отравителя Э.-С. Кастена легли в основу истории молодого человека, отвергнутого обществом и мстящего ему в манере 1а Байрон. Ряд критиков справедливо отметили, что Монте-Кристо даже превзошел байронического героя в своей «ницшеанской» сверхчеловечности. Большинство же специалистов, особо не озабоченных религиозными раздумьями, поместили роман в золотой фонд мировой литературы, хоть и в раздел «народного романа».

Душераздирающая кровавая история сапожника Франсуа (Пьера) Пико, оговоренного и жестоко преданного друзьями, старательно трансформированная Дюма – Маке и упакованная в романтическую оболочку, пришлась по вкусу читателям. Именно с тех пор успех произведения стал напрямую зависеть отколичества трупов. «Граф Монте-Кристо» вышел в 136 номерах парижской «Газеты Дискуссий» и сделал Дюма миллионером. Но это была не пустышка, не сегодняшний раздутый рекламой бестселлер. Роман читался на одном дыхании. Перо Дюма придало самым невероятным приключениям Монте-Кристо невероятную жизненность. В произведении удивительно гармонично сочетались фантазии с жизнью, а характеры персонажей обладали ясностью и документальной достоверностью.

Со временемимя Маке за ненадобностью было забыто, а Дюма-отец стал отцом бестселлеров, поглощаемых молодыми людьми всех времен и народов поистине с ненасытной жадностью. Этим романом-сказкой да еще «Тремя мушкетерами» писатель, в числе немногих, распахнул врата на широкую дорогу сегодняшнему масскульту. И не его вина, а наша с вами беда, что на дороге этой практически не было талантов, равных его щедрому и жизнелюбивому таланту.

«Граф Монте-Кристо» переведен на множество языков (на русский язык роман перевели В. Строев и Л. Олавская) и, как было уже сказано, стал основой безудержного вала кино– и телеподелок. Первой экранизацией романа стал первый голливудский фильм, снятый режиссером Ф. Боггсомв 1908 г. Из множества картин можно упомянуть французский фильм режиссера Р. Вернэ с Ж. Маре в главной роли (1953), многосерийный телефильм, созданный кинематографистами Германии, Франции и Италии (режиссер Ж. Дайян, 1998), американскую картину (К. Рейнольде, 2002) и японский мультсериал (М. Маэда, 2004–2008). В СССР в 1988 г. режиссером Г. Юнгвальд-Хилькевичем был сняттелесериал «Узник замка Иф».

Спустя время Эдвард объявил своей гувернантке, что решил жениться на ней. Состоялась помолвка, Джен сообщила своему дяде о предстоящем замужестве. В день свадьбы в церкви появился поверенный из Лондона, присланный дядей, объявивший о невозможности бракосочетания, поскольку мистер Рочестер женат. Эдвард сознался, что женат на сумасшедшей. Это подтвердил и Мэзон – его свояк. Стала ясной и роль Грейс Пул, приставленной следить за буйнопомешанной, которая пыталась поджечь дом и ранила Мэзона.

Рочестер умолял Джен простить его, рассказал о том, как в молодости его обманным путем женили на душевнобольной, с которой он теперь по закону не мог развестись. Он заклинал Эйр уехать с ним, но она не могла идти против совести и ночью тайно покинула дом. Несколько дней скиталась, пока ее, едваживую, не подобрал священник Сент-Джон. Он устроил Джен учительницей в сельской школе. Джен скрывала свое имя, но когда случайно оно открылось, выяснилось, что дядя умер, оставив ей наследство в 20 тысяч фунтов, а она сама состоит в родстве с Сент-Джоном и его сестрами. Джен поделила наследство между всеми поровну. Честолюбивый Сент-Джон, готовясь стать миссионером, предложил Джен руку и сердце. Прежде чем дать ему ответ, Эйр решила узнать о судьбе Рочестера и поехала в Торнфильд. Она застала имение сгоревшим. Безумная миссис Рочестер подожгла дом и прыгнула с крыши. Эдвард, пытавшийся ее спасти, ослеп и потерял кисть руки. Джен нашла Рочестера в глухом поместье сломленным и глубоко несчастным. Эдварду поначалу не хватало духу, чтобы сделать девушке повторное предложение, но, в конце концов, он все же попросил ее стать его женой. Они обвенчались, у них родился первенец, а через два года к Рочестеру частично вернулось зрение.

Счастливый конец романа, хотя и не в стиле викторианского happy end, увы, не увенчал жизнь ее автора. Жизнь реальной Джен, «хрупкой феи, ростом 145 см, храброй, трепетной и некрасивой», оборвалась от осложнений во время беременности.

Роман был принят публикой с восторгом. «Полное пренебрежение ко всякой условности, яркость и сила в обрисовке характеров, неприкрашенный, жизненной правдой дышащий реализм», – писала критика. Но в то же время ряд рецензентов увидели в нем «целиком антихристианское сочинение, проникнутое ропотом против комфорта богатых и лишений бедняков». Роман поразил читателей образом главной героини – независимой девушки, ведущей тяжкую борьбу за существование и за свое человеческое достоинство. Он стал первой вехой в истории борьбы за женское равноправие – и образом героини и личностью самой писательницы, взявшей на себя смелость объявить себя автором этого романа.

«Джен Эйр» была переведена на многие европейские языки. Первый русский перевод И. Введенского появился в 1849 г. в «Отечественных записках». В редакционном вступлении была полная отсебятина: «Дженни Эйр» написана гувернанткою г. Теккерея, которому и посвящена эта автобиография при втором ее издании». «Успех замечательный, успех европейский, – написал о романе критик А.В. Дружинин, – свежее пламенное создание юного таланта, мощной фантазии и многосторонней опытности». Роман был замечен сразу, оценен в прессе и обрел огромную популярность, в т. ч. и среди русских классиков – И.А. Гончарова, Ф.М. Достоевского, Н.Г. Чернышевского, Л.Н. Толстого. Первая половина XX в. не баловала вниманием роман Бронте, пока в 1950 г. он не вышел в переводе В. Станевич, и стал настольной книгой нескольких поколений. «Джен Эйр» и сегодня признана одной из самых значительных книг в английской литературе.

Обратив внимание читателей (прежде всего читательниц) на неприглядную участь женщин и выведя в своем сочинении очаровательный образ Джен Эйр, Шарлотта Бронте открыла новый жанр т. н. любовного романа, в котором героини, созданные после нее многими писательницами, а чаще всего авторессами, стали счастьем и грозой книжных прилавков. Однако редко какой последовательнице Бронте удается повторить наивную прелесть ее романа, редко какая «новая» героиня способна на пассаж Джен Эйр: «Когда нас бьют без причины, мы должны отвечать ударом на удар – иначе и быть не может – притом с такой силой, чтобы навсегда отучить людей бить нас!»

Роман Бронте стал поистине кладезем для творчества кинематографистов, по нему снято не менее 25 фильмов. Впервые мир увидел американскую синему в 1910 г. (режиссеры М. Казерини, Т. Марстон). Не оставили равнодушными зрителей английские телесериалы 1983 г. (Д. Эмьес) и 2006 г. (С. Уайт). Приложил руку к роману и великий Ф. Дзеффирелли в 1996 г.

Этого не скажешь о прожженной лицемерке и авантюристке Бекки Шарп, дочери беспутного художника и танцовщицы. Являясь главным двигателем сюжета, она очаровывает практически всех персонажей романа (а вслед за ними и читателей) и умело плетет незамысловатые, а иногда и хитроумные любовные интриги, правда, оказываясь каждый раз у разбитого корыта. Красивая, умная, ловкая, она с восьми лет поставлена в положение Тартюфа в юбке и вынуждена хитрить, изворачиваться, льстить, подлаживаться и обманывать, чтобы достичь желанной цели. Целью ее жизни стало вырваться из унизительной бедности, разбогатеть и стать членом респектабельного общества. Ради этого она нередко с блеском разыгрывает из себя такую скромницу, что затмевает своей добродетельностью туже Эмилию. Она как паук плетет свои сети, опутывая ими всех нужных ей людей, используя их и помыкая ими. Автор, с иронией относясь к своей героине, по ходу романа не раз отмечает, что мораль человека зависит не от его доброй или злой воли, а от его места в обществе. «Какой-нибудь олдермен, возвращающийся с обеда, где его угощали черепаховым супом, не вылезет из экипажа, чтобы украсть баранью ногу, но заставьте его поголодать – и посмотрите, не стащит ли он ковригу хлеба».

Однако не так все просто в романе. В нем действует еще один герой – Кукольник. Он стал своего рода альтер эго автора, признавшего тем самым, что разыграл перед зрителями кукольную комедию. Собственно, это позволяет увидеть замысел автора, восходящий все к тому же Свифту – не только деньги или их отсутствие портят нравы, а такова вообще природа человека. К этому выводу пришла даже особо не рефлексирующая Ребекка, вдруг ощутившая, что ее счастье никак не зависит от денег и богатых поклонников. Именно этот безжалостный взгляд сатирика-мизантропа на «суету сует» и вознес роман воистину на библейскую высоту.

«Ярмарка тщеславия» не сразу была принята рецензентами – углядев в ней шедевр, они тем не менее упрекали автора в пессимистическом взгляде на человеческую природу, назвали его сочинение «желчной, злой, не возвышающей душу книгой» (Т. Карлейль). Однако среди читателей роман произвел фурор.

Популярность книги необычайно возросла в XX в. Многие критики признали, что «вклад Теккерея в развитие английского и европейского реализма нового типа огромен. Теккерей – создатель подлинно критического и психологического направления в английской литературе».

В России «Ярмарка тщеславия» (в разных переводах «Базар житейской суеты» и «Ярмарка житейской суеты») появилась в 1850 г. в приложении к журналу «Современник» и в «Отечественных записках». Ее с восторгом приняли А.В. Дружинин и Н.Г. Чернышевский, назвавший Теккерея за эту книгу «гениальным писателем», обладающим «исполинской силой таланта». С большим вниманием отнеслись к роману Ф.М. Достоевский и Л.Н. Толстой. Толстой, правда, отметил, что «Теккерей и Гоголь верны, злы, художественны, но нелюбезны». Советский литературовед А. А. Аникст вполне справедливо предлагал к уже существующим вариантам названия романа, которыми можно передать его глубочайший смысл, добавить еще одно: «Ярмарка тщеты» – «ибо мысль о тщетности стремлений к счастью и удаче в мире, каков он есть, пронизывает книгу в не меньшей степени, чем осмеяние тщеславия и скептическая усмешка над житейской суетой и суетностью».

На русский язык «Ярмарку тщеславия» переводили И.И. Введенский, Е.Н. Ахматова, М.А. Дьяконов, М.Ф. Лорие.

По книге было снято много фильмов, в т. ч. 4 немых. Самыми известными стали американская экранизация (1935) «Бекки Шарп» и две английские «Ярмарки тщеславия»: 1998 г., режиссер М. Мандени2004 г. – М. Наир (первая отвечает духу романа, вторая более костюмам персонажей и антуражу).

Дэвид успешно окончил школу, затем бабушка оплатила его обучение на юриста. Юноша влюбился в Дору, которая стала его первой женой, но не сделала счастливым. После ее смерти Копперфилд женился во второй раз на Агнес, любившей его всю жизнь. Дэвид тем временем овладел стенографией, писал репортажи, а перейдя от журналистики к беллетристике, стал известным писателем, обладающим главным, чем должен владеть писатель, чем владел и сам Диккенс, – «инстинктом общечеловечности» (Ф.М. Достоевский).

Роман взял в плен не только читателей и критиков. Он оказал сильное влияние на многие литературные школы, стал учебником для самых разных писателей: Д. Конрада, Г. Джеймса, Ф. Кафки, У Фолкнера, М. Пруста, Б. Шоу, И. Во и др. Под его обаяние попали Л.Н. Толстой, Ф.М. Достоевский, Н.С. Лесков, И.С. Тургенев и многие другие русские писатели. Огромный резонанс имела книга в России. «Жизнь Дэвида Копперфилда» – и ныне самый популярный роман Диккенса, переведенный на все языки мира. Самый известный перевод на русский язык принадлежит А.В. Кривцову и Е.Л. Ланну.

Роман экранизировался десятки раз. Немыеи звуковые фильмы, телесериалы создавались кинематографистами Англии, США, Германии, Франции, Италии, Бразилии. Легендарным стал американский фильм 1935 г., снятыйД. Цукором – «Личная история, приключения, опыт и наблюдения молодого Дэвида Копперфилда».

135 глав 760-страничного романа Мелвилла рассказывают о приключениях китобоев на судне «Пекод». Капитан китобойца Ахав жаждал отыскать и убить гигантского белого кита, известного как Моби Дик. Кит-альбинос наводил ужас своими размерами, свирепостью и необычной хитростью. «Своей ужасной славе он был обязан… беспримерной, расчетливой злобе, которую он проявлял, нападая на людей». Кашалот, убийца многих китобоев, в одной из предыдущих схваток откусил Ахаву, бросившемуся на него с одним ножом, ногу, и с тех пор капитан, соорудивший себе костяную ногу взамен потерянной, пребывал в пожирающей его меланхолии и был одержим одной лишь идеей мести, которая привела его, в конце концов, к потере рассудка. Многие предзнаменования и пророчества по ходу романа предупреждали капитана и членов его команды бросить маниакальную затею и не охотиться за Белым китом, ставшим воплощением Божьего гнева. Тем не менее Ахав поддерживал на судне жесточайшую дисциплину, требовал беспрекословного послушания и не считал нужным никому объяснять свои поступки. В захватывающей и тщетной погоне за китом корабль совершил трехгодичное кругосветное плавание, пока, наконец, безумный капитан со своим заложником-экипажем в роковой час не настиг Моби Дика. Несколько дней длилась охота на кита, несколько раз гарпунили его. Когда Ахав бросил в него последний гарпун, он запутался в лине, оказался примотанным к кашалоту и вместе с ним ушел под воду. Белый кит в ярости уничтожил «Пекод», все вельботы и весь экипаж. Волею случая в живых остался один лишь матрос Измаил, который и поведал эту историю.

«Моби Дик» был плохо принят критикой и читателями. Мелвилл, до выхода книги успешный прозаик и даже первый секс-символ Америки (за свои очаровательные повести о любви островитянок), потерял всю свою литературную репутацию и вскоре оказался совершенно забыт. После провала «Моби Дика» писатель стал отшельником-мизантропом, напоминающим капитана Ахава, одержимого одной страстью – литературой.

Возрождение интереса к творчеству Мелвилла и прежде всего к его гениальному роману началось только во второй четверти XX в., когда стала понятна его аллегория о борьбе человека с мировым злом, стал понятен весь его пессимизм по поводу судеб человечества. Оказалось, что в романе главное не только сюжет, но и целый ряд философских отступлений, научных рассуждений, притч, размышлений об истории народов и государств, библейскихи философских аллюзий. В романе Мелвилл, как редко какой другой писатель, предостерег человечество об опасности фанатизма и ненависти на примере человека, обладающего несгибаемым духом. Удивительно, что в таком трагичном произведении нашлось место и «поучительным» историям, на поверку оказавшимся чистым вымыслом, что можно рассматривать как подшучивание автора над читателями. Одной из главных мыслей Мелвилла стала бессмысленность борьбы с мировым (нечеловеческим) злом: Ахав, превративший Белого кита в воплощение Зла, так и не смог уничтожить его; он погиб сам и погубил всех вверившихся ему людей. Роман утверждал, что людям нечего надеяться на высшие силы, их судьбы зависят только от них самих. Это было весьма актуально накануне Гражданской войны в Америке (1861–1865).

Долго критики терялись в догадках, кто главный герой романа – Ахав, Моби Дик или Измаил, пока не пришли к выводу, что «мысль – главный герой романа, ее развитие – его главный сюжет». Именно мысль соединила в «Моби Дике» различные модификации романного жанра (приключенческий, морской, социальный, роман воспитания и роман-путешествие) и превратила их в роман философский.

Сегодня «Моби Дика» причисляют к самым великим американским романам XIX в. Некоторые критики называют «Моби Дика» «поэмой, американским вариантом "Медного всадника", о непомерной гордыне капитана Ахава, задумавшего отомстить стихии». И почти все сходятся на том, что это «очень американское» по своему духу произведение, пронизанное фанатической приверженностью одной идее и преследованием одной цели, что, собственно, и стало отличительной чертой всей современной американской культуры. Всеобщим же достоянием делает этот роман то, что он проникнут любовью к человеку и гордостью за него. Нечто подобное удалось сделать еще одному американскому писателю – Э. Хемингуэю в его знаменитой повести «Старик и море».

В США царит культ Мелвилла и культ «Моби Дика». Ежегодно в полдень 3 января, в городке Нью-Бедфорд на острове Нантакет, откуда на китобойном судне впервые вышел будущий писатель, проводится марафон, посвященный Мелвиллу. Участники сутки подряд без перерыва, по очереди читают роман «Моби Дик». При этом отдельные главы книги драматизируются и даже разыгрываются в церкви, которая описана в романе.

«Моби Дика» замечательно иллюстрировал знаменитый художник Р. Кент.

На русский язык книгу перевела И. Бернштейн.

Роман неоднократно экранизировался в разных странах, начиная с 1926 г. Наиболее известными постановками стали американские фильмы Д. Хьюстона по сценарию Р. Брэдбери (1956) и Ф.Ф. Копполы (1981).

Вдова Сен-Клера, деспотичная Мари решила продать дом, рабов и уехать на отцовскую плантацию. Тома она, вопреки воле Евы, вместе с другими неграми отправила на аукцион.

Том попал к жестокому плантатору Саймону Легри. Тот, видя хорошую работу невольника, решил назначить его надсмотрщиком и для проверки заставил его выпороть нескольких рабов. Том решительно отказался, за что сам был избит.

Любовница Легри Касси имела большое влияние на хозяина и уговорила его оставить Тома в покое, а сама стала уговаривать Тома совершить побег. Она даже предложила ему убить плантатора, но Том не стал брать грех на душу. Бежать он тоже отказался. Касси скрылась. Легри заподозрил в организации ее побега Тома и приказал подручным жестоко избить его.

В это время в поместье приехал Джордж Шелби. На его руках дядя Том от побоев скончался. На могиле Тома Джордж, который после смерти отца стал владельцем поместья, поклялся, что у него никогда не будет рабов, и вскоре дал вольную всем своим рабам.

Роман Бичер-Стоу впервые заставил американскую публику посмотреть на проблему рабства не с абстрактных позиций гуманизма, а применительно к судьбе конкретных беззащитных людей. Описав многочисленные сцены продажи невольников, разрушения семей, насилий и убийств, Гарриет заставила читателей задуматься: а в христианской ли стране они живут? «Одним из самых страшных обстоятельств, связанных с рабством, является то, что негр… в любую минуту может попасть в руки жестокого и грубого тирана, – писала она, – точь-в-точь как стол, когда-то украшавший роскошную гостиную, доживает свой век в грязном трактире. Существенная разница состоит лишь в том, что стол ничего не чувствует, тогда как у человека… нельзя отнять его душу, воспоминания и привязанности, желания и страхи».

Еще при жизни Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома» была повсеместно признана одной из лучших детских книг и выдержала в обработках для детей бессчетное число изданий.

Как ни странно, ряд критиков отказали книге в художественных достоинствах, хотя Ж. Санд, например, воскликнула: «Какая торжествующая защита вечного и неотъемлемого "права человека на свободу!"»

На русском языке роман впервые был напечатан в 18 57 г. в качестве приложения к некрасовскому «Современнику». Революционно-демократические круги использовали его в борьбе с крепостничеством. Л.Н. Толстой причислил роман к величайшим образцам искусства за горячую «любовь к ближнему». В советское время «Хижину дяди Тома» перевела НА. Волжина; роман издавался 59 раз на 21 языке народов СССР общим тиражом свыше 2 млн экз.

В английском языке имя плантатора Саймона Л егри стало нарицательным: simon legree – означает тиран, деспот, суровый хозяин, начальник. Выражение «он настоящий дядя Том» у американцев символизирует непротивление злу насилием и всепрощающую кротость.

Дом Бичер-Стоу в Брансуике, штат Мэн, где была написана «Хижина дяди Тома», находится в списке важнейших достопримечательностей США. А власти округа Монтгомери (штат Мэриленд) приобрели у частного владельца одноэтажный дом с бревенчатой пристройкой за 1 млн долларов. Эта пристройка по утверждениям историков и есть знаменитая хижина дяди Тома, упоминаемая в мемуарах Д. Хенсона.

В 1987 г. роман экранизировал режиссер С. Лэйтен (США).

Чем же она так проняла читателей, пленила критиков и «достала» блюстителей тогдашней нравственности?

«Госпожа Бовари» посвящена современной Флоберу французской действительности, периоду между двумя революциями: 1830 и 1848 гг., провинции, под которой писатель разумел всю Францию. Женатый лекарь Шарль Бовари увлекся (чисто платонически) хорошенькой Эммой Руо. После внезапной смерти своей уродливой супруги он женился на ней. Эмма оказалась прекрасной хозяйкой, но боготворивший супругу Бовари не догадывался о смятении, царившем в ее душе, плененной с отрочества романами, книжными страстями, мужчинами-рыцарями и прочей скудоумной романтикой. Добрый и трудолюбивый Шарль был, увы, не рыцарь, вел размеренный пошлый образ жизни. Мадам скучала… После единственного выхода в «свет» – бала в родовом замке маркиза, где Эмма вальсировала со столичным виконтом, она и вовсе засмурнела, затосковала, заболела. К тому же она уже ждала ребенка. Заботливый супруг поспешил сменить климат, и Бовари переехали в городок Ионвиль под Руаном.

На новом месте все было пошло, как и на старом. Среди постных физиономий обывателей выделялся двадцатилетний скромник-красавчик Леон, не чуждый музам. Беседы о «высоком» сблизили обоих и спасали от скуки. Когда у Эммы родилась Берта, ей тут же подыскали кормилицу. «Пошлая» жизнь шла своим чередом, и лишь общество Леона, с которым Эмма часто виделась, скрашивало ее одиночество. Молодой человек был пылко влюблен в нее, но так и не раскрыл ей своих чувств. Знал бы юноша, что и Эмма точно так же была обуреваема страстями! Вскоре Леон уехал в Париж продолжать образование, а Эмма, впав в черную меланхолию, накупила в долг обновок и незаметно для себя и мужа оказалась у лавочника в изрядном долгу.

Как-то Эмма познакомилась с помещиком Родольфом. Холостяк любовной болтовней и своей породой вскружил ей голову. Наделяя этого самцанекимромантическим ореолом, Эмма одаривала любовника подарками, чем залезлак лавочнику ещев большую кабалу. После того как Шарль неудачно провел операцию (заранее обреченную), Эмма окончательно убедилась, что ее муж – полное ничтожество, и оттого особо сладкими ей казались встречи с Родольфом, начавшим уже уставать от этой связи, грозившей его репутации. Возлюбленная стала уговаривать любовника бежать с ней из городка, тот было согласился, но в последний момент передумал и уехал один.

Эмма слегла, полторамесяцапровелавтрансе. Шарль не отходил от нее. После поправки госпожа увлеклась благотворительностью и обратилась к Богу. Шарль повел женушку в оперу, где в антракте она неожиданно встретила Леона, практиковавшего в Руане. Спустя три года после их разлуки они стали любовниками. Мадам с новой энергией любила, лгала мужу, сорила деньгами и все больше увязала в долговой яме у лавочника. Тот не раз говорил ей, что пора бы, милочка, и рассчитаться по векселям, дело дошло до описи имущества Бовари. Эмма бросилась к Леону, но тот оказался трусом. Родольф также не дал ей денег. Ни в ком из обывателей не найдя сочувствия, Эмма приняла мышьяк и через несколько дней скончалась в страшных мучениях. Полностью разоренный Шарль был убит горем. Найдя письма любовников к своей супруге, он в отчаянии умер, оставив маленькую Берту без средств существования и на произвол судьбы.

В образе Эммы Бовари отразились черты довольно легкомысленной Луизы Коле, любовницы Флобера, а сама история фактически повторила жизненную драмунекойДельфиныДеламар, вдевичестве Кутюрье. Та, правда, была прытче героини романа, почти десять лет дурачила мужу голову, меняя любовников как перчатки. Разорив супруга, она «на закуску» приняла смертельную дозу мышьяка. Супруг также покончил с собой, а его маленькая дочка оказалась одна в волчьем мире.

Этим описанием несостоявшегося «простого человеческого счастья» госпожи Бовари, заключенного для нее в формуле «веление плоти, жажда денег, томление страсти», и пронял Флобер общественность в разных странах и в разные времена. Судьба пошлой пустышки, предавшей своего мужа и ребенка и вместо покаяния наложившей на себя руки, оказалась близкой многим людям, живущим такойжеипочтитакойже жизнью. Во всяком случае, о трагедии тщедушного мирка героини говорить можно только с большой натяжкой, а все ее страсти на поверку оказались мыльным пузырем.

В середине XIX в. реализм для публики был внове и шокировал, поскольку все привыкли к романтике описаний. В XX в. читатели оказались не только в плену совершенного стиля произведения, но и в шорах литературной критики, для которой образ похотливой самочки стал стягом, которым размахивают сексуально озабоченные интеллектуалы, пытающиеся еще больше раскрыть «трагичность» образа госпожи Бовари. Увы, в сбитой ими пене не разглядеть тривиальности и пошлости их рассуждений – уж очень пена объемна, шипуча и искрится пустыми словами.

В 1864 г. Ватикан запретил «Госпожу Бовари» и внес ее в «Индекс запрещенных книг». Думается, не без оснований. Но, как мы сегодня понимаем, это не помогло бы и априори. Образом убийц и самоубийц уже никого не удивишь, не шокируешь в мире, перелицованном без Бога под них.

На русский язык роман перевел Н.М. Любимов.

Из множества экранизаций можно выделить две: американскую 1933 г. – «Порочная любовь» режиссера А. Рея, и французскую 1991 г. – «Госпожа Бовари» режиссера К. Шаброля.

Илья Ильич попал в столицу из Обломовки, которую иногда видел в сладких снах, в которой «счастливые люди жили, думая, что иначе и не должно и не может быть». В ней, оставшейся в невозвратном прошлом, все дышало спокойствием, все мирно жили, ели, спали, беседовали. В ней была нега детства…

Но вот явился деятельный Штольц, наполовину русский, наполовину немец, полная противоположность Обломову, и сны и ничегонеделанье барина закончились. Друг вытащил ленивца из постели и повез его по гостям. Своей энергией Штольц заразил приятеля, тот стал интересоваться происходящим вокруг и даже влюбился – в Ольгу Ильинскую, обладавшую прекрасным голосом и довольно настырным характером. Пока барин пребывал в мечтах, Захар женился на Анисье, приведшей в порядок холостяцкую берлогу Обломова. Сам Илья Ильич не спешил кардинально менять образ жизни, переехал на другую квартиру, где его новая знакомая Агафья Матвеевна Пшеницына взяла управление хозяйством в свои руки, наладила быт, готовила вкусные блюда, и Илья Ильич был вполне счастлив. Почти как в детстве.

Регулярные встречи Обломова с Ольгой породили слухи об их свадьбе, но Ильинская все более разочаровывалась в своем бездеятельном избраннике, пока и вовсе не оставила его. Тем временем брат Агафьи Матвеевны, пройдоха Иван Матвеевич Мухояров стал прибирать к рукам Обломовку Штольц спас друга от разорения, разоблачив махинации Мухоярова, а Ильинской сделал предложение. Ольга дала ему согласие.

Через несколько лет Андрей Иванович навестил приятеля и убедился, что тот тоже нашел свое тихое счастье с Агафьей Матвеевной, родившей ему сына Андрюшу. Именно гражданская жена героя романа стала образцом бескорыстной любви к Богу и к своему ближнему. Совместная жизнь с Пшеницыной стала для Ильи Ильича не только продолжением его жизни в Обломовке, но и ее завершением – спустя еще несколько лет он умер от горячки. «А был не глупее других, душа чиста и ясна, как стекло; благороден, нежен, и – пропал!» Но при этом на могиле героя, «кажется, сам ангел тишины охраняет сон его».

Андрюшу выпросили на воспитание Штольцы, аАгафья Матвеевна жила с памятью «о чистой, как хрусталь, душе покойника». Захар побирался на улицах.

Писатель И.Ф. Анненский, высоко оценивший «Обломова» и сказавший о его авторе: «Гончаров был писатель чисто русский, глубоко и безраздельно национальный», выразил только одну точку зрения. Другую высказал критик Д.И. Писарев: «В этом романе разрешается обширная, общечеловеческая задача». Действительно, Гончаров в образе Обломова явил не только России, но и всему миру чистого человека с доброй душой, который вместе с Дон Кихотом и Кола Брюньоном заслуженно занял литературный Олимп. У этих трех героев есть точка соприкосновения – каждый из них по-своему противостоит мировому злу. Обломов не берет его в голову, как если бы его и не было вовсе. Для него зло сосредоточено в основном в «напрасных хлопотах», связанных с житейской суетой и наживой денег. В этом он и не желает участвовать, благо, обстоятельства помогают ему жить безбедно и в душевном комфорте. (О чем мечтали и мечтают миллионы не только россиян, но и людей по всему свету.) Может, и впрямь, только в этом случае зло и исчезает вовсе, если каждый человек отказывается от него не только в границах своего существования, но и даже в мыслях? Но это уже за гранью литературных рассуждений.

Лет 50 назад (да и сейчас) в «средней» школе особое внимание учеников обращали на просторный восточный халат и туфли главного героя романа Ильи Ильича: «Туфли на нем были длинные, мягкие и широкие; когда он, не глядя, опускал ноги с постели на пол, то непременно попадал в них сразу». Такие акцентируемые учителями детали заслоняли главное в романе – его идею, а халатом и туфлями скрывали душу героя, которая «так открыто и ясно светилась в глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки». Ладно бы дело ограничивалось этими мелочами. Дело в том, что, сам того не желая, Гончаров накануне крепостной реформы приготовил своим романом демократической критике грандиозный подарок, которым она не преминула воспользоваться, с блеском проявив свой популизм. Выдрав «Обломова» из земли, отделив от него корни и крону, Н.А. Добролюбов и иже с ним стали размахивать «обломовщиной» как «дубиной интеллигентской войны». Начав гвоздить власть за поражение в Крымской кампании, за крепостничество, они передали своим преемникам право добивать уже и саму «ленивую» Россию. Конечно же трудно отрицать явление «обломовщины», подразумевая под ним не только барскую лень и паразитизм помещиков, но еще и взяточничество, и разные злоупотребления чиновников – вот только все это не имеет никакого отношения к самому Обломову. Ведь «обломовщина» вовсе не синоним мечты Ильи Ильича, а нечто прямо противоположное ей. Мечтой Обломова была «поэзия» жизни.

По мнению специалистов, название романа и фамилия главного героя имеют множество интерпретаций. В частности, в слове «обломок» находят ассоциацию: обособленный умиротворенный мирок Обломовки – «обломок патриархального Эдема». Наиболее верной представляется трактовка романа, как православного (В.И. Мельник) – о духовном сне человека, о попытке «воскресения» и, наконец, об окончательном погружении в «сон смертный».

В СССР «Обломова» неоднократно инсценировали и экранизировали, большей частью неудачно и предвзято, главный упор делая все на ту же пресловутую «обломовщину».

Аркадий нашел утешение в любви к младшей сестре Анны Сергеевны, Кате. Через полгода они обвенчались. Обвенчались и Николай Петрович с Фенечкой. Жизнь у всех героев романа как-то наладилась. И одни только родители Базарова не находили себе утешения, проливая горькие слезы и вознося молитвы за упокой души умершего, в которую тот совсем не верил. Начавшись майским днем 1859 г., события закончились вечностью. О ней подумал перед смертью Базаров и перед ней осознал «собственное ничтожество». Говорят, Тургенев плакал, когда писал эти строки…

По большому счету, Базаров, человек с большими задатками, неординарный, но не имевший духовного стержня, по-своему искавший смысл жизни, но больше только говоривший об этом и существовавший бессмысленно, пребывавший в непомерной гордыне, – весьма типичный представитель всякого молодого поколения, вступающего в жизнь в надежде «сделать» ее под себя. Увы, иногда «новым молодым хозяевам жизни» это удается, и с каждым годом все явнее и легче, но пока этого окончательно не произошло, до тех пор, наверное, и будет интерес у читателей к роману Тургенева, правдивому в главном – заключенному в самом его названии, представляющем антитезу, – «Отцы и дети».

Подводя черту под многолетними спорами вокруг романа в статье «По поводу "Отцов и детей"», писатель поведал историю своего замысла, этапы публикации романа и выступил со своими суждениями по поводу объективности воспроизведения действительности: «Точно и сильно воспроизвести истину, реальность жизни – есть высочайшее счастье для литератора, даже если эта истина не совпадает с его собственными симпатиями… Никто, кажется, не подозревает, что я попытался в Базарове представить трагическое лицо, а все толкуют: зачем он так дурен? или – зачем он так хорош?»

Тургеневоведы долго пытались найти прообраз Базарова – то в некоем провинциальном враче Дмитриеве, то в соседе писателя по деревне В.И. Якушкине, то в случайном попутчике писателя, то в Чернышевском, Добролюбове и Белинском, пока все не успокоились на его собирательности.

Роман экранизировали в 1958 г. режиссеры А.С. Бергункер и Н.С. Рашевская; в 1983 г. В.А. Никифоров, который перенес на экран «слова, слова, слова», но вовсе не трагедию человека, ищущего свой путь в жизни.

Поселившись в городке Монрейль, Вальжан (он же Мадлен) затри года усовершенствовал местный промысел – изготовление искусственного гагата, разбогател и помог разбогатеть другим. Вскоре он стал мэром, устраивавшим всех, кроме полицейского агента Жавера, который подозревал в нем бывшего каторжника. Когда в соседнем городке собрались судить некоего Жана Вальжана, некогда ограбившего мальчика, Жавер покаялся господину Мадлену в своих былых подозрениях. После тяжких раздумий мэр поехал на суд, где заявил, что подсудимый невиновен, а он сам и есть тот самый Жан Вальжан. Сосланный на галеры, Вальжан спас жизнь сорвавшемуся с реи матросу, а затем бросился в море. Газеты сообщили, что он утонул.

Через какое-то время Вальжан взял на себя заботу о дочери умершей проститутки Фантины – Козетте, забрав ее у хитрых и злобных трактирщиков Тенардье. Поселившись с малышкой в предместье Парижа, он воспитывал ее как родную дочь, благо, у него еще сохранились деньги, заработанные на производстве гагата. Во время ночной облавы, устроенной Жавером, Вальжан чудом спасся в женском монастыре. Козетту взяли в монастырский пансион, а его самого определили помощником садовника.

Внук буржуа, Мариус Понмерси, не желавший жить с дедом-роялистом, прозябал в нищете. Несколько раз он встречал в Люксембургском саду Вальжана с Козеттой, влюбился в девушку, но своим вниманием только спугнул старика. Вскоре юноша стал свидетелем сговора бандитов, руководимых Тенардье, которые собрались ограбить Вальжана, и сообщил о том полиции. Когда бандиты напали-таки на Вальжана и их схватили полицейские во главе с Жавером, Вальжан опять скрылся, выпрыгнув в окно.

В 1832 г. Мариус отыскал Козетту и признался ей в любви, оказавшейся взаимной. 4 июня в Париже вспыхнуло восстание. Мариус с друзьями подался на баррикаду. Следом отправился и Вальжан. Революционеры поймали переодетого Жавера, но пацифист Вальжан отпустил его. Правительственные войска очистили город от повстанцев. Погиб парижский сорванец Гаврош, был ранен Мариус. Вальжан вынес юношу с поля боя. Жавер, с которым он столкнулся по пути, в свою очередь также отпустил его. Сраженный благородством каторжника и еще более тем, что он сам впервые преступил закон, инспектор весьма картинно бросился с моста в воду.

Излечившийся Мариус встретился с Козеттой. Влюбленные, получив благословение Вальжана, обвенчались. Признавшись Мариусу в том, что он беглый каторжник, Вальжан вынужден был отдалиться от своей приемной дочери. Это лишило его всякого смысла в жизни и последних сил. Козетта стала забывать о нем, а ее супруг полагал, что каторжник получил то, что заслужил. Но тут Тенардье за вознаграждение открыл Мариусу, что Вальжан не преступник и что именно он вынес его с баррикады. Молодые люди отыскали Вальжана, упали к его ногам с мольбами простить их, после чего старик скончался, счастливый тем, что он любим.

Центральной идеей «Отверженных» стала излюбленная тема Гюго – борьба противоположностей: света и тьмы, милосердия и жестокости, сострадания и нетерпимости, добра, воплощенного в Вальжане, и зла, воплощенного в Жавере. По этому шаблону и был выкроен сюжет. Победило добро, как оно и следовало из первого предисловия автора: «Эта книга от начала до конца в целом и в подробностях представляет движение от злакдобру, от несправедливого к справедливому, от ложного к истинному, от мрака к свету, от алчности к совестливости, от гниения к жизни, от скотского состояния к чувству долга, от ада к небу, от ничтожества к Богу». Бога, прямо скажем, в романе нет, но само намерение заслуживает упоминания. Поучение, моральный урок полностью заслонили реалии действительной жизни.

«Отверженные» тем не менее были с восторгом приняты публикой, в которой еще не угас революционный пыл. Роман был сразу же переведен чуть ли не на все европейские языки. Ажиотаж подогревался многочисленными противоречивыми критическими отзывами – от восторженных до негодующих. Писатели были более осторожны в оценке романа и большей частью отвергли его. Флобер, например, недоумевал: «Все персонажи говорят очень хорошо, но говорят одинаково». Отпугивал литераторов и чрезмерный пафос произведения, который вообще был свойственен В. Гюго.

Русских писателей (А. Герцена, Н. Некрасова, М. Салтыкова-Щедрина, Ф. Достоевского и др.) привлек гуманистический пафос романа Гюго. Л. Толстой вообще поставил его выше всего современного французского романа.

На русский язык «Отверженных» переводили К. Локс, М. Вахтерова, Д. Эфрос, М. Толмачёв, Д. Лившиц и др.

Первые фильмы по мотивам романа появились еще в немом варианте в 1907 г. – «На баррикадах Парижа» и «Рабочий». Роман (целиком и частями) экранизировался десятки раз не только в Старом и Новом Свете, но и в Японии, Египте, Индии, Мексике, Бразилии, Корее, Турции… Однако ни одна картина не стала явлением в мире кино.

Желая «спасти землю Фландрскую» от испанцев, Тиль за советом пришел к Катлине. Колдунье изредка были видения, в одном из которых она видела, как душу Клааса матерь Божия вознесла в самую высокую из горних обителей, а душу жестокого императора Священной Римской империи Карла V, под игом которого долгие годы томилась родина Тиля, отправила в ад. По совету Катлины Тиль выпил чудодейственной жидкости и попал на весеннее празднество духов. Поведав духам, что он желает спасти свой край, Уленшпигель в ответ услышал, что он должен «в смерти, в крови, в разрухе, в слезах» искать таинственных Семерых (как прояснилось позднее, человеческие пороки). Вместе с о своим другом детства, добродушным толстяком-обжорой Ламме Гудзаком, которого бросила жена, Уленшпигель отправился на поиски. «Я и живописец, и крестьянин, я и дворянин, я и ваятель, – заявил он. – И странствую по белу свету, славя все доброе и прекрасное, а над глупостью хохоча до упаду».

В это время сын Карла король Филипп II учредил в Нидерландах испанскую инквизицию и сам злобно и бесстрастно расправлялся со всеми, кто хоть чем-то не угодил ему, будь то кошка, обезьянка или его собственная жена с сыном. В стране вспыхнуло народное восстание гёзов, т. е. нищих. Тиль и Ламме присоединились к ним. Уленшпигель поднимал народ против палачей, вербовал для принца Оранского Молчаливого, возглавившего восстание, солдат, сам сражался с испанцами. «Проснись, фламандец, схватись за свой топор, не зная жалости: вот наши радости, – призывал Уленшпигель. – Бей врага испанца и католика везде, где он попадется тебе. Забудь о своей жратве».

Когда в окрестностях Дамме появился оборотень, волк-человекоубийца, Уленшпигель поймал чудовище. Им оказался Грейпстювер. Рыбника по приговору суда сожгли на костре. Получил свое и «черный бес» Дамман. Правда, из-за него погибла и Катлина, а Неле осиротела.

Тиль и Ламме начали служить на корабле адмирала Долговязого. Уленшпигель стал искусным канониром и отличным воином. Заступившись за сдавшихся в плен монахов, которых пообещали отпустить, но не отпустили, Тиль едва не угодил на виселицу, от которой его спасла Неле, объявившая прилюдно, что берет Уленшпигеля в мужья – по местным обычаям обвиняемого в этом случае полагалось освободить. После ряда неудач гёзов Неле, Уленшпигель и Ламме попали в плен, но их вскоре освободили и Тиля сделали капитаном корабля. К Ламме, назначенному коком, вернулась жена, и семейная пара ушла домой.

Созванные в Гааге Генеральные штаты низложили Филиппа II, Нидерланды стали свободными. Уленшпигель и Неле, умастившись волшебным снадобьем, увидели преображенных Семерых в собственные противоположности. Гордыня стала Благородной гордостью, Скупость – Бережливостью, Гнев – Живостью, Чревоугодие – Аппетитом, Зависть – Соревнованием, Лень – Мечтой поэтов и мудрецов, Похоть – Любовью. Очнувшись от видения, Неле ужаснулась: муж не пришел в себя. Тиля похоронили, но он встал из могилы. «Никому не удастся похоронить Уленшпигеля, дух нашей Фландрии, и Неле, сердце ее! Фландрия тоже может уснуть, но умереть она никогда не умрет! Пойдем, Неле!» – с этими словами вечно молодой Уленшпигель, обняв вечно молодую и прекрасную Неле, ушел из романа в мировую литературу.

Выбрав эпоху национальной истории, уникальную по своим социальным урокамианалогиямвисториидругих народов, де Костер сделал «Легенду об Уленшпигеле» «своей» книгой в любой стране и у любого народа, пережившего и переживающего эпоху борьбы за национальную независимость.

Лучший перевод романа на русский язык принадлежит Н. М. Любимову.

По мотивам «Легенды» композитор Р. Штраус создал в 1895 г. симфоническую поэму «Веселые проделки Тиля Уленшпигеля». Книга послужила основой для многих экранизаций. Упоминания заслуживают две: «Приключения Тиля Уленшпигеля», снятые в 1956 г. нидерландским кинорежиссером Й. Ивенсом совместно с Ж. Филипом, и советский фильм «Легенда о Тиле», созданный в 1974 г. А. Аловым и В. Наумовым.

В Рэчель были влюблены два ее кузена, Фрэнклин и Годфри. В день ее рождения Фрэнклин привез из банка алмаз и прикрепил его к платью кузины как брошку. Перед обедом Годфри объяснился Рэчель в любви, но получил отказ. После обеда, прошедшего в нервозной обстановке, у крыльца фокусники стали показывать свои фокусы. Хозяева и гости высыпали на террасу, индусы убедились, что алмаз находится у Рэчель. Мистер Мертуэт, известный путешественник по Индии, поделился с Фрэнклином своими опасениями, что индусы это переодетые брамины и что подарок подвергает Рэчель смертельной опасности. Вечером гости разъехались, а наутро выяснилось, что алмаз пропал. Фрэнклин тут же приступил к розыскам, но они оказались тщетными. Пропажа алмаза оказала странное воздействие на Рэчель, вдруг изменившую свое радушное отношение к кузену на злобно презрительное. В доме Вериндеров появился инспектор Сигрэв, безрезультатно обыскавший дом и допросивший слуг, а затем трех индусов. Из Лондона прибыл известный сыщик Кафф. Профессионально расследовав это дело, Кафф заподозрил в краже служанку Розанну, действовавшую, как ему думалось, по желанию самой Рэчель. Однако Розанна вскоре исчезла в Зыбучих песках, неподалеку от дома Вериндеров. С ее исчезновением оборвалось и само расследование. Мать увезла смятенную Рэчель к родственникам в Лондон, а Фрэнклин решил попутешествовать.

Рэчель всячески защищала Годфри, которого многие считали похитителем алмаза. Кузен вновь предложил девушке руку и сердце, но тут неожиданно умерла ее мать. Отец Годфри, став опекуном Рэчель, дал ей кров в своем доме. Однако когда Рэчель, узнав нечто компрометирующее о кузене, расторгла с ним свою помолвку, опекун устроил ей скандал, после которого девушка покинула его дом.

Получив известие о смерти отца, в Лондон вернулся Фрэнклин. Предприняв неудачную попытку увидеться с Рэчель, он посетил дом Вериндеров, чтобы еще раз попытаться раскрыть тайну исчезновения Лунного камня. Сопоставив свидетельские показания и факты, Фрэнклин к своему изумлению понял, что алмаз украл он сам. Рэчель, с которой он, наконец, увиделся, также призналась ему, что собственными глазами видела, как он взял алмаз в маленькой гостиной. Тем не менее молодой человек решил довести расследование до конца. Проанализировав обстоятельства, предшествовавшие пропаже камня, онубедился, что стал жертвой чьей-то злой «шутки»: опоенный опиумом, он действительно совершил кражу. Собравшись реконструировать события злосчастного дня, Фрэнклин принял дозу опиума, после чего в невменяемом состоянии взял «алмаз» (поделку из стекла) и унес его к себе в комнату. Таким образом невиновность Фрэнклина была доказана, чему свидетелем стала и Рэчель, но алмаз так и не был найден.

Вскоре стало известно, что камень находится у некоего бородатого человека, остановившегося в таверне «Колесо Фортуны». Фрэнклин и Кафф поспешили в таверну, но застали бородача уже мертвым. Им оказался Годфри. Оказывается, Годфри растратил чужие деньги и, получив от беспамятного Фрэнклина взятый им алмаз на хранение, отдал камень в заклад. Позже он его выкупил, но был обнаружен браминами и убит.

Фрэнклин и Рэчель женились. От мистера Мертуэта пришло из Индии письмо, в котором он описал религиозную церемонию в честь бога Луны, восседавшего на троне с сияющим желтым алмазом во лбу.

Многие выдающиеся деятели английской литературы (Э. Суинберн, Т.С. Элиот, Ж. Рюэ и др.) очень высоко оценили оба романа Коллинза и говорили, в частности, о своеобразном «коллинзовском периоде» в английской литературе. «Изюминкой» они считали новаторское разрешение писателем проблемы «тайны», как центра сюжетосложения. И хотя не все критики увидели художественное новаторство Коллинза, многие их них поставили его в один ряд с Ч. Диккенсом, У Теккереем, Д. Элиотидр. «Коллинзупринадлежит несколько парадоксальное достижение: он поднял сенсационный роман до уровня серьезной литературы и тем самым охватил более широкийкруг читателей, чемлюбойиз его писателей-современников за исключением Диккенса».

В нашей стране Коллинз был всегда популярнее, чем даже на родине писателя. Именно наше литературоведение выделило три пласта в романах Коллинза – детективный (или повествовательный), социальный и философско-психологический (Е. Кешакова). На русский язык «Лунный камень» перевела М. Шагинян.

Как немногие великие произведения литературы, этот роман самой своей структурой создан для экранизации. По нему было снято много фильмов, одним из лучших считается английский фильм 1996 г. режиссера Р. Бирмана.

Толстой не нашел определения жанровой формы своего детища. Он категорически возражал против отнесения «Войны и мира» к романам: «Это не роман, еще менее поэма, еще менее историческая хроника. «Войнаимир» есть то, что хотел и мог выразить автор в той форме, в которой оно выразилось… Без ложной скромности – это как Илиада» – и, памятуя это, называл свое произведение «книгой» – наподобие Библии. Темне менее специалисты отнесли «Войнуи мир» к жанру романа-эпопеи, аргументируя это тем, что «все показанное на ее страницах освещено «мыслью народной». Еще бы, в романе одних только персонажей около 220 (по подсчетам, упомянуто до 600 лиц), оттрехимператоровигосударственныхдеятелей, занятых «высоким», до лакеев и партизан с их «низкими» потребностями, и все они лишь пчелки, рабочие или трутни, частицы человеческого «роя», объединенные «высшим» разумом Mipa.

Историческая часть романа воспроизведена скрупулезно и освещена авторским видением эпохи и оценкой государственных, военных деятелей той поры и роли народа, как главенствующей в событиях. Рассматривая исторический процесс как движение народных масс, Толстой выделил два полюса, к которым было стянуто это движение, а следом и нити повествования – к Кутузову и Наполеону. Один из них стал олицетворением блага для русского народа, а другой – воплощением зла не только для нашего, но и для своего народа, который он положил на заклание своему непомерному честолюбию. Событийная часть держится также и на трех «китах» рангом ниже – Пьере Безухове, Андрее Болконском и Наташе Ростовой. При этом назвать остальных героев «второстепенными» не поворачивается язык, т. к. каждый из них грандиозен и самобытен, и каждый из них не просто персонаж, а та же Вселенная, часть души автора и часть его гения.

«Что дурно? Что хорошо? Что надо любить, что ненавидеть? Для чего жить, и что такое я? Что такое жизнь, что смерть? Какая сила управляет всем?» – вот набор вопросов, мучивших Пьера и князя Андрея. Ответа на них они искали каждый по-своему, но каждый рисковал при этом «самым дорогим» – собственной жизнью. А про «графинюшку», воплотившую в себе природную естественность, любовь и счастье, лучше всех сказал писатель А.С. Серафимович: «Не было Наташи Ростовой, явился Толстой и создал ее в "Войне и мире". И она пришла к нам, прелестная, обаятельная, с чудесным голосом, живая как ртуть, удивительно цельная, богатая внутренне.

И ею можно увлекаться, ее можно полюбить, как живую. Ее, как живую, не вытравишь из памяти, как не вытравишь из памяти живого, близкого человека в семье или близкого друга».

Пересказать роман – что пересказать Библию – упустишь главное. Ибо главное в нем во всем: от смеха внутренне свободного и бесстрашного Пьера во французском плену: «Ха, ха, ха!.. Не пустил меня солдат. Поймали меня, заперли меня. В плену держат меня. Кого меня? Меня? Меня – мою бессмертную душу! Ха, ха, ха!..» и до смиренного затухания такого же внутренне свободного и бесстрашного Платона Каратаева в томже плену; нельзя изъять из романа отдельного героя и полюбоваться им или, напротив, подвергнуть хуле. Каждый персонаж тянет за собой весь роман. «Война и мир» стала первым литературным произведением, в котором бьется пульс одной – единой для всего романа жизни. Посему не станем уподобляться школярам, сочиняющим «образ Андрея Болконского» или «роль Кутузова». Это априори провальная затея. Такую громадную вещь, как египетскую пирамиду Хеопса, Великую китайскую стену или роман «Война и мир» если и разрушит, то только всеразрушающее Время. Но оно должно еще пройти. Хотя и говорят, что оно бесконечно.

Что же нового привнес в роман его гениальный создатель – дополнительно к тому, что для него было главным – идеи любовного единения всего человечества? Если коротко: сам роман, ставший Книгой на все времена. В ней писатель создал уникальный метод изображения человеческой души с высоты своего разумения и понимания жизни. Показал впервые в литературе и противопоставил людей «внутренних» и «внешних», искренних и любящих друг друга, и искусственных, пустых и лживых. Пацифистски отверг любую войну, признав только освободительную, исход которой зависит не от правителей и полководцев, а лишь от «духа войска» да «дубины народной войны». В ячеистой структуре мира утвердил приоритет семьи, как «самого малого, но и самого важного единства, из множества которых складывается общество и нация».

Без всякого преувеличения можно сказать, что роман «Война и мир» стал флагманом Великой русской литературы, за которым поспевают, но вряд ли уже когда догонят вс е другие национальные литературы.

Первая «немая» экранизация «Войны и мира» была осуществлена в 1915 г. режиссерами В.Р. ГардинымиЯ.А. Протазановым. За рубежом не раз предпринимались попытки снять фильм хотя бы «по мотивам» романа, но все они кончились неудачей: американская мелодрама 1956 г. режиссера К. Видора и историческая драма совместного производства Германии, России, Франции, Италии, Польши 2007 г. режиссеров Р. Дорнхельма и Б. Доннисона. Безусловным шедевром, конгениальным роману Л.Н. Толстого, стал фильм С.Ф. Бондарчука «Война и мир», снятый в 1965–1967 гг.

В хронике из жизни духовенства провинциального города Старгорода отсутствует единая сюжетная линия. Главные герои представлены уже в самом начале романа. «Люди, житье-бытье которых составит предмет этого рассказа, суть жители старгородской соборной поповки. Это – протоиерей Савелий Туберозов, священник Захария Бенефактов и дьякон Ахилла Десницын». Эти простые люди, не привязанные к материальным благам, не ропщущие на судьбу, живут не хлебом единым, а верой в «старую сказку» – вековечный уклад жизни на Руси, несуетность, совестливость, искренность и трепетное отношением к своему делу. Авторское повествование дополняется дневником («демикотоновой книгой») центрального героя Туберозова. Благочестивый независимый священник, непокорный мыслитель и богатырь духа, был не по нравуцерковными светским властям. Импретила его истовая борьба с «вредителями русского развития» – нигилистами, католиками, чиновниками, их мутили его страстные проповеди, в которые он вкладывал всю свою мятежную душу, и они ждали только повода, чтобы устранить его от церковного служения. «Я ощущаю порой нечто на меня сходящее, когда любимый дар мой ищет действия; мною тогда овладевает некое, позволю себе сказать, священное беспокойство; душа трепещет и горит, и слово падает из уст, как угль горящий» – так думал, так проповедовал и так поступал Савелий. Однажды он пострадал за «Записку о положении православного духовенства», в которой резко критиковал епископат. Не раз писали на него доносы за его горячие проповеди, произнесенные не по церковному уставу – о старике Пизонском, усыновившем подкидыша, о притеснении староверов, о поучении городских чиновников, охладевших в вере («Откуда это взялась у нас такая ожесточенная вражда и ненависть к вере?») и пр. Приезжий прохвост нигилист Измаил Термосесов в сговоре с мерзопакостными недоброжелателями священника составил целый заговор с целью лишить его сана, в результате чего протоиерея перевели в другое место, и поскольку он не пожелал смириться, понизили чином – сделали причетником, лишив его таким образом возможности влиять на паству. Однако Туберозов, уверенный в своей правоте и в том, что пришло время для духовных подвигов, продолжал бороться с притеснителями всем образом своей подвижнической жизни, ставшей по сути житием наподобие жития протопопа Аввакума. По желанию жить по правде Савелия, как это ни парадоксально, можно сравнить лишь с Павлом Корчагиным, героем романа «Как закалялась сталь».

Два других героя, Захарий и Ахилла, один немощный и кроткий от природы, а второй могучий и неуемный, по духу своему были под стать Савелию и вместе напоминали былинныхгероев Илью Муромца, Добрыню Никитича и Алешу Поповича. И если с Туберозовым связаны самые пронзительные трагические моменты хроники, то с простодушным дьяконом наиболее комические и героические эпизоды. Противостояжалкимнигилистам, учителю Варнаве Препотенскому, жене местного чиновника Дарье Бизюкиной, подлецу Термосесову, олицетворяющим старгородское (и не только) общество, священники, по сути, противостояли всем россиянам, лишившимся нравственного стержня, измельчавшим, изверившимся, безразличным к судьбам России. Кончина Туберозова и вскоре за ней смерть Десницына и Бенефактова стали неким символом умирания старой Руси. Однако жизнь не закончилась смертью праведников. Весь строй книги призывал вдумчивого читателя не забывать о «вечном» – о добре, свете и восхождению к Истине.

Через несколько лет Лесков разочаровался в той борьбе за «истинную церковь», которую тщетно вел Туберозов, и, перешагнув пропасть, разделяющую официальную церковь и народное православие, окончательно стал на путь «свободомысленного духовного христианина, прошедшего все колебания ради искания истины Христовой и нашедшего ее только в одной душе своей» – на путь богоискательства.

«Соборяне» принесли автору литературную славу и огромный успех у всех читателей – от высшего света до разночинцев. В критике «Соборяне» получили различную оценку, хотя представители всех направлений политической мысли почти единодушно высоко оценили образ Туберозова. Анонимный автор в «Русском мире» писал: «Поп Савелий, с его словно из камня иссеченной фигурой, непосредственным русским умом и русским чувством, так характерно отразившимся в его «демикотоновом» дневнике, принадлежит, конечно, к числу самых сильных типов, созданных русской литературой, это тип из категории вечных, то есть таких, которые независимо от всякой литературной моды никогда не забудутся». При этом антинигилистическую линию романа практически все рецензенты подвергли резкой критике, обозвав Термосесова и Бизюкину «созданьем какого-то кошмара».

В 1981 г. Н.С. Лесков был отлит в бронзе и увековечен на родине в г. Орле. К счастью, это невозможно сделать с «Соборянами» – они не поддаются отливке в заранее подготовленную форму, а отливаются у каждого в душе по форме и по глубине ее.

Время действия романа – 1865 г., разгар Гражданской войны в США. Пятеро северян бежали из захваченного южанами города на воздушном шаре. В бурю четверо из них – негр Наб, журналист Спилет, моряк Пенкроф и пятнадцатилетний Герберт оказались на необитаемом островев Южном полушарии, апятый, инженер Смит, сорвавшийся в воду в миле от берега, спасся чудом.

Под руководством Смита поселенцы обустроили жизнь на остро – ве Линкольна (так назвали они его), построили Гранитный дворец, кораль для скота, небольшие фабрики, мельницу, занялись охотой, рыболовством, земледелием, животноводством. Через три года у них был свой хлеб, одежда и даже телеграф. Завелся «домашний» орангутанг – дядюшка Юп. Его появление было связано со странностями, которые сопровождали поселенцев с самого начала. В их отсутствие стая обезьян залезла в Гранитный дворец, но затем в страхе покинула его (остался один лишь Юп), а колонистам кто-то сбросил веревочную лестницу, поднятую обезьянами наверх. Затем поселенцы нашли ящик с инструментами, огнестрельным оружием, приборами, одеждой, кухонной утварью, книгами и картой, на которой был обозначен находящийся неподалеку остров Табор.

Друзья построили бот и во время плавания вокруг своего острова нашли бутылку с запиской, из которой узнали, что на Таборе живет человек, спасшийся при кораблекрушении. Сплавав на остров, они обнаружили там одичавшего человека и привезли его к себе. «Оттаяв», дикарь поведал им свою историю. Когда-то его звали Айртоном, он пытался вместе с другими разбойниками захватить парусник «Дункан», но не смог и был оставлен на острове. Хозяин «Дункана» Гленарван обещал через 12 лет забрать его. Раскаявшегося Айртона поселенцы приняли в свое братство.

Тем временем странности продолжались. Как-то ночью в бурю бот едва не налетел на скалы, но его спас костер, разожженный непонятно кем. Выяснилось также, что и бутылку с запиской Айртон в моренебросал. Придя к выводу, что на острове живетих благодетель, поселенцы стали искать его, но не нашли.

Мирную жизнь колонистов нарушило пиратское судно. Оно встало на якорь, и две шлюпки направились к берегу. Поселенцы выстрелами отпугнули одну из них, но вторая пристала к берегу, и шестеро пиратов скрылись в лесу. Корабль, паля из пушек, направился к острову, но неожиданно пошел с командой ко дну. Как стало ясно позднее, он подорвался на мине покровителя островитян.

Высадившиеся на берег пираты начали грабить и жечь хозяйство поселенцев, захватили Айртона, пытками пытались перетянуть его на свою сторону. При перестрелке серьезное ранение получил Герберт. У юноши началась злокачественная лихорадка, и от смерти его спасло подброшенное все тем же таинственным благодетелем лекарство. В корале колонисты обнаружили трупы пиратов и чуть живого Айртона, который толком не смог ничего пояснить, рассказал только, что пираты разбили бот о прибрежные рифы.

Через семь месяцев неожиданно проснулся вулкан и побудил колонистов начать строительство нового корабля. И тут однажды они услышали телеграфный звонок, который привел их в огромный грот с подводной лодкой. В «Наутилусе» поселенцы познакомились с капитаном Немо, индийским принцем Даккаром, всю жизнь боровшимся за независимость своей родины. Немо, предчувствуя скорую кончину, подарил колонистам ларец с драгоценностями и предупредил, что при извержении вулкана остров взорвется. Вскоре капитан умер. Корабль так и не был достроен. Остров взлетел на воздух, и воздушная волна выбросила спящих друзей в море. Больше десяти дней они провели на рифе, едва не умерев от голода. Там их и подобрал корабль «Дункан». Оказывается, Немо, когда еще бот был целым, сплавал на нем на Табор и оставил там записку.

Друзья вернулись в Америку и на драгоценности капитана купили большой участок земли и продолжили жить на нем своей колонией.

Роман был принят с восторгом публикой и критиками. Последние, правда, попеняли писателю за то, что он чересчур щедро собрал на острове флору и фауну из разных частей света, нуда потом разобрались, что это он сделал специально, поскольку остров был для него не конкретной географической точкой, а символом всего человечества.

В советское время «Таинственный остров» пользовался особой любовью наших читателей, поскольку труд был не только способом «заколачивания бабок», но и смыслом жизни. Кто бы мог тогда подумать, что словосочетания «романтика труда, красота труда, пафос труда» станут для писателей XXI в. такой же «оскорбительной нелепостью, не имеющей смысла», какой они были для писателей века XIX. Но кто его знает, может, именно этот роман, созданный «огненным пером» Жюля Верна (К. Андреев) и открывший глаза сотням миллионов людей на истинные ценности в нашей жизни, откроет глаза и новым поколениям читателей?

На русский язык роман переводили М. Салье, Н. Немчинова, А. Худадова, В. Мороз, М. Вовчок.

Из двухсот экранизаций произведений Ж. Верна на долю «Таинственного острова» приходится едва ли не десятая часть. В СССР в 1941 г. фильм был снят режиссером Э. Пенцлиным.

Произведение было подготовлено всемпредшествующимтворчеством сатирика, озадаченного созданием «общественного романа», лишенного узости семейственного или любовного мира, в котором можно было бы показать мир «лжи, обмана, коварства, надежды, разочарования». Замысел такого романа-хроники сложился у писателя не сразу. Первый рассказ о Головлевых – «Семейный суд» (1875) – возник в рамках цикла очерков «Благонамеренные речи», создаваемых им с 1872 г. Поощренный восторженными отзывами Н.А. Некрасова, И.С. Тургенева, И.А. Гончарова, A.M. Жемчужникова, Салтыков-Щедрин продолжил публикацию рассказов о Головлевых, но через год решил переработать их в роман. На создание хроники у него ушло четыре года. В 1880 г. был опубликован «Последний эпизод из Головлевской хроники» – глава «Решение» и вышло первое отдельное издание романа, получившего название «Господа Головлевы», в котором журнальный текст подвергся значительной переработке. «Головлевы» нашли отклик в позднем сочинении писателя – «Пошехонской старине».

Роман сразу же привлек к себе широкое внимание публики. Рецензенты в один голос восхищались литературной новинкой: «Вся читающая Россия с глубоким интересом прочла это выходящее из ряду вон по своим достоинствам сочинение Щедрина».

Что же, по мнению критики, лучше всего показал автор в этом романе?

а) Нравственно-физическую деградацию дворянства (читай: всего общества).

б) Взаимное отчуждение, разложение семьи под влиянием социальной среды и общественных отношений.

в) Опошление, деградацию и оскотинивание человека, «оподление» его души.

Прямо скажем, не лучшее в «лучшем из миров» и не венец «венца творенья». Ну да что есть и что нам всем досталось. Михаил Евграфович весьма убедительно показал, что мы из себя являли 150 лет назад. Все это можно было бы вернуть автору с лихвой, живи он сегодня…

Итак, середина позапрошлого века. Канун крестьянской реформы. Хозяйка нескольких имений, владелица 4000 душ, шестидесятилетняя Арина Петровна Головлева всю жизнь свою посвятила не семье (муженьку-пропивашке, трем сыновьям и дочери), а преумножению хозяйства. Дочери Анне, сбежавшей с корнетом и родившей близняшек, Анниньку и Любиньку, она «кинула кусок» – деревеньку Погорелку. Через пару лет Анна, брошенная корнетом, скончалась, а сироток пришлось приютить бабушке. Старший сын, окончивший университет, Степка-балбес, проев-проиграв свою долю, чтоб не помереть с голоду, захотел вернуться в Головлево. Однако мать не собралась больше помогать ему и решила устроить над ним семейный суд. Средний сын – Порфирий, еще в детстве прозванный за лицемерие и фискальство Иудушкой и Кровопивушкой, был вдов. Младший, Павел, был просто пустым местом. На семейном суде Иудушка убедил маменьку оставить брата в Головлеве в обмен на его отказ от наследства. Попав на скудное иждивение, буквально на объедки со стола, Степка спился и, ненавидя весь свет, помер. Головлева лицемерно заказала по усопшему дорогой молебен.

Через десять лет скончался супруг главы семейства. Арина Петровна постарела, сил на управление хозяйством у нее не осталось. Порфирий как змея вполз ей в душу и, настояв на разделе имения, получил лучшую его часть – имение Головлево. Павлу досталось что похуже – имение Дубровино. По просьбе Иудушки мать какое-то время вела дела в Головлеве, прикупая на свои деньги земли, но когда они у нее закончились, сынок выставил ей счет. Пораженная скупостью Порфирия, Головлева перебралась к Павлу. Тот вскоре, как и его старший брат, спился и помер, не успев оформить завещание в пользу племянниц или маменьки. Имение его отошло Порфирию. Арина Петровна с внучками подалась в Погорелку. Через несколько лет барышни, решив стать актрисами, покинули глухомань; вернулась в Головлево и Арина Петровна. Чтоб не лишиться последнего куска, она вынуждена была слушать словоблудие сына, который по своему скудоумию сливал ей как в помойное ведро все свои «переживания» и «мысли». Сын Иудушки, Владимир, не получив от отца никакой помощи на прокормление семьи, покончил с собой. Другой его сын – Петр – служил в офицерах. Проиграв 3000 казенных денег, он, спасаясь от Сибири, явился к папеньке, но не получил от того ни копейки, а лишь ханжеское благословение и напутствие быть стоиком в лишениях, после чего Арина Петровна прокляла сына, уехала в Погорелку и там скончалась. Иудушка объявил себя единственным наследником маменьки и был таковым признан по закону. Петр прислал отцу письмо с просьбой содержать его в ссылке, но получил от батюшки лишь гневную отповедь и призыв к смирению. Через месяц Петр смирился навеки – Иудушка получил уведомление о его смерти. На Порфирия свалились хлопоты по наследству сына, которые на какое-то время приятно разнообразились приездом похорошевшей Анниньки для оформления наследования Погорелкой. Иудушка стал даже домогаться до племяннушки, но та сбежала.

Сожительница Порфирия, экономка Евпраксеюшка, родила сыночка, которого незаконный папаша тут же тайком отправил в воспитательный дом. Сожительница в ответ загуляла с молодыми парнями. Иудушка совсем одичал, тронулся умом, у него начался «запой праздномыслия». «Он любил мысленно вымучить, разорить, обездолить, пососать кровь». Поскольку изводить было больше некого – все умерли, Иудушка поедом ел тех, кто являлся ему в воображении: попрекал мертвую мать, штрафовал мужиков, грабил крестьян, сопровождая грабеж ласковым словом и упоминанием Бога.

Аннинька вновь вернулась к дяде, разоренная и больная. Богемная жизнь, где они с сестрой вынуждены была продавать себя за кусок хлеба и «светские» развлечения, закончилась для них печально – Любинька в отчаянии отравилась. По вечерам Иудушка с племянницей выпивал, вспоминал умерших родных – мать, братьев, детей. Аннинька за выпивкой обвиняла его в их смерти… Неожиданно в Порфирии проснулась совесть. Растревожив себя поздними раскаяниями в многолетней лжи, словоблудии и скупердяйстве, Иудушка попросил прощения у племянницы «и за себя… и за тех, которых уж нет…». К концу страстной недели ночью Иудушку вдруг толкнуло сходить на могилку к маменьке, попрощаться и попросить у нее прощения. Он и пошел, но не дошел, так и замерз на дороге. Племянница его тоже протянула недолго. А в опустевшее имение уже собиралась приехать новая хозяйка – дальняя родственница. «Праздность, непригодность к какому бы то ни было делу и запой», да еще пустота существования и двойная мораль обратили живые души в мертвые, погубили семью, погубили род.

Явленный гением Салтыкова-Щедрина герой оказался до того громоздким, неудобным и неподъемным для многих критиков, что они, посуетившись вокруг него, как муравьи возле дохлой мыши, пошли искать иную поживу. Другие же приветствовали могучего сатирика, породившего великого Ханжу – главного героя современной человеческой комедии, персонажа ранга Чичикова. Сведи Чичикова с Головлевым – было бы чему ему поучиться у Иудушки. Да собирать те же души, чтобы не только наживаться на них, а, пожрав их, влачить как можно дольше свое мерзкое существование. И собирать не души стяжателей, а – младенцев. Самую верную трактовку имени главного героя романа дал Д.П. Николаев: «Иудушка – это Иуда + душка».

Степень воздействия «Господ Головлевых» на общественное сознание и на духовное состояние русского общества второй половины XIX и XX вв. трудно переоценить.

В 1933 г. режиссером А.В. Ивановским был снят замечательный фильм «Иудушка Головлев».

Отдельные главы и книги выходили в «Русском вестнике» в 1879–1880 гг. Еще до завершения «Карамазовых» Достоевский восемь раз выступал с чтением отрывков на музыкально-литературных вечерах. Закончив работу над журнальным текстом, писатель тутже выпустил исправленное отдельное издание, в котором уведомил читателей, что это первый из задуманных двух романов, посвященных «жизнеописанию» главного героя – Алексея Карамазова. Завершить замысел Федору Михайловичу, увы, не удалось.

Трудно сказать, кто главный герой романа. Автор видел его в Алеше, многие критики и читатели – в Дмитрии, философы – в Иване, а кто-то – в Карамазове-отце и в его незаконном сыне – Смердякове. Но все-таки Иван – более духовный центр романа, почти философская мысль, мало привязанная к реальной жизни и ее страстям; Алеша – всехпримиряющий образ, за которым видится скорее будущее, нежели настоящее; а вот Дмитрий, терзаемый телесными и душевными муками, но и духовно устремленный к непостижимой Красоте – истинный двигатель сюжета, его «пламенный мотор». Что же касается Карамазова-отца и лакея Смердякова, уних ужсовсем «бытовая», даже детективная роль жертвы и убийцы, хотя, по сути, они действительно главные герои этой эпопеи. Одно здесь важно: стихии всеобщего карамазовского распада и разложения в романе противостоит могучая жизнеутверждающая сила, которая также есть в каждом из них, но наиболее ярко воплощена в ученике старца Зосимы – Алексее.

Действие романа происходит в провинциальной дворянской семье Карамазовых, членов которой не связывали никакие теплые узы, причем старших сыновей удерживала при отчем доме лишь надежда получить свою долю наследства. Не любовь, но вражда царила между отцом семейства Федором Павловичеми его тремя законными (Дмитрием, Иваном и Алексеем) и одним незаконным (Смердяковым) сыновьями. Смердяков ненавидел не только своих родных, но и «всю Россию», весь русский народ, который, по его мнению, «надо пороть-с». Однако и Иван был не лучше его, называя отца и Дмитрия «гадами», да и сам отец был готов пустить по миру своих сыновей. Герои сами поставили диагноз своей семье, зараженной тяжелой духовной болезнью – «карамазовщиной», отрицающейвсе святыни и презирающей своего кормильца – русского мужика. По сути, рассматривая семью Карамазовых как Россию в миниатюре, писатель утверждал, что и все общество поражено этой болезнью. Главным носителем «карамазовщины» был Федор Павлович, сладострастно втаптывавший в грязь все высшие ценности жизни во имя безумного самоутверждения. Не желая давать деньги Дмитрию, онне только прилюдно отказал емув скиту старца Зосимы, но иустроил в святом месте скандал. Не желал батюшка делиться с сыном и «прелестницей», сведшей их обоих с ума, – Грушенькой. На этот случай сладострастник припас 3000 рублей, которые, по его мнению, должны были сыграть решающую роль в выборе его «цьшленочка» между ним и Дмитрием. Они и сыграли таковую – но роковую роль.

Зосима, встревоженный неблагополучием в семье Карамазовых и грядущими несчастьями в ней, благословил Алешу на великое послушание в миру, наказав ему быть рядом с братьями. Следуя его наставлению, Алеша направился к отцу и братьям. Встретив Дмитрия, он выслушал исповедь брата о его жизни, в которой перемешалось великое и ничтожное, любовь и разврат, идеал Мадонны и идеал содомский. «Ужасно то, что красота есть не только страшная, но и таинственная вещь, – вещал Дмитрий. – Тут дьявол с Богом борется, а поле битвы – сердца людей». Рассказал Дмитрий и о своих сложных отношениях с невестой Катериной Ивановной, отца которой он спас от позора, ссудив его недостающими для отчета деньгами. Катерина Ивановна готова была в благодарность принести себя ему в жертву, но он благородно не воспользовался этим, чем привязал к себе гордую и самолюбивую женщину. Увлекшись Грушенькой и прокутив с ней три тысячи, данные ему Катериной Ивановной для отсылки сестре, Дмитрий во что бы то ни стало хотел вернуть невесте эту сумму. Катерину же Ивановну заботила не только ущемленная гордость, но и скрываемая ото всех ее любовь к Ивану и его к ней.

После того как Дмитрий в приступе безумной ревности ворвался в дом и избил отца, Алеша стал свидетелем, как Катерина Ивановна зачем-то объясняла Ивану, что она будет верна Дмитрию. Иван, не желая больше участвовать в этой комедии и наблюдать, как любимая женщина разрывается между чувством к нему и долгом к брату, заявил о том, что уезжает.

Перед отъездом Иван в трактире затеял с Алешей разговор о Боге и бессмертии, о неприятии им Божьего мира, наполненного человеческими страданиями, и мировой гармонии, в основании которой есть хоть одна слезинка ребенка. Апофеозом беседы стал его пересказ своей поэмы «Великий инквизитор». В XVI в., в разгул преследований и казней еретиков Испанию посетил Христос. Великий инквизитор, глава испанской католической церкви, отдал приказ арестовать Богочеловека и заточить в одиночную камеру. Девяностолетний кардинал посетил Заключенного и изложил Ему свой взгляд на человечество, недостойное, по его мнению, «духовного хлеба» – свободы. Начав с упреков Христу в том, что Тот совершил ошибку, когда отверг искушения дьявола – хлеб земной, чудо и авторитет земного вождя, инквизитор стал утверждать (хотя и не было уверенности в его словах), что не должен слабый человек пребывать постоянно в муках, выбирая между добром и злом. Человека надо лишить свободы, а всех людей превратить в послушное стадо, ведомое вождем. Кесаремже готов выступить (и фактически уже выступал) он сам – но не в Царстве духа, а в крепком государстве. Всех непокорных покорить, убеждал кардинал, всех покорных приласкать и накормить. Таким образом, инквизитор, по своему любящий людей, но и ожесточенно бичующий их за жалкость и слабость и, по сути, отвергающий их, отверг и самого Бога. Старец, до конца не уверенный в своей правоте, в разладе ума и сердца, с тревогой ждал ответа от Христа, но Тот, видя, что инквизитор лишь разумом заодно с дьяволом, а сердцем – с Ним, «вдруг молча приближается к нему и тихо целует его в бескровные девяностолетние уста». Рассказав эту историю о Великом инквизиторе, Иван рассказал ее о себе, обо всех Карамазовых, вообще обо всех людях, находящихся во внутреннем разладе и отрицающих духовные ценности. Именно этой легендой он вскрыл суть «карамазовщины» как спора с добром, находящемся в сердце ниспровергателя.

По пути домой Иван встретил Смердякова, с которым их уже связывала тайная нить сговора после того, как он поведал лакею свое кредо о вседозволенности. Смердяков посоветовал Ивану по делам уехать из города, мотивируя это тем, что в его отсутствие с его «безумным братцем» и Федором Павловичем может всякое произойти: «помри ваш родитель теперь, то всякому из вас по сорока тысяч верных придется тотчас-с, даже и Дмитрию Федоровичу». Обозленный лакейской наглостью, Иван тем не менее уехал в Москву, почти в полной уверенности, что произойдет несчастье. «Я подлец!» – аттестовал он себя.

Тем временем умер старец Зосима. Алеша тяжело пережил его кончину. Не сразу, а лишь поговорив с многоопытной Грушенькой, поняв и простив ее, назвав своей сестрою, и вернувшись в монастырь, он вдруг понял, что над суетным миром еще есть звезды и золотые главы собора. Это наполнило его душу восторгом и умильным желанием у всех просить прощения… Грушенька же неожиданно получила весточку от кавалера-поляка, некогда совратившего и бросившего ее, и помчалась к нему «как собачонка» на свидание в Мокрое.

Дмитрий метался в поисках денег, которых хватило бы, чтоб вернуть Катерине Ивановне и увезти куда-нибудь Грушеньку – начать с ней новую жизнь. Однако денег нигде он не нашел, а только взбаламутил городок. Стал искать Грушеньку, но и ее нигде не было. Думая, что она с его отцом, ночью пришел к отцовскому дому, но и там ее не оказалось. Когда Дмитрий шел по саду, его заметил слуга Григорий и набросился на него. Дмитрий, отбиваясь, ударил слугу по голове пестиком, случайно оказавшимся у него в руке.

Узнав от служанки Грушеньки, что ее хозяйка в Мокром, Карамазов заказал в лавке шампанское и закуски, велел доставить их на постоялый двор и, расплатившись взявшимися непонятно откуда деньгами, сам уехал туда.

В Мокром он застал Грушеньку с «бывшим» кавалером и его приятелем, сыграл с ними в карты. Видя жадность поляков до денег, предложил им отступные, но все закончилось гуляньем, сумбуром, прерванным появлением исправника, следователя и прокурора. Дмитрия, наконец-то познавшего счастье любви, в которой ему призналась Грушенька, обвинили в отцеубийстве и хищении денег. Ошеломленный вестью о смерти отца, но и воодушевленный тем, что раненный им Григорий жив, Карамазов стал клясться, что в крови отца он неповинен, а пир устроил на деньги Катерины Ивановны, остаток которых от прошлого пиршества носил в мешочке на груди, за что и постоянно корил себя в подлости. Уверения Дмитрия, что он никогда не смог бы убить отца, что его остановила бы Высшая сила, никто не принял во внимание. Все факты и сведения, предвзято отобранные следователем и прокурором и подтверждающие лишь их версию о виновности Дмитрия, были против него, и Карамазова взяли под стражу.

Вскоре Иван выяснил, что отца убил Смердяков, притворившийся разбитым падучей, – в то время, когда Григорий лежал без сознания, он убил Федора Павловича пресс-папье и забрал из известного только ему места три тысячи. Смердяков признался Карамазову, что на убийство его вдохновила именно Иванова апология вседозволенности. Терзаемый мыслью, что преступление совершилось с тайного его согласия и даже инициативе, Иван Карамазов почти обезумел. Ему примерещился черт, который насмешливо высказал его же собственные мысли о Боге. Иван ожесточенно заявил Смердякову, что признается во всем на суде, и тот, нехотя отдав ему деньги, на которые намеревался устроить свое тихое счастье, после ухода Карамазова повесился.

Катерина Ивановна с Иваном строили планы побега Дмитрия в Америку, но тот хотел пострадать и страданием очиститься. На суде поначалу все складывалось в пользу Дмитрия, особенно после выступления Ивана, сообщившего, что убийца – Смердяков, в подтверждение чего он выложил пачку полученных от лакея денег. Но когда Иван в горячке стал говорить, что это он научил Смердякова убить отца, а затем стал обвинять присутствующих, что все жаждут смерти отца, Катерина Ивановна впала в истерику и предъявила суду письмо Дмитрия, написанное им в пьяном угаре, где тот грозился убить отца и взять деньги. На основании этого показания Ивана оправдали, а Дмитрия осудили.

Однако кто же убил отца? – этот вопрос писателя ведь так и повис в воздухе. Умный Иван сформулировал мысль о дозволенности отцеубийства. Буйный Дмитрий был недалек от смертоубийства. Гнусный Смердяков лишь сделал то, на что, по его мнению, не хватало решимости у Ивана и Дмитрия. Да и праведник Алеша по большому счету попустительствовал преступлению. Виновными оказались все, говоря словами старца Зосимы – «воистину каждый перед всеми за всех и за все виноват, помимо грехов своих».

Еще до завершения публикации появились десятки откликов в печати. Оценив роман как высокохудожественное произведение, с автором спорили по идейным мотивам, и эти споры часто перерастали в бурную полемику между его сторонниками и противниками. Л.Н. Толстой восхищался образами Зосимы и Карамазова-отца. С конца XIX в. роман стал настольной книгой у философов, психологов, поэтов. Более того – З. Фрейд со товарищи по-своему интерпретировал конфликт между Карамазовым-отцом и его сыновьями и породил о Достоевском популярную на Западе легенду, не имеющую под собой никакой реальной основы – как о «потенциальном отцеубийце и писателе-"грешнике", всю жизнь будто бы мучившимся сознанием своей нравственной вины перед отцом, вызванной "эдиповым комплексом"».

«Братья Карамазовы», переведенные почти на все языки мира, вызвали огромный интерес у литераторов разных стран: Ф. Кафки, С. Цвейга, Т. Манна, Ф. Мориака, А. Камю, А. Беннета, В. Вулф, X. Уолпол, С. Фитцджеральда, У. Фолкнера…

Роман имел сотни инсценировок, как у нас, так и за рубежом. Чешский композитор О. Иеремиаш написал по нему оперу «Братья Карамазовы». Из десятка отечественных и зарубежных экранизаций, безусловно, лучшей стала картина И.А. Пырьева, вышедшая на экраны страны в 1969 г.

«Принц и нищий» состоит из тридцати трех глав. Одним из главных героев романа стал Эдуард VI (1537–1553), единственный сын Генриха VIII, вступивший на престол в возрасте девяти лет и умерший от туберкулеза на 16-м году жизни. Несмотря на свой юный возраст, Эдуард успел отменить ряд жестоких законов в уголовном кодексе страны. Сопоставление прошлого и настоящего, проведенное Твеном в этом романе, определило проблематику и его последующих произведений. Нищий Том Кенти родился в один день с Эдуардом. По капризу природы они оба похожи друг надруга как два близнеца. ЭдуардаиТома, каждого получившего соответствующее воспитание, разделяла социальная бездна, а объединяла душевная искренность, чистота сердец и природный ум. И хотя Том научился лишь просить милостыню, судьба распорядилась так, что священник дал ему азы грамоты и привил любовь к книгам. Богатое воображение рисовало мальчику пленительные картины его восшествия на престол, за что его и прозвали «королем Двора Отбросов». Однажды во время прогулки Том увидел в королевском саду принца Эдуарда и завороженно приник к решетке сада. Часовой стал прогонять его, но принц велел пропустить мальчика, пригласил его в свои покои и накормил. Узнав от Тома о его мечте хотя бы на миг стать королем, Эдуард поведал ему и свою – стать ненадолго обычным лондонским сорванцом. Каждого по малости лет привлекало то, чем он был «обделен». Принц предложил оборвышу переодеться. Переодевшись, мальчики заметили, что похожи друг надруга как две капли воды, и принц заметил: «Если бы мы вышли с тобой нагишом, никто не сумел бы сказать, кто из нас ты, акто принц Уэльский». Эдуард, решив наказать часового, отвесившего Тому оплеуху, направился в сад, но солдат вышвырнул его в улюлюкающую толпу как котенка. И стала разыгрываться драма: принц превратился в нищего, а нищий – внаследникакороля. Обоим пришлось несладко. Тома, убеждавшего всех, что он не принц, и Эдуарда – что он король, посчитали слегка помешанными (правда, Генрих, нежно относившийся к сыну, тут же запретил упоминать о его недуге). Тому легче было привыкнуть к роли принца, а вот Эдуарду пришлось тяжелей. Он на своей шкуре узнал голод, страдания и нищету, на которую был обречен «его» народ. Просить милостыню и получать побои оказалось куда прозаичнее, чем фехтовать и изъясняться на латыни, а сидеть в тюрьме в ожидании порки плетьми куда плачевнее, чем вершить свой суд над подданными; да и вообще трущобы мало напоминали дворец. Но это «испытание на себе своих законов» научило принца, быть может, главному, чего нет ни в одном правителе – милосердию. Наблюдая за казнями женщин и «еретиков», шутовски коронованный бродягами «король фу-фу» поклялся править своими подданными милостиво и великодушно. Случай свел принца с благородным воином Майлсом Гендоном, который неоднократно спасал его позже от побоев и даже смерти, за что был награжден привилегией – сидеть в присутствии короля. Гендон, не веривший, что Эдуард – настоящий король, полюбил «безумного» мальчика, как сына. А Том в это время как мог пытался смягчить участь зависимых от него людей. Одно только осложняло его жизнь, что он никак не мог «вспомнить», где находится большая государственная печать. Оба мальчика проявили в новых для них обстоятельствах незаурядный характер. «Самозванец поневоле» удивлял вельмож своей рассудительностью и умением рушить хитросплетения несправедливых законов, а принц своей дерзкой отвагой завоевал уважение среди бродяг и воров.

После смерти Генриха VIII во время коронации наследника в церкви появился оборванец и закричал: «Я – король!» Толпа придворных возмутилась, но «наследник» вскочил с трона и великодушно подтвердил слова нищего. Новому «претенденту» на трон задали массу вопросов, и после его разумных ответов и после того, как он предъявил исчезнувшую Великую печать королевства (Том по незнанию колол ею орехи), все убедились – что именно он наследник Эдуард и ему место на королевском троне. Гендон, с трудом попавший во дворец, не верил своим глазам. Когда он демонстративно под негодующий ропот придворной толпы сел в присутствии короля на стул посреди зала, Эдуард подтвердил его привилегию и наградил солидным состоянием, а также званием пэра Англии вместе с титулом графа Кентского. (Писатель Ю.К. Олеша заметил, что этот сюжетный ход является «одним из лучших сюжетных изобретений в мировой литературе».) Том Кенти был объявлен королевским воспитанником, получилпоместьяидоконцажизниявлялсяносителем своеобразного «титула»: «Было время, когда он был королем».

До Твена было немало произведений с «переодеваниями» и рокировкой действующих лиц, но именно он впервые показал не только условность любого социального статуса, но что все люди по природе своей равны, а происхождение и богатство – ничто по сравнению с единственной ценностью в жизни – самим человеком. Вот только, увы, все это – сказка. Сказка и то, что король, даже побывав в шкуре парии, станет потом заявлять своим вельможам как Эдуард: «Что ты знаешь об угнетениях и муках? Об этом знаю я, знает мой народ, но не ты».

В своем произведении Твен по-новому рассмотрел близкую ему тему – раздвоенности человека, использовав для этого мотив двойников. (Позднее он воплотил эту тему в ряде сатирико-философских сочинений.) Вовлекая своих героев в заведомо ложные, «вывихнутые» общественные отношения, писатель отнял у них социальную привязку и вернул их к доброму и разумному началу, заложенному в них природой. Для этого он освободил их от тисков ложных норм, хотя и ненадолго – на время действия сюжета.

К роману в качестве эпиграфа вполне подошла бы наша житейская мудрость: «От сумы и от тюрьмы не зарекайся».

«Принца и нищего» на русский язык переводили Н. Ветвин, К. и Н. Чуковские, Я. Ясинский, Е. Шишмарева.

По книге было множество американских, советских, индийских экранизаций, в т. ч. мультипликационных и даже фильм-балет, снятый в СССР в 1985 г. (постановка И. Шадхана).

«Я нащупал правильный ход повествования, – радовался Стивенсон, – и я докажу, что Дюма напрасно приглушил поиски сокровищ в своем «Монте-Кристо»; самое интересное – это поиски, а не то, что случилось потом. Мы знаем, что деньги портят человека, а потому я только за первую половину одной из сильнейших страстей.  Вторая почти всегда безнравственна, всегда лишена элемента воспитательного, морального».

Поначалу роман назывался «Судовым поваром». Стивенсон ежедневно писал по главе, а вечером читал ее родным и друзьям. Ряд подсказанных слушателями деталей попали в книгу. «Остров сокровищ» был напечатан в журнале «Янг Фолкс» в 1881–1882 гг. под псевдонимом «Капитан Джордж Норт». Публикация прошла незамеченной, но когда роман вышел отдельным изданием уже под настоящей фамилией автора в 1883, 1884 и 1885 гг., он стал бестселлером.

«Остров сокровищ» – не «чистая» выдумка Стивенсона. Много фактов писатель почерпнул из записок знаменитых пиратов Г. Мор – гана, Ф. Дрейкаи др. Местом действия романа, по мнению исследователей, был остров Пинос, расположенный в 70 км к югу от Кубы. Пинос своей природой, бухтами и горами, маленькими островками и сосновыми лесами, а также остатками бревенчатого форта и пещерой точь-в-точь совпадает с островом Стивенсона. Пинос более 300 лет был пристанищем для пиратов. На острове Сокровищ (как назвали его уже в XX в.) за 300 лет побывали сотни пиратов, чьи сокровища ныне ищут сотни кладоискателей.

В XVIII в., когда происходит действие романа, было еще немало джентльменов удачи, от одних имен которых мурашки идут по коже. А уж от описания их облика и вовсе хочется залезть под кровать. Время сохранило много славных кличек корсаров, одну из которых – Черная Борода – носил знаменитый Эдвард Тич, ставший прототипом капитана Флинта. Флинт, о котором то и дело поминают персонажи романа, стал мрачным фоном книги и едва ли не главным ее героем, эдаким пиратом-невидимкой. В жизни Черная Борода был двухметровым детиной незаурядной силы и завидного бесстрашия, заслуженным мастером абордажной атаки. Половину его туловища от глаз до пояса занимала черная борода. Перед абордажем пират на посошок выпивал смесь рома и пороха, поджигал запальные фитили, вплетенные в бороду и, сунув в карманы с десяток заряженных пистолетов, с тесаком в руке, весь в дыму и с горящими как у черта глазами прыгал на палубу чужого корабля, увлекая за собой прекрасно сыгранную команду. Это впечатляло всех участников действа. Во всяком случае, имя пирата, произнесенное всуе, вселяло в обывателей и разбойников священный ужас. Капитан Флинт на правах преемника пользовался точно такой же славой, даже после своей кончины.

Так вот, все персонажи романа отправились на поиски клада, зарытого покойным Флинтом на «острове сокровищ». Повествование велось от имени Джима Хокинса, чья тихая жизнь в Бристольском трактире «Адмирал Бенбоу» (он был сыном хозяйки) была прервана пиратскими «разборками». Постоялец трактира Билли Боне смертельно боялся некоего моряка на деревянной ноге. После драки с незваным гостем Черным Псом его хватил апоплексический удар, и он поведал Джиму, что служил штурманом у капитана Флинта и что его бывшие «коллеги» охотятся за содержимым его матросского сундука. Вскорек Биллу в гости пожаловал слепец Пью, вручивший ему черную метку, свидетельствующую о серьезности намерений бандитов. Сердце Бонса не выдержало. Не дожидаясь разбойников, Джим поспешил взять из сундука покойника причитающиеся за постой деньги. Вместе с деньгами он забрал из сундука и какой-то пакет.

В пакете оказалась карта «острова сокровищ». Джим отдал ее доктору Ливси и сквайру Трелони. Джентльмены были сами не промахирешили отправиться за сокровищами. Трелони растрезвонил в Бристоле о своих планах, купил шхуну «Эспаньолу» и нанял капитана Смолетта и команду, состоящую, как потом оказалось, из отъявленных головорезов. Помогал нанимать экипаж одноногий владелец таверны «Подзорная труба» Джон Сильвер, которого так боялся Билли Боне. Сильвера взяли на корабль коком, а Джима юнгой.

Когда «Эспаньола» подошла к «острову сокровищ», Джим подслушал разговор кока с матросами, из которого узнал, что почти все они – пираты, а их главарь Сильвер был квартирмейстером у Флинта. Разбойники собирались найти сокровища, а затем прикончить всех «посторонних». Юнга сообщил друзьям о задумке Сильвера, и они выработали свой альтернативный план.

Однако план Сильвера едва не нарушили сами пираты, вздумавшие бунтовать раньше времени. Капитан Смоллетт попросил кока утихомирить дружков и отдохнуть с ними на берегу. Оставив на шхуне сообщников, Сильвер с пиратами отправились на остров. В одну из шлюпок прыгнул Джим и тотчас убежал, едва лодка пристала к берегу. На острове он встретил Бена Гана, оставленного пиратами три года назад за то, что он убедил их заняться безуспешными поисками сокровищ капитана Флинта. Бен Ган готов был помочь Джиму и его друзьям и предоставить свою лодку.

В это время капитан, доктор, сквайр и еще несколько человек на ялике бежали с судна и укрылись в срубе за частоколом. Увидев над фортом британский флаг, Джим поспешил к друзьям. Чтобы завладеть картой, пираты предприняли атаку, отбитую гарнизоном. Джим без разрешения покинул форт и на лодке Бена Гана отправился на «Эспаньолу». Один из двух пиратов, охранявших судно, в пьяной драке был убит, а второй, раненый, в погоне за юнгой сорвался с реи и погиб. Джим отвел корабль в укромную бухту, после чего вернулся в форт. Однако там он застал пиратов, и если бы не заступничество Сильвера, они расправились бы с ним. Кок прекрасно понимал, что игра проиграна, и Джим стал для него единственным спасительным козырем. Вскоре доктор Ливси отдал Сильверу карту, пообещав ему спасти его от виселицы.

Потрясенные пираты вместо клада нашли пустую яму и едва не разделались с коком и мальчишкой – хорошо, их спасли доктор, сквайр и «компания». Как оказалось, золотишко Флинта Бен Ган давно уже перетаскал в свою пещеру. Погрузив сокровища на «Эспаньолу», «наши» отправились домой, а пиратов оставили на острове. В одном из портов Сильвер сбежал, прихватив мешок с золотыми монетами. Остальные добрались до Бристоля и разделили ценности «по справедливости».

Роман переведен на множество языков. На русском языке он впервые был опубликован в 1886 г. Лучший перевод сделан Н.К. Чуковским, хотя он и грешит некоторыми неточностями в названии морских и корабельных терминов.

Экранизаций «Острова Сокровищ» десятки. В нашей стране были сняты три художественные и одна мультипликационная картина.

В 1881–1882 гг. на Ницше, по его собственному признанию, снизошли два «видения»: сначала мысль о «вечном возвращении», а потом и образ самого Заратустры. Книга, включающая речи Заратустры, притчи, песни, создавалась урывками, но необыкновенно быстро: по десять дней на каждую из первых трех частей, хотя этому «чистому» писанию предшествовали года раздумий, да и вся работа заняла четыре года. К тому же именно в это время философ тяжело пережил разрыв с дочерью петербургского генерала – Лу фон Саломэ, на которой хотел жениться, и «на вершине отчаяния» создал свое творение, рожденное «из его иллюзий о Лу». Лу, по мнению специалистов, и стала прообразом Заратустры. Изданы эти частибылив 1883–1884 гг. Ницше намеревался написать еще три части, но закончил только одну – четвертую. Она была написана в 1885 г. и вышла в свет в количестве 40 экз. Прочитали ее всего 7 человек – близкие знакомые, которым писатель раздал свое сочинение. Многие исследователи принимают за авторизованный вариант книги первые три ее части, т. к. четвертая была включена в текст в 1892 г., без ведома Ницше. После смерти Ницше книга была опубликована в одном томе.

Заратустра (Заратуштра, Зороастр, Зардушт) – легендарный основатель персидской религии зороастризма, живший в VII–VI вв. до н. э. Образ пророка, могучего борца «светлых сил» идеально подходил для воплощения ницшеанской идеи «сверхчеловека», хотя Заратустра Ницше не имел к нему никакого отношения. Перекличка с составителем священной книги зороастризма «Авесты» понадобилась философу, скорее всего, для того, чтобы подчеркнуть отличие «жизненной мудрости», проповедуемой его героем, от традиционных европейско-христианских норм и ценностей. Вся книга пронизана парафразами из Гомера, Аристотеля, М.Лютера, И.В. Гёте, Р. Вагнера и др., а также пародийными параллелями к Ветхому и Новому Заветам.

Что касается подзаголовка «Книга для всех и ни для кого», – не исключено, что в нем писатель указал на метафоричность произведения, которое не надо понимать буквально. А может, и провидел судьбу книги – ею действительно воспользовались все, кто мыслил себя «сверхчеловеком», но никто не воспринял так, как задумал автор. Впрочем, что он задумал, вряд ли мы уже узнаем. Посему не станем утруждать себя и читателя суесловием.

Роману можно было дать и другой подзаголовок – «Записки сумасшедшего». Во всяком случае, Л.Н. Толстой именно так оценил это сочинение в 1902 г.: «Являются бессвязные, самым пошлым образом бьющие на эффект писания одержимого манией величия, бойкого, но ограниченного и ненормального немца… Все так называемое образованное человечество восхищается бредом г-на Ничше, оспаривает и разъясняет его, и сочинения его печатаются на всех языках в бесчисленном количестве экземпляров». Заслуживает внимание тот факт, что два года спустя после кончины философа его «бред» стал достоянием всего человечества. При этом настоящее сумасшествие автора придало его роману немалый, хотя и трагический вес.

Итак, фабула. В 30 лет Заратустра ушел в горы, где 10 лет провел в отшельничестве. Затем спустился в долину и, встретив святого старца, поразился, что тот «в своем лесу еще не слыхал о том, что Бог мертв». Придя в город, Заратустра стал учить народ о сверхчеловеке. Однако народ больше привлекало зрелище плясуна на канате, который упал с него и разбился. «Человек – это канат, натянутый между животным и сверхчеловеком. Канат над бездной», – изрек Заратустра и понес труп плясуна с собой, но потом решил, что мертвого лучше оставить в дупле. Это внешняя канва начальных событий, насыщенных самыми разными мыслями и речами героя – «О трех превращениях», «О кафедрах добродетели», «О потусторонниках» и т. д. – всего 22 главки, заканчивающихся словами «Так говорил Заратустра» – рефрен, напоминающий турецкий барабан. В конце первой части герой произнес: «Умерли все боги; теперь мы хотим, чтобы жил сверхчеловек». В целом первая часть солнечная и даже радостная.

Во второй части Заратустра вернулся в горы, провел там много лет, вновь спустился в мир, ходил среди людей и изрекал свои чаще всего желчные речи: «Ребенок и зеркало», «На блаженных островах» ит.д. – еще 21 главка, заканчивающиеся не только словом «говорил», но еще и «пел».

В третьей части – 14речей, разбитыхнаподглавки. В четвертой – 17 речей. Последняя – «Знамение». После того как поседевшего в странствиях и раздумьях Заратустру приласкали голуби и лев, он, «сияющий и сильный, как утреннее солнце, подымающееся из-за темных гор», воскликнул: «Сострадание! Сострадание к высшему человеку!» – и покинул свою пещеру.

Прямо скажем, ясности и стройности в романе искать не следует. Одно бесспорно – это энциклопедия афоризмов, не всегда равноценных, но зачастую блестящих. Что касается философского содержания произведения, у специалистов можно найти много интересных соображений, но, думаю, «широкому» читателю они будут крайне неинтересны. Какие же идеи развил автор? Если вспомнить, что через несколько лет после написания «Заратустры» Ницше вдруг «увидел» самого себя в золотом нимбе, а страдания своей души и плоти стал соотносить со страданиями Спасителя человечества, то вполне вероятно, что находясь еще в здравом уме, философ мыслил себя не иначе как основателем новой веры. Впрочем, это только догадка.

Помимо смерти Бога, центральной идеей романа является мысль о том, что человек – промежуточная ступень в превращении обезьяны в сверхчеловека. С этой мыслью связано учение о «воле к власти». Рассматривая проблему морали господ и морали рабов, Ницше предложил выход из тупика в идее сверхчеловека – представителя творческой интеллигенции, героя, стоящего заведомо выше героев толпы. Понятно, что интеллигенция, вышедшая из толпы, охотно подхватила и тиражировала эту идею. А под «волей к власти» Ницше понимал не какое-то стремление или желание, а господство, приказание. Сам Ницше основной концепцией своего произведения считал довольно туманное «Вечное Возвращение того же самого, или всех вещей», запечатленное им в образах спутников Заратустры: орла и змеи. Высшим прозрением автора стало то, что ужасно, оказывается, не Вечное Возвращение, а абсолютный конец.

Ницше устами Заратустры тщетно предостерег человечество: «Туда, где кончается государство, – туда смотрите, братья мои! Разве вы не видите радугу и мосты, ведущие к сверхчеловеку?» Именно это мы и видим сегодня в т. н. цивилизованных странах Запада и в России. На руинах государства шабаш сверхчеловеков заменил созидательный труд простых людей. Но это уже другая песнь.

Ницше не без гордости (и не без оснований) заявлял, что «Заратустрой» он довел немецкий язык до совершенства.

В 1889 г. датский филолог Г. Брандес прочел курс лекций, посвященных учению Ницше, в т. ч. и «Заратустре», после чего и началась окончательная духовная деградация интеллектуальной элиты человечества, напялившей на себя маску сверхчеловека.

На русский язык роман переводили Ю.М. Антоновский, В.В. Рынкевич.

В 1896 г. немецкий композитор Р. Штраус создал симфоническую поэму «Так говорил Заратустра».

По роману был снят единственный короткометражный фильм в 2001 г. (режиссер Н. Зедда).

В седьмом романе цикла «Западня», с которого, собственно, и пришла к нему слава, Золя впервые обратился к изображению жизни простого люда, показав обездоленность низших классов – не «отверженных» В. Гюго, а ремесленников Парижа. Картина физической и духовной деградации рабочих, написанная писателем, была ужасна, но вскоре он стал «переписывать» ее, мысля народ как олицетворение вечно возрождающейся жизни. В «Жерминале» – тринадцатом романе цикла писатель, выйдя за рамки исторического повествования, придал ему небывалую политическую злободневность и поднял до уровня трагедии.

Действие происходит в шахтерском поселке на севере Франции, где потомственная шахтерская семья старого забойщика Маэ влачит жалкое, почти животное существование. Нищета, каторжный труд и отупение – вечные ее спутники. Точно такие же, как у сотен других углекопов и членов их семей, забывших вкус хлеба. Общая тяжкая доля сблизила несчастных, заставила во главу поставить общие задачи шахтерского коллектива, выше даже собственной жизни.

Главный герой романа механик Этьен Лантье попал на шахту в пору всемирного экономического кризиса, когда жизнь и условия труда шахтеров стали и вовсе невыносимы. Хозяева угольных копей сворачивали производство, увольняли рабочих; свалив ответственность за безопасность труда на самих шахтеров, штрафами урезали им зарплату, снижали расценки. При этом шахтовладельцы устраивали углекопам разносы, ханжески вещая об их черной неблагодарности за то, что им предоставлено дешевое жилье, уголь и, наконец, сама работа. Парижане, изредка наведывавшиеся в эти края, умилялись щедрости хозяев.

Молчаливое рабство шахтеров поразило Этьена и подтолкнуло его к мысли организовать забастовку. После того как в обвале сломал обе ноги младший сын Маэ – Жанлен, возник повод. В дни забастовки Этьен возглавил делегацию, потребовавшую от владельцев шахты ничтожной прибавки платы за каждую вагонетку угля, но хозяева на это не пошли. Вскоре у шахтеров кончились деньги, в поселок стал наведываться комиссар полиции с жандармами, а правление компании задумало уволить наиболее упорных забастовщиков и подстрекателей. Это окончательно ожесточило шахтеров. На компанию продолжала работать только одна шахта. Штрейкбрехеров решили проучить – завязалась драка. Тут же прибыла полиция и армия. В ответ рабочие стали разрушать шахты. Восстание разрослось. С пением «Марсельезы» толпа направилась к правлению, сметая все на своем пути. Начались репрессии, Этьену удалось скрыться. На всех шахтах расставили полицию и солдат, но работа нигде не возобновилась. После того как искалеченный Жанлен убил солдата, столкновение шахтеров с солдатами стало неизбежным. Углекопы, схватив кирпичи, пошли на штыки. Раздались выстрелы. Погибли взрослые, дети, старик Маэ. Бунт подавили, в поселок пожаловали представители власти из Парижа. Замиренных рабочих уговорили выйти на работу. Однако русский анархист машинист Суварин, уповающий только на террор и диверсии, ночью подпилил одну из скреп обшивки, защищавшей шахту от подземных вод, и на следующий день поток прорвал обшивку и затопил шахту. На дне шахты остались несколько человек, среди них Этьен и Катрина Маэ. Едва успев спастись от потока в лабиринте подземелья, Этьени Катрина, которых уже давно связывало глубокое чувство, три дня провели в ожидании смерти. Спасение пришло, но запоздало – девушка умерла. Этьен покинул поселок. Вдова Маэ, потерявшая мужа и дочь, также как и сотни других шахтеров, вышла на работу.

Панорама жизни и бунта углекопов, показанная Золя, явилась шоком для общественности Франции, вообще-то привыкшей к баррикадам и революциям. «Полные жизненной правды и исторического прозрения картины жизни рабочего люда, и прежде всего – изображение забастовки в романе об углекопах, были великим новаторством Золя», – отметили позднее критики. А философы в грандиозной картине «обезумевшей шахты» и «черной армии мстителей», выходящей из недр земли для «жатвы будущего», прозрели грядущие социальные потрясения XX в. Эти потрясения ушли вместе с веком, но, увы, сегодня мало кто задумывается над тем, что со бытия 150 – летней давности повторяются вновь и вновь и не только на шахтах, а во всех областях человеческого труда – во Франции, США, Украине, Китае, России… И с каждым годом, с каждым поколением между «Ругонами» и «Маккарами» растет социальная бездна, которая ждет не дождется как тех, так и других.

Золя стал первым романистом, создавшим серию книг о членах одной семьи. Его примеру последовали многие писатели, самым известным из которых стал Д. Голсуорси («Сага о Форсайтах»). Воздействие Золя как автора «Западни» и «Жерминаля» на мировую литературу конца XIX – начала XX в. было огромным. Под впечатлением «Жерминаля» были созданы многие произведения писателей разных стран – Г. Гауптмана, Б. Ибаньеса, Э. Синклера, Т.Драйзера и др. «Мать» М. Горького и «Как закалялась сталь» Н. Островского стали русским вариантом романа великого француза.

Золя благодаря поддержке И.С. Тургенева был чрезвычайно популярен в России – больше, чем во Франции. Его произведения не только читали, но и использовали в качестве агитационного материала. Так, по «Жерминалю» была создана и опубликована в 1908 г. повесть «В копях».

На русский язык «Жерминаль» переводили Н. Немчинова, А. Дмитриевский, Д. Глезер.

Кинематографисты Франции дважды экранизировали роман Золя в 1963 и в 1993 гг. (совместно с Бельгией; режиссер К. Берри).

Очерк опубликовали, и Дюруа приняли в отдел хроники. Вторую статью, с горем пополам написанную им самим, отклонили. Тогда Дюруа подался в репортеры и там нашел свое место, поскольку обладал для этой профессии всеми необходимыми качествами – пронырливостью, наглостью и обаянием. Между дел он затеял интрижку с Клотильдой, ставшей вскоре его любовницей. Ее дочка и дала Жоржу прозвище, приставшее к нему, – «Милый друг». Клотильда наняла для свиданий квартирку и после каждого рандеву подбрасывала любовнику в жилет золотые монеты. После ссоры, грозящей разрывом, Дюруа захотел вернуть любовнице «долг», но денег не было. Попросив в долг у Форестье и получив всего 10 франков, Жорж затаил обидуирешил наставить приятелю рога. Однако Мадлен была согласна только на дружбу, а наглецу предложила завязать поближе знакомство с женой издателя – г-жой де Вальтер. Жорж внял совету, сделал визит и расположил госпожу к себе. Через несколько дней его назначили заведующим отдела хроники и пригласили к Вальтерам на обед. Там его представили двум дочерям издателя. Там же он помирился и с Клотильдой.

В это время Форестье свалил неизлечимый недуг. Чтобы как-то облегчить супругу страдания, Мадлен увезла его на юг. Перед этим Жорж, узнав, что Мадлен не намерена после смерти мужа долго оставаться вдовой, предложил ей свою дружбу. Мадлен не заставила себя долго ждать и пригласила его в Канн. После смерти Форестье Дюруа законно занял место покойного в его доме и заменил свою фамилию на дворянскую – дю Руа де Кантель (Кантель – это название деревни, откуда он был родом). Мадлен была счастлива. Однако Жорж, узнав, что г-жа Вальтер от него без ума, сделал ее своей любовницей. В минуту откровения г-жа Вальтер поведала ему тайну мужа, задумавшего вместе с министром иностранных дел Ларошем нажиться на предстоящей военной экспедиции в Марокко. Скупив по дешевке облигации марокканского займа, которые должны были резко взлететь после начала военных действий, они рассчитывали получить миллионы. Жорж тоже решил подзаработать на этой операции. Организовав слежку за Мадлен и вместе с полицией нравов застукав ее во время любовного свидания с министром Ларошем, он получил развод и заодно свалил министра с поста. Теперь ему можно было жениться на дочери издателя и получить огромное приданое. Но поскольку г-н Вальтер не собирался выдавать дочь за выскочку, Жорж взял да и увез очарованную им дурочку из дома. После этого Вальтерам ничего не оставалось, как дать свое благословение. Милый друг добился всего, о чем мечтал, и не исключено, что вскоре он станет депутатом, а то и президентом.

Роман о «родной» для французов со времен Стендаля и Бальзака теме – «пути в высшее общество» и «карьеры молодого героя в Париже» – имел огромный успех. Помимо развратного и циничного «света» читателям впервые было показано закулисье прессы, где ее воротилы становились банковскими спекулянтами, меценатами искусства, влиятельной политической силой.

«Милый друг» за два года выдержал более 50 изданий. Успеху романа содействовал негодующий шум, который подняла по его поводу критика. «Я не могу поверить, что такова и вся журналистика… Мы весело плаваем в океане грязи… Какое общество! Великие боги! Какая среда! Какие люди!»

Глубже, чем на Западе, поняли роман в России. А. Блок, например, считал, что в «Милом друге» Мопассан дал вовсе не сатиру на общественные нравы, а показал обожаемую им «пошлость жизни». А Л.Н. Толстой, вспоминая еще и другой роман писателя – «Жизнь», писал: «Там автор спрашивает как будто: за что, зачем загублено прекрасное существо? отчего это случилось? Здесь он как будто отвечает на это: погибло и погибает все чистое и доброе в нашем обществе, потому что общество это развратно, безумно и ужасно».

На русском языке роман появился впервые в 1885 г. в «Вестнике Европы» в переводе А.Н. Энгельгардт. Позже его переводили Н. Любимов и А. Чеботаревская.

Первую экранизацию «Милого друга» осуществил в 1919 г. итальянский кинорежиссер А. Дженина. Всего по книге снято более десяти художественных и телевизионньж фильмов. В настоящее вр емя режиссер Д. Доннеллан снимает новую киноверсию романа.

«Незнакомец появился в начале февраля. В тот морозный день бушевали ветер и вьюга – последняя вьюга в этом году; однако он пришел с железнодорожной станции Брэмблхерст пешком». Так в захолустный Айпинг, которого нет на карте мира, пришел некто, похожий на пугало, а в мир всемирной литературы вошел «человек-невидимка» Гриффин. Этот уникальный герой, которого другие персонажи романа увидели впервые только после его смерти, помог читателям увидеть язвы общества, в котором они живут. В Айпинг Невидимка вошел, чтобы довести до конца научные исследования и скрыть от общества свои «невидимые миру слезы» (sic!). На мировоззренческом уровне его явление несло с собой вопрос: есть ли в жизни место сверхчеловеку?

Поселившись в трактире «Кучер и кони», Гриффин заставил свою комнату бутылками с химикатами, пробирками, приборами и занялся химическими опытами. Все это вызвало у хозяев и посетителей трактира неудовольствие и подозрения. Внешний вид, нелюдимость и раздражительность постояльца только подливали масла в огонь. Все гадали, преступник ли он, анархист, изготавливающий взрывчатку, илипросто сумасшедший. Ктому же у Гриффина кончились деньги, а с ними и всякое к нему уважение. Когда в соседнем доме ночью случилась кража, а наутро у постояльца нашлись деньги, обыватели заинтересовались, откуда они у него. Загнанный в угол, Гриффин в бешенстве сорвал с себя бинты, скинул одежду и натурально исчез. В общей свалке ему удалось бежать.

Встретив бродягу Марвела, Невидимка принудил его служить себе: передал ему на хранение выкраденные из трактира свои дневники и деньги. Однако до смерти напуганный бродяга решил скрыться от хозяина; тот стал преследовать его, был ранен и вынужден был сам искать укрытия в особняке, где встретил доктора Кемпа, учившегося вместе с ним в одном университете. Кемп приютил незваного гостя, и тот рассказал ему о сути своего изобретения и о своих злоключениях. Потратив все средства на опыты, Гриффин ограбил родного отца. Деньги были чужие, и отец застрелился. Став невидимым, Гриффин оставил за собой цепь несчастий и преступлений: сжег дом, где проводил опыты, ограбил лавочника и обрек его, связанного, на голодную смерть… Взбешенный своими неудачами и столкновениями с обывателями, Невидимка вознамерился установить царство террора, сначала в пределах одного города, а потом и «в мировом масштабе». Сделать из Кемпа своего помощника Гриффину не удалось, хотя тот и обронил фразу о том, что при миллионе помощников установить царство террора несложно. (Недаром позднее он предпринял поиски дневников Гриффина.) Доктор умудрился сообщить о своем госте в полицию, но захватить того не удалось. На Невидимку устроили охоту как на дикого зверя. Затравленный беглец ответил немедленно и жестоко. Его первой жертвой стал мирный прохожий. Много бед еще совершил бы сошедший с ума ученый, но во время попытки покарать Кемпа он был убит землекопами. «Тело накрыли простыней… и перенесли в дом. Там на жалкой постели, в убогой, полутемной комнате, среди невежественной, возбужденной толпы, избитый и израненный, преданный и безжалостно затравленный, окончил свой странный и страшный жизненный путь Гриффин, первый из людей сумевший стать невидимым. Гриффин – гениальный физик, равного которому еще не видел свет». Спустя много лет хозяин трактира «Человек-невидимка», бывший бродяга Марвел все свое свободное время проводил в изучении записей Гриффина, тщетно пытаясь постичь секрет несостоявшегося «сверхчеловека».

Поначалу критики «Человека-невидимку» не приняли. После предыдущего романа Уэллса «Машина времени», где писатель заявил людям об относительности времени, за что был назван гением, они не увидели в бытовом сюжете ни новых мыслей, ни художественных достоинств. Сама по себе идея казалась банальной. В мифологии и фольклоре любой страны полно невидимок: стоит им съесть или выпить что-то, или надеть шапку, плащ, сандалии, как они тут же становятся невидимыми. У них, правда, более комфортные условия существования: им не надо, как герою Уэллса, прятаться от обывателей и мыкаться по зимним улицам обнаженным, страдая от холода и голода, от озлобления и простуды.

Критики-физики утверждали, что невидимка был обречен на слепоту, в нем были бы видны отмершие клетки организма, кислоты, шлаки, электрические вспышки в головном мозге и пр. Критики-филологи проводили параллели со сказочными персонажами; отмечали, что Уэллс развил в своем романе тему метаморфоз, описанных Р. Стивенсоном в «Странной истории доктора Джекила и мистера Хайда»; вспоминали 40-летней давности рассказ американского писателя Ф.-Дж. О'Брайана «Кем оно было?» о некоем невидимом существе. У критиков тема заимствований стара как мир. Но если учесть, что «Ромео и Джульетту» писали и до Шекспира, а «Фауста» до Гёте, а написали их все-таки У. Шекспир и И.В. Гёте, то и «Человека-невидимку», уникального в своей неповторимости, создали не предшественники, а Г. Уэллс.

Однако критики критиками, а читатели читателями. Не прошло и года, как критики вынуждены были прислушаться к восторженному мнению публики и коллег Уэллса по цеху (Дж. Конрад, например, назвал его «реалистом фантастики», а Г. Джеймс восхищался тем, что он обладал «чарами» – даром завораживать читателей) и начать восторгаться подобно неискушенной в дискурсе публике. «У Герберта Уэллса увидеть – значит поверить, но здесь мы верим даже в невидимое», – заметил один из них. С этого времени Уэллс завоевал звание «писателя, умеющего мыслить». В 29 лет он стал классиком – и в первую очередь именно за «Человека-невидимку». Писатель, как никто другой умевший сочетать в своем творчестве безупречную логику и яркую фантазию, нравился всем – и «физикам» и «лирикам». По словам автора знаменитой антиутопии «Мы» Е. Замятина, «мифы Уэллса логичны, как математические уравнения».

После Уэллса тема невидимки превратилась в дойную корову фантастов, даже великих (Дж. Честертон, престарелый Ж. Верн, X. Гернсбек, Р. Бредбери). Однако же скажи сегодня: – Невидимка… – и тут же добавят: – Уэллса.

На русский язык роман перевел Д. Вайс.

«Человек-невидимка» неоднократно был экранизирован за рубежом. В СССР одноименный фильм снял в 1984 г. режиссер А.Захаров.

О чем же эта знаменитая история, как всегда поведанная alter ego писателя – доктором Ватсоном? К Шерлоку Холмсу обратился за помощью сельский врач Мортимер из графства Девоншир, пациент которого, баронет Чарльз Баскервиль, умер при загадочных обстоятельствах. Мортимер представил сыщикам манускрипт – легенду о страшном проклятии Баскервилей, живших в родовом поместье Баскервиль-Холл вблизи Гримпенской трясины, согласно которой всех мужских представителей рода по ночам на болотах преследует собака-призрак. Первой жертвой призрачного пса стал злодей-распутник Хьюго Баскервиль, живший в XVII в. По легенде, призрак был огромной собакой черной масти, со светящимися глазами и пастью. Манускрипт предупреждал потомков Хьюго остерегаться «выходить на болота в ночное время, когда силы зла властвуют безраздельно».

Со слов Мортимера сыщики узнали, что его пациент, веривший в эту легенду, был найден мертвым в собственном поместье, когда вечеромпо обыкновению вышелпрогулятьсяпотисовойаллее. Признаков насилия на трупе не было – баронет скончался из-за болезни сердца, но неподалеку от трупа были собачьи следы. Кроме того, незадолго до смерти сэра Чарльза на ночных болотах видели светящееся чудовище. Доктор попросил сыщиков защитить приезжающего из Канады наследника поместья, сэра Генри Баскервиля.

У приезжего в гостинице пропал ботинок, а сам он получил анонимное послание с предупреждением «держаться подальше от торфяных болот». Это, однако, не остановило Баскервиля, и Холмс, оставшись по делам в Лондоне, отправил с ним Ватсона, дабы тот опекал сэра. На новом месте сэр Генри быстренько влюбился в мисс Стэплтон, жившую в доме на болотах с братом-энтомологом, рьяно оберегавшим ее от ухажеров.

Застав ночью дворецкого Бэрримора, подающим свечой знаки в окно, Ватсон и сэр Генри узнали от него, что на болотах прячется его шурин – беглый каторжник, на днях уезжающий в Южную Америку. Сердобольный сэр Генри от своих щедрот пожаловал каторжнику кое-что из одежды. Дворецкий рассказал еще и о письме, найденном им в камине. Там некто «Л.Л.» просил баронета быть «у калитки в десять часов вечера». Выяснилось, что письмо написала живущая по соседству Лаура Лайонс, отрицавшая свою причастность к смерти баронета, с которым она не успела увидеться.

Ватсон встретился с Холмсом, скрывавшимся на болотах, и от него узнал, что сестра Стэплтона, оказывается, его жена. (Позднее Холмс рассказал, что Стэплтон – племянник Чарльза Баскервиля – подтверждением этому было его поразительное сходство с портретом Хьюго Баскервиля, и имел виды на поместье баронета; и что именно он принудил Лауру Лайонс сначала написать письмо сэру Чарльзу, а затем отказаться от свидания.) В это время сыщики услышали со стороны болот крик; прибежав на него, они застали мертвого беглого каторжника, одетого в костюм сэра Генри. Тут же появился и энтомолог, «случайно» оказавшийся рядом.

На следующий день сэр Генри отважно отправился в гости к Стэплтонам, а Холмс, Ватсон и прибывший из Лондона сыщик Лестрейд спрятались в засаде на болотах. После визита сэр Генри пошел домой, а Стэплтон пустил по его следам огромную черную собаку-«призрак». Холмс и K° застрелили пса, а затем нашли связанную жену энтомолога – она отказалась помогать мужу в его коварном замысле. Преступник, убежав от преследователей в болота, похоже, там и нашел свой конец.

После нешуточного стресса сэр Генри с доктором Мортимером отправились развеяться в кругосветное путешествие, а Холмс (очевидно, не снимая твидовую кепку) с Ватсоном поехали в оперу – на «Гугенотов».

Этот достаточно прозрачный, хотя местами и не идеально стыкующийся сюжетпородил массуинтерпретаций. Мало того, что роман стал жить собственной, независящей от автора жизнью и даже стал основанием для обвинения Конан Дойла, он еще и по-разному трактуется любителями детективов. Так, например, в одной из версий убийцей Баскервиля является не Стэплтон, а Бэрримор, в другой (не без изящества доказанной писателем В. Щепетневым) – Мортимер. Нудадетектив он для того исоздан, чтобы будить воображение читателей и литераторов. Аужпоклонников, объединенных в полусотню ассоциаций, занимающихся изучением и популяризацией наследия Конан Дойла, и не перечесть. Они, например, «вычислили» годы жизнидоктора Ватсона (1852–1929) и Шерлока Холмса (1854–1930), а в 2002 г. на торфяных болотах графства Девон на плато Дартмур в столетнюю годовщину «Собаки Баскервилей» провели костюмированный фестиваль, длившийся неделю, на котором выясняли, каких бабочек ловил Стэплтон и какие блюда носила на болота своему брату-каторжнику мисс Бэрримор.

Роман – памятник детской мировой литературы, но не только. Он еще памятник писателю, не сумевшему перебороть в себе тягу к более простому изложению жизни и лишившему себя, таким образом, быть может, несравненно более высокого места среди классиков великой литературы.

На русский язык роман переводили Н. Волжина и Е. Ломиковская.

О приключениях Шерлока Холмса не снимал фильм только ленивый кинорежиссер. Число картин давно уже перевалило за две сотни; из них о псе-призраке – 19. Лучшей экранизацией, по мнению даже английских критиков, стал советский телефильм режиссера И. Масленникова (1978–1986 гг.), снятый в т. ч. и по «Собаке Баскервилей».

Глухая российская провинция. Герой – дворянин, статский советник, мало чем отличающийся от слесаря или городового. Без царя в голове, пьяница и богохульник, словом – оскотинившийся и оттого сходящий с ума тип. Ардальон Борисович Передонов, учитель словесности в местной гимназии, не мучился проблемами воспитания подрастающего поколения. «Быть счастливым для него значило ничего не делать и, замкнувшись от мира, ублажать свою утробу». Он, правда, был сильно озабочен карьерным ростом – стать инспектором. Подумывал и о женитьбе. В провинциальной глуши, не балующей местных барышень кавалерами, Передонов был завидным женихом. Приятель Рутилов предлагал ему на выбор любую из своих сестер – Дарью, Людмилу и Валерию. Не оставляли учителя в покое и другие свахи. Он же, заявив, что «всякой мне не надо», высматривал кандидатуры С nP™M и пожирнее, и проживал с Варварой, которую выдавал за свою троюродную сестру. «Сестра», не желая терять потенциального супруга, организовала подложные письма от княгини, у которой она когда-то была домашней портнихой. Получив от «княгини» заверения, что ему будет место инспектора после того как он женится на Варваре, Передонов решил осчастливить свою сожительницу, но в состоянии перманентного пьянства заподозрил собутыльника Володина, преподавателя ремесла в городском училище, всговорес Варварой. Емувдруг втемяшилось, что Володинхочет его отравить, а сам стать инспектором. Дабы обезопасить себя от конкурента, Передонов предпринял безуспешную попытку женить того на богатой. А чтобы его не подменили Володиным, Передонов у себя на груди, животе и локтях поставил чернилами букву П. Как всякого алкоголика, его терзала тревога. То его пугали в руках сожительницы ножи и вилки, которыми она могла его зарезать, то вдруг испугавшись, что его примут за неблагонадежного и это помешает ему стать инспектором, он стал доказывать свою лояльность собутыльникам, а затемигородскомуголове, предводителю дворянства, прокурору, председателю уездной земской управы, полицейскому исправнику, жандарму. Помимо несуразных мыслей, ему стала являться всякая дичь. Кот стал меняться в размерах и испускать искры, за что Передонов отвел его на поводке к парикмахеру, чтобы тот обрил скотину. Карточным дамам и валетам, которые вздумали кривляться и подмигивать ему, учитель шилом проткнул глаза, а потом и вовсе сжег колоду. Авот с серой недотыкомкой, катавшейся у него в ногах и всячески издевавшейся над ним, он ничего не мог поделать. Разве что писал на нее доносы, как и на карты и барана, выдававшего себя за Володина.

Свадьба с Варварой состоялась, перепились все. Чета сделала визиты, горожане ответили на них. Передонов в ожидании назначения рьяно блюл порядок в гимназии, посещал родителей своих учеников, жаловался на них, возводил поклеп и получал наслаждение, когда тех секли за провинности. Подхватив слушок, что новый гимназист смазливый Саша Пыльников не мальчик, а переодетая девочка, учитель тут же поспешил доложить директору об этом безобразии. Гимназический врач деликатно установил, что Саша все же мальчик, но сплетни по городку поползли и заинтересовали одну из сестер Рутиловых, Людмилу. Гимназист и девица подружились, их обоих пьянили первые чувства, не вышедшие за грань «приличий». Однако в городке уже знали об их прогулках и встречах и поглядывали на парочку «с поганым любопытством».

Вскоре в городе состоялся маскарад, на котором были разыграны первые места за маскарадный костюм. Людмила с сестрой нарядили Сашу гейшей, и подростку вручили первый дамский приз. От пьяной толпы горожан, хотевшей узнать, кто скрывается под маской гейши, Сашу спас актер Бенгальский. В это время Передонову явилась недотыкомка, и он, решив избавиться от нее, поджег занавес. Дом сгорел, хорошо, не погибли люди.

Передонов начал понимать, что со свадьбой и местом инспектора его одурачили. В беспробудном пьянстве ужас и страх перед внешним миром не оставляли его ни на минуту, ему казалось, что кругом враги, готовые доносить на него и даже убить. Одного из них, прятавшегося за обоями, он проткнул шилом. Затем купил шведский нож, вокруг дома расставил капканы… Уже и в церкви не оставляла его недотыкомка. Авсе потому, что «церковные обряды и таинства представлялись ему злым колдовством… Таинство вечного претворения бессильного вещества в расторгающую узы смерти силу было перед ним навек занавешено. Ходячий труп! Нелепое совмещение неверия в живого бога и Христа его с верою в колдовство!»

Как-то вечером к учителю зашел Володин, началась пьянка. Гость блеял, дурачился: «Околпачили тебя, Ардаша». Передонову он показался угрожающим, выхватив нож, учитель резанул приятеля по горлу. Когда вошли, чтобы взять убийцу, он сидел понуро и бормотал что-то бессмысленное.

«Мелкий бес» имел необыкновенный успех и принес Сологубу всероссийскую славу. Критики назвали его «романом-шоком» и причислили к «лучшим русским романам после Достоевского», а Передонова назвали «знаменитым персонажем, самым запоминающимся со времен "Братьев Карамазовых"». В литературоведении прописался термин «передоновщина». Недотыкомку сопоставляли с гоголевскими чертями, с чертом Ф. Достоевского, с черным монахом А. Чехова, с красным маком В. Гаршина, со славянским фольклором, где так называли «обидчивого, чрезмерно щепетильного человека, не терпящего шуток по отношению к себе, недотрогу». Специалисты утверждали, что она – порождение воспаленного сознания учителя либо олицетворение его злой души, но, в конце концов, остановились на том, что это «символ гадкого и скользкого начала, мирового абсурда, проявление хаотичного вещного мира».

О «Мелком бесе» написан легион многоумных критических статей. Многие из них являются продолжением текста романа – не по стилистике, а по сути. Ближе к концу у Сологуба проскользнула знаменательная фраза, вполне подходящая для эпиграфа: «Вся горница была как овеществленный бред». В романе все – овеществленный бред: и городок, представляющий собой не только Россию, но и все овеществленное человечество, и персонажи с их делишками, мечтами и галлюцинациями, та же недотыкомка. Да разве не бред – ужин Перед онова на снимаемой им квартире. «За ужином все напились допьяна, даже и женщины. Володин предложил еще попачкать стены. Все обрадовались: немедленно, еще не кончив есть, принялись задело и неистово забавлялись. Плевали на обои, обливали их пивом, пускали в стены и в потолок бумажные стрелы, запачканные на концах маслом, лепили на потолок чертей из жеваного хлеба. Потом придумали рвать полоски из обоев на азарт, – кто длиннее вытянет». Вот разве что сны влюбленной Людмилы выбиваются из бредового контекста да еще ее отношения с Сашей. Ведь это и о них в т. ч. так пронзительно поведал автор при описании тоскливого захолустья: «Только дети, вечные, неустанные сосуды божьей радости над землею, были живы и бежали, и играли, – но уже и на них налегла косность, и какое-то безликое и незримое чудище, угнездясь за их плечами, заглядывало порою глазами, полными угроз, на их внезапно тупеющие лица». Можно добавить: напоминающие лицо Передонова.

При всем уважении к критикам, надо признать, что книга проще многих их домыслов – это банальная история деградации человека, у которого нет в души любви, т. е. Бога, история человека с мертвой душой. Что же касается символов, можно предложить один: Володин, так похожий на барана, – и пошел как баран на заклание под нож безумца, воспитывавшего детей – будущих Володиных и Передоновых.

В 1909 г. Сологуб по мотивам романа написал одноименную пьесу.

В 1995 г. режиссер Н. Досталь поставил фильм «Мелкий бес».

Старый Джо лион страдал от разлуки с сыном, тоже Джо Лионом, – отцом Джун. 14 лет назад молодой Джолион бросил семью, сошелся с женщиной не своего круга и опустился до работы страховым агентом и писания акварелек. Старый Джолион предпринял попытки восстановить с сыном добрые отношения, и это ему удалось.

Соме Форсайт был женат на дочери скончавшегося профессора, Ирэн. Полтора года Соме осаждал бесприданницу, не любившую его, пока та не согласилась выйти за него замуж, но при условии, что получит свободу, если брак окажется неудачным. Так оно и оказалось, брак нельзя было назвать счастливым, но Ирэн продолжала жить с постылым мужем. Задумав постройку большого загородного дома в Робин-Хилле, которым он хотел поразить все семейство, Соме поручил его строительство Босини. Он и не предполагал, что с «пиратом» в его семью войдет разлад. Ирэн, проявив интерес к Босини, стала любовницей архитектора. Она не раз заводила с мужем разговор о разводе, но Соме не собирался потакать ее сумасбродству. Бедняжка Джун также тяжело переживала охлаждение к ней жениха.

Форсайты, сочувствуя Джун, не раз намекали Сомсу, что пора и одернуть женушку, но тот, не в силах совладать с Ирэн, решил поставить на место Босини. Придравшись к архитектору за вынужденный перерасход сметы, Соме предъявил ему судебный иск. Акогда Ирэн в отместку не пожелала разделить с ним супружеское ложе, взбешенный Соме добился своего силой. На другой день один из Форсайтов случайно подслушал разговор Ирэн с Босини, в котором она сообщила любовнику о произошедшем насилии. После этого признания «пират» повел себя как безумный: сломя голову кинулся бежать, не разбирая дороги.

После того как суд принял решение удовлетворить иск Сомса к архитектору, Ирэн ушла от мужа, не взяв с собой ничего, чем ввергла Сомса в отчаяние. Джун умоляла деда купить дом Сомса в Робин-Хилле или хотя бы заплатить по иску, чтобы спасти Босини, но тут выяснилось, что ее жених погиб под колесами омнибуса в тот день, когда Ирэн рассказала ему о своей беде. Ирэн, которой некуда было больше деваться, вернулась к мужу.

Старый Джолион, переделав завещание, восстановил сына в правах на наследство и проводил многие часы в забавах с внуками. Сочувствуя Ирэн, старый Джолион послал своего сына поддержать ее, но Соме не пустил кузена в дом.

Прошло 4года. Старый Джолион купил дом Сомсав Робин-Хилле и поселился там с семьей сьша. Когда молодой Джолион с женой и Джун отправился в путешествие по Испании, старый Джолион остался дома и много времени проводил, сидя в тени дуба и любуясь окрестностями. Во время очередной прогулки он встретил Ирэн, которую привели в Робин-Хилл воспоминания. Поддавшись обаянию молодой женщины, старый Джолион пригласил ее отобедать, потом они вместе посетили оперу… Одинокая Ирэн нашла в старом Форсайте участие и готовность выслушивать ее рассказы о былом, а он, еще неделю назад тосковавший по сыну и Джун, стал бояться их возвращения. Старому Джолиону тогда пришлось бы прервать всякие отношения с Ирэн, к которой он привязался всем сердцем и встречи с которой продлевали ему жизнь. Сердце старого Джолиона не выдержало этой муки – и в июльский полдень в ожидании очередного приезда Ирэн он заснул в своем кресле под дубом вечным сном.

После выхода романа в свет многие критики назвали его удачей автора, а уже после появления остальных романов эпопеи причислили к лучшим романам столетия. Писателю поставили в заслугу «точное воспроизведение общества в миниатюре» и что на портрете одной семьи он смог изобразить всю викторианскую эпоху. Воспринятый поначалу как критика «форсайтизма», роман уже через 12 лет стал восприниматься как панегирик истинным моральным ценностям мира, погибшего в Первую мировую войну, а Соме – как трагическая фигура, жертва собственного разлада между внешним миром и внутренним. Почему так произошло? Потому, быть может, что писатель всегда был верен своему завету: «На вопрос, ради чего мы отдаемся искусству, есть только один верный ответ: ради большего блага и величия человека».

На русский язык роман перевела Н. Волжина, интерлюдию – М. Лорие.

Первые фильмы (еще в немом исполнении) появились в 1920 и 1922 гг. В 1949 г. Голливуд поставил картину «Эта форсайтовская женщина». В 1967 г. режиссерами Д.С. Джонсом и Д. Гайлзом был снят английский мелодраматический сериал «Сага о Форсайтах», с успехом прошедший в 26 странах мира, в т. ч. и у нас.

Иден подружился с писателем и философом Брисседеном, оказавшим на него огромное влияние своими взглядами и творчеством. Поэма Брисседена «Эфемерида» потрясла Мартина, и поскольку автор считал, что его творение не достойно читателей и вообще презирал писательство, Иден сам передал ее для публикации вжурнал. «Эфемерида» была напечатана и наделала много шума, но Мартин не успел порадовать Брисседена – тот, съедаемый чахоткой и алкоголизмом, покончил с собой.

Приняв участие в политических митингах, Мартин приобрел скандальную славу социал-анархиста, хотя таковым не был, т. к. исповедовал идеи философов Ф. Ницше и Г. Спенсера, после чего Морзы дали ему отставку и запретили видеться с Руфью. Мартину это не стало бы преградой, но Руфь послушно исполнила волю родителей.

Вскоре журналы напечатали первые рассказы Идена, а затем отдельным изданием вышла и его поэма «Позор Солнца». Очень быстро Мартин стал модным писателем, издательства публиковали все его рукописи, в банке у него был солидный счет, репортеры ловили каждое его слово, все искали с ним знакомства и дружбы, даже Руфь предложила ему себя – но Мартину все это было уже ни к чему. С потерей Руфи и с обретением писательской славы Мартин оказался у разбитого корыта – его больше ничего не манило в жизни, оказывается, его увлекал лишь этот путь наверх, оказавшийся по большому счету путем муравья из ямы муравьиного льва. Выбравшись из нее, Мартин вместо высокого неба Андрея Болконского увидел руины собственных иллюзий. «Он хотел взлететь в заоблачную высь, а свалился в зловонное болото». Иден открыл для себя простую истину: слава и признание в мире ханжей и стяжателей не значат ровным счетом ничего, а он, модный и знаменитый, на самом деле – никто, «призрак, выдумка черни», индивидуалист среди легиона таких же индивидуалистов. «Я по натуре реалист, а буржуазная культура не выносит реализма. Буржуазия труслива. Она боится жизни… Пошлость есть основа буржуазной культуры, буржуазной утонченной цивилизации» – Иден, конечно, помнил свои слова, брошенные им когда-то Руфи, но и они потеряли для него всякую цену.

Иден решил приобрести в Тихом океане небольшой островок и укрыться там от житейской суеты. Но, поняв, что ему нигде не скрыться от самого себя, он, как Брисседен, покончил с собой.

Несмотря на такую печальную концовку, роман отнюдь не апологетика суицида. Убедительнее других об этом говорит история четверки советских солдат – А. Зиганшина, Ф. Поплавского, А. Крючковского и И. Федотова, унесенных на барже в океан и 49 дней проведших без запасов продовольствия. Моряки съели все, что было на барже, включая свои ремни и книги, не съели только книгу «Мартин Иден», поскольку она «питала» их мужество.

Роман читатели восприняли на ура. Критики, как всегда, нахо – дили изъяны. Кто-то обвинил автора в политических пристрастиях, на что Лондон ответил: «Это – книга, которую не поняло большинство критиков. Написанная как обвинение индивидуализма, она была истолкована, как обвинение социализма». Кто-то увидел в романе «конфликт эстетической красоты и грубой житейской реальности, который сказался на судьбе героя и стал неразрешимым противоречием всей жизни». Наверное, так. Иден творил красоту для презираемой им публики, а сам с каждым своим творением все дальше уходил от низов, породивших и питавших его. Впрочем, сколько критиков – столько больших и малых мнений, а роман – один, и к тому же великий.

В конце концов, можно интерпретировать бегство Мартина из жизни как из пожизненного заключения. Это не был уход от Бога, это были поиски (пусть и ложные) Его. Ведь зачастую ошибки, в т. ч. и роковые, и делают нас людьми.

«Мартин Иден», переведенный на все основные языки, оказал существенное влияние на многих писателей XX в. Романом зачитывались и зачитываются по сию пору во всем мире, особенно у нас, на что можно найти объяснение у русского писателя А.И. Куприна. После смерти Д. Лондона Куприн сказал: «Нам, именно нам, русским, вечно мятущимся, вечно бродящим, всегда обиженными часто самоотверженным стихийно и стремящимся в таинственное будущее, – может быть, страшное, может быть, великое, – нам особенно дорог Джек Лондон. И оттого-то у свежей могилы – земной поклон этому удивительному художнику. За веру в человека».

На русский язык было много переводов этого произведения (С. Заянцкого, Е. Калашниковой, Р. Облонской и др.), не всегда адекватных своеобразному стилю Лондона и живописной жаргонной речи главного героя.

В 1976 г. в СССР режиссером С. Евлахишвили был снят телефильм «Мартин Иден».

Книга начинается с прибытия в Данию в 1877 г., как сказали бы сейчас, гастарбайтеров – из Швеции (нищей тогда страны, лишь недавно получившей независимость от той же Дании) на пароходе на остров Борнхольм привезли «дешевый шведский рабочий скот». Среди иммигрантов – восьмилетний Пелле и его отец, пожилой батраквдовец Ляссе Карлсон. Сбежав от шведской нищеты, они попали в нищету датскую – для человека тяжелого физического труда нищета везде одинакова. Ляссеустроилсяна самую низкооплачиваемую работу скотника в усадьбе Каменный двор, сын пошел в школу для бедняков. Но денег на жизнь не хватало, и Пелле вынужден был поступить учеником в сапожную мастерскую. Мечтательный любознательный мальчик в статусе иностранца с первого же дня столкнулся с ужасом обыденнойжизни бедняка и испытывал постоянные унижения своего человеческого достоинства. Но в Пелле была неистребимая «воля к жизни», которая и повела его к «завоеванию мира». Через несколько лет в поисках удачи подросток уехал в Копенгаген и там, осознав свою «избранность» и ответственность перед народом, который доверял ему, начал «великую борьбу» за мировой прогресс, который должен был, по его мысли, уничтожить как таковое само понятие социального «дна», а всем людям принести одно лишь добро и счастье. Познакомившись с социалистическими идеями и став их пропагандистом, Пелле на четыре года угодил в тюрьму, которая не сломила его романтической устремленности к жертвенному служению людям. При этом молодой борец за права трудящихся, ратуя за равенство и социальную защищенность, был категорически против революций, политических взрывов и вооруженных выступлений. Главной задачей для него было создание мощной профессиональной организации рабочих. В результате Пелле оказался в центре политических событий в Дании, стал пролетарским «вождем» и лепил из «трудящихся масс» как из пластилина все, что считал нужным.

Сразу же по выходу в свет роман был переведен на все европейские языки и стал знаковым произведением, агитирующим подняться на борьбу за свои человеческие и социальные права. По мнению ряда российских и советских критиков, «роман Нексё вызывает ассоциации с романом Н.Г. Чернышевского "Что делать?" и представляет собой, в сущности, своеобразный вариант романа-утопии».

О Нексё у нас сегодня пишут мало, мало издают, поскольку тема пролетария и вообще трудящегося человека оказалась в загоне (вместе с трудящимися). Но стоит вспомнить, что при жизни писателя о его романе писали представители самых разных социальных слоев и политических воззрений. «Пелле-завоеватель» обрел громкую мировую славу. Восторгаясь проблематикой этого произведения, его социальным пафосом, значительностью материала, небывалой яркостью характеров, критики отнесли роман к литературному явлению эпохи. Но даже когда эта эпоха миновала, книга по – прежнему востребована и читателями, и кинематографистами.

В 1988 г. в Дании и Швеции режиссером Б. Аугустом был снят фильм «Пелле-завоеватель», получивший «Оскара» залучшийиностранный фильм, «Золотую пальмовую ветвь» на Международном Каннском фестивале и еще несколько престижных кинонаград. Почему так произошло, – недоумевали кинокритики, – чем взял жюри и зрителей фильм с такой немодной ныне пролетарской темой? Поскольку литературные критики о том молчат, кинокритики сами и ответили на свои вопросы. «В ситуации тотального кризиса мирового кинематографа, который с удивительным техническим совершенством воспроизводит на экране абсолютную ерунду – в такой ситуации неминуемо возникает плач по ушедшему, мечта о прошлом. Старомодный «Пелле-завоеватель» вбираетвсебяэнергию этой мечты. Мечтыпо развернутому кинороману, по подробно мотивированному действию, по абсолютнойдоступности киноязыка, по старательно выписанным диалогам, наконец, по нормальности, по всему тому, что когда-то было, когда-то радовало, когда-то восхищало и вдруг исчезло, растворилось и осталось лишь в воспоминаниях» (сайт www.kinopoint.ru). Остается добавить: без первоосновы – самого романа – не было бы и этого фильма и этих слов.

Впервые на русском языке роман под названием «Великая борьба (Пелле-завоеватель). Роман из датского профессионального движения» вышел в переводе М. Розенфельда в 1924 г.

Призвав сошедшее с ума человечество к возрождению человека, в которого надо было лишь (по мнению писателя) вложить «великую душу», Роллан и посвятил себя поиску такого Человека. Своего героя писатель искал не только среди великих музыкантов и писателей, но и в литературных персонажах – прежде всего у Ж.-Ж. Руссо, В. Гюго и Ф. Ницше. Начав с биографической серии, Роллан продолжил ее в «Жане-Кристофе», представив своего «нового Бетховена» уже героем не просто биографического романа, а – «четырех-частной симфонии», «поэмы в прозе». (Критики позднее назвали это эпическое повествование, представляющее собой единый роман, посвященный судьбе одного человека на широком социальном фоне, «романом-потоком».)

Ставя выше других французскую и немецкую нации, а из всех видов искусства – музыку, Роллан своего героя Жана-Кристофа Крафта (по-немецки – сила) сделал полунемцем-полуфламандцем и композитором, причем гениальным. Жизнь героя представлена тремя частями: «Жан-Кристоф» (романы «Заря», «Утро», «Юность», «Мятеж»), «Жан-Кристоф в Париже» («Ярмарка на площади», «Антуанетта», «Дома») и «Конец путешествия» («Подруги», «Неопалимая купина», «Новый день»).

Герой Роллана вошел в мир, в котором «Бога больше не было», с очевидной авторской целью – заменить Его собой. Удалось ли Жану-Кристофу это, прямо скажем, непростое дело? Или вся его жизнь, как и его музыка, как и призыв его создателя к интеллигенции всех стран – объединяться, осталась лишь романтической иллюзией, в основу которой писатель положил «великий, гётевский принцип: «Умри и возродись!»?

Жан-Кристоф родился в маленьком немецком городке на берегу Рейна в семье музыкантов Крафтов. Вундеркинд, не только виртуозно игравший на скрипке, но и сочинявший музыку, в 7 лет Жан-Кристоф стал придворным музыкантом, в 11 он уже играл второй скрипкой и давал частные уроки, а после смерти отца-пьяницы стал кормильцем семьи, пребывавшей на грани нищеты. Пережив романтическую пору влюбленностей в хозяйку галантерейной лавки, в швею, во французскую актрису, герой, дабы не задохнуться в «душной атмосфере провинциального бюргерского городка», после драки с солдатами сбежал в Париж. Но и там атмосфера была не лучше. Более того – Кристоф никому не был нужен в городе салонов и спекулянтов. Как человек искусства, в искусстве он тоже увидел только фальшь и бездарность. Бедствуя и голодая, он тем не менее создал симфоническую картину «Давид» на библейский сюжет, которую публика освистала.

Другом Кристофа стал молодой поэт Оливье, с которым они сняли квартиру. Вскоре к Кристофу пришла слава, и он стал модным композитором. После женитьбы Оливье Кристоф уже не мог жить с другом душа в душу, как ранее. Познакомившись с рабочими-революционерами, Кристоф стал бывать на их собраниях. На первомайской демонстрации в столкновении с властями Кристоф убил полицейского, после чего вынужден был бежать в Швейцарию. Там он узнал, что Оливье в той стычке погиб. Прошло много времени, прежде чем Кристоф вернулся к привычному занятию музыкой. Музицирование не помешало ему трагически влюбиться, что едва не привело его к сведению счетов с жизнью, но тяжелейший душевный кризис пошел Кристофу только на пользу – он творил, а творя, «отошел от себя и приблизился к Богу».

Жан-Кристоф вновь получил признание как композитор. Однако славой своей он был обязан прежде всего своим ранним произведениям, созданнымимв «противовес эпигонству немецкого искусства и изощренным исканиям искусства французского». От одиночества музыканта спасла очередная любовь – его бывшая ученица Грация. Влюбленные обрели счастье, готовы были жениться, но Грация неожиданно умерла, в очередной раз «осиротив» нашего героя. После ее смерти, пребывая в жутком состоянии, композитор и создал свои гениальные произведения. Отдав моральный долг умершим Оливье и Грации – подготовив свадьбу их детей, Жан-Кристоф однажды перешел бурныйпоток, перенеся на своих плечах младенца – Грядущий день, т. е., говоря попросту, – скончался. Последним раздумьем великого музыканта была мысль, что это еще не конец, будет завтра и простор впереди. «Умрем, Кристоф, чтоб возродиться!»

Указал ли герой Роллана миру и человечеству путь к лучшему будущему? Может ли индивидуалист, не растворившись в обществе, не заклав себя, повести людей куда-либо? Видно, не в этом миссия творческих личностей – указывать путь другим. Их миссия – идти собственным путем, даря людям гениальные произведения, каким и стал позднее у самого Ромена Роллана «Кола Брюньон».

Роман вызвал во французском обществе, да и вообще в Европе полемику, но читатели, как всегда, сами должны были решить – сбудутся ли надежды и упования автора на построение лучшего общества, и будет ли создано внесоциальное всемирное братство интеллигенции – интернационал Духа. Впрочем, как уже было сказано, через два года после выхода романа началась Первая мировая война.

Нобелевскую премию по литературе Роллану вручили с формулировкой – «за высокий идеализм литературных произведений, за сочувствие и любовь к истине, с которой он описывает различные человеческие типажи».

Книга была переведена на многие мировые языки. На русский язык ее переводили Н. Любимов, О. Холмская, Н. Жаркова и др.

В 1976 г. французский режиссер Ф. Виллье снял телевизионный мини-сериал «Жан-Кристоф».

Главному герою романа, молодому художнику Эваристу Гамлену не за что было любить прежнюю власть аристократов – его отца слуги герцога избили палками только за то, что тот недостаточно быстро посторонился и уступил дорогу их господину. По природе своей душевно тонкий и добрый человек, помогавший обездоленным, Эварист как художник был безвестен, но талантлив и со своей художнической философией. Гамлен приютил свою обнищавшую мать, из-за чего не смог поступить в армию, т. к. тогда оставил бы старушку без куска хлеба, зарабатываемого им рисованием картин патрио – тического содержания. Сестру Гамлена Жюли совратил аристократ, за что Эварист сурово осудил ее. Сам он был влюблен в Элоди, бойкую дочь торговца эстампами. Презирая временные лишения и невзгоды, Гамлен был уверен, что «революция навсегда осчастливит род человеческий», хотя его пыл то и дело охлаждала матушка, скептически относившаяся к идее социального равенства: «Это невозможно, хотя бы вы все в стране перевернули вверх дном: всегда будут люди знатные и безвестные, жирные и тощие».

Патриот и поборник социальной справедливости, истовый почитатель Марата и Робеспьера, Гамлен был полноправным членом одной из секций Конвента и членом Военного комитета и искренне полагал, что надо «учредить трибунал в каждом городе… в каждой коммуне, в каждом кантоне… Когда нации угрожают пушки неприятеля и кинжалы изменников, милосердие – тягчайшее преступление».

Как-то Гамлен выполнил просьбу своей случайной знакомой, вдовы прокурора де Рошмор, за что мадам, пользуясь своими связями, рекомендовала его кандидатуру членам Комитета общественного спасения в качестве присяжного заседателя в Революционный трибунал. Никогда не помышлявший о столь ответственном посте Гамлен после минутного колебания принял эту должность «только затем, чтобы служить республике и отомстить всем ее врагам». Он вступил в отправление своих обязанностей во время реорганизации Трибунала, разделенного на четыре секции с пятнадцатью присяжными в каждой. «Разгрому армий, восстаниям в провинциях, заговорам, комплотам, изменам Конвент противопоставлял террор. Боги жаждали». В бескомпромиссности и неподкупности художника, ставшего гражданином, всем своим существом сознававшего опасность «двух страшных чудовищ, терзавших отечество, – мятежа и поражения», скоро убедились его знакомые, мать, Элоди, все парижане. Начав свое служение революции с утверждения, что для того, «чтобы обвинить кого-либо…, нужны улики», Гамлен пришел к выводу, что надо карать «грузчиков и служанок так же сурово, как аристократов и финансистов». В глазах Гамлена идея наказания получала религиозно-мистическую окраску, и если преступление было доказано, он голосовал за смертную казнь. Под влиянием окружающей жизни Гамлен стал подозрителен и тревожен: на каждом шагу он встречал заговорщиков и изменников и все более утверждался в мысли, что отечество спасет только «святая гильотина». Убийство Марата подтолкнуло Конвент принять Закон о подозрительных – «врагах революции и республики, сочувствующих тирании». После казни бывшей королевы Франции Марии-Антуанетты казни стали массовым явлением. И уже не хватало времени, чтобы разбираться, кто виноват, а кто нет. Отправил под нож Гамлен и дворянина, которого безосновательно считал совратителем Элоди. Не стал он помогать и сестре Жюли, любовник которой был арестован и ожидал приговора. Он был непреклонен даже тогда, когда от него отвернулись мать и Жюли, назвав его «чудовищем» и «негодяем». «Присяжные перед лицом опасности, угрожавшей отечествуиреспублике, составляли одно существо, одну глухую, разъяренную голову, одну душу, одного апокалипсического зверя, который, выполняя свое естественное назначение, обильно сеял вокруг себя смерть». Эварист больше не принадлежал себе, он был всего лишь одним из шестидесяти, малой частицей карающего меча революции. «У республики много врагов, внешних и внутренних. Не криками, а железом и законами создаются государства». Через несколько месяцев Гамлена назначили членом Генерального совета Коммуны. В это время были существенно упрощены процессуальные формы, и сокращенное судопроизводство только ускорило общую развязку. Прериальский закон позволил Трибуналу, не вникая особо в сбор улик и доказательства, разбирать дела не только о действительных, но и о мнимых тюремных заговорах. «Допрос каждого подсудимого продолжался не больше трех-четырех минут. Обвинитель требовал смертной казни для всех. Присяжные высказались занее единогласно, односложной репликой или просто кивком головы». Герой, предчувствуя скорую гибель, думал: «Мы говорили: победить или умереть. Мы ошиблись. Надо было сказать: победить и умереть». Незадолго до этого Эварист сказал своей возлюбленной, что не может больше принимать ее любовь. «Я принес в жертву родине и жизнь и честь. Я умру опозоренным и ничего не смогу завещать тебе, несчастная, кроме всем ненавистного имени» А восьмилетнему ребенку он уже с отчаянием говорил: «Дитя! Ты вырастешь свободным и счастливым человеком и этим будешь обязан презренному Гамлену Я свиреп, так как хочу, чтобы ты был счастлив. Я жесток, так как хочу, чтобы ты был добр. Я беспощаден, так как хочу, чтобы завтра все французы, проливая слезы радости, упали друг другу в объятия».

27 июля 1794 г. произошел переворот, в результате которого были казнены Робеспьер и его сторонники, вт.ч. и Гамлен. Последней мыслью Эвариста было сожаление о том, что республиканцы «проявили слабость, грешили снисходительностью, предали Республику».

Революция завершилась, и после этого кошмарного сна обыватели вновь проснулись к житейской суете и непрерывным увеселениям. Элоди стала любовницей пошляка Демаи, которого провожала после свиданий теми же самыми словами, которыми некогда провожала Гамлена.

Сделав едва ли не главным героем своего произведения террор, Франс не раз подчеркнул, что он был не просто орудием возмездия людей, но орудием Провидения. Скрупулезно точно воспроизведя всю историческую обстановку, писатель акцентировал свое внимание именно на стихийности террора, на его неизбежности и бессилии самих якобинцев что-либо изменить в происходящем. Заглавие романа «Боги жаждут» (слова царя инков Монтесумы) также подчеркивает главную мысль автора: кровавый террор обращен прежде всего против безбожной власти. Не надо забывать, что сам Франс не нуждался в посредничестве Бога. «Бог, небеса, все это – ничто. Истинна только земная жизнь и любовь живых существ», – заявлял он, не замечая, что и роман-то его возник почти независимо от него самого, как и якобинский террор независимо от якобинцев. (В «Восстании ангелов», написанном после «Богов», писатель пришел к выводу, что никакая земная власть не может избавить мир от тирании этой власти.)

В образе Гамлена и его судьбе, как в зеркале, отразилась вся эпоха, лейтмотивом которой стала фраза соратника Робеспьера – Сен-Жюста: «Идеи не нуждаются в людях». В набросках к роману героя звалиЖозефом Клеманом, т. е. буквально «милосердным» Иосифом (Прекрасным), изображеннымв Библии как воплощение душевной чистоты.

Роман «Боги жаждут» был опубликован в 1912 г. и сразу же вызвал бурю в обществе – ожесточенные споры не утихают до сих пор. Роман стал одним из самых читаемых в мире. На русский язык его перевел Б. Лившиц.

Ни одной из экранизаций не удалось адекватно передать содержание этой книги, не опошлив святого для писателя и истории понятия – социальной революции.

Андрей Белый воспринимал столицу Российской империи через призму «Медного всадника» Пушкина, «Невского проспекта» и других повестей Гоголя, романов Достоевского, поэзии Некрасова, Блока, Вл. Соловьева. Все это наложило отпечаток на роман, также как и мистическое учение антропософа Р. Штейнера, поклонником которого был писатель.

Центральную линию, составляющую основу сюжета, Белый позаимствовал из истории террора в России: покушения на премьер-министра П. Столыпина, совершенного провокатором, агентом охранки Д. Богровым, истории провокатора Е. Азефа, одного из руководителей партии эсеров и одновременно – агента охранки и пр. У всех персонажей есть прототипы в жизни и в литературе. У сенатора Аблеухова их двое: обер-прокурор Синода К. Победоносцев и шаржированный образ Каренина из романа Л. Толстого «Анна Каренина». Основанием для создания образа террориста Дудкина стали Гр. Гершуни и Б. Савинков. И т. д.

Сразу же открестимся от множества интерпретаций текста – по большому счету, не важно, что хотел изобразить в романе автор, важно – что получилось. В романе рассказано о семье, устои которой оказались подточенными укладом общества и непростым нравом каждого из членов семьи. Сюжет разворачивается в октябре 1905 г. – т. е. в разгар первой русской революции; революционная атмосфера той поры не могла не сказаться на характере событий и на судьбе главных героев: сенатора Аполлона Алоллоновича Аблеухова и его сына студента Николая. Пассивную, но в то же время разъединяющую и одновременно объединяющую роль играет жена сенатора – Анна Петровна. Прочие персонажи исполняют вспомогательные роли, хотя от них во многом зависит судьба Аблеуховых. Что же касается признания самого автора о том, что «главным и единственным» героем романа является Петербург, не стоит принимать его безоговорочно.

Всех членов семьи Аблеуховых некогда связывал домашний очаг, который 2,5 года назад покинула мать, «вдохновленная итальянским артистом». Отец с головой ушел в работу, за радение ему предложили пост министра; сын, любитель Канта и эпатажа, переживал неопределенность своих отношений с кокеткой Софьей Петровной, женой его приятеля – подпоручика Лихутина. Семья Аблеуховых распалась, «их домашний очаг превратился теперь в запустение мерзости». Между отцом и сыном при отсутствии женского начала в доме установились напряженные отношения, в которых перемешались доброжелательность с презрением.

68-летний сенатор в 10 утра отправлялся на службу, а его сын изволил вставать с постели только в 12. Однажды по пути в свое Учреждение сенатор поймал «бешеный» взгляд встречного разночинца с узелком в руке. Как оказалось впоследствии, этот разночинец, по фамилии Дудкин, направлялся к сыну сенатора, чтобы передать тому «на хранение» узелок с бомбой и письмецо от одного из руководителей партии эсеров и одновременно агента охранки Липпанченко. О письме пьяный Дудкин забыл, а узелок передал Николаю.

Николай заказал маскарадный костюм – черную маску и красное домино, в котором он хотел немного «попугать» Софью, больше года помыкавшую им и размолвка с которой едва не толкнула его пару месяцев назад на самоубийство. Тогда-то он и связался с эсерами, среди которых оказался Липпанченко, ради красного словца брякнув им, что готов убить собственного отца. Через Липпанченко охранка решила использовать студента в своих целях.

Софью поклонники называли «ангел Пери». Недалекая и ветреная особа, «пустая бабенка», укоторой «был такой крошечный, крошечный лобик», влюбила в себя Николеньку, да и сама влюбилась в него еще с той поры, как тот был шафером на ее свадьбе. Мужвсеми днями пропадал на службе, а она принимала у себя дома самое разнообразное общество, от Липпанченко до Николеньки, веселилась и хохотала. Когда Николай стал бывать в доме ежедневно, Лихутин, чтобы сохранить семью, написал ему письмо с настойчивой просьбой «навсегда оставить их дом, ибо нервы его бесценно любимой супруги расстроены». Аблеухов обещал это и сдержал слово. Но прошло время, и он, настрадавшись, передал Софье приглашение на бал-маскарад, подписанное: «Красный шут» – так она обозвала его когда-то. В тот же день к Софье на улице подскочило красное домино и жутко перепугало ее. Поскользнувшись, домино грохнулось на мостовую, и дама увидела, что под ним скрывается «жалкий шут» Николай. Прибежав домой в слезах, Софья рассказала мужу о неудачной шутке и унижении, испытанном ею. Лихутин, и до того потерявший покой из-за своей супруги, которую «любил всею силой души», вовсе обезумел и грозился застрелить негодяя.

Перед этим к Софье случайно попало письмо Липпанченко к Николаю, переданное Дудкиным Аблеухову через общую знакомую. Софья прочла письмо, ужаснулась его содержанию и решила «отомстить» шуту, вручив ему это письмо на балу. Лихутин же, опасаясь, что после встречи Софьи с Николаем «все пойдет прахом: честь жены, честь его, офицера», попросил женушку не ходить на бал. Однако Софья, не вняв просьбам, отправилась туда в костюме мадам Помпадур.

На балу Николайв красном домино скандализировал собравшихся, вт.ч. и отца, приехавшего по своим делам. Сенатору тутже услужливо донесли, что красное домино – это его сын, а после бала агент охранки поведал, что на Аблеухова-старшего готовится теракт.

Софья передала Николаю письмо, прочитав которое тотв невменяемом состоянии убежал с бала. Агент охранки догнал студента и от имени своего учреждения потребовал немедленного выполнения задания. «Ну а если я отклоню поручение?» – спросил Николай. – «Я вас арестую… Я – чиновник охранного отделения; как чиновник охранного отделения, я вас арестую…»

Неожиданно из Испании вернулась Анна Петровна и остановилась в гостинице. Но Николаю было не до того! Он постарался уединиться и рассмотрел присланную ему бомбу, при этом случайно, даже не подозревая о том, запустил часовой механизм. Убедившись в подлинности орудия убийства, студент бросился к Дудкину и категорически отказался от задания. Дудкинже, узнав от Николая, что о предстоящем покушении знают в полиции и даже настаивают на теракте, был ошарашен, т. к. не догадывался о провокации, в которую был втянут. Вспомнив, как Липпанченко накачивал его водкой (что было сделать нетрудно) и подсунул эту бомбу и письмо, Дудкин нашел провокатора и в разговоре с ним убедился в правдивости слов студента. В состоянии крайнего нервного раздражения Дудкин ушел в запой, а потом и в бред. Его мучила совесть, что он предал Николая. Убедив себя в том, что виной всему Липпанченко, Дудкин купил ножницы и зарезал провокатора.

Тем временем муж Софьи Петровны – Лихутин, тоже обезумев, затащил к себе Николая и стал объясняться с ним по поводу ужасного письма. Сказал, что был у него дома, искал бомбу, не нашел, и еще пойдет искать и обязательно предупредит о ней его батюшку. Николаю с трудом удалось убедить подпоручика, что он вовсе не собирался покушаться на отца.

Аполлон Аполлонович, в рассеянности блуждая по дому, забрел в комнату сына и из любопытства вынул из выдвинутого ящичка письменного стола какой-то тяжелый предмет и машинально отнес его в свою спальню.

Николай, вернувшись домой, перерыл всевверхдном, но бомбы не нашел и решил, что ее утром забрал Лихутин.

После долгих колебаний Аблеухов-старший поехал в гостиницу и привез домой жену. Последовала трогательная сцена встречи матери с сыном и обед втроем, после которого Николай отвез мать в гостиницу. Аполлон Аполлонович с грустью смотрел им вслед. Этот взгляд сын помнил потом всю свою жизнь.

Ночью Николай не мог уснуть – ему все мнилось, что проклятая бомба где-то здесь и тикает-тикает… Уже под утро «грохнуло: понял все». Он кинулся к спальне отца (дверь была выбита), на постели сидел Аполлон Аполлонович и от страха «безудержно – не рыдал, а ревел»; увидев подбегающего сына, отец «с неописуемым ужасом и с недетскою резвостью» скрылся от него в туалете. Николай лишился чувств и пролежал в приступах нервной горячки, не приходя в сознание, все время, пока велось следствие. Дело замяли. Сенатор перебрался в деревню и вышел в отставку, а сына отправил за границу. Через полгода к Аполлону Аполлоновичу перебралась и жена. В уединении Аблеухов настрочил мемуары, которые были опубликованы в год его смерти. Николай пребывал в Египте, часами сидел перед сфинксом, больше отца он так и не увидел – вернулся в Россию только после его смерти. (Потом умерла и мать.) «Жил одиноко; никого к себе он не звал; ни у кого не бывал; видели его в церкви; говорят, что в самое последнее время он читал философа Сковороду», надо полагать, проникаясь идеей нравственного самосовершенствования на основе самопознания.

Роман, не только символистский, но и написанный по законам музыкальной композиции, своей поэтикой опередил модернистские произведения Д. Джойса, М. Пруста, Ф. Кафки, У Голдингаидр.

«Петербург» кинематографичен, но фильмов по нему нет, хотя сам Андрей Белый написал киносценарий, по которому предполагалось снять картину в 1926 г.

«Бремя страстей человеческих» – во многом автобиографическое произведение. Правда, писатель уверял, что это «роман, а не автобиография: хотя в нем есть много автобиографических деталей, вымышленных гораздо больше». Так ли это – одному Моэму знать, но его герой во многом повторил путь автора. Осиротевший в десять лет и отданный на попечение равнодушному к нему дяде, будущий писатель испытал страшное одиночество,  усугубленное врожденным заиканием. Эти детские переживания Моэм бережно перенес в свой роман, и они стали лучшими страницами в мировой романистике, посвященными одиночеству ребенка. Поступив в медицинскую школу при лондонской больнице, Моэм за три года углубленной практики в больничных палатах постиг не только причины болезней, но и причины разлада в человеческой душе. Телесные недуги он научился лечить врачебными способами, а духовные, свои и чужие, – литературой. «Я не знаю лучшей школы для писателя, чем работа врача», – признался позднее Моэм, подтвердив это предельной искренностью, с которой он раскрыл в своем романе драму души.

«Бремя страстей человеческих» – непросто название, это сквозная тема, проходящая через все творчество Моэма. Главный герой книги – Филип Кэри – мучительно ищет свое призвание и смысл жизни. Он нашел их, утратив многие свои юношеские иллюзии. В девять лет (действие начинается в 1885 г.) осиротевшего Филипа без особого восторга взял на воспитание его дядя-священник, проживавший в Блэкстебле. Над хромым от рождения подростком безжалостно издевались его одноклассники. Страдая от одиночества, он находил утешение лишь среди книг. После окончания королевской школы Кэри поступил в университет в Гейдельберге (Германия), сдружился с соотечественником Хэйуордом, позером и идеалистом, которого хлебом не корми – дай поболтать о религии и литературе. Эти азартные споры не могли не оставить следа в душе юноши, религиозность которого подвергалась непрерывному испытанию, и ничего удивительного, что Филип вполне с тенденцией времени разуверился в Боге и уверовал только в собственные силы.

После курса обучения Филип вернулся в Англию и по настоянию дяди стал обучаться в Лондоне профессии присяжного бухгалтера. С трудом выдержав год, он с радостью откликнулся на зов Хэйуорда и покатил в Париж, где стал вести богемный образ жизни, поступил в художественную студию «Амитрино», занялся живописью. Юноше «покровительствовала» невзрачная и бесталанная Фанни, влюбленная в него. Кэри проигнорировал ее чувства, и девушка покончила с собой. Это внесло в потрясенную душу молодого человека чувство вины и сомнения в своих способностях кживописи. Учитель не стал разуверять начинающего художника, более того, посоветовал ему вообще бросить занятия живописью.

Филип покинул Париж и поступил в институт при больнице св. Луки в Лондоне. В кафе студент познакомился с официанткой по имени Милдред, особой глупой и вульгарной. Девица была хоть и дурна, но с гонором, и когда Кэри, влюбившись в нее, готов уже былжениться, она отказала ему, сообщив глубоко уязвленному поклоннику, что выходит замуж за другого.

Молодость взяла свое, новая симпатия – Нора только-только исцелила душевные раны Филипа, как вновь появилась Милдред. Банальная история: барышня забеременела, а ее ухажер оказался женатым. Кэри, оставив Нору, вновь прилепился к Милдред. Та вскоре родила девочку, тутже отдала малышку на воспитание, асама спуталась с приятелем Филипа – Гриффитсом. Тот, впрочем, быстро расстался с ней. Милдред покатилась по наклонной и стала проституткой. Филип, оскорбленный в лучших своих чувствах, уверовал в фатализм; от мрачных мыслей спасала учеба да работа ассистентом в амбулатории. Сблизившись с одним из своих пациентов, Ательни, Кэри стал бывать у него в гостях и привязался к нему и его семье.

Однако Милдред не думала оставлять молодого человека в покое. Из жалости, не испытывая более к прежней любви никаких чувств, Кэри приютил девицу с ее дочерью у себя. Он предложил Милдред место прислуги, думая тем самым увести ее с порочного пути, но женщина вовсе не желала этого. Безуспешно попытавшись соблазнить молодого человека, Милдред в гневе покинула дом, захватив дочку.

Вздумав играть на бирже, Кэри потерял все свои сбережения, вынужден был бросить мединститут и съехать с квартиры. Какое-то время он голодал, ночевал на улице, пока не устроился на работу в мануфактурный магазин. Там его застала весть о смерти Хэйуорда, а также письмо от заболевшей Милдред. Навестив подругу, Филип с болью узнал, что ее дочь умерла, а сама женщина, вернувшись к занятиям проституцией, заразилась сифилисом. Это переполнило чашу терпения Кэри и поставило точку в романтической поре его жизни.

Получив наследство после смерти дяди, Филип вернулся в институт, окончил его и устроился на работу ассистентом к успешному доктору. Юность закончилась, а с ней и пора терзаний – Кэри женился на славной дочери Ательни, Салли, без страстной любви, нос добрыми чувствами. Он даже примирился со своей хромой ногой.

Необычайная ясность и простота романа, тонкая самоирония автора привлекли миллионы читателей во всем мире, а вот для интеллигентской элиты они стали, что кость в горле. Но Моэм твердо стоял на своих эстетических позициях: «Я отказываюсь верить, что красота – это достояние единиц, и склонен думать, что искусство, имеющее смысл только для людей, прошедших специальную подготовку, столь же незначительно, как те единицы, которым оно что – то говорит. Подлинно великим и значительным искусством могут наслаждаться все. Искусство касты – это просто игрушка».

Да и что нам элита? Т. Драйзер, например, восхищенный романом, назвал Моэма «великим художником», а книгу – «творением гения», сравнив ее с бетховенской симфонией, а Т. Вулф отнес «Бремя страстей человеческих» к лучшим романам нашего времени, отметив при этом, что «книга эта родилась прямо из нутра, из глубин личного опыта».

В 1960-хгг. Моэм существенно сократил роман. В русском переводе он получил и сокращенное название «Бремя страстей».

«Бремя страстей человеческих» на русский язык перевели Е. Голышева и Б. Изаков.

Роман был трижды экранизирован – в 1934, 1946 и 1964 гг.

Эпопея посвящена воспоминаниям повествователя – литератора, светского выскочки Марселя о любви – любви самой разной, высокой и низкой, естественной и противоестественной, верной и продажной, безумной и рассудочной. Любовь и моральная деградация светского общества стали основными темами этой энциклопедии французской жизни первых двух десятилетий XX в. Все ее персонажи – родные героя-автора или же хорошие знакомые, все – из «его сознания».

Выделить «Содом и Гоморру» из семи равновеликих произведений позволяет ряд причин. Это  «срединный» роман, в котором получают развитие намеченные в предыдущих томах сюжетные линии и закладываются темы последующих томов. В нем рассказчик испытывает первые (и очень сильные) разочарования в загадочном и притягательном мире богатых и родовитых аристократов, увидев вдруг все их бессердечие и скудоумие, прикрытые импозантной внешностью, всю их развращенность и пошлость. Этот роман вполне можно было бы назвать вслед за Бальзаком – «Утраченные иллюзии».

Первоначально Пруст фрагмент, озаглавленный «Содом и Гоморра», поместил во второй том романа «У Германтов» как его завершающую часть. Некоторые его фрагменты печатались в ряде парижских журналов, а отдельное издание вышло в издательстве «Нувель Ревю Франсез» во второй половине 1922 г. в трех небольших томах.

В названии романа стоят два библейских города из «Книги Бытия» – Содоми Гоморра. Жителиэтихгородовдлявсеххристиан являются символом порочности, безнравственности и божественного возмездия. Население Содома и Гоморры было так зло и настолько грешно пред Господом, что Он решил наказать их и послал двух Ангелов, чтобы Те убедились в грехах нечестивцев и нашли среди них хотя бы 10 праведников, дабы не истреблять города полностью. Ангелов приютил усебя Лот, племянник родоначальника еврейского народа Авраама. Вечером к его дому пришли содомляне и стали требовать от Лота, чтобы он выдал им гостей с намерением «познать» их. Лот стал отговаривать распутников, предлагать им вместо чужеземцев своих двух невинных дочерей, но горожане настаивали, и тогда Ангелы поразили всех слепотою, а Лоту с семейством велели покинуть город. Когда Лот с семейством оказался за городскими стенами, «пролил Господь на Содом и Гоморру дождем серу и огонь от Господа с неба, и ниспроверг города сии, и всю окрестность сию, и всех жителей городов сих, и (все) произрастания земли».

Пересказать «Содом и Гоморру» можно и нужно только в контексте всей эпопеи, хотя сделать это – все равно что «перерисовать» картину импрессиониста графикой. Но все же. В первых трех романах эпопеи Марсель вспоминал свое детство, первую свою любовь к герцогине Германтской и первый опыт общения с проституткой Рахилью, свою мечту стать литератором. Все это перемежалось воспоминаниями о друге семьи Марселя – Сване и его любви к Одетте, попытке Свана завоевать аристократическое Сен-Жерменское предместье и ввести Одетту и дочь Жильберту, в которую ненадолго влюбился Марсель, в салон герцогини Германтской. Вспоминал Марсель, как он был допущен в «высшие сферы», где обрел друга Робера, красавца-офицера, и как дядя Робера – барон де Шарлю (брат герцога Германта) проявил к нему странный повышенный интерес. Марсель же тем временем влюбился в одну из школьных приятельниц Жильберты – Альбертину, раздразнившую, но не удовлетворившую его чувственность. (Позднее она успешно справилась с этим.) Робер неожиданно потерял голову из-за проститутки Рахили, помыкавшей им, пока он не порвал с ней. Вскоре семья Марселя переселилась во флигель особняка Германтов, и Марсель стал бывать на светских приемах, где главной темой для разговоров стало дело Дрейфуса, расколовшее страну на два лагеря. Марсель с Альбертиной стали любовниками. Однажды Марсель по приглашению де Шарлю навестил его и вынужден был гневно осадить напавшего вдруг на него с непонятными упреками барона, но через два месяца молодой человек получил приглашение от принцессы Германтской посетить ее салон и…

Таково преддверие книги «Содом и Гоморра». Содержание же самого романа таково.

…и стал невольным свидетелем любовной пантомимы барона и его нового друга жилетника Жюпьена. Марселя озарило, что все труднообъяснимые до этого странности де Шарлю объяснялись просто: барон был гомосексуалистом. После этого Марсель уже с профессиональным (литераторским) интересом следил за барономи его липкими взглядами, которыми тот провожал смазливых юнцов. Все эти наблюдения-воспоминания шли на фоне пережевывания гостями салона антисемитскойпроблемыидела Дрейфуса (что говорит о неизменности тем во французском и любом другом обществе; отметим, что сам Марсель Пруст был евреем и гомосексуалистом). Марсель чувствовал, как Альбертина охладела к нему, стал подозревать ее в измене. Чтобы поставить все на свои места, Марсель на время расстался с возлюбленной. Ему хватало переживаний и без Альбертины. Вспомнив вдруг о позабытой покойной бабушке, которую он когда-то сильно любил, но не всегда чутко относился к ней, Марсель почувствовал настолько сильные угрызения совести, что ему стало плохо от приступа удушья. Невозможность вернуть давно ушедшие годы и любимую бабушку повергла молодого человека в транс. А когда к нему приехала мать, которую он давно не видел, ему показалось, что в дом вошла бабушка…

Альбертина искала встреч с Марселем, он некоторое время избегал девушки, но затем стал вновь встречаться с ней, поначалу ревнуя ее к мужчинам, а потом и к женщинам – после того, как увидел прижавшихся друг к другу в танце Альбертину и ее подружку Андре. Бывая в музыкальном салоне, Марсель видел там барона де Шарлю, влюбленного в очередного партнера, и эта аналогия (Содом) также провоцировала его на ревность. Альбертина отвергала обвинения Марселя, пока он не понял, что Альбертина и де Шарлю не просто жалкие исключения в обществе, а лишь малая частица того, имя которому Содом и Гоморра. Находясь в противоречивых, мучительных чувствах – порвать с возлюбленной или жениться на ней, бешено ревнуя ее ко всем лесбиянкам мира, Марсель, в конце концов, объявил своей матери, что женится на Альбертине, после чего та переехала в их дом.

Окончание этой истории писатель дал в последующих томах эпопеи.

Страсть и ревность иссушили Марселя. Ему казалось, что он разлюбил Альбертину, не порвавшую со своей порочной страстью; часто встречал он и барона де Шарлю, страдавшего тем же… Видя, как Содом и Гоморра, подобно раковой опухоли, расползлась по земле и накрыла Париж, Марсель стал мизантропом. Не в силах более выносить упреки Марселя, Альбертина покинула его. А вскоре несостоявшийся жених узнал, что девушка погибла, упав с лошади и ударившись о дерево. Ревность долго еще не оставляла несчастного – пока до него не перестали доходить слухи о прошлых изменах возлюбленной…

Из других сюжетных линий стоит упомянуть о становлении Марселя как литератора, о смерти Свана и новом замужестве Одетты, о встрече Марселя с Жильбертой, вышедшей замуж за Робера, ставшего, как и его дядя-барон, гомосексуалистом. Марсель, до конца не избавившийся от воспоминаний об Альбертине, из-за обострения астмы покинул общество и, пока в Европе шла Первая мировая война, лечился в госпитале. После войны он застал то же развратное, сильно одряхлевшее, омертвелое общество, оживить которое могли только воспоминания…

Из безбрежного моря критических отзывов об этом романе и его авторе достаточно привести один – отзыв соотечественника Пруста писателя Ф. Бегбедера: «Пруст учит нас, что время не существует. Что все возрасты нашей жизни, вплоть до смертного часа, остаются при нас. И что только мы сами вольны выбрать для себя тот миг, который нам дороже всего».

На русский язык роман перевели А.В. Федоров и Н.М. Любимов.

Многоэтажное повествование перекликается с «Одиссеей» Гомера. В «Улиссе» 18 эпизодов, каждый из которых соответствует эпизоду из «Одиссеи», а его персонажи, соответственно, героям Гомера: Блум – Одиссею (а заодно Вечному Жиду), Молли – Пенелопе, Дедал – Телемаху. Разница, однако, есть. Пространственно-временной масштаб гомеровской поэмы как минимум на порядок больше «Улисса». Одиссея впору рассматривать в телескоп, тогда как для Блума сойдет и микроскоп. Да и греческие боги не позволили автору опуститься ниже уровня древнегреческой пристойности. Джойса же, похоже, не сдерживал никто. Впрочем, одни врачи исследуют мозг, а другие клинические анализы. При этом Джойс не ограничивается одним Гомером, а выкладывает гнездо своего романа едва лине всей классической литературой Запада (Ф. Рабле, Л. Стерн, Г. Джеймс, Т. Мур, Д. Конрад, Г. Флобер, Ф. Ницше, Г. Ибсен, Н.В. Гоголь, Ф.М. Достоевский, Л.Н. Толстой, А.П. Чехов и многие другие), в т. ч. и ирландской – Д. Свифтом, О. Уайльдом, Б. Шоу. Для знакомства с этим автором надо иметь солидное, лучше филологическое образование. И при этом весьма изощренные «мозги». Авотчтоб прочитать роман, потребуется дьявольское терпение. К тому же надо быть готовым к тому, что это произведение призвано не столько восхищать и просвещать, сколько удивлять и шокировать. Впрочем, сегодняшнюю публику если и удивишь, так только благопристойностью.

Роман о трех дублинцах: рекламном агенте еврее Леопольде Блуме, его жене вульгарной певичке Мэрион (Молли) и «сквозном» герое Джойса школьном учителе и поэте интеллектуале Стивене Дедале сюжетно весьма прост. Жизнь героев-мужчин трагична: Блум потерял отца и сына; Дедал мать, к тому же он – изгой из семьи, из Ирландии, из католической веры, и по своей молодости нуждается в жизненной опоре. Джойс априори уготовил двум осиротевшим мужчинам роли «отца и сына». Эту тему, рассуждая о Гамлете, Иисусе Христе и Телемахе, и муссирует Стивен в начале романа то со своими дружками, то на уроке истории в школе.

Блума с утра до вечера носило по улицам Дублина и по берегу залива. Там же носило и Дедала. Эдакое броуновское движение двух мелких частиц. После описания завтрака Блума и его туалета начались «странствования» героя. С утра он уже был уверен, что сегодня Молли изменит ему (что она и сделала). Все бы ничего, вот только очередной любовник жены очень не нравился Леопольду. В приступе мазохизма (ему жутко хотелось, чтобы «Пенелопа» изменила ему, да так, чтобы подглядеть это) Блум отказался от запланированного свидания с некоей Мартой и какое-то время следовал за соперником, пока не потерял его из виду. В полпятого у Леопольда остановились часы, и он решил, что именно в этот момент любовник и осчастливил его жену. Побывав в кафе, редакциях газет, притоне, ресторане, на похоронах, в библиотеке, приюте для рожениц и, наконец, в притягательном для каждого настоящего мужчины заведении – борделе, Блум в состоянии пьяного бреда, наполненного эротическими фантазиями и галлюцинациями, познакомился со Стивеном, находящимся не в лучшей форме. Когда Дедал вдруг увидел призрак своей скончавшейся матери, он устроил пьяный дебош и, выскочив на улицу, подрался с солдатами. Блум подобрал избитого юношу, «узнав» в нем своего умершего 11 лет назад сына, и повел Стивена домой, с тайной целью «подсунуть» его Молли, как более интеллектуального кавалера. Зайдя по пути еще в одно питейное заведение, в 2 часа ночи парочка наконец-то добралась до дома, где эта предначертанная автором встреча «отца и сына» и завершилась – кухонными посиделками, пьяной болтовней и совместным отправлением малых потребностей в саду, после чего героев разнесло в разные стороны, как две щепки в ливневой канализации – похоже, на всю оставшуюся жизнь. Молли же, о которой так нежно заботился супруг, ничего из интеллекта Дедала не перепало, да и вряд ли он ей был нужен – его интеллект; даме бы побольше чувств, о которых она поспешила сообщить на последних 45 страницах романа, щедро отведенных автором ей напоследок. «Поток сознания» этой самочки, от которого несет мускусом, венчает гениальный роман. Вот и все.

Текст «Улисса» содержит много тайн и загадок, тех, которые сам Джойс и не думал загадывать, и тех, на которые, загадав, не потрудился дать ответ. Критики же видят в «Улиссе» развитие жанра романа-путешествия, другие – склеп, в котором похоронен жанр романа вообще, однако все единодушно сходятся на том, что это грандиозная пародия на тексты вообще от Библии до Гёте.

Ачто же привлекает читателя в этой книге, помимо ее грандиозности и заманчивых философско-сексуально-туалетных мотивов? Вообще-то говоря, всё. И монологи, и диалоги, и поток сознания, и едкие афоризмы, и описания привычных и непривычных предметов под разными углами зрения… Этот роман вместил в себя всю предшествующую (да и последующую) литературу со всеми ее стилями и техниками письма, огромное количество исторических, философских, литературных и культурных аспектов и выразил все, что искусство способно было сказать о человеке. Как отмечают критики, «Дублин предстает в романе символом всего мира, Блум – мужчины как такового, его жена воплощает в себе образ всех женщин, один летний день – всех времен на земле».

«Поток сознания» Джойса, разрушив плотину классики, проложил русла многих литературных школ и направлений XX столетия. После Джойса творить так, будто его не было, стало невозможно. Он открыл внутреннюю вселенную человека, о которой писал еще Гёте, и «материализовал» ее в слове. Почти ослепший Джойс как Эдип постиг истину.

На русский язык несколько отрывков из романа впервые перевел в 1925 г. В. Житомирский. В 1989 г. был опубликован «Улисс» в переводе В. Хинкиса и С. Хоружего.

Книга несколько раз была экранизирована. Лучшими фильмами считаются «Улисс» (1967) американского режиссера Д. Стрика, запрещенный до 2001 г. в Ирландии, и «Блум» (2003) ирландца Ш. Уолша, у которого процесс работы над картиной занял 10 лет (при написании сценария Уолш перечитал «Улисса» более 400 раз!). Хотел экранизировать «Улисса» и С. Эйзенштейн, для чего приезжал консультироваться к Джойсу в Париж.

Гашек особо не унывал, создал собственное издательство и выпустил в 1922 г. четыре издания первого тома романа и три – второго. Завершить «Швейка» писатель не смог; успел написать и надиктовать в последние месяцы жизни своему секретарю К. Штепанеку три с половиной части из задуманных шести, а перед смертью произнести: «Швейк тяжко умирает». Швейка пытался реанимировать другой чешский писатель – К. Ванек, напечатав в 1928 г. продолжение – «Приключения бравого солдата Швейка в русском плену», явно уступавшее детищу Гашека; последующие издания «Швейка» выходили без этой части.

«– Убили, значит, Фердинанда-то нашего, – сказала Швейку его служанка.

Швейк несколько лет тому назад, после того как медицинская комиссия признала его идиотом, ушел с военной службы и теперь промышлял продажей собак, безобразных ублюдков, которым он сочинял фальшивые родословные».

С этих двух фраз, погружающих читателя в эпоху и раскрывающих ему образ главного героя-плута, начинается роман. Пражский ремесленник Йозеф Швейк существовал реально. С ним Гашек познакомился в 1911 г., а позднее в России они оба служили в добровольческих чешских частях. Но во многом Швейка писатель списал и с себя. Как и автор, Швейк попивал пивко в пивной «У чаши» и, старательно избегая разговоров о политике, тешил приятелей байками, пока однажды по воле провокатора не оказался в тюрьме, где собрали таких же, как и он, любителей почесать язык. От него, правда, ничего вразумительного не добились, судебная экспертиза признала его полным идиотом и направила в дурдом, где его не посчитали «своим» и выпроводили без обеда. Проголодавшийся Швейк устроил скандал из-за этого, после чего его еще долго таскали по полицейским учреждениям, пытаясь добиться от него признания в поношении австрийского императора. Швейк божился, что он патриот, и «достав» блюстителей порядка своей простотой, «мягкой улыбкой» и невинными «голубыми глазами», был отпущен домой. Сыщик-провокатор Бретшнейдер, для которого изобличить «изменника» Швейка было вопросом чести, сошелся с ним на почве торговли собаками и купил у него целую свору дворняг. Не сумев ничего выведать у Швейка, агент заперся с псами в комнате и морил их голодом, пока они не сожрали его самого. По военной повестке Швейк с внезапно разыгравшимся приступом ревматизма поехал на призывной пункт в инвалидной коляске. Газеты тут же раструбили патриотический подвиг бравого солдата, но доктора признали его симулянтом и отправили в лазарет, где больных возвращали к здоровью, моря их голодом, заворачивая в мокрую простыню и ставя клистир. Однажды обитателям барака досталось много еды, и они проявили такую прожорливость, что их тут же признали здоровыми и отправили на фронт, а начавшего пререкаться Швейка бросили в гарнизонную тюрьму. Единственным развлечением арестантов было посещение тюремной церкви, службы в которой проводил фельдкурат Отто Кац, крещеный еврей, богохульник, бабник и пьяница. Кацдотого растрогал Швейка своими речами, что бравый солдат разрыдался ипопал к фельдкуратув денщики. Йозеф был образцовым денщиком, жил вольготно, пока Кац не проиграл его в карты поручику Лукашу, кадровому офицеру, с которым Швейк не сразу, но тоже нашел общий язык. Узнав, что его денщик в прошлом опытный «собаковод», Лукаш поручил Швейку добыть пинчера. Тот не придумал ничего лучше, как украсть пинчера у полковника Цидлергута, командира полка, где служил Лукаш. Во время прогулки с псом поручик столкнулся с полковником, узнавшим своего пинчера, и уже на другой день загремел вместе со Швейком в Будейовицы, в 91-й полк, который ждал отправки на фронт. По пути к месту назначения Швейк, решив проверить срабатывание аварийного тормоза, случайно сорвал его, за что был тут же ссажен с поезда. В Будейовицыонпошелпешком, ноперепуталдорогуинаправился в противоположную сторону. По пути его задержали жандармы, принявшие его за шпиона. Хорошо, ротмистр не разделял всеобщей шпиономании и препроводил Швейкав 91-йполк. По прибытиик месту службы, Йозеф вновь попал к Лукашу, по заданию которого понес одной даме любовное письмо, но после драки с ее супругом оказался в полицейском участке, а затем был отправлен на фронт в качестве ординарца 11-й роты. В войсках был полный бардак, сам Швейк перед отъездом сдал на склад все экземпляры книги, бывшейключомкрасшифровкеполевыхдонесений. В Будапеште, раздобыв для Лукаша коньяк, Швейк столкнулся с провокатором подпоручиком Дубом и, чтобы не подводить Лукаша, залпомвыпил всю бутылку как простую воду. Дуб, отведав воды из колодца, который указал ему Швейк, почувствовал «вкус лошадиной мочи и навозной жижи». Поскольку служебные телеграммы не поддавались расшифровке, поезд прибыл впункт назначения на два дня раньше срока. Швейка с командой отправили на поиски квартир для полка. На берегу озерца бравый солдат для забавы надел форму пленного русского солдата и тут же был взят в плен венграми и отправлен на строительные работы. Когда ему удалось убедить всех, что он чех, его признали шпионом и посадили в гарнизонную тюрьму. И хотя из 91-го полка пришло подтверждение, что Швейк пропал без вести и его следует вернуть в полк, генерал Финк, мечтавший повесить Швейка как дезертира, отправил его в штаб бригады для дальнейшего расследования, откуда Швейк все же вернулся в свой полк и славно оттянулся на солдатской пирушке.

После смерти Гашека издателем Шольцем и адвокатом Червинкой был составлен акт, в котором «Швейку» пророчилось скорое забвение. Однако успех «Швейка» был огромен. Появились несметные подражатели, особенно сразу же после выхода романа в светивгоды Второй мировой войны. Швейк, став нарицательным именем, не сходил со страниц газет. В честь Швейка был назван астероид 7896. Кроме единодушного мнения критиков, что бравый солдат Швейк уничтожил Австро-Венгерскую империю, интересно еще одно: «"Похождения бравого солдата Швейка", возможно, единственный роман, который автор не читал, ни по частям, ни в целом, ни в рукописи, ни в книжном издании!» (С. Макеев).

На русском языке роман, переведенный с немецкого языка Г.А. Зуккау, впервые вышел в 1926–1928 гг. Классический перевод с чешского сделал П.Г. Богатырев в 1929 г.

Первый фильм по «Похождениям Швейка» появился в 1926 г. Всего по мотивам романа было сделано более 20 экранизаций в Чехословакии, СССР, ФРГ и других странах.

Но «Американская трагедия» не стала бы литературным событием эпохи, если бы дело ограничивалось только ее документальной достоверностью. Журнал «Нейшн», например, сразу же по выходу книги в свет назвал ее «величайшим американским романом нашего поколения», а Г. Уэллс после прочтения написал: «Драйзер является гением в высшем значении этого слова». Популярность же романа среди читателей во всем мире была огромна, как и интерес к нему издателей и кинематографистов.

Позиция автора в этом романе, как и во всех других его произведениях, была прозрачна: он был резко против «банды тщеславных остолопов, возомнивших, что деньги – каким бы путем они ни были приобретены, – возможность купить и одно, и другое возносят их над всеми остальными в той социальной системе, которая позволяет им выманивать у остальных те самые деньги, которые и делают их такими важными».

Место действия книги – Канзас-Сити. Юный Клайд, старший сын уличного проповедника Грифитса, малообразованный, легкомысленный, слабовольный, но смазливый повеса, устроился рассыльным в отель, где стал получать чаевые, на которые можно было сносно жить и беззаботно веселиться в компании таких же юнцов. «Как заурядный молодой человек с типично американским взглядом на жизнь, он считал, что простой физический труд ниже его достоинства». Как-то раз компания возвращалась с прогулки на огромном «паккарде», взятом без спросу в гараже хозяина. На скользкой дороге водитель не справился с управлением, сбил насмерть девочку и угодил в кювет. Водитель остался лежать без сознания, а остальные разбежались. Водителя арестовали, и он назвал имена всех, кто ехал с ним в машине. Опасаясь ареста, Клайд покинул штат и три года скрывался, влача жалкое существование. Встретив одного из прежних своих дружков, юноша с его помощью устроился мальчиком на побегушках в чикагский клуб, где возобновил свою вольготную жизнь. Однажды в клубе появился дядя Клайда, Сэмюэл Грифитс, владелец фабрики по производству воротничков. Дядя забрал племянника в Ликург, где он проживал, пообещав ему место на фабрике. Там Клайда, не владеющего никакой полезной профессией, определили на низкооплачиваемую работу в декатировочном цехе. На семейном обеде, куда племяша пригласил фабрикант, юноша познакомился с семейством и с красоткой Сондрой. Вскоре юношу перевели на место учетчика, предупредив, что на этом месте недопустимы никакие вольности с работницами фабрики. Клайд на первых порах был истинным пуританином, но когда на фабрику поступила обаятельная (и благовоспитанная) Роберта Олден, Клайд был покорен ею, стал добиваться девушки, но та смогла удержать пылкого юношу в рамках приличий, хотя сама искренне полюбила его. Как-то встретившись с Сондрой, богатой наследницей, проявившей к нему интерес еще во время первого семейного обеда, Клайд был удостоен приглашения на вечер с танцами. Золотая молодежь заретушировала в глазах Клайда прелести фабричной девушки Роберты. Она сразу же почувствовала охлаждение кавалера и, дабы удержать юношу, отдалась ему.

Сондра тем временем ввела Клайда в свой круг, и молодому человеку оставалось сделать шаг, чтобы навеки прописаться в нем, но неожиданным препятствием стала беременность Роберты. Лекарства не помогли, а аборты были запрещены. Вступить же в брак с бедняжкой никак не входило в планы Клайда. Тем не менее он пообещал Роберте жениться на ней, хотя бы фиктивно, и обеспечить ее материально. Неожиданно Клайду на глаза попала заметка в газете о перевернутой лодке, найденном теле девушки и исчезнувшем мужчине. Тогда же он получил письмо от Роберты – она уехала к родителям и собиралась открыть все Сэмюэлу Грифитсу. В душе Клайда созрел план убийства девушки. Вновь пообещав Роберте жениться на ней, он пригласил ее на катание по озеру. Случай помог осуществить Клайду задуманное. Девушка хотела подсесть к нему ближе, он отмахнулся от нее, лодка перевернулась и ударила Роберту по голове. Несчастная умоляла спасти ее, но Клайд позволил ей утонуть. Лодку и тело Роберты нашли, вскоре нашли и Клайда. Расследование установило его вину, а суд вынес ему смертный приговор. Клайду не помогли ни хорошие адвокаты, нанятые дядей, ни безуспешные поиски денег матерью…

Сын проповедника погубил Роберту, погубил себя, а заодно и сказку о том, что капитал можно сколотить честным трудом и непорочным образом жизни. Увы, эта история не устарела, более того – «сегодня капиталистическая Россия опасается побудительной силы творчества Драйзера не меньше, нежели это всегда делала его заокеанская родина» (А. Лиховод).

Сразу же по выходу книги на Драйзера посыпались обвинения со стороны еще живых участников реального дела 20-летней давности – родственников убийцы и убиенной, неправедных судей. Начались судебные иски и разбирательства, сопровождавшиеся радиоинсценировкой. Все это только добавило скандальной популярности роману. В 1948 г. медийные дельцы урвали с книги и свой кусок. В одной из популярнейших радиопередач любовная парочка после ресторана шла кататься на лодке. «Не хочешь ли ты меня утопить?» – весело спрашивала девица, и кавалер предлагал ей, следуя сюжету романа, лучшие варианты утопления. «Вся Америка животы надрывала над трагедией, превращенной в забавное радиошоу. Эпизод транслировался бесчисленное число раз, в том числе в 1955 г. стал хитом в телевизионной переделке. А уже в наше время ловкие дельцы записали его как аудиокнигу».

Русские читатели познакомились с романом в прекрасном переводе З. Вершининой и Н. Галь.

«Американская трагедия» неоднократно экранизировалась в СШАи нашей стране. Кинокомпания Paramaunt Pictures в 1930 г. заказывала сценарий у С. Эйзенштейна, отвергнутый позднее из-за антисоветской компании. Лучшей экранизацией стоит признать наш телесериал, снятый на Литовской киностудии в 1981 г. режиссером М. Гедрисом. В 2005 г. в «Метрополитен-опера» Т. Пикер представил созданную по роману оперу.

События романа разворачиваются в течение одного года. В первый день, когда прокуристу (управляющему) банка Йозефу К. исполнилось 30 лет, он, проснувшись утром, вместо служанки увидел учтивых незнакомцев, от которых узнал, что арестован. К. был поражен, возмущен, но никто не дал ему вразумительных разъяснений – в чем его вина и кто задержал его. Более того, К. предложили идти на службу, правда, в сопровождении оказавшихся тут же его коллег. Вечером Йозеф вернулся домой, и хозяйка пансиона фрау Грубах не выказала никакого удивления по поводу его ареста, а лишь посоветовала не брать это недоразумение близко к сердцу. Через несколько дней Йозефу К. сообщили, что в воскресенье начнется предварительное следствие по его делу. Заседание проходило в одной из бедных квартир на окраине города в присутствии массы народа. К., упредив допрос, гневно выступил против следователей и даже обозвал одного из них «мразью», после чего вернулся домой. В следующее воскресенье К., не дожидаясь нового вызова, сам пошел на очередное заседание. Следователей там не оказалось, но судебный служитель, который был в курсе его дела, предложил «обвиняемому» Йозефу К. посетить канцелярию и долго вел его унылыми коридорами этого заведения, напичканного такими же как К. «обвиняемыми» и пропитанного атмосферой абсурда. К. впервые почувствовал себя во власти рока и понял, что стал пленником Процесса. Он никак не мог вникнуть в суть происходящего, хотя видел, что окружающие разбираются в этом лучше, чем он сам. В конце концов, Йозеф убедился, что все вокруг причастны к этому процессу, морально уничтожившему его. При этом с ним обращались как с больным – учтиво и дотошно объясняя всякие мелочи, кроме сути дела и скрывая кукловодов. Находясь в эпицентре абсурда, К. уже не мог выбраться из него. Как муравей в яме муравьеда, чем больше он копошился, тем вернее увязал в ловушке. Процесс состоял из множества странных процедур, в каждой из которых обвиняемый любым своим словом или действием априори только усугублял свою «вину». Дядя Йозефа отвел племянника к своему знакомому адвокату, пообещавшему защиту. Молоденькая сиделка адвоката – Лени своей доступностью на время отвлекла К. от тягостных раздумий. Позже Йозеф еще несколько раз приходил к адвокату, заодно получая от Лени и ласки. Длящаяся неразрешимость процесса ввергла К. в депрессию, резко ухудшила его здоровье и работоспособность. Однажды Йозефу К. поручили сопровождать приезжего итальянца. Подъехав к центральному собору, где была назначена встреча, К. скрылся от дождя под его крышей. Вдруг откуда-то сверху к Йозефу обратился священник, представившийся как капеллан тюрьмы, и сообщил ему, что с его процессом дело обстоит плохо. К. покорно выслушал это, а также притчу о верховном Своде законов, квинтэссенцией которой стали слова капеллана: «Надо только осознать необходимость всего». Вечером накануне 31-летия к нашему герою явились два господина, повели его на заброшенную каменоломню и там, преисполненные учтивости к несчастному, зарезали его как собаку. Перед этим К. успел риторически подумать – где высокий суд?

Почему Йозеф К. так покорен и безропотен, почему не протестовал против уготованной ему кем-то непонятным «судьбы»? Эти и подобные вопросы можно задавать (и их задают) во множестве после прочтения романа. На них отчасти ответил сам Кафка, написавший в дневнике: «Почему чукчи не покидают свой ужасный край?.. Они не могут; все, что возможно, происходит; возможно лишь то, что происходит».

Да и, собственно, что другого можно было ожидать от героя романа, автор которого был нашпигован комплексами, страхами, всю жизнь занимался самобичеванием, страдал депрессиями и глубоким комплексом неполноценности по отношению к отцу? Удивительно, что весь этот ужас личного существования, гениально переложенный Кафкой на страницы ночных сочинений и, что характерно, не завершенных, т. к. они длились у писателя всю его жизнь, стал позднее источником нескончаемых раздумий литераторов и критиков, ведущих вполне нормальную и даже с усладами жизнь? Особенно нелепыми (хотя и вполне в контексте кафкианского абсурда) представляются мнения критиков о том, что «Процесс» – пророческий фантазм, а его автор – Нострадамус XX в., и что он напророчил нацизм, сталинизм и пр. ужасы реальной жизни. (Хотя идея писателя о мафиозной организации общества и государства и впрямь провидческая.)

К бесчисленному множеству отзывов и комментариев к этому роману можно добавить еще одно. Йозеф К. – своеобразный антипод ницшеанскому сверхчеловеку, если точнее – именно он, один из сотен миллионов подобных, своей безликостью и покорностью дал дорогу сверхчеловеку, позволяя делать с собой и с сотнями миллионов других несчастных, забывших Бога, все что угодно.

Русские читатели познакомились с романом Кафки в переводе Р. Райт-Ковалевой.

Из фильмов, снятых по роману, можно отметить два: триллер 1962 г. кинокомпаний Paris-Europa Productions, Hisa Film и FI. С. It. (режиссер О. Уэллс) и английская драма 1993 г. режиссера Д.Х. Джонса.

Фицджеральд приступил к своему роману в 1922 г. Узнав из газет о махинациях крупного нью-йоркского маклера Фуллера-Макджи, он поместил своего героя в жизненные коллизии этого биржевого спекулянта. Образцом, которому следовал писатель при написании «Великого Гэтсби», стал, по его собственным словам, роман «Братья Карамазовы», в котором Ф.М. Достоевский сотворил «драму идеи, получившей ложное воплощение». Выход книги предваряли две новеллы писателя, близкие ей по теме: «Зимние мечты» и «Отпущение грехов».

«Великий Гэтсби» был закончен и опубликован Фицджеральдом в Париже. Это произведение, в котором автор провидел свою судьбу, он создавал без спешки, оттачивая его около трех лет. «Я чувствовал огромную силу в себе, такую, какой во мне никогда не было», – признался он позднее. Благодаря этой силе писателю с блеском удалось соединить романтическое видение жизни с острой социальной критикой.

Ограниченное полугодом действие, замкнутое в очень тесном круге событий, происходящих в Нью-Йорке, на Лонг Айленде, где жили самые очаровательные и преуспевающие, потерявшие всякий удерж и совесть прагматики, явило всему миру суть Америки 1920-хгг. – «векаджаза». Неистовство «самойдорогостоящей оргии» в американской истории оставило в «Великом Гэтсби» чеканные следы.

Уроженец Запада, участник Первой мировой войны, Ник Каррауэй летом 1922 г. приехал в Нью-Йорк изучать кредитное дело. Сняв в пригороде домик, он навестил свою троюродную сестру Дэзи, проживавшую в фешенебельном районе с мужем Томом Бьюкененом, с которым Ник учился в Йельском университете. Бьюкенен был богат и агрессивен, и не считал нужным скрывать свои любовные похождения от жены. Последней пассией Тома стала жена владельца автозаправки автомеханика Уилсона – Миртл. В доме Бьюкененов Ник познакомился с подругой Дэзи – Джордан, ставшей его любовницей.

По соседству с домом Ника располагалась роскошная вилла мистера Гэтсби, на которой по уик-эндам собиралось множество гостей, гремел джаз и рекой лилось шампанское. Ник вскоре тоже получил официальное приглашение на вечеринку, на которой собрались любители погулять на халяву, часто даже не знающие хозяина в лицо. Фигура Гэтсби была окружена романтическим ореолом и пересудами, по которым он был не то убийцей, не то троюродным братом дьявола – почти Чичиковым, только что не ищущим душ, ибо душа его, романтическая и холодная одновременно, жаждала не только богатства и признания, но и высоких бескорыстных чувств.

Познакомившись с Гэтсби – они оказались однополчанами, Ник стал бывать у него. Однажды Джордан передала своему кавалеру просьбу Гэтсби пригласить к нему на виллу Дэзи, в которую тот был влюблен когда-то. Дэзи пришла и после первой встречи, положившей конец празднествам на вилле, зачастила к своей старой любви, вызвав у мужа нешуточную ревность. Как-то Гэтсби и Бьюкенены, прихватив с собой Ника с Джордан, отправились на двух машинах развлечься в Нью-Йорк. Том, Ник и Джордан поехали в «роллс-ройсе» Гэтсби, а Гэтсби с Дэзи – в «форде» Тома. На полпути Том заехал на заправку к Уилсону, от которого узнал, что тот, подозревая Миртл в неверности, собрался навсегда покинуть эти места и увезти с собою жену. В Нью-Йорке Бьюкенен, взбешенный потерей и жены, и любовницы, спровоцировал скандал и на слова Гэтсби, что Дэзи всегда любила лишь его одного, обвинил того в бутлегерстве, подкрепив свои слова фактами. Дэзи была сражена этой новостью – Гэтсби оказался дутым богачом. После выяснения отношений Том, уверовавший в свою победу, посадил жену в «роллс-ройс» Гэтсби, а сам с Ником и Джордан поехал следом на своем «форде». У заправки Уилсонов ониувиделитолпуитело сбитой Миртл. Оказывается, Миртл видела Тома в «роллс-ройсе», когда тот ехал в Нью-Йорк, но не смогла сообщить ему о своем отъезде, т. к. муж запер ее, а когда «роллс-ройс» возвращался, Миртл выскочила из комнаты и бросилась ему навстречу. Машина сбила бедняжку, но даже не притормозила.

От Гэтсби Ник узнал, что за рулем «роллс-ройса» была Дэзи. Гэтсби поведал ему также историю своей жизни. В семнадцать лет Гэтсби, сын простых фермеров, возжаждал стать богачом. Встреча с миллионером Дэном Коди, разбогатевшим на серебряных приисках Невады и нефтяных спекуляциях, решила его судьбу. Коди взял юношу на свою яхту стюардом, а потом сделал его старшим помощником, капитаном, своим секретарем. Через пять лет миллионер умер, оставив Гэтсбинаследствов25 000 $, из которого тому, однако, ничего не досталось. Бесценен оказался опыт общения с деловым человеком, указавшим Гэтсби путь «наверх». Дэзи – представительница того «общества», куда он так стремился, вскружила ему голову. Не меньше ошеломил молодого лейтенанта и богатый дом его возлюбленной. Но, увы, сам он был нищ и к тому же ушел на войну. После войны майор Гэтсби поступил на бесплатный курс в Оксфорде и там получил сообщение отДэзи, уставшейждать его, о ее предстоящей свадьбе с Томом. После чего Гэтсби и ударился во все тяжкие, разбогател, построил эту виллу неподалеку от Бьюкененов и стал пускать всем пыль в глаза, надеясь привлечь к себе и свою возлюбленную, которую он не забывал ни на миг. Выслушав Гэтсби, Ник проникся жалостью и восхищением к этому экзальтированно – му, одинокому и безнадежно влюбленному нуворишу-мечтателю.

Тем временем Уилсон ворвался к Тому, стал допытывать его, кому принадлежит «роллс-ройс». Бьюкенен убедил автомеханика, что Миртл задавил Гэтсби – ее любовник, после чего обманутый Уилсон застрелил Гэтсби, а затем и себя. На похоронах Гэтсби были всего лишь три человека: Ник, отец покойного и один из завсегдатаев вечеринок. Бьюкенены – истинные виновники трагедии, прямые и косвенные убийцы – уехали перед похоронами, не оставив адреса. В этой истории все оказалось расставлено по своим местам, потому что к концу ее, по словам автора, были растрачены «иллюзии, которые придают миру такую красочность, что, испытав эту магию, человек становится безразличен к понятию об истинном и ложном».

Возникает вопрос: почему Гэтсби – «великий»? Скорее всего, потому, что за иронией писатель скрыл от читателей свою боль по этому незаурядному человеку, растратившему себя в поисках эфемерного счастья и сомнительного богатства, и в какой уже раз подтвердившему своей жизнью и смертью старую истину – «не в деньгах счастье». Заодно писатель указал и на планку пресловутого величия всякого богатства и хваленой, набившей уже всему миру оскомину, «американской мечты».

«Великий Гэтсби» был встречен прохладно. Первые рецензии на роман были резко отрицательными, начиная с заголовков: «Последний неразорвавшийся снаряд Скотта Фицджеральда» и т. п. Прошло четверть века, и американские литературоведы признали, что «Великий Гэтсби» – «непросто хроника века джаза, а драматическое изображение поругания, которому подвергается наивная американская мечта в продажном обществе», а роман стал обязательным в программах средних школ и гуманитарных вузов многих стран мира.

Стоит, пожалуй, задаться вопросом: почему у американцев осталась визитная карточка «Века джаза» и ее автор, а у нас, с 1990-х гг. по сей день переживающих музыкально-бандитский разгул, ничего кроме детективов и «женских романов» да авторов «проектов» и гениев попсы-шансона нет. Наверное, потому, что история, повторяясь, была верна себе – и американскую трагедию трансформировала в российскую комедию.

А ведь сколько уже американских и не американских романов разоблачали эту американскую мечту, а она не только не разоблачается, но захватывает все большие и большие массы, толпы дураков, наступающих на одни и те же грабли. Или ее суть – одурачить весь мир? Что она с успехом и делает, особеннотам, где у человека пусто в голове, пусто на сердце и пусто в кармане.

На русский язык роман вышел в прекрасном переводе Е. Калашниковой.

«Великий Гэтсби» был инсценирован на Бродвее и четырежды экранизирован в Голливуде – в 1926, 1949, 1974 и 2000 гг.

Роман уже был в верстке, когда писатель за свои предыдущие сочинения подвергся острой критике представителями РАППа («Российской ассоциации пролетарских писателей»). Не одобрил идеологическую двусмысленность одного из его рассказов и И.В. Сталин. Переусердствовавшие издатели тут же рассыпали набор «Чевенгура». Автор обратился за поддержкой к A.M. Горькому, но тот честно написал ему, что книга не пройдет цензуру.

В столыпинское время Черноземье России стало «черной» землей для крестьян. Царилиголод, безлюдье, нищета. Девятилетнего Сашу, укоторого отец-рыбак «утонул по своемужеланию», взяли к себе многодетные Двановы, но через два года приемный отец от безысходности отправил приемыша на «заработки» – побираться. Вскоре Саша как «лишнийрот» был изгнан из дома старшим сыном Дванова. Мальчика приютил бобыль Захар Павлович, а затем отдал его учиться на слесаря депо.

После Октябрьской революции Захар Павлович отправился с семнадцатилетним Сашей (который принял фамилию Дванов) в город и там записал его в партию большевиков, представитель которой пообещал им через год «конец света» – т. е. социализм. Александр поступил в политехникум, но его учеба то и дело прерывалась то командировками, то болезнью – тифом и воспалением легких.

Целью самой длительной командировки Дванова стал поиск в губернии «социалистических элементов жизни». Александр исходил много уездов и убедился, что где «раньше были люди, теперь стали рты», нищета и апатия голодных тел. В пути Сашу задержали анархисты, но его освободил бывший командир полевых большевиков, рыцарь революции Степан Копенкин, который на своей лошади Пролетарская Сила ехал отомстить убийцам его «невесты» Розы Люксембург. Копенкин пристал к Дванову – «делать социализм в губернии».

Перевидали они многих: и уполномоченных, не знающихгде достать хлеба; играмотеев, переименовавших себя в Достоевского, Либкнехта и Колумба; и деятелей, изымавших скот у всех крестьян без разбору, а потом разверстывающих его по самым бедным. Копенкин приказывал бедолагам, «чтоб к лету социализм из травы виднелся!». Дванов распоряжался вырубать леса для постройки новых городов и для посевов ржи, давал советы коммунам, как перехитрить бандитов, участвовал в сооружении памятников.

Встретили Дванов с Копенкиным еще одного борца за социализм – начальника ревзаповедника Пашинцева, запакованного в рыцарские доспехи, ночующего на куче гранат и бомб для устрашения не согласных с ним граждан. Эта предосторожность была явно излишней, т. к. население соглашалось с представителем любой власти – в беспросветной нищете и нескончаемой борьбе непонятно с кем и за что у людей не осталось никаких духовных и физических сил. Но два всадника, призванные революцией, продолжали наводить среди безграмотных граждан, окончательно запутавшихся в перипетиях социальных отношений, революционный порядок, а также восстанавливать там, где она распалась, советскую власть.

Дванов, усадив Копенкина председателем Совета в одном из сел, уехал за инструкциями в город. Там он познакомился с председателем уездного центра Чевенгура Чепурным и, решив остаться в городе и окончить политехникум, попросил его по пути заехать к Копенкину и передать ему совет: чтобы тот ехал куда хочет.

Когда Чепурный рассказал Копенкину о Чевенгуре, как месте, где уже настал «конец всемирной истории» и был устроен полный коммунизм, тот захотел поглядеть на него.

В Чевенгуре была ликвидирована собственность и личное имущество и отменен труд. Общим знаменателем стало голое тело товарища. Разрешены были лишь субботники, на которых с корнем истреблялись сады и разрушались дома, как объекты мелкобуржуазного наследства. Обыватели бездельничали, ожидая «второго пришествия».

Чепурный вместе с представителями чевенгурской чрезвычайки решили освободить город от «густой мелкой буржуазии», которая «ежедневно ела советский хлеб… и находилась поперек революции тихой стервой». Для помощи призвали красноармейцев. Было объявлено «второе пришествие», собравшихся на соборной площади буржуев перебили, город очистили «для пролетарской оседлости», а собранное у всех домашнее имущество перераспределили.

«Узнав, как было в Чевенгуре, Копенкин решил пока никого не карать, адотерпетьсядоприбытияАлександраДванова». Темвременем было решено выдворить из Чевенгура «класс остаточной сволочи» – им дали 24 часа на размышление. Под угрозой применения оружия «полубуржуи» покинули город, а тех, кто расположился на околице, ночью отогнали пулеметом. Десять чевенгурских большевиков обосновались в общем кирпичном доме и вели аскетический образ жизни. Чтобы «обнять всех мучеников земли и положить конец движению несчастья в жизни», Чепурный приказал собрать на дорогах бродяг – «пролетариев» и «прочих» и расселить их по домам. Когда привезли сотни две бездомных, потерявших человеческий облик, председателю показалось, что он не выживет от сердечной муки и жалости к этим несчастным.

Сокрушительным ударом по уверенности Чепурного и Копенкина в наставшем коммунизме, при котором будет одна только жизнь и благость, стала смерть маленького мальчика.

В Чевенгур приехал Александр Дванов. Он не увидел коммунизма, однако успокоил себя и всех, что «мы же не знаем коммунизма, поэтому мы его сразу увидеть здесь не сумеем». Через какое-то время, чтобы выжить, большевики стали трудиться. Дванов взялся за орошение балки, Копенкин запряг Пролетарскую Силувсоху, запахал землю и посеял озимый хлеб, Чепурный рубил кустарник для утепления домов, другие делали заготовки и ловили рыбу… Все чевенгуровцы с гордостью заявляли: «Так мы ж работаем не для пользы, а друг для друга».

Вскоре привезли в город и женщин – «будущих жен». Жизнь налаживалась, но тут на город напали казаки. Завязался неравный бой, в котором погибли почти все большевики. Героическую смерть принял Копенкин. Дванов сел на Пролетарскую Силу и уехал в открытую степь. У озера, где когда-то упокоился его отец, Александр сошел с седла и ушел под воду вслед за ним.

Некоторые критики называют роман «сатирой на первые послевоенные годы в России». С этим трудно согласиться, т. к. нельзя назвать сатирой сочувствие автора простому человеку, тоскующему по лучшей, недостижимой для него жизни-грезе. Да и разве это сатира – описание деяний простодушных людей, озабоченных только заботой о более несчастных и обездоленных, чем они сами! Можно, конечно, из нашего эстетского далека возразить: а что же они тогда уничтожали буржуев? А что делали буржуи с ними на протяжении бесчисленных лет? И не их вина, а их беда, что они, желая делать только хорошее, из-за собственной дури и неумения знать извратили благородные идеи и обратили в глупость, мерзость и преступление. И спешили они творить добро не как спортсмены к финишу, а чтобы скорее накормить, дать кров тем, кто уже был на пороге смерти, как тот несчастный маленький мальчик. Что ж, за эту спешку и дурь они заплатили сполна. Вроде и начали новую жизнь, а времени на нее у них не осталось. И в этом смысле роман вовсе не является антиутопией. Ведь, как известно, «отличие утопии от антиутопии лишь в точке зрения автора». Тогда это скорее – утопия, может быть, недозрелая, утопия сердца, а не ума.

Платонову было свойственно острое неприятие смерти, но роман буквально нашпигован смертями, закономерными и случайными, естественными и абсурдными. А еще писателя не покидало мучительное чувство сострадания к людям, искренне стремившимся к лучшему, но заплутавшим на этом великом, непостижимом для обыденного ума пути. Оттого и тоска писательская, переполняющая роман по несовершенству мира и его «сиротам».

«Страшной и прекрасной книгой» называют роман другие критики. Это уже ближе к истине. У каждого читателя свои взгляды на жизнь и на историю, свои вкусы и предпочтения, и вряд ли кого оставит равнодушным это произведение, написанное, по словам Платонова, его кровью.

Адекватного перенесения на экран романа не было, да и вряд ли кто из режиссеров отважится на подобное.

Журнал «Молодая гвардия» поначалу отверг роман как «нереальный», но затем все же опубликовал – в 1932 г. (первую часть) и в 1933 г. (вторую). Редактировали рукопись А. Караваева, А. Серафимович, М. Колосов. В 1934 г. «Как закалялась сталь» вышла отдельной книгой. При жизни писателя она была издана 41 раз. Критика, приняв роман за очередную поделку новоиспеченного пролетарского графомана, встретила его молчанием. И только после появления в газете «Правда» в марте 1935 г. очерка М. Кольцова «Мужество», когда все узнали о судьбе писателя, его книгу прочитала вся потрясенная страна.

Главный герой романа Павел Корчагин волею судьбы оказался участником великих исторических событий. Он как стальной магнит притягивал к себе людей и увлекал их за собой к видимой им лучше других цели. Недаром ряд критиков относят Корчагина к особым знаковым образам, получившим определение как «человек-народ». Таких в мировой литературе немного, прежде всего это Тиль Уленшпигель, Кола Брюньон, Василий Теркин.

Поскольку мы говорим о романе-биографии, многие персонажи его имеют прототипы. Так, например, судьба Корчагина отображала жизнь самого автора, прообразом Жухрая стал матрос Передрейчук, Артема – брат писателя Дмитрий и т. д. Но при этом Островский считал свой роман не только «автобиографическим документом», но и художественным произведением, в котором он использовал свое право на творческий «вымысел».

За то, что Павка насыпал священнику махры в пасхальное тесто, его выгнали из школы. Мальчик рано начал трудовую жизнь, «хозяева» которой, вплоть до посудника вокзального буфета, ежечасно третировали его. Именно тогда Павка научился давать сдачи.

Узнав почем фунт лиха, мальчик горел желанием освободить всех рабочих от социального гнета. Совсем юным встретил Корчагин Февральскую и Октябрьскую революции, германскую оккупацию, банды Петлюры – события спрессовали время, сделали Павку взрослым не по годам, сформировали и закалили его характер.

Корчагин потянулся к большевикам. Матрос Жухрай, друг его брата Артема, вразумлял юношу: «Теперь на всей земле пожар начался. Восстали рабы и старую жизнь должны пустить на дно». Его слова пали на благодатную почву. Назубок знавший Ветхий и Новый Завет, Корчагин уверовал в Правду и Справедливость. Жухрай действовал на восторженного Павку именно «жестокой правдой жизни». Обучил он его и «приемам английского бокса», пригодившимся парню в российских реалиях.

Корчагин был горяч, порывист, его храбрость и риск подчас трудно было отделить от отчаянного хулиганства: избил буржуйского сынка, отобрал у встречного подростка винтовку, которую спрятал на балках под крышей сарая, похитил револьвер у немецкого офицера, спас из-под конвоя Жухрая… Павку по доносу схватили петлюровцы, и только случай избавил его от смерти. Юношу с большим риском для себя и всей своей аристократической родни спрятала его знакомая Тоня Туманова, в которую он был влюблен; ради юноши она порвала с богачом Лещинским.

В рядах 1-й Конной армии, в своей части, Корчагин организовал «молодую гвардию» – ячейку бойцов идейного фронта, ведущих политработу среди сослуживцев. Сражаясь с врагами, он впервые ощутил коллективизм как осознанную необходимость. Прочитав роман «Овод», Павел избрал для себя кумира, которому поклонялся всю жизнь, а слова красноармейца Андрощука: «Умирать даже обязательно надо с терпением, если за тобой правда чувствуется», – и вовсе воспринял как руководство к действию. Вся оставшаяся жизнь Корчагина стала его умиранием, которое он силой своей воли и силой духа, данного ему свыше, сделал «новой» жизнью, и сам стал святым, но не мучеником, а героем.

После тяжелого ранения и контузии Корчагин попал в лазарет. Врачи, считавшие его положение безнадежным, удивлялись, как он «выцарапался в жизнь», поражая окружающих безграничным своим терпением.

Павел вернулся в город, стал активным комсомольцем. Сжав зубы, он порвал с Тоней, не разделявшей образа его жизни и его идей. «Я буду принадлежать прежде партии, а потом тебе и остальным близким».

После того как губернское ЧК возглавил Жухрай, Павел какое-то время служил чекистом. Но ранение и контузия все чаще давали о себе знать. Переехав в Киев, Корчагин попал на работу в Особый отдел, после чего его назначили в помощники и телохранителем организатора молодежи РитыУстинович. Рита стала обучать Павла политграмоте. Корчагин полюбил ее, но после того, как он необоснованно приревновал Риту к ее брату, Павка понял, что не имеет права любить женщину, если эта любовь так легко вышибает его из седла и лишает сил, которые предназначены только для революции.

Зимой Корчагин принял участие в строительстве узкоколейки под Киевом. Жили впроголодь, без должной одежды и обуви, работали без отдыха, отбиваясь от бандитов. Павел выступил застрельщиком трудового «состязания», выполнял досрочно нормы, заставлял пересматривать нормирование трудав сторону ужесточения. Инженеры недоумевали: «Что это за люди? Что это за непонятная сила?»

Случайно Павка встретил разодетую в меха Тоню Туманову, с трудом узнавшую «в оборванце Корчагина». «Неужели ты у власти не заслужил ничего лучшего, чем рыться в земле? Я думала, что ты уже давно комиссар или что-нибудь в этом роде», – разочарованно спросила она. «О моей жизни беспокоиться нечего, тут все в порядке», – успокоил девушку Корчагин, искренне жалея ее несложившуюся жизнь. Она же в принципе не могла понять, что двигает Корчагиным в «его» жизни.

Физическое изнеможение и героическое спасание заготовленного леса из ледяной воды закончились для Павла воспалением легких и тифом. Пройдя пламя Гражданской войны и ледяную воду мирного строительства, Корчагин свою жизнь сделал названием романа. Недаром Островский сказал как-то, что «сталь закаляется при большом огне и сильном охлаждении. Тогда она становится крепкой и ничего не боится».

Жухрай и Устинович, не имея о Павле сведений, думали, что он умер. Но Корчагин победил болезнь и вернулся в мастерские, где трудился как проклятый, заставляя комсомольцев наводить в цехе порядок.

Корчагин шел по жизни, только побеждая, находя даже в сокрушительном поражении силы и мужество преодолевать боль и отчаяние. Свою судьбу Павел строил сам, как бог. Враги и беды могли сломить защитника любой политической идеи, но только не его – рыцаря Провидения, восстанавливающего на несправедливой земле и в бессовестном мире Высшую справедливость и жизнь по Совести. Возле братской могилы Корчагин задумался о смысле прожитой им жизни и послал всем нам свой завет: «Самое дорогое у человека – это жизнь. Она дается ему один раз, ипрожить ее надо так, чтобыне было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое и чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь, все силы были отданы самому прекрасному в мире – борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить».

Затем Корчагин работал пропагандистом, принимал участие в разгроме «рабочей оппозиции», критиковал троцкистов… Тяжело заболевшего Павла отправили в санаторий ЦК. После обследования стало ясно, что он обречен на полную неподвижность. Санатории и больницы не могли спасти человека, на месте которого любой другой уже давно бы отдал Богу душу. Нечеловеческие страдания и отсутствие возможности трудиться на благо людей и страны подвели Корчагина к мысли о самоубийстве. Это кульминационная точка духовной драмы Павла. «Хорошо ли, плохо ли он прожил свои двадцать четыре года? Перебирая в памяти год за годом, Павел проверял свою жизнь как беспристрастный судья и с глубоким удовлетворением решил, что жизнь прожита не так уж плохо… Самое главное, он не проспал горячих дней, нашел свое место в железной схватке за власть, и на багряном знамени революции есть и его несколько капель крови».

Павел нашел в себе силы отвергнуть минутную слабость и «бумажный романтизм» оправдания смерти, как «самый трусливый и легкий выход из положения», а в народе, частицей которого он был, перенесшем неимоверные тяготы рабского труда и кровопролитных сражений, он нашел опору. Запрограммировав себя на очередную победу, с мыслью, что «надо остаться в строю», Корчагин решил продолжать жить «наперекор всему». Лишенный зрения и движения, Павел мог «воскресить» себя только литературным путем, и он стал писать повесть о своих современниках, бившихся за счастье всех людей и строивших новую жизнь.

Островский думал приступить в дальнейшемк созданию романа «Счастье Корчагина». Увы, судьба не дала ему этой возможности. Не имеет смысла перечислять все эпитеты, которые были даны роману в XX в., и жанры, к которым его относили, – его называли (вполне заслуженно) и экзистенциальным, и романом о любви, и самым исповедальным романом всех литератур и народов.

Удивительно, но через 30 лет после выхода в свет романа у Островского нашлось немало «соавторов». Так, по свидетельству М. Куприной-Иорданской, литературный критик Г. Ленобль называл таковым себя и еще шесть человек. Видимо, эта «великолепная семерка» не видела разницы между соавторством и редактированием, как между пением и сопением. Еще серьезнее оказалась развернутая в 1990-е гг. компания по шельмованию Островского и дискредитации образа Корчагина, кстати, совпавшая с волной актов вандализма, прокатившейся по стране, – на кладбищах разбивались памятники и надгробия героев Гражданской войны.

По данным Государственного музея – гуманитарного центра «Преодоление» им. Н.А. Островского в Москве, к 1 января 1991 г. «Как закалялась сталь» была издана на 75 языках народов СССР 773 раза суммарным тиражом 53 млн 854 тыс. экземпляров. После 1991 г. книга практически перестала издаваться в нашей стране.

«Как закалялась сталь» трижды экранизировалась в СССР: в 1942 г. режиссером М. Донским, в 1956 г. – А. Аловыми В. Наумовым («Павел Корчагин») и в 1973 г. Н. Мащенко был снят телесериал.

В 1993 г. в Китае был проведен специальный опрос: какое литературное произведение из мировой классики люди хотели бы увидеть на своих телеэкранах. 73 % китайцев высказались за роман «Как закалялась сталь». (В последующие 17 лет эту книгу в Китае переиздали больше 20 раз.) Китайские режиссеры Ханган и Сахат в 2000 г. совместно с украинскими кинематографистами сняли в Украине 20-серийный телефильм. В Пекине замирало движение на улицах, когда по телевизору показывали очередную серию. Картина получила семь «Золотых фей» (китайский «Оскар») и была отмечена как лучший телефильм десятилетия. Весьма примечателен отзыв о ней российского киноредактора Э. Косничук: «Очень хотелось бы, чтобы этот правдивый фильм посмотрел и наш телезритель, сбитый с толку тенденциозным подходом к судьбе Павла Корчагина, в которой отразилась, как в капле воды, судьба всей страны – с одной стороны, а с другой – фальсификация истории, которой грешит современное кино».

К созданию образа Алексея Арсеньева писатель шел всю жизнь. Еще в 1906 г. он написал рассказ «У истока дней», которому спустя 23 года дал подзаголовок: «Из давних набросков „Жизни Арсеньева“». К таким же эскизам, имеющим непосредственное отношение к роману, можно отнести «Безымянные записки», «Книгу моей жизни» и «Цикады».

Исследователи творчества Бунина главную особенность героя видят в искусном наложении двух Арсеньевых – одного, «юного», живущего своей естественной жизнью, и второго, «старого», вспоминающего ушедшую жизнь. «Воспоминания – нечто столь тяжкое, страшное, что существует даже особая молитва о спасении от них», – написал Бунин, и этой молитвой-спасением и стал для писателя его роман.

Алексей Арсеньев – ровесник автора. Детские годы его прошли в отцовском поместье. Упоительные места средней полосы России, а также родители, старшие братья и младшая сестра были «миром» мальчика. Потом в этот мир Алеши вошел первый учитель, научивший его поэтически воспринимать жизнь и видеть в ней истинно прекрасное. Приохотил учитель мальчика и к русской поэзии – Пушкину и Лермонтову.

Поступив в гимназию, мальчик тяготился и учением, и бытом (он жил на квартире), и отсутствием настоящих учителей. Только во время каникул он мог окунуться в привычную потихоньку уходящую от него жизнь детства. Произошли события, прямо или косвенно отразившиеся на всей последующей жизни Алексея: отец продал усадьбу, и все родные перебрались в имение умершей бабушки, пришедшее в полный упадок; за причастность к «социалистам» арестовали брата Георгия; сам Алексей, мечтая отдать себя целиком «словесному творчеству», бросил гимназию и возвратился под родительский кров. Юношу поддержали освободившийся из тюрьмы Георгий, а потом и отец. Встретив в доме родственников юную Анхен, Алексей романтически увлекся ею и «трагически» переживал разлуку с девушкой. Неутешного Арсеньева не успокоила даже первая публикация его стихов в столичном журнале. Но молодость есть молодость, и барышни, которые порхали по соседним имениям как бабочки, рассеяли его печаль, а горничная его брата Николая и вовсе снесла парню «крышу». Хорошо, брат вовремя положил конец этой истории, грозящей скандалом и мезальянсом.

Вскоре Алексейперебралсявслед за Георгием в Харьков, познакомился с молодыми людьми, прошедшими «огонь и воду» студенческих и революционныхкружков, побывавших в тюрьмах и ссылках. «На кухнях» шла вековая российская говорильня о вечных вопросах русской жизни и, говоря словами Салтыкова-Щедрина, всем «чего-то хотелось: не то конституции, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать». И хотя застолье и беседы, как главное их блюдо, рождали в Алексее аппетит к литературному творчеству, ему претил некрасовский лозунг: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан!»

Юношей овладела охота к перемене мест, и он совершил поездку в Крым, а по пути домой заехал в Орел, на родину его кумиров – Лескова и Тургенева. Редакция газеты «Голос» пригласила Арсеньева к сотрудничеству. Редактор издательства познакомила Алексея со своей кузиной Ликой, в которую юноша вскоре и влюбился без памяти. Но девушка играла с ним как кошка с мышкой. Арсеньев как челнок метался между домом и Орлом, пока отец Лики не охладил его пыл, указав небогатому юноше на его место. И тут «прорвало» Лику – она хоть и согласилась с вердиктом батюшки, продолжала «платонически» встречаться с юношей, переехавшим в Орел, пока в вагоне поезда, мчавшегося по снежной степи, они не стали близки как муж и жена.

Любовь любовью, а природа у каждого своя. Алексей жил в мире детства, поэзии, литературы, хотел ежеминутно делиться своими мыслями и восторгами с возлюбленной, но та была далека от этого. Ей нравились балы, любительские спектакли, партнеры и кавалеры. Ревность – не лучший путь к пониманию друг друга. А тут и Ликин отец представил дочери молодого и богатого кожевника Богомолова, и она серьезно заинтересовалась претендентом на ее руку. И хотя она отказала кожевнику, но ушла и от Алексея. Разлука долго терзала Арсеньева, кочевавшего по городами весям, пока он, не в силах более выносить свои страдания, послал Лике телеграмму о том, что приезжает к ней. Встреча принесла обоим облегчение. Они поселились в небольшом городке, устроились на работу в управе по земской статистике. Родные смирились с очевидным.

И тут история дала естественный «обратный» ход. Алексей, относяськЛике по-прежнему, тем не менее стал тяготиться «излишней» ее привязанностью, с удовольствием уезжал в командировки, где развеивался во встречах не только с интересными людьми, но и с интересными женщинами. Лика, почувствовав охлаждение Алексея и устав переживать и ревновать, как когда-то он сам, написала ему записку, только прощальную, и уехала из Орла. Арсеньев засыпал Лику письмами и телеграммами, оставшимися безответными. Алексей едва не свел счеты с жизнью, бросил службу, поехал к Ликиному отцу, но его не приняли. Через несколько месяцев Арсеньев узнал, что Лика сразу же по возвращении домой умерла от воспаления легких, но просила перед смертью не сообщать об этом Алексею.

Специалисты относят «Жизнь Арсеньева» к категории феноменологического романа, называют его «романом сознания», «романом-психоанализом», биографическо-исповедальной книгой «о торжестве любви над забвением», считают, что он имеет музыкальную структуру, строящуюся на вариациях шести тем: любовь, природа, искусство, душа, Россия и биологическая наследственность… Это так, но все же ближе точка зрения критиков, утверждающих, что книга находится в русле классического русского романа, в котором решается вопрос – не «как жить», а «в чем смысл жизни», любой из которых могла бы украсить фраза: «Жизнь, может быть, дается нам единственно для состязания со смертью, человек даже из-за гроба борется с ней: она отнимает от него имя – он пишет его на кресте, на камне, она хочет тьмой покрыть пережитое им, а он пытается одушевить его в слове».

Несмотря на то что многие кинокритики считают «Жизнь Арсеньева» идеальным киносценарием, адекватного перенесения романа на экран нет.

Действие охватывает всю страну – Петербург, Москву, Нижний Новгород, Урал, Восточную Сибирь. «Угрюм-река не просто река, – нет такой, – писал автор. – Угрюм-река есть Жизнь. Так и надо читать». Изменив названия населенных пунктов и рек, Шишков главными героями своего произведения сделал купцов и золотопромышленников Матониных, приехавших в Красноярский острог в конце XVII в. Один из их потомков, душегуб Петр Матонин, перед смертью сообщил своему внуку Косьме место, где был зарыт клад с награбленным. На эти драгоценности Косьма приобрел три золотых прииска. После смерти Косьмы главой семейства стал его сын Аверьян. Аверьян подарил на свадьбу своей племяннице кулон с бриллиантами, в котором один из гостей узнал кулон своей матери, убитой в тайге. Гостя объявили пьяным и как-то замяли конфуз. Шишков встречался с родственниками Матониных, посещал их прииски, беседовал с рабочими. (В романе Шишков описал забастовку – аналог ленских событий 1912 г., когда на золотых приисках расстреляли забастовавших рабочих.) Благотворительность не помогла Матониным – с началом Первой мировой войны они обанкротились. В 1913 г. склеп Аверьяна разграбили, ав 1931 г. плиту с его могилы пустили на строительство свинарника.

Широко использовал писатель и фольклор: русскую лирическую песню, сибирские былички, легенды, предания, народную драму «Лодка».

Первая часть «романа страстей, положенных на бумагу», вышла в 1928 г. Полное издание «Угрюм-реки» увидело свет в 1933 г. Книга сразу же приобрела миллионы восторженных читателей.

«Угрюм-река» – роман о русском капитализме, о расцвете и крахе трех поколений сибирских купцов и предпринимателей Громовых. Перед смертью Данило Громов рассказал сыну Петру о своем разбойничьем прошлом и о месте захоронения котла с награбленным. Вырыв клад, Петр открыл торговлю, отправил своего семнадцатилетнего сына Прохора на Угрюм-реку осваивать новые территории. Телохранитель Прохора, нанятый его отцом, – бывший каторжник, сосланный с Кавказа за кровную месть, черкес Ибрагим-Оглы спас подопечного от смерти в стычке с местными парнями. Не успев до зимы вернуться домой, путешественники едва не погибли от голода и холода, но на их счастье мимо проезжали на собаках якуты. После этого Прохор побывал в гостях у купца Куприянова, дед которого вместе с Данилой Громовым «водили одну компанию», и так пришелся купцу по душе, что он задумал женить парня на своей дочери Нине.

Дома Петр Данилович за спасение сына «от неминучей смерти» пожертвовал Ибрагиму белого коня и заграничный штуцер. Сам он развел амуры с вдовой Анфисой Козыревой, некогда служившей у его отца в горничных. Прохор, узнав про шашни отца и про страдания матери, тщетно пытался образумить родителя; Анфиса же, которой Прохор приглянулся еще до его отъезда на Угрюм-реку, стала всячески обхаживать его самого. Громов, любя и одновременно ненавидя «ведьму», едва не убил ее, но был остановлен Ибрагимом. Кончилось тем, что Прохор и Анфиса стали любовниками. Узнав про то, Петр Данилович поспешил отправить сынка на Угрюм-реку.

Прошло три года. Прохор, полный честолюбивых замыслов по организации «справедливого» предпринимательства, выстроил резиденцию «Громово», поездил по стране, «сосватал» к себе на завод талантливого инженера Протасова. От Анфисы приходили письма, и Прохор писал ей, но «почтарь» Ибрагим сжигал их все. Анфиса измучалась в тоске по Прохору, но и сама свела с ума полсела.

Женившись на Нине, Прохор обосновался в доме родителей. Куприянов за дочерью дал ему двести тысяч, золотой прииск, приданое. Петр Данилович подарил невестушке бриллиантовые серьги, в которых Куприянов узнал именные серьги своей матери, убитой вместе с отцом в тайге много лет назад. Быть бы скандалу, суду и расстройству свадьбы, если бы Ибрагим не принял на себя вину за то убийство и не возвел на себя напраслину. Для обеих сторон было выгоднее породниться, чем сделаться врагами. Черкес был прощен.

Анфиса, у которой тоже был подарок от покойного Данилы – именная браслетка покойницы Куприяновой, стала шантажировать Прохора разоблачением. Тот, поклявшись ей в любви, договорился о свидании и ночью застрелил любовницу из ружья.

Началось следствие. Следователь быстро установил, что убийца – Прохор. От переживаний Громова-старшего разбил паралич, а мать и вовсе скончалась. Сгорел дом Анфисы, а вместе с ним и улики. На суде прокурор загнал Прохора в угол, но тот обвинил Ибрагима в убийстве не только Анфисы, но и супругов Куприяновых, и суд присяжных Громова оправдал, а Ибрагима отправил на каторгу.

Прошло несколько лет. Громов стал заправским золотодобытчиком. К своим капиталам он добавил еще и капиталы отца, которого упек в сумасшедший дом. В столице за взятки Прохор приобрел золотоносный участок. Погуляв всласть, онсталжертвой карточных шулеров, был до полусмерти избит и выжил только благо – даря своей могучей натуре.

В летний зной запылала тайга, грозя спалить все хозяйство Громова. Отчаявшийся Прохор пообещал людям увеличить зарплату и предоставить льготы, если они потушат пожар. Рабочие, забыв все обиды, спасли хозяина, но тот ограничился разовой подачкой. Даже пожар Громов использовал себе во благо – объявив себя банкротом, он добился через доверенных лиц снижения процентов с кредитов.

Начались волнения рабочих. Когда власти арестовали зачинщиков, была организована всеобщая забастовка. На защиту Громова от пятитысячной массы «наглых» рабочих из губернии прибыли представители «трех ведомств: юстиции, внутренних дел и военного. Они приехали с своей правдой, основа которой – насилие». Когда люди двинулись к конторе, «по толпе широко стегнул свинец». На земле остались сотни трупов. Весть о расстреле докатилась до Питера и других городов, вызвав 500-тысячную стачку рабочих.

Прохора, на месяц сбежавшего из резиденции, стали посещать видения: мертвая шаманка Синильга из тунгусских поверий; тунгуска Джагда, изнасилованная им в юности и умершая при родах; Анфиса; Ибрагим-Оглы; отец; политический ссыльный Шапошников, вроде как сгоревший в доме Анфисы. Однако если первая тройка давно уже принадлежала миру мертвых, то вторая еще была жива. «И все это вместе – стихия пожарища, галлюцинаций, призраки, кровь – нещадно било по нервам, путало мысли… Прохор Петрович жил теперь на одних нервах, подстегивая их алкоголем, табаком, кокаином».

На 10-летнем юбилее резиденции «Громово», куда прибыл губернатор с командой, Прохор предстал во всей своей красе – от безудержного бахвальства своими успехами до истеричного заявления: «Я – дьявол! Я – сатана!», чем зело скандализировал гостей. Спасла положение Нина, раздав чиновникам щедрые подарки.

Несмотря на запойное пьянство и помрачнение рассудка, Громов продолжал работать: взял крупные заказы на добычу угля, пустил новый цементный завод, собирался построить «университеты, винокуренные заводы, инженерные школы, торговые ряды, пассажи, театры».

Мечтаниям Прохора нанес сокрушительный удар беглый каторжник и вожак шайки грабителей Ибрагим-Оглы, захвативший его в тайге. Разбойники едва не разорвали Прошку двумя елями, но в последнюю минуту черкес отпустил его на волю. Громов объявил награду за голову Ибрагима, но что сталось с каторжником, так никто толком и не узнал.

Прохор едва не зарезал бритвой Нину, забравшую в свои руки все бразды правления громовских предприятий, а в пьяной драке застрелил своего приятеля – дьякона. Главный инженер Протасов покинул Громова, и с его отъездом хозяйственные дела оказались окончательно запутанными, к тому же со всех сторон напирали конкуренты. «Прохору захотелось крыльев. Он желал умчаться ввысь от жизни. Ему захотелось навсегда покинуть шар земной, эту горькую, как полынь, суету жизни».

«Кто я, выродок из выродков? – в последних проблесках сознания писал Громов. – Я ни во что, я никому на верю. Для меня нет бога, нет черта… сам себе я бог и царь». Прохор в помрачении рассудка, ведомый призрачными голосами, забрался на башню и прыгнул с нее – «трепет и ужас исчезли, жизнь человека пресеклась».

В эпилог романа прекрасно подошел бы абзац из его середины. «Иначе не могло и быть. Потому что нашего Прохора родил Петр Данилыч, развратник и пьяница. Петра же Данилыча родил дед Данило, разбойник. Яблоко, суки яблоня – все от единого корня, из одной земли, уснащенной человеческой кровью».

Особую роль в романе играют три образа: Синильга, олицетворяющая укоры нечистой совести Прохора; «домашний» волк – самое близкое Громову существо, которое он, казня себя самого, однажды избил до полусмерти; и сплав двух слов – «золото» и «грабеж», за который все персонажи отдали свои души и свои жизни.

В 1933 г. Шишков написал пьесу «Угрюм-река», в 1938-м создал либретто одноименной оперы.

В СССР на Свердловской киностудии в 1968 г. режиссером Я. Лапшиным был снят 4-серийный телефильм «Угрюм-река», близкий к духу романа.

Место действия романа – Россия (Петербург, Москва, провинция) и Европа (Женева, Париж, Лондон); время – с 1877 по 1917 г. Основные действующие лица – революционеры всех мастей (в т. ч. и с приставкой «псевдо»), философы-атеисты и женщины на любой вкус. Центральным персонажем, воспринимающим и интерпретирующим по-своему все события, является Клим Самгин.

Начинается действо с того, что у либералов Самгиных родился второй сын, которого, перебрав десяток имен, в т. ч. и героические Самсон и Леонид, нарекли «мужицким» – Клим. Слабый здоровьем, ребенок рос в интеллигентской атмосфере, в семье, члены которой пострадали за свои убеждения – подвергались арестам, тюремным заключениям, ссылкам. В круг общения мальчика вошли дети квартиранта Варавки, Лидия и Борис, еще несколько ребят. Заметный след в душе юного созерцателя жизни оставил домашний учитель Томилин, изрекавший афоризмы типа «для дела свободы порокидеспота гораздо менее опасны, чем его добродетели». Слова учителя «человек свободен только тогда, когда одинок» стали для Самгина его кредо.

Внушив с младых лет Климу убежденность в незаурядности его ума, родные и не подозревали, что, заложив в нем желание оригинальничать и «выдумывать» себя, обрекли Самгина на одиночество и душевную пустоту. Оригинального ума для поступления в гимназию Климу не хватило – в заведение помог устроиться дедушка, Настоящий Старик. Борис Варавка отправился учиться в Москву, в военное училище.

Привыкнув наблюдать за взрослыми, Клим рано узнал, что они живут не по правде, лицемеря и обманывая друг друга. Увидел, как его матушка «путается» то с Томилиным, то с Варавкой, из-за чего отец Клима ушел из семьи и уехал в Выборг. Распад семьи вызвал в мальчике одну лишь утешительную мысль, обращенную к матери: «Ей стыдно еще». Видел мальчик жестокую ссору в семействе доктора Сомова, в результате чего жена доктора сошла с ума и покончила с собой, а доктор застрелился на ее могиле. Пережил Клим смерть бабушки, которая «никого не огорчила, а для него даже оказалась полезной: мать отдала ему уютную бабушкину комнату с окном в сад и мелочно-белой кафельной печкой в углу». Короче, Самгин зрел вокруг одно лишь пустословие, приправленное прекраснодушными словами о благе народа, животный страх перед этим народом, скуку, серость, пьянство и разврат. Все это питало его и «заряжало» на всю жизнь.

В классе Климвидел себя много умнее сверстников, тем более что в них он усматривал одни лишь недостатки. Когда Бориса Варавку исключили из училища за отказ выдать провинившихся товарищей, и тот вернулся домой, самолюбие Самгина было чрезвычайно уязвлено тем, что приятель детства оказался способен на поступок.

В одно из воскресений подростки пошли на каток, только что расчищенный у городского берега реки. Во время катаний Борис с подружкой провалились под тонкий лед. Клим бросил товарищу ремень, но когда лед стал крошиться, испуганно выпустил свой конец, и Бориса утонул. Тогда-то и прозвучал чей-то вопрос, мучивший Самгина всю жизнь: «Да – был ли мальчик-то, может, мальчика-то инебыло?» Семь недель Климпровалялсявжарувпостели. На этом первая глава, занимающая одну двадцатую часть романа, в которой из трех десятков персонажей пятеро к концу ее умерли либо покончили с собой, закончилась, а впереди героя ожидала встреча еще как минимум с 770 персонажами. В третьей и четвертой частях романа действие трансформировалось в непрерывный внутренний монолог Самгина, «поток мысли и воспоминаний».

Мы специально остановились на первой главе, т. к. в ней Горький заложил коллизии романа и характер Самгина, который можно исчерпать двумя словами – равнодушие и конформизм, указал на ту червоточину, которая станет точить его ум и волю, душу и сердце. Привыкнув смотреть на себя как на существо неповторимое, предназначенное для «высшей» деятельности, Клим вынужден был искать позицию, которая обеспечила бы ему и «заметность» и «независимость». Будучи сторонним, холодным наблюдателем жизни, Самгин стал щепкой в водовороте истории. От его слов, поступков, а тем более мыслей, от которых в романе тесно, ничего в жизни не менялось. Какие бы теории Клим не придумывал, каких бы партий не придерживался, все шло независимо от его выбора, хотя он этот выбор делал хамелеонски безошибочно, все время оставаясь «на плаву».

С чем же столкнулся потом наш герой? После гимназии, первых влюбленностей и разочарований, Самгин попал в круг столичного студенчества. «Умнику» пришлось вращаться среди революционеров и декадентов, среди купцов и музыкантов, анархистов и аристократов, участвовать в спорах о славянофилах и западниках, России и Европе – обо всем и ни о чем. Самгин чутко улавливал и запоминал чужие мысли, цитаты, афоризмы, из которых как из кирпичиков строил удобное для общения с другими людьми мировоззрение, которое, однако, так и не стало его собственным.

Оказавшись в Москве, Клим столкнулся с той же говорильней и пьянством, теми же персонами, только под другими именами. Разнообразила существование трагедия на Ходынке, в которой погибли его знакомые, но и она не затронула глубин его души. В любви Клим тоже был холоден.

В Нижнем Новгороде Самгин устроился в газету, своими контактами с революционерами вызвал обыск на квартире, арест, беседы с жандармами, предложение стать филером, откоторого он, мучимый сомнениями, отказался. Поездки в Москву, Астрахань, Грузию, в деревню, где начались грабежи помещиков, в Старую Руссу, Петербург наполнили его жизнь впечатлениями, серыми как пыль, а читателю представили широчайшую панораму предреволюционной России.

После Кровавого воскресенья 9 января 1905 г. в Петербурге Самгин оказался в тюрьме по подозрению в революционной деятельности, потом, не желая того, участвовал в революционных событиях, к которым вскоре стал испытывать панический страх. Раздвоенность существования привела к расщепленности сознания, чудовищным ночным кошмарам, снам и видениям, появлению многочисленных «двойников».

Пережив смерть своего отца, жены, многих знакомых, испытав увлечения и разочарования, позиционируя себя выше других, но и осознавая собственную ущербность («в сущности, я бездарен»), не примкнув ни к кому и оттолкнув всех от себя, Клим ничего не изменил в своей жизни, которая была лишь тенью настоящей. Всякий раз столкновение Самгина с жизнью завершалось чувством, что «действительность унижала его, пыталась раздавить». Отдав дань декадансу, Клим стал апологетом диктатуры вождя, аристократа духа, чем лишний раз подтвердил собственную тенденциозность.

За границей Самгин также не нашел ничего нового. Везде он был фатально одинок. Первая мировая война усугубила его ипохондрию и замкнутость. Февральская революция подвела черту его исканиям и сомнениям. Горький собирался покончить с Самгиным (сохранились черновики), но не сделал этого – и не потому, что не успел, а скорее всего оттого, что Самгин как социальный тип оказался удивительно живуч и вполне вписался бы и в последующую – советскую жизнь.

Роман стал прекрасной иллюстрацией тезы Ф.М. Достоевского – «нет ничего обиднее человеку нашего времени и племени, как сказать ему, что он не оригинален, слаб характером, без особенных талантов и человек обыкновенный». Горький посвятил этому всю книгу. «Мне хотелось изобразить в лице Самгина такого интеллигента средней стоимости, который проходит сквозь целый ряд настроений, ища для себя наиболее независимого места в жизни, где бы ему было удобно и материально и внутренне», – говорил автор. Что же касается антитезы «герой – народ» – ее вполне раскрывает ответ Настоящего Старика. Навопрос внука, увидевшего на ярмарке «обилие полупьяных, очень веселых и добродушных людей.

– А где же настоящий народ, который стонет по полям, по дорогам, по тюрьмам, по острогам, под телегой ночуя в степи?

Старик засмеялся и сказал, махнув палкой на людей:

– Вот это он и есть, дурачок!»

О ключевой фразе – «был ли мальчик-то?» – стоит сказать особо. Хотя на нее как на шампур нанизывают свои рассуждения многие исследователи творчества писателя, эти слова не более чем рефрен внутреннего монолога героя, с детства мучимого угрызениями совести. Вряд ли за ней сокрыты иррациональные и метафизические глубины, со дна которых тысяча и один критик прокладывают себе путь наверх.

Главной темой книги стал поиск причин распада великой страны Российской империи. Писатель назвал в числе прочих две актуальные и сегодня: либеральные брожения в образованных слоях общества и выход на политическую арену целого слоя «образованцев», весьма озабоченных удовлетворением собственных амбиций.

М. Горький утверждал, что сокровенный смысл его романа могут постичь только потомки. Имея привычку к чтению, потомкам достаточно прочесть полторы тысячи страниц, чтобы уяснить себе значение этой книги. И хотя, говоря словами одной из героинь романа, «странная привычка – читать; все равно как жить на чужой счет», эта привычка, слава Богу, пока еще не занесена очередными «законодателями культуры» в число вредных.

В 1987 г. вышел одноименный 14-серийный телефильм режиссера В. Титова, адекватно передавшего атмосферу романа.

А жил Чапек после развала Австро-Венгерской империи в самой гуще гуманизма и демократии, разоблаченной еще великим Аристотелем как система общественной организации, от природы не приспособленная к существованию и умеющая выживать только посредством «костылей» лжи, корысти и клеветы. Сущность этой «гущи» как базовой основы самоуничтожения человеческого общества, как тупик общественного развития писатель помимо воли (был он убежденным демократом и общество человеческое представлял себе сугубо с интеллигентских позиций) показал и вскрыл в своем блистательном романе, приобретшем за три четверти века еще большую актуальность.

Чапек создал воистину свифтовскую критику на систему общественных отношений, способную и готовую оправдать любой порок, любое злодейство в их зародыше, и мнимым добросердечием и ложной справедливостью неизбежно довести малое зло до ужасного и непоправимого Великого Зла разрушения человеческого мира. Причем «добренькие» и оправдывавшие приход этого зла (того же фашизма), как всегда остаются в стороне и начинают винить в случившемся кого угодно, только не себя. Страдают же те, кто просто жил обыденной жизнью и на чьих плечах держится все благое в человеческом обществе.

Наилучшим отзывом на книгу стал приказ А. Гитлера, прибывшего в Прагу 15 марта 1939 г., вскоре после Мюнхенского сговора, который открыл его завоевательным походам путь на Восток – арестовать автора возмутительного пасквиля, представившего вождя фашистов в образе Верховного Саламандра (но при этом все-таки человека, во имя маниакальной жажды мирового господства прикинувшегося примитивным саламандром)! Гитлер до глубины души был оскорблен тем, что его – невинное дитя демократии, рафинированного интеллигента, художника объявили узурпатором, диктатором и пр. Но вот ведь обида (!) – эсэсовцы не смогли выполнить приказ фюрера, поскольку писатель уже три месяца как покинул мир, оккупированный фашистскими «саламандрами».

Капитан голландского судна, уроженец Чехии, капитан Ян ван Тох, посланный своим правлением в Амстердаме для поиска новых месторожденийжемчуга, обнаружил в одной из бухт в районе Зондских островов разумных человекоподобных ящерок ростом с десятилетнего ребенка. Пожилой одинокий капитан быстро привязался к милым зверушкам, взял отпуск и целый год провел в их обществе. Сообразительныеящеркичрезвычайно быстро обучались ремеслам. У животных был опасный враг – акулы. Ван Тох научил их с помощью ножа и гарпуна обороняться от морских хищников. За это ученики приносили ему жемчужницы. Обезопасив себя от акул, ящерки стали быстро размножаться (за год их популяция возрастала в десятки раз). Для кладки яиц они выворачивали рычагами камни и строили плотины-волнорезы. Через год жемчуг в районе острова кончился. На других островах его было много, но там не водились ящерки, а сами они не могли переплывать открытое море. Задумав найтикорабль, чтобы развезтиживотньжнадругие острова, ван Тох приехал на родину, в Чехию, и стал искать спонсора. Встретившись с приятелем детства, некогда маленьким веснушчатым еврейским мальчиком, ныне ставшим преде едателем двух десятков компаний и трестов Г.Х. Бонди, капитан заинтересовал миллиардера рассказом о ящерках и своем «честном бизнесе», а еще больше возможностью расширить торговлю с перспективным районом. Получив финансо – вую помощь, старый Тох развез несколько тысяч ящериц по другим островам, а затем время от времени навещал их, отправляя в Европу посылки с жемчугом.

Через несколько лет про ящерок узнал весь мир – из рассказов моряков, ходивших с ван Тохом, газетных сообщений, снятого кинематографистами фильма. Морские черти, тритоны и пр. пользовались успехом у читателей, вошли в моду. «Стали утверждать, будто «морские черти» умеютговорить (!) и строят в населяемых ими бухтах целые системы насыпей и плотин наподобие подводных городов». Когда в «Национальном географическом ежемесячнике» появился бюллетень научной экспедиции Колумбийского университета по изучению «чертей» и в сочинении XVIII в. д-ра Шейхцера нашли описание Исполинской саламандры полинезийской, названной автором допотопным человеком, за ящерками закрепилось название саламандры. Одну саламандру доставили в лондонский зоологический сад. Благодаря тесному общению со сторожем зверек быстро освоил человеческий язык и научился читать газеты. В печати появились сообщения о том, что саламандра по интеллекту и духовной жизни вполне сравнима со средним англичанином.

Старый капитан скончался, и дела в свои руки взял его компаньон. Кризис перепроизводства жемчуга вызвал перепрофилирование созданного Бонди синдиката «Саламандра» на торговлю саламандрами – «S-Trade», или, как окрестили ее в СМИ, «работорговлю». Со смертью ван Тоха ящерки лишились своего единственного защитника и испытали на себе весь ужас рабства – их перевозили в переполненных трюмах кораблей (см. новеллу П. Мериме «Таманго»), морили голодом, убивали, ставили на них медицинские опыты, из их мяса на случай войны готовили консервы. Все это напоминало прежний тюлений промысел. Видную роль в развитии торговли саламандрами сыграла также наука, изучавшая физиологию и психологию животных и грандиозная волна технического прожектерства по созданию огромных территорий для Рабочих Моря. На саламандроторговле обогащались корсары. Использовали животных на строительстве подводных сооружений, дамб, плотин и пр. Саламандрами заселили индийские и китайские порты, африканское побережье, американский континент; в Мексиканском заливе создали инкубаторы – это встретило в ряде стран протест против ввоза дешевой рабочей силы, но протестующие оказались бессильными перед алчностью дельцов.

Некая мадам Циммерман выступила застрельщиком Саламандрового Вопроса – выкинула лозунг «Дайте саламандрам систематическое школьное образование!». Были учреждены гимназии и Морской политехникум для саламандр, Саламандровый университет. В ряде государств были изданы законы против вивисекции, собирались уже предоставлять ящерицам подводную автономию. Пока дискутировали, можно ли крестить саламандр, те сами выбрали для себя поклонение Молоху. Вскоре саламандры «могли уже похвастать сотнями собственных подводных газет, выходящих миллионными тиражами, прекрасно оборудованными научными институтами и так далее». У них появились свои подводные и подземные города, свои столицы в пучине, свои перенаселенные фабричные кварталы, гавани, транспортные магистрали и миллионные скопления населения. У них не было доменных печей и металлургических заводов, но люди доставляли им металлы и взрывчатые вещества в обмен на их работу. Число саламандр на земном шаре превысило число людей в десять раз, и они стали делиться на свои колонии – британские, французские, балтийские, немецкие… «От исполинской саламандры – к немецкой сверхсаламандре. Нам нужны новые жизненные пространства для наших саламандр», – писали германские газеты.

Неожиданно (хотя и предсказуемо) возник главный конфликт эпохи – между цивилизациями людей и саламандр. Началось с эпизодических драк, перестрелок, локальных боевых столкновений. Но когда саламандры стали взрывать военные, а затем и пассажирские суда минами и торпедами, когда среди них появились «шахиды» – самоубийцы, взрывающие себя в толпе людей, – в депутатских палатах начались запоздалые прения о совести своих правительств и олигархов, озабоченных только барышами от продажи саламандрам прибрежных территорий и оружия.

Мнения людей разделились. Одни благодушно верили в то, «что мир саламандр будет счастливее, чем был мир людей; это будет единый, гомогенный мир, подвластный единому духу». Другие призывали покончить с «гастарбайтерами». «Перестаньте давать им работу, откажитесь от их услуг… Запретите снабжать их металлами и взрывчатыми веществами, не посылайте им наших машин и изделий!». Саламандры в ответ стали взрывать побережье, после чего присылали телеграммы соболезнования за подписью Верховного Саламандра. (Это был человек. «Его настоящее имя – Андреас Шульце, во время мировой войны он был где-то фельдфебелем».) Вскоре Верховный по радио призвал человечество освободить морские побережья для будущих поселений саламандр. Человечество не пошло на это, и началась война – многие боевые корабли были потоплены, Верховный Саламандр закрыл Ла-Манш, Суэцкий канал, Гибралтарский пролив, блокировал порты, а затем последовала серия взрывов, обрушившая южное побережье Европы в воду. Не помогли людям и переговоры с уполномоченными саламандр (людьми – профессиональными адвокатами). Более того – после того как пятая часть Европы уже была потоплена, все банки и все правительства продолжали доставлять саламандрам взрывчатые вещества, торпеды и сверла, а также ссужать их деньгами и «финансировать Конец Света, новый всемирный потоп».

Человечество подошло к собственному концу. Обыватели рассуждали: «Были бы только саламандры против людей – тогда еще, наверное, что-нибудь можно было бы сделать; но люди против людей – этого, брат, не остановишь». Одно лишь соображение вселяло в них надежду – также как люди воюют друг с другом, так и саламандры вскоре начнут уничтожать друг друга. Тем более что уже образовалось несколько колоний саламандр, например, Атлантида и Лемурия, представители которых презирали друг друга за происхождение и отсутствие «исконной саламандренности». Вполне вероятно, что они перережут друг друга и отравят моря химическими ядами и культурами смертоносных бактерий. «А это, брат, конец. Саламандры погибнут» – уповали на развалинах цивилизации обыватели.

«Хотя саламандры послужили лишь предлогом для изображения человеческих дел, – признался Чапек, – автору пришлось вживаться в их образ; при таком эксперименте легко подмочить свою репутацию, но в конечном счете дело это столь же удивительное и столь же страшное, как и вживание в образ человеческих существ».

На русский язык роман переводили А. Гурович и О. Малевич.

Несмотря на тягу кинематографистов к постановке фильмов-катастроф, пока ни один из них не взялся за экранизацию «Войны с саламандрами».

У критики книга встретила холодный прием – в первую очередь потому, что в ней Митчелл предложила взгляд «южанина» на историю Гражданской войны, который противоречил устоявшейся точке зрения на южан как на «грязных» плантаторов и жестоких рабовладельцев. На деле южане-конфедераты в нравственном отношении были часто гораздо чище, совестливее и искреннее, чем северяне-янки – ублюдки и жулики; и защищали они не столько рабовладение, сколько милую их сердцу и кошельку старину. Северяне же – и это ни для кого не было секретом – ратовали за свободу, означавшую для них в первую очередь свободу грабить, а на рабов (в отличие от южан) им было наплевать. Именно эта несправедливость истории и ее запутанность (а не проблема рабства) стали для Митчелл главной темой, в которую она погрузила своих персонажей, перед которыми была одна цель – «выжить» любой ценой. Юг пострадал не только от боевых действий, но еще больше от распада всей хозяйственной системы, базировавшейся на рабстве. Перерождение плантатора показано на примере Скарлетт, которая, оставшись всего с двумя мулами, всеми правдами и неправдами приобрела скобяную лавку и две лесопилки. Всю позолоту аристократизма с нее в одночасье сдул ветер перемен, обнажив волчью суть индивидуалиста. При этом аргументы юной дамы были просты: «она не может вести себя как настоящая леди, не имея денег», а ее клятва – «Бог мне свидетель, я скорее украду или убью, но не буду голодать» – сладко отозвалась в сердцах миллионов пуритан.

Осуждая взгляд автора на отечественную историю, мэтры от критики отзывались о Митчелл крайне пренебрежительно: «Значительно число читателей этой книги, но не она сама» (Де Вото). Но как бы ни уничижали знатоки роман, как бы ни противились включению его в школьные и университетские программы, «Унесенные ветром» – настоящая литература. Во всяком случае, Г. Уэллс, посетив Штаты, заявил, что «эта книга написана лучше, чем иная уважаемая классика».

На протяжении десяти лет перед читателем проходит жизнь четырех главных персонажей романа – Скарлетт О'Хара, Ретта Батлера, Мелани Гамильтон и Эшли Уилкса. События начинаются накануне войны и разворачиваются главным образом в имении Тараив Атланте (штатДжорджия). Малообразованная, негодная ни к какой деятельности наследница богатого поместья, 16-летняя Скарлетт смысл жизни видела в барской лени и кокетстве, но при этом обладала кипучей энергией и напористостью. Еще в отрочестве влюбившись в благородного ЭшлиУилкса, отвечавшего ей взаимностью, она была уверена, что станет его женой. Взбалмошную девицу не останавливало даже то, что Эшли был помолвлен, а потом и женился на Мелани Гамильтон, типичной аристократке старого Юга. Скарлетт же «назло» Эшли выскочила замуж, но вскоре осталась вдовой. Еще 12 лет Скарлетт, меняя мужей и мало привязываясь к собственным детям, пыталась «отбить» Эшли у Мелани, предлагая ему бросить жену, ребенка и уехать с нею в Мексику – «ведь нас же ничто здесь не держит», на что Эшли отвечал: «Ничто, кроме чести».

Будучи противником рабства, трезво оценивающим бессилие Юга против Севера, Эшли Уилкс тем не менее пошел на войну – защищать дорогой ему с детства мир. Попав в плен, он отказался от предложения янки вступить в их армию и охранять американские территории от индейцев. После капитуляции Эшли вернулся в Тару, где работал на лесопилке у Скарлетт. Верный своим принципам, Эшли вступил в тайную организацию Ку Клукс Клан, стоявшую на защите жизни и имущества граждан и охранявшую жителей южных штатов от беззаконий новых властей, т. н. «саквояжников». Участие в ККК едва не стоило ему жизни. Только своевременное вмешательство Ретта Батлера помогло ему сохранить жизнь и свободу. КконцуроманаЭшлибылужесовсемнетот, что вначале. Оставшись в прошлом, он так и не смог приспособиться к настоящему и его ничто не прельщало в будущем. Мелани, которой врачи запретили рожать второго ребенка, проигнорировала их запреты – слишком уж хотелось ей подарить Эшли еще одного ребенка. Увы, случился выкидыш, и она умерла. Потеряв жену – эту душевно богатую, глубоко порядочную женщину, Эшли осознал, что всю жизнь любил только одну ее, хотя и был очарован прелестями Скарлетт, а Скарлетт, воспринимавшая Меланикак зеленый чулок и соперницу, ощутила боль невосполнимой утраты. А еще поняла, что она любила вовсе не Эшли, а свою мечту о сильном несгибаемом человеке, каковым тот, увы, не был.

Жизнь отомстила не только Скарлетт, но и Ретту Батлеру, любившему ее долгие годы. Повеса и циник, остроумный насмешник, преуспевающий торговец, что никак не поощрялось плантаторским сообществом, Батлер не верил в победу южан, однако так же, как Эшли, вступил в армию конфедератов. После поражения Ретт попал в тюрьму, освобождение из которой стоило ему части его состояния. После войны Ретт ушел в политику и помог демократам-южанам одержать на выборах победу над республиканцами, ставленниками Севера.

Во время т. н. Реконструкции Юга у плантаторов любым способом изымались земли, для чего обложили их непосильными налогами. Скарлетт, оказавшись в опустевшем и разграбленном родовом имении, нашла лишь пепелище, могилу матери и сошедшего с ума отца. Не осталось рабов, на которых держалось благополучие семейства, всякий прохожий мог вломиться в дом. Скарлетт пришлось взять грех на душу, застрелив мародера. А чтобы имение не пошло с молотка, Скарлетт готова была предложить себя Батлеру в качестве любовницы, но тот как раз оказался в тюрьме. Перехватив у собственной сестры ее состоятельного жениха, Скарлеттженилаегонасебе. Вскоре мужпогиб, и она стала заправской бизнес-леди. Не успев сносить туфель, вышла замуж в третий раз за Ретта Батлера, родила девочку Бонни, в которой Ретт не чаял души. Когда Бонни было четыре года, она упала с пони и разбилась насмерть. Обвинив Ретта в смерти дочери, Скарлетт лишилась и мужа – Батлер, не в силах более терпеть ее безрассудств, решил покинуть дом. Скарлетт, делавшая все наперекор друзьям и близким, пожала плоды своего сумасбродства. Но и тут она не смирилась с поражением и была уверена, что непременно найдет выход.

Так получилось, что американцам более других персонажей приглянулась Скарлетт. Именно в ней они увидели типично американский характер. Что ж, им виднее. Сама Митчелл считала, что подлинной героиней «Унесенных ветром» является Мелани, а не Скарлетт. Более того, когда ее саму стали называть прототипом О'Хара, она гневно осаждала интерпретаторов: «Скарлетт проститутка, я – нет!.. Я старалась описать далеко не восхитительную женщину, о которой можно сказать мало хорошего, и я старалась выдержать ее характер. Я нахожу нелепым и смешным, что мисс О'Хара стала чем-то вроде национальной героини, я думаю, что это очень скверно – для морального и умственного состояния нации, – если нация способна аплодировать и увлекаться женщиной, которая вела себя подобным образом».

Митчелл не раз просили написать продолжение книги, но писательница наотрез отказалась. Тем не менее роман «продолжил» добрый десяток авторов, повествующих о дальнейшей судьбе главных героев романа, об отце Скарлетт, о юности Ретта, о детстве Скарлетт и пр. В противовес романной истории о южанах-рабовладельцах, в 2000 г. был опубликован роман «Ветер унес», где те же самые события были пересказаны с точки зрения рабов. Книга пользовалась большим успехом, но была неоднозначно воспринята потомками плантаторов.

На русский язык роман переводили Т. Кудрявцева и Т. Озерская.

Славу книге добавила одноименная экранизация В. Флеминга (1939), получившая восемь премий «Оскар».

Тема романа была выстрадана писателем. Участник Первой мировой войны, получивший несколько ранений, Ремарк хлебнул не только окопной правды, но и послевоенных лишений, когда ему в поисках заработка пришлось сменить десяток профессий. «Трех товарищей» писатель создавал в эмиграции. Начатый в 1932 г., роман увидел свет в 1936 г. в датском издательстве Gyldendal под названием «Kammerater». В Европе еще не выветрился запах пороха Первой мировой войны, а в воздухе уже запахло новой грозой. Ремарк не мог не ощущать шаткости мира меж двух бездн и, естественно, наделил своих героев, прошедших войну и испытавших боль потерь, большим жизнелюбием. Прочное жизненное основание они ищут в крепкой дружбе. Несмотря на то что герой романа утверждает, что «слишком много крови было пролито на этой земле, чтобы можно было сохранить веру в небесного отца!», это совестливый роман, начиная с авторского эпиграфа: «За все, что произошло, я ощущаю в какой-то мере и особую ответственность».

Словосочетание «три товарища» и на немецком, и на русском языке содержит в себе нечто магическое. Начав с магии названия, Ремарк магией сделал весь текст. При кажущейся простоте сюжета роман сложен, как время, о котором он рассказывает – 1928 г. – равноудаленное от Первой и Второй мировых войн, но не настолько, чтобы забыть кошмар прошлого и не предчувствовать ужас будущего. Тем не менее герои романа живут самой обычной жизнью, какой и сегодня живут миллионы молодых людей, о чьем прошлом вряд ли они станут вспоминать, что это были старые добрые времена, а «грядущее – иль пусто, иль темно».

Послевоенная Германия пребывала в экономической и политической разрухе, и маленький бизнес, нехитрый досуг, интрижка, добрый глоток рома, выброс адреналина в автомобильной гонке или уличной потасовке – значили много для «обычного» человека. Да и разве бывает другой жизнь? Что бы он ни описывал – улицы, меблированные комнаты Берлина, ремонтную автомастерскую, трактиры, санаторий, клинику – свою печаль и тревогу писатель облекал в легкую ироничную форму.

Повествование в романе ведется от лица тридцатилетнего Роберта Локампа, который стал вторым я автора – и по жизненному пути, и по образу мыслей. Мобилизованный в 18 лет, он был тяжело ранен, после войны сменил несколько профессий. Его два школьных друга Отто Кестер и Готфрид Ленц воевали вместе с ним. После войны Кестер учился, был летчиком, затем стал автогонщиком-любителем и приобрел автомастерскую, а «последний романтик» Ленц колесил по миру, пока все трое не сошлись в мастерской Кестера.

Однажды на аукционе Кестер купил по дешевке старую колымагу. Друзья, поставив на автомобиль мотор гоночной машины, назвали его «Карлом» и часто прогуливались на авто по окрестностям столицы. На одной из таких прогулок они познакомились с Патрис Хольман, ставшей для них прекрасной Пат, адля Роберта Локампа и верной возлюбленной. Голодное холодное детство обрекло девушку на смерть от туберкулеза, но до поры до времени друзья не догадывались о ее болезни. Они беззаботно проводили свободное время: катались по городу, заходили в бар, в луна-парк, болели за Кестера, участвовавшего и побеждавшего на своем ископаемом монстре в любительских автогонках.

Пат призналась Роберту в том, что она неизлечимо больна и уже целый год провела в клинике. После удачной сделки Роберт с Пат поехали к морю, но там у девушки началось обострение болезни, две недели она пролежала в постели, а затем им пришлось вернуться домой. Врач познакомил Роберта с историей болезни Пат и настоял на ее лечении в горном санатории. Там девушке сразу же прописали постельный режим.

Из-за злосчастного стечения обстоятельств друзья были вынуждены продать мастерскую и выставить на аукцион все свое имущество. В это время в городе происходили волнения, манифестации, вспыхивали драки и перестрелки между фашистскими молодчиками и представителями других партий. В одном из столкновений нелепо погиб Ленц. Альфонс, владелец пивной, большой друг Ленца, отомстил убийце, но со смертью товарища и понятие «три товарища» стало ущербной вывеской несуществующей мастерской, перестало быть магией и превратилось в памятник былого. Похоронив Ленца, Роберт с Кестером поехали в пансионат к Пат. Бедняжка доживала последние дни, и у них не хватило духу сказать ей о гибели друга. Кестер вернулся домой, продал «Карла», аденьги выслал Робертуна лечение девушки. Но Патрис уже ничто не могло спасти. Зло восторжествовало и на этот раз…

На русский язык «Трех товарищей» перевели в 1959 г. И. Шрайбер иЛ.Яковленко.

Самая известная экранизация романа была осуществлена в Голливуде (режиссер Ф. Борцаг, 1938).

Антуан Рокантен жил себе жил, 6 лет колесил по свету от Севильи до Борнео, ничем себя особенно не обременял, был свободен от служебных, любовных, дружеских и иных привязанностей, даже от следования некоторым правилам, принятым в обществе, и вдруг почувствовал ко всему этому (к тому, чего у него, вообще-то говоря, не было в настоящий момент) необъяснимую Тошноту. Причем не иносказательную, а весьма даже натуральную. В прошлом Рокантена события, конечно, были – и путешествия, и интересная работа, и любовь к женщине, а вот сейчас все померкло и омертвело. Все казалось бедняге разлагающимся, мерцающим, ускользающим, безобразным. И даже то единственное, чем действительно обладал он – чувство свободы, вызывало в нем точно такую же тошноту. Будь Антуан беден, политизирован, религиозен, имей он семью, жену, детей, родственников, наверняка у него вместо Тошноты были бы другие, может и более сильные чувства, но та же семья представлялась герою ужасной ловушкой, в которую попадают самые тупые представители рода человеческого. «Да они всю жизнь прозябали в отупелом полусне, от нетерпения женились с бухты-барахты, наудачу мастерили детей».

Несчастный не сразу разобрался, отчего ему так плохо. Будь героем романа женщина, было бы все понятно, но Рокантен был мужчиной, не сильно пьющим. Приходится констатировать, что Антуан, при всем его изощренном уме, не мог взглянуть на себя со стороны. Ведь представь он на минуту, насколько тошен он своим отрицанием окружающих самим окружающим, он, быть может, пересмотрел бы свое кредо. Впрочем, Антуан летал над толпой очень высоко, и ему некогда было опуститься на землю.

Свои гадкие впечатления от окружающего мира и от самого себя, не лишенные многих замечательных подробностей, кстати, опровергающих общий мизантропический настрой героя, а также глубокомысленные, а порой и глубокие размышления Рокантен заносил в дневник. Записи касались не только текущей жизни героя, но и предшествующей; по ним можно было экстраполировать и будущую его судьбу.

Решив докопаться до сути своих переживаний, Антуан рылся в своих чувствах с настойчивостью крота. При этом он терзался противоречиями («Странно, что все мне настолько безразлично, меня это пугает»), но продолжал копошиться.

Как позднее объяснили читателям критики, автор в романе поднял типичные для философии существования темы человеческой судьбы, хаоса, абсурда человеческой жизни, чувства страха, отчаяния, безысходности. Читатели, каждый по-своему погруженный в эти переживания, нашли в дневнике Рокантена много полезного, но вряд ли утешающего их. Хотя как знать? Может, знакомство с персонажем, потерявшим веру в то, что жизнь имеет какой-либо смысл, поглощенным беспробудным одиночеством, избавляет от мазохизма?

Рокантен уже три года как обитал в городке Бувиль, населенном толпой жалких людишек. Задумав написать книгу о маркизе де Рольбоне, жившем в XVIII в. и оставившем заметный след при французском и русском дворе, Антуан все дни просиживал в городской библиотеке. Не желая ни с кем общаться, он поддерживал отношения лишь с Самоучкой, канцелярским служащим, который за 7 лет в целях самообразования прочел в этой библиотеке все книги от «А» до «Л», а потом был намерен еще 6 лет потратить на то, чтобы дойти до «Я». Самоучка как антипод Рокантена, как гуманист и как собеседник был интересен Антуану (хотя он однажды едва не убил его в приступе Тошноты). К сожалению, Самоучке не удалось закончить свое самообразование – во всяком случае, в этой библиотеке. Однажды, когда он весьма недвусмысленно стал приставать к одному из юных посетителей библиотеки, его подловил библиотекарь, корсиканец. Избив «голубого» читателя, служитель изгнал его из храма литературы.

Рокантен жил воспоминаниями о былой своей сердечной привязанности – Анни, с которой он разлучился 6 лет назад, после 3 лет гармоничного взаимного понимания.

На какое-то время Рокантена спасала от Тошноты музыка, особенно джазовая песенка в исполнении Негритянки, которую он любил слушать в кафе. Только настоящая музыка, считал герой, очищена от скверны существования. Будь я сам музыкой, думал Антуан, сколько прекрасного мог бы я тогда совершить. Одиночество и свобода для Рокантена означали возможность творить – а это был еще один из способов освобождения от Тошноты. Герой считал (и остроумно обосновывал это), что именно в пересказе событие становится Событием, т. е. неким аналогом истинного приключения и музыки.

Пришло время, и материальный мир вокруг Рокантена стал напоминать болото, наполненное раздувшимися созданиями, останками, скукой и абсурдом. Приступы ужаса охватывали Антуана один за другим. Это очень мешало ему окончить роман об изрядно надоевшем ему самому маркизе де Рольбоне. Рокантен все острее ощущал себя лишним и едва не совершил самоубийства, но в последний момент ухватился за умственный крючок – а какой смысл уходить из существования, в котором ты был лишним? Если ты был лишним при жизни, то и твоя смерть будет излишней, никому не нужной. И герой сохранил себе жизнь, зафиксировав в дневнике, что он «был лишним для вечности».

А что же Анни? Рокантен встретился с ней вновь. Анни погрузнела, подурнела, потеряла способность жить «совершенными мгновениями», была на содержании у англичанина – короче, бывшие любовники расстались, после чего Антуан и вовсе загрустил и засобирался из Бувиля в Париж. Хорошо, вовремя пришло спасение. Прослушав напоследок в кафе песню Негритянки, Рокантен испытал не только блаженство, вытеснившее Тошноту, но и озарение – он тоже решил создать нечто прекрасное, адекватное этой мелодии. Например, написать не сухую историю о маркизе де Рольбоне, а самый настоящий роман. Именно это спасет его от повседневности, решил он, а значит, избавит от Тошноты и поднимет его в глазах прочих людей. Как ни странно, Антуан хотел быть Кем-то в глазах тех, кого он так презирал. «И найдутся люди, которые прочтут роман, и скажут: " Его написал Антуан Рокантен, рыжий парень, который слонялся из одного кафе в другое", и будут думать о моей жизни, как я думаю о жизни Негритянки – как о чем-то драгоценном, почти легендарном». Философы увидели в этом решении героя его свободное волеизъявление, благодаря которому он из жалкого состояния «существования» перейдет в достойное состояние «быть».

Пересказывать бесчисленные интерпретации романа философами и высоколобыми критиками бессмысленно. Точны специалисты, утверждавшие, что «смысл жизни по «Тошноте» можно установить, как осознание своей духовной составляющей и приведение ее в некое равновесное состояние с телесной». «По-простому» же в аннотациях и пр. суть книги передают примерно так: «Тошнота – это суть бытия людей, застрявших "в сутолоке дня". Людей – брошенных на милость чуждой, безжалостной, безотрадной реальности. Тошнота – это невозможность любви и доверия, это – попросту – неумение мужчины и женщины понять друг друга. Тошнота – это та самая "другая сторона отчаяния", по которую лежит Свобода. Но – что делать с этой проклятой свободой человеку, осатаневшему от одиночества?..» На русский язык роман перевела Ю. Яхнина.

«Земля людей» увидела свет в 1939 г. и в том же году получила Большую премию романа Французской Академии. Рабочие типографии Гревэн преподнесли автору один экземпляр, напечатанный на авиационном полотне. Под названием «Ветер, песок и звезды» роман был опубликован и в США, где также был удостоен Национальной премии года.

«Земля людей» составлена из отдельных сюжетных кусков и законченных вставных новелл, описывающих разные события, произошедшие с летчиком. Объединенные сквозным внутренним смыслом и неожиданностью их авторской интерпретации, они захватывают читателя как детектив. Редко в каком произведении так органично сплетаются философская и художественная проза, документальность и вымысел.

В книге восемь глав, повествующих о воздушных линиях и самолетах, о товарищах автора, о горах и пустынях, о людях и о Земле людей. В 1926 г. Экзюпери поступил на авиалинию между Тулузой и Дакаром, где научился ремеслу пилота и прошел стажировку. В автобусе, который вез пилотов и работников аэропорта на аэродром, автор вдруг увидел «лик судьбы» – старого чиновника, спрятавшегося от настоящей жизни в своем обывательском благополучии и загубившего в себе, быть может, художника. Иное дело – пилот, оторвавшийся от земли и земных проблем, решил тогда Экзюпери.

Начав летать, пилот испытал радость полетов и горечь крушений. У него было много верных товарищей. Некоторые погибли в катастрофах. Так, Мермоз, проложивший над Сахарой авиалинию Касабланка – Дакар, разведавший трассу от Буэнос-Айреса до Сантьяго и перекинувший мост через Анды, после 12 лет полетов нашел себе упокоение в водах Южной Атлантики. «Когда товарищ умирает так, это никого не удивляет, – таково наше ремесло… Никто никогда не заменит погибшего товарища. Старых друзей наскоро не создашь». Эта тема товарищества близка словам Тараса Бульбы из повести Н.В. Гоголя. Сент-Экзюпери далее говорит о самом важном, что волновало его: «Величие всякого ремесла, быть может, прежде всего в том и состоит, что оно объединяет людей: ибо ничего нет в мире драгоценнее уз, соединяющих человека с человеком… Работая только ради материальных благ, мы сами себе строим тюрьму. И запираемся в одиночестве, и все наши богатства – прах и пепел, они бессильны доставить нам то, ради чего стоит жить». На скрижалях вечности отчеканены слова Экзюпери: «Единственная настоящая роскошь – это роскошь человеческого общения».

Много места в книге автор уделил и своему другу Гийоме, который зимой ушел в рейс через Анды – и исчез. Пятидневные поиски ничего не дали, а на седьмой день он объявился, обмороженный, почерневший и опухший. Гийоме сотворил чудо собственного спасения, пройдя через снега и льды. Уже теряя сознание, он вспомнил о своей жене и о том, что страховой полис должен был уберечь ее от нищеты. Но для этого должно быть найдено его тело. «Я подумал – есливстану, может, идоберусьдонего (утеса. – В.Л.). Прижмусь покрепче к камню, тогда летом тело найдут». «Его величие – в сознании ответственности. Он в ответе за самого себя, за почту, за товарищей, которые надеются на его возвращение… Быть человеком – это и значит чувствовать, что ты за все в ответе». Гийоме победил не только смерть, он победил более сильного врага – человеческую слабость и произнес слова, полные великолепной человеческой гордости: «Ей-богу, я такое сумел, что ни одной скотине не под силу».

Летая в небе и не раз падая с него на землю, падая и спасаясь от гибели, Экзюпери понял, что он прежде всего «земной» человек. «Земля подпирает меня, поддерживает, несет сквозь бескрайнюю ночь. Я неотделим от родной планеты».

Посвятил автор несколько строк и одиночеству – не тому, что вызывало Тошнотуугероя Сартра, аодиночествупленника пустыни, лишенного воды и всякой надежды на спасение. О пустыне Экзюпери написал больше и возвышеннее, чем иной автор о женщине. А еще о непокоренных племенах, о людях, непостижимых для европейцев, которых сами мавры ни во что не ставили. Арабы уважали только одного француза, боялись и восторгались им, любили и ненавидели – капитана Боннафу, командира отряда головорезов, совершавшего набеги на кочевья и наводившего ужас на всех жителей песков. «Среди мавров ходят о нем легенды. Онемговорят гневно, но видят в нем чуть ли не божество. Вся пустыня преображается оттого, что где-то существует капитан Боннафу… Не всякому судьба посылает в дар такого отличного врага, такого лестно убить!» Когда вдруг разнеслась весть, что Боннафу возвращается во Францию, – мавры забеспокоились, что пустыня утратит с его отъездом великолепие острых ощущений и благородного врага, который невольно возвышал и их самих. Это были гордые люди, защищавшие не свободу и богатства, а свой мир.

Этой гордостью мог обладать даже раб, не утративший память и чувство собственного достоинства. Всем невольникам арабы давали имя Барк, но один из них упорно называл себя Мохамедом бен-Лаусином. Экзюпери удалось выкупить его. Барк не знал, что делать с обретенной свободой, пока не истратил все свои деньги на подарки детям.

В 1935 г. автор увяз в египетских песках, как в смоле, и ждал смерти. Баки были разбиты, бензин и масло вытекли. Вода тоже. На двоих с механиком Прево им было меньше литра питья, один апельсин и немного винограда. Трое суток они боролись за свою жизнь, вышагивая задень под палящим зноем до 60–80 км. Голод, жажда, усталость сопровождались миражами. К вечеру друзья возвращались к самолету, согревались возле костра из его обломков, собирали за ночь драгоценную росу. «Вытерпеть можно все… Не стану жаловаться на судьбу. Я уже ничего не чувствую, сердце во мне высохло. Я сам стал пустыней», – вспоминал Экзюпери и верный себе добавил: «Каждая секунда нашего молчания убивает тех, кого я люблю». Пилота и механика спас бедуин. «Он еще только слегка повернул голову, а мир уже стал иным. Одним поворотом головы, одним лишь взглядом он творит жизнь – и мне кажется, он подобен Богу… Это чудо… Он идет к нам по песку, словно некий бог по водам… А ты, ливийский бедуин, ты – наш спаситель, но твои черты сотрутся в моей памяти. Мне не вспомнить твоего лица. Ты – Человек, и в тебе я узнаю всех людей. Ты никогда нас прежде не видел, но сразу признал. Ты – возлюбленный брат мой. И я тоже узнаю тебя в каждом человеке».

После этого писатель, так много и с такой любовью говоривший о самых разных людях, меняет акцент: «Задача моя отнюдь не в том, чтобы заставить вас восхищаться прежде всего этими людьми. Восхищения достойна прежде всего почва, их взрастившая». И далее рассуждает о том, что сущность человека можно понять, только забыв о разногласиях и ненависти друг к другу, живущих на одной Земле.

Закончил книгу писатель словами о том, что «слишком много в мире людей, которым никто не помог пробудиться». Вспомнил, как поразили его однажды в железнодорожных вагонах третьего класса поляки, высланные из Франции вместе с семьями. Особенно автор был удручен видом одной семейной пары, их покорностью перед немилосердной судьбой. «Непостижимо, как же они оба превратились в комья грязи? Под какой страшный пресс они попали? Что их так исковеркало? Животное и в старости сохраняет изящество. Почему же так изуродована благородная глина, из которой вылеплен человек?» И тут Экзюпери заметил их малыша: «Какое лицо! От этих двоих родился на свет чудесный золотой плод. Эти бесформенные тяжелые кули породили чудо изящества и обаяния. Я смотрел на гладкий лоб, на пухлые нежные губы и думал: вот лицо музыканта, вот маленький Моцарт, он весь – обещание!..» Писатель отдавал себе отчет, что маленький Моцарт обречен. Он, как и все, попадет под тот же чудовищный пресс. Но Экзюпери мучило не столько сострадание к этим несчастным переселенцам, а понимание того, что «мучительно не уродство этой бесформенной, измятой человеческой глины. Но в каждом из этих людей, быть может, убит Моцарт. Один лишь Дух, коснувшись глины, творит из нее Человека».

Этот эпизод – самое «ужасное» место в книге. В 1930-е гг. мерзостей в жизни было не меньше, чем сегодня, но ни об одной из них Экзюпери не поведал миру. Он остался чист и высок, как небо, под которым летал, остался на Земле людей. Через 15 лет после смерти писателя (1944), его мать, Мариде Сент-Экзюпери, получила письмо от президента Франции: «Сударыня, от всего сердца благодарю Вас. Ваш сын жив, он среди людей! И Франция счастлива этим! Примите, сударыня, уверения в глубочайшем уважении и признательности. Ш. де Голль».

На русский язык роман переводили Г. Велле и Н. Галь.

Экранизаций книги нет, хотя французский кинорежиссер Ж. Ренуар собирался в 1941 г. снять в Голливуде фильм по сценарию Экзюпери. Ренуар жалел об упущенной возможности всю жизнь. Это был бы «несомненно, самый красивый фильм в моей жизни», вздыхал режиссер, а кинокритики жалели, что «история кинематографа, безусловно, потеряла шедевр».

1700-страничная эпопея, создававшаяся 20 лет, представляет собой хронику двух первых десятилетий XX в., когда в мире не стало веры, умер Бог, когда каждый индивид сам осуществлял свой выбор. Роман посвящен судьбе двух братьев, Жака и Антуана Тибо, характеры которых со временем претерпели существенные изменения. Жак – бунтарь с детства, главным его словом было «нет». В Антуане же с юных лет была заложена добропорядочность, сделавшая из него профессионала своего дела.

Оскар Тибо – глава семейства, доктор прав, посвятил себя общественной и благотворительной деятельности. Заботясь о чужих заброшенных детях, он был апологетом палочной дисциплины, осуществляемой в основанной им исправительной колонии, а заодно и в своей семье. Его младший сын Жак переписывался со своим другом-сверстником Даниэлем де Фонтаненом. Раскрыв переписку, наставники-иезуиты Жака изъяли серую тетрадь ученика, а заодно несколько «вольнодумных» книг, чем вызвали бурный протест мальчика, а Оскару Тибо донесли, что у его сына противоестественные наклонности. Отец собирался властно подавить бунт Жака, но тот, сговорившись с Даниэлем, убежал из дома. Их задержали и вернули в семьи. Потрясенная побегом Даниэля его сестренка Женни заболела. Состояние ее здоровья усугублялось еще и тем, что их отец, Жером де Фонтанен, пустышка, изящный самец, бросил семью и появлялся там от случая к случаю. (Позднее, спустив все свои деньги, он покончил с собой.) Возвращение брата благотворно повлияло на самочувствие Женни.

Оскар Тибо, напротив, встретил сына как преступника. Старший брат Жака, студент медицинского университета Антуан радовал отца своими успехами и резко контрастировал своим послушанием рядом с непокорным Жаком. В конце концов, отец, несмотря на возмущение и протест Антуана, отправил неуправляемого Жака в исправительную колонию, тюремный режим которой и унизительные воспитательные меры были способны из черта сотворить «ангела».

Спустя какое-то время Антуан, обеспокоенный судьбой брата, отправился к месту его заточения. Апатичность Жака привела его в смятение – казалось, воля бунтаря была сломлена. Но, как оказалось, в Жаке накопилось столько злости и обиды, так обострилось ощущение его непризнанной исключительности и непохожести на остальных, что этого запала хватило на всю его короткую жизнь. Антуан воочию убедился (о многом рассказал ему и Жак) в жестокости среды, в которой пребывал его брат.

Вернувшись в Париж, Антуан потребовал от отца возвращения брата в семью, но тот был тверд как скала. И лишь заступничество духовника Оскара Тибо вернуло Жака в отчий дом. Жак стал жить у брата. Несмотря на запрет отца, он возобновил свои контакты с Даниэлем и его сестрой Женни, поначалу принявшей его в штыки, а затем постепенно изменившей к нему свое отношение. Жак поступил в Эколь Нормаль, а Даниэль занимался живописью, редактировал журнал по искусству, короче, жил прекрасным.

Антуан, получивший диплом врача, вскоре с блеском проявил свое умение. Ему пришлось оперировать в домашних условиях девочку, попавшую под фургон. Молодой врач вырвал ребенка из рук смерти, вызвав восхищение у всех свидетелей, в т. ч. и его соседки, красивой и весьма вольной Рашели. Девушка была покорена хирургом и тут же сама покорила его. Была страсть и ослепление, а потом экзотическая Рашель оставила Антуана и укатила к своему прежнему не менее экзотическому любовнику, навстречу собственной гибели.

Двадцатипятилетний Жак, заслуживший своим непокорством проклятие отца, снова ушел из дома – на этот раз окончательно. Он совсем исчез из поля зрения, и многие считали, что он погиб.

За несколько лет Антуан превратился в известного врача с широкой клиентурой. Он жил только научными интересами и врачебной практикой. Когда Оскар Тибо серьезно заболел, Антуан решил найти брата и привезти его к умирающему отцу. Он нашел Жака в Швейцарии, где тот после трех лет скитаний по Австрии, Германии, Италии и Тунису под именем Джека Боги занялся журналистикой и писанием новелл, а заодно много сил отдавал общественной деятельности. Жак бурно возражал против поездки к отцу, но, в конце концов, согласился. Увы, братья опоздали. Господин Тибо уже был в коме, а затем умер. Разбирая бумаги покойного, Антуан с тоской понял, что совсем не знал своего отца, но исправить что-то уже было поздно.

В предвоенное лето 1914 г. Жак был в Швейцарии, выполнял ряд секретных поручений социалистических организаций. Жак – уже не просто стихийный бунтарь, он четко видел перед собой цели, а среди единомышленников приобрел большой авторитет. В романе воссоздана напряженная атмосфера кануна войны, показана гниль общества – от верха донизу, воспроизведена с документальной точностью патетика массовых антивоенных митингов и демонстраций, а еще более – пугающая аполитичность всего общества.

После террористического акта в Сараево Жак приехал в Париж и обсудил с Антуаном «текущий момент». Он попытался привлечь брата к борьбе против надвигающейся войны, но Антуану на войну было наплевать. «Зачем мне взваливать себе на шею грехи и горести мира? Это только парализует мои творческие силы, задушит мое дарование без всякой пользы для кого-либо… У меня есть дела посерьезнее, чем щупать пульс Европе!»

Но война началась, и она сломала уклад, обнажила характеры, обострила разногласия между братьями. Отныне, заявил Жак, человек измеряется его отношением к войне. Антуан как успешный член общества не мог не идти на его защиту, а пацифист Жак – не мог принять войну, как не мог принять строй, породивший эту бойню. Всю свою долю наследства младший Тибо отдал социалистической партии.

Уродившийся в папочку, гедонист Даниэль ушел на фронт. Там ему пришлось отказаться от культа наслаждения, а немилосердная война и вовсе превратила его в импотента, лишив его жизнь всякого смысла.

Жак уклонился от призыва и уехал в Швейцарию. Как истинный революционер он пошел до конца. Однажды после страстной, но бесполезной антимилитаристской речи на митинге Жак Тибо написал пламенные антивоенные листовки и вознамерился разбросать их над линией фронта с аэроплана, в наивной надежде совершить переворот в настроениях солдат. При подлете к позициям аэроплан потерпел катастрофу. Тяжело раненного Тибо приняли за прусского шпиона, и при отходе французских войск жандарм торопливо пристрелил его. Бессмысленная гибель Жака только подчеркнула его удивительно цельную и благородную натуру.

Антуан Тибо после трех лет фронта в 1917 г. попал под газовую атаку и отравленный ипритом лечился в военном госпитале. Из лазарета он вышел инвалидом. Несколько дней Антуан провел в обществе Женни, у которой от Жака родился сын Жан-Поль. В лице и характере племянника Антуан увидел черты погибшего брата, услышал то же самое «нет».

Умирая от мучительной болезни, Антуан в своем дневнике 4,5 месяца тщательно фиксировал все происходящее с ним, собирал литературу о лечении отравленных газами, чтобы оставить после себя подробное описание этого клинического случая. На пороге смерти Антуан понял младшего брата, трезво и без иллюзий оценил свою жизнь с ее мнимыми ценностями, в нем запоздало, но все же пробудился гражданин. Чувствуя приближение агонии, Тибо в возрасте 37 лет, 4 месяцев и 9 дней впрыснул себе морфий. Как и его младший брат, Антуан совершил подвиг, мужественно описав распад собственного тела – не для успеха и благополучия, а ради тех, кто остается жить – ради Жан-Поля, о котором он думал в последний миг своей жизни.

«Семью Тибо» перевели с французского М. Ваксмахер, Г. Худадова, Н. Рыкова, Н. Жаркова, Инн. Оксенов, Д. Лифшиц.

В 2003 г. французский режиссер Ж.-Д. Верег снял одноименный телесериал.

Многие писатели задумывались над Писанием, и кто трепетно, а кто и грубо прикасались к нему в своем творчестве. Пожалуй, самым грандиозным переложением библейского сюжета (второй половины Книги Бытия) стал роман Т. Манна «Иосиф и его братья». Многие священнослужители отмечали, что «в Библии эпизод о жизни Иосифа не несет на себе глубинной духовной, мистической нагрузки», указывали на светскость этой истории, драматичность и даже некоторую ее романтичность, т. е. на то, что и составляет сущность романа и позволяет писателю развернуться во всю свою ширь. Т. Манн, поклонявшийся всю жизнь И.В. Гёте, не мог оставить без внимания ремарку великого поэта к мифу об Иосифе Прекрасном: «Как много свежести в этом безыскусственном рассказе; только он кажется чересчур коротким, и появляется искушение изложить его подробнее, дорисовав все детали». Ктому же писатель с детства интересовался Древним Египтом, а еще, по его собственному признанию, горел «желанием изобразить извечность устремлений человека к гуманности». При написании «поэмы о человечестве» образцом для подражания Манну служил все тот же Гёте, представивший в «Фаусте» символический образ человечества. В своих многотомных описаниях, создаваемых на протяжении полутора десятилетий (роман, задуманный в 1926 г., был завершен к 1943 г.), писатель практически не отошел от канона. Если не считать главного: выхолостив духовное и пророческое содержание Книги Бытия, проигнорировав святость и вечность христианской жизни, он создал великолепную светскую историю патриарха Иакова, праотца древних израильтян, его сына Иосифа и его братьев, а также народов Ханаана (нынешние Израиль и Палестина) и Египта. Собственно, другого содержания от романа и не требуется. При этом многие читатели подчеркивали, что произведение Т. Манна подвигло их открыть Писание. Открыв, они (при достаточной духовной зоркости) обнаруживали вослед за писателями и философами новейшего времени, что «Бог, который в Библии существует извечно, у Манна превращается в творение человека, выдумку Авраама, который извлек его из хаоса политеизма как божество – сперва высшее, затем единственное» (М. Кундера). В Библии человека ведет Бог, а у Манна – человек ведет Бога. Чувствуете разницу? Впрочем, писатель подчеркивал, и не раз, что его роман – произведение юмористическое и даже пародийное. И, что надо не забывать, вовсе не исторический роман. В нем скорее наличествуют декорации вечности, чем сама вечность.

Не скрою, мною владело искушение вместо пересказа сюжета романа отослать читателя к первоисточнику – Книге Бытия, но, чтобы не отходить от канона этой книги, смиренно перескажу – но только манновский вариант, опустив при этом изрядную часть, если можно так выразиться, доиосифийского периода.

Итак, события 3700-летней давности… У Иакова было двенадцать сыновей, любимейшим из которых (старший сын обожаемой жены патриарха – Рахили) был семнадцатилетний Иосиф. Братья по простоте душевной, да и по умственной (они все были простыми пастухами) завидовали отцовскому любимчику, красавчику, гордецу и хвастунишке, и к тому же «стукачу». А когда Иосиф стал рассказывать им свои сны, в которых он видел 12 снопов, одиннадцать из которых поклонились ему – двенадцатому и т. п., братья и вовсе возненавидели толкователя снов, каждый по-своему, но искренне. Знали бы они, что именно эта способность Иосифа к разгадыванию снов и станет главной интригой всей его жизни! Дошло до того, что братья однажды едва не убили сновидца, но по случаю продали его в рабство кочевникам-торговцам. А чтобы отец поверил в смерть любимца, принесли ему одежду Иосифа, испачканную в крови козленка. Иаков долгое время был неутешен.

Иосифаже перепродали в Египет. Он стал верным слугой у вельможи Потифара, носителя царского опахала, став, в конце концов, его преемником. Супруга вельможи не раз пыталась соблазнить красавца, но тот не мог пойти против своей совести. Кончилось тем, что разгневанная госпожа инсценировала сцену насилия, и Иосиф был брошен в темницу. Но и там этот ловкий и умный человек умудрился стать надзирателем.

В тюрьме Иосиф познакомился с главным виночерпием и с главным хлебодаром фараона, которые обвинялись в государственной измене. Они поведали ему свои сны, и Иосиф виночерпию предсказал монаршую милость (попросив его на свободе при случае замолвить о нем словечко перед фараоном), а хлебодару – казнь. Так и вышло: первого помиловали, а второго повесили. Виночерпий забыл об Иосифе и вспомнил о нем лишь через два года, когда весь двор вынужден был разгадывать фараоновы сны. Прежний фараон умер, и на престоле был уже новый – юный Аменхотеп IV. Приснились властителю коровы – сначала из Нила вышли семь тучных коров, за ними семь тощих; тощие набросились на тучных и сожрали их, что называется, с потрохами. Сны в Египте, тем более сны фараона, подлежали обязательному толкованию. Но разъяснить, что бы это значило, никто не мог. Вот тут виночерпий и вспомнил о толкователе снов из тюрьмы. Фараон послал за Иосифом, и тот объяснил, что Египет ожидают семь лет плодородия, которые затем сменят семь лет голода. И чтобы не помереть с голоду, надо своевременно запастись зерном. Фараон поверил предсказателю и назначил его ответственным за «продовольственную программу». Иосиф женился на египтянке, родившей ему двоих сыновей, семь лет успешно занимался сельским хозяйством, орошением, заготовками зерна, устроил громадные государственные амбары для зерна, а когда наступил голод, стал торговать запасами, обогащая казну фараона, прибирая к рукам землю и скот граждан и загоняя свободных египтян (в обмен на хлеб) в «государственное рабство». Такой ценой главный распорядитель зерна спас и Египет, и многие другие страны от вымирания.

В Ханаан также пришел голод. Чтобы спасти род от смерти, Иаков отправил своих сьшовей за пшеницей в Египет. Иноземцы не могли пройти мимо глаз Иосифа. Он узнал их, а вот они и в горячечном сне не могли представить, что этот могущественный вельможа, правая рука фараона, – их брат. Иосиф вволю поизмывался над братьями (хотя и сам настрадался от душевной борьбы – между горечью и жалостью к ним), поиграл с ними в кошки-мышки, но, в конце концов, открылся. Братьев охватил ужас, они, естественно, ожидали заслуженной кары, но Иосиф простил их, более того, молвив: «Вы сотворили зло, но Бог и зло обратил в добро», забрал отца и всю семью в Египет, чем спас их от голодной смерти. Братья Иосифа стали смотрителями царского скота.

По выходу романа в свет последовали столь объемные и разнообразные комментарии иинтерпретации сюжета, что в них давно уже перестали разбираться даже специалисты. Есть, например, итакие суждения, что «вся история Иосифа – это история неопытного юнца, возвысившегося до роли спасителя и кормильца народов». (Неужто только рабство и «кормилец» спасут человечество от голода?) Да и сам Манн вспоминал, что машинистка после перепечатки рукописи сказала ему: «Ну, вот теперь, наконец, знаешь, как все было на самом деле». А ведь стоит только обратиться к Писанию, и сразу же все станет на свои места. Роман на русский язык перевел С. Апт.

В общей сложности писатель отдал «Тихому Дону» 15 лет. Над окончанием романа он работал в Москве, гостя у своего друга Василия Кудашева, которому оставил рукопись двух первых книг. Это помогло в дальнейшем снять с писателя обвинение в плагиате. После присуждения Шолохову Нобелевской премии А. Солженицын и иже с ним инициировали всемирную антишолоховскую кампанию. В Париже вышла книга филолога И. Томашевской «Стремя „Тихого Дона“ (Загадкиромана)» с предисловием Солженицына, в которой Шолохова обвинили в присвоении произведений писателя Ф. Крюкова, скончавшегося в 1920 г. Сохраненная рукопись свела на нет попытку дискредитировать Шолохова. А публикация всего творческого наследия Крюкова в постсоветский период окончательно поставила крест на клевете.

Основное внимание в «Тихом Доне» уделено изображению казаков – как участников исторических событий тех лет (П. Кудинов, Ф. Подтелков, М. Кривошлыков и др.), так и вымышленных. Вымышлен и сам хутор Татарский, откуда были родом главные герои романа.

У Пантелея Прокофьевича, сына доблестного казака и пленной турчанки, и Василисы Ильиничны Мелеховых были два сына и дочь: Петр, женатый на Дарье, Григорий и Дуняшка. По соседству с Мелеховыми проживали Астаховы, Степан и Аксинья. Григорий, неравнодушный к Аксинье, сблизился с ней, когда Степан отбыл на военные сборы. Вернувшись, Астахов узнал об этом ижестоко избил жену, а потом подрался и с братьями Мелеховыми. От греха подальше Пантелей Прокофьевич сосватал холостого сына за Наталью Коршунову. Григорий Наталью не любил, вчемипризнался ей спустя какое-то время, а сам возобновил связь с Аксиньей. Наталья вернулась к родителям, а Пантелей Прокофьевич разругался с сыном. Уйдя из дома, ГригорийустроилсякучеромвимениеЛистницких, Ягодное; с собой он привел и Аксинью, которую определили на кухню. Сын барина, сотник Евгений сразу же положил глаз на красавицу. Через несколько месяцев Аксинья родила от Григория девочку, а самого Мелехова призвали на воинскую службу. Отец в знак примирения привез ему «справу». Григория записали в армейский казачий полк, где он с первых же шагов проявил свой неукротимый нрав, с неистовством отстаивая себя и других.

Наталья от сердечных мук попыталась зарезаться косой, но выжила и осталась калекой, а затем вновь перебралась к Мелеховым, в надежде на возвращение Григория.

С началом Первой мировой войны казаков отвезли к русско-австрийской границе. В первом же бою Григорий убил двух австрийцев, что надолго лишило его душевного покоя. С Дона пришло пополнение, среди прибывших – Петр Мелехов и Степан Астахов. Петр предупредил брата, чтоб тот в бою остерегался Степана.

Тяжело раненый Григорий спас раненого офицера, за что получил Георгиевский крест и был произведен в младшие урядники, но вскоре с ранением в глаз попал в московский госпиталь, где, пообщавшись с другими ранеными, по-новому взглянул на батюшку царя, свой воинский долг и отечество, стал проникаться пацифистскими настроениями.

От скарлатины умерла дочь Аксиньи, и женщина с горя и тоски сошлась с приехавшим в отпуск по ранению Евгением Листницким. Вскоре в Ягодное прибыл на побывку и Григорий. Узнав про шашни Аксиньи с Листницким, Мелехов избил сотника кнутом и вернулся к Наталье. На следующий год у нее родилась двойня.

И снова фронт. Григорий спас в бою жизнь Степану, который ранее, трижды промахиваясь, стрелял ему в спину, но это не примирило их. После Февральской революции казаки, надеясь на скорейшее окончание войны, присягнули Временному правительству, однако их послали на фронт, что вызвало у них бурный протест. Казакам осточертела политическая неразбериха, и после Октябрьской революции они вернулись на Дон.

Началась Гражданская война. Никто толком не знал, за что и с кем воевать. Григорийпобывал и взводным, и сотником, и командиром полка, и комдивом, воевал и на стороне красных, ина стороне белых, и в рядах казаков-повстанцев, борющихся за полную автономию Области Войска Донского, и среди бандитов, но нигде он не нашел приюта своей душе, везде царило одно лишь зверство. Казалось, люди готовы были истребить сами себя под корень. Да и как тут угадать, на чьей стороне правда, когда: «Тыгляди, как народ разделили, черт! Будто с плугом проехались: один – в одну сторону, другой – в другую, как под лемехом. Чертова жизня и время страшное! Один другого уж не угадывает». Не раз Мелехов впадал в апатию, не раз менял свою политическую «платформу», которой у него и не было, не раз самовольно оставлял фронт. Григорий яростно восставал против любой несправедливости, против любых немотивированных убийств и мародерства, ему до смерти надоело воевать, он хотел только вернуться домой, к своему хозяйству и к семье. Мелехову с лихвой перепало мытарств и ранений (их было почти двадесятка), не раз ему пришлось скрываться от всякой новой власти, т. к. у каждой новой власти к нему были претензии. «Одной правды не бывает… кто кого одолеет, тот того и сожрет».

Вернувшийся из немецкого плена Степан уговорил Аксинью вернуться к нему. Казацкую сотню, в которой Петр Мелехов был командиром, разбили красные. Оставшиеся в живых казаки, обманутые обещанием сохранить им жизнь, сдались в плен, но их всех убили; Петра застрелил Михаил Кошевой, жених Дуняшки Мелеховой. Григорий, назначенный командиром повстанческой дивизии, мстил за смерть брата, перестал брать пленных. Согласившись возглавить прорыв повстанцев к Дону, Мелехов взял с собой Аксинью, с которой сошелся вновь, а Наталью с детьми оставил дома. Дуняшке он запретил даже думать о Кошевом, убийце брата. После совещания у генерала Фицхелаурова, собиравшегося отстранить Григория от командования дивизией, но изрядно струхнувшего при встрече с ним, Мелеховым овладела апатия, и он впервые в жизни устранился от прямого участия в бою.

Дарья, жена Петра, стала гулящей и заразилась сифилисом. Не желая страдать в одиночестве, она сболтнула беременной Наталье о сожительстве Григория с Аксиньей. После этой вести бедняжка сделала аборт, но неудачно и из-за кровопотери умерла. Получив трагическое известие, Мелехов, чувствуя свою вину за смерть жены, поехалдомой, но через пару недель, не выдержав тоски, вернулсяна фронт. Послеего отъезда Дарья утопилась в Дону. А затем скончался от тифа и Пантелей Прокофьевич. Григорий с войсками дошел до Новороссийска и, после неудачной попытки эвакуироваться на пароходе в Турцию, вступил в Конармию, где принял командование эскадроном.

Мишка Кошевой, несмотря на протесты Василисы Ильиничны, стал жить у Мелеховых и обвенчался с Дуняшкой. Ильинична умерла, не дождавшись возвращения Григория. Кошевой, назначенный председателем Вешенского ревкома, считал, что служба Григория в Красной Армии не смывает с него вины за участие в Белом движении и по возвращении домой ему все равно придется ответить за это.

Снова пришлось Григорию скрываться. Волею обстоятельств Мелехов попал в банду Фомина, после разгрома которой он ночью пришел на хутор, забрал Аксинью и поехал с нею на Кубань, оставив на время детей Дуняшке. На пути беглецам попалась засада. Пришлось уходить от погони, во время которой Аксинья была смертельно ранена. Скитаясь по степи и за Доном, Мелехов полгода скрывался, но потом, не дождавшись обещанной к 1 мая амнистии, вернулся домой, где его ждал сын Мишатка (дочка умерла от скарлатины). «Это было все, что осталось у него в жизни, что пока еще роднило его с землей и со всем этим огромным, сияющим под холодным солнцем миром».

Достаточно привести две оценки романа – эмигранта, полного георгиевского кавалера П. Кудинова, руководителя Верхне-Донского (Вешенского) восстания, действующего в «Тихом Доне» под своим именем, и завотделом новейшей русской литературы Института мировой литературы им. Горького, профессора А. Ушакова, чтобы понять, как его оценивают простые читатели и специалисты.

«Роман М. Шолохова "Тихий Дон" есть великое сотворение истинно русского духа и сердца… И знали бы вы, видели бы вы, как на чужбине казаки – батраки-поденщики – собирались по вечерам у меня в сарае и зачитывались "Тихим Доном" до слез и пели старинные донские песни, проклиная Деникина, барона Врангеля, Черчилля и всю Антанту… "Тихий Дон" потряс наши души и заставил все передумать заново, и тоска наша по России стала еще острее, а в головах посветлело. Поверьте, что те казаки, кто читал роман М. Шолохова "Тихий Дон" как откровение Иоанна, кто рыдал над его страницами и рвал свои седые волосы (а таких были тысячи!), – эти люди в 1941 году воевать против России не могли и не пошли… И вот за прозрение на чужбине тысяч темных казаков благодаря "Тихому Дону" передайте Шолохову мой чистосердечный казачий земной поклон…» (П. Кудинов).

«Шолохов – самый большой писатель XX века. Тем, которые он затрагивал, не касался никто. Он же писал о главных проблемах столетия, о том, что человека, как и его Григория Мелехова, всегда будут кромсать войны. По уровню понимания века и места человека в нем Шолохову нет равных. Талант Шолохова – это талант пророка» (А. Ушаков).

Классикой мирового кинематографа стал фильм режиссера С. Герасимова «Тихий Дон» (1956).

За основу современных сцен писатель взял хорошо знакомый ему быт Москвы, для дьяволиады он использовал целый ряд эзотерических сочинений, а для «пилатских» глав – «Жизнь Иисуса» Э. Ренана, «Пилат и Кайфа» Г.А. Мюллера, Книгу Бытия, Евангелие от Луки и апокрифы.

Прототипов персонажей второго ряда в Москве было пруд пруди. Что касается Воланда и его свиты, а также гостей бала – они все порождение фантазии автора и родня мировой чертовщины – от гётевского Мефистофеля до недотыкомки Ф. Сологуба. В главных героях – Мастере и Маргарите – знатоки находят автобиографические черты Булгакова и его жен.

Квартиру 50 в доме № 10 по Б. Садовой, в которой Булгакова приютил свояк, писатель сделал «нехорошей квартирой», местом, где правил бал сатана и куда сходились все линии романа.

Главные события в московской их части происходят в Страстную неделю накануне Православной пасхи 5 мая 1929 г., а в ершалаимской – накануне Пасхи в начале нашей эры.

Этот роман, пожалуй, можно и не пересказывать – его и так знают все, а многие наизусть (несмотря на то что его ввели в школьную программу). К тому же читатели закрепили прочитанное еще и просмотром одноименного телесериала В. Бортко. Сам автор назвал свое сочинение «евангелием от Воланда», а пересказывать евангелие – кощунство, даже если это «благая весть» от сатаны. Но все же, только не сюжет, а «в целом».

Дьявол, чье имя начинается на «В» и которое поначалу никак не могут выяснить персонажи – Воланд, решил устроить ежегодный бал полнолуния в столице нашей родины – Москве. Посетить безбожный город, где в каждом окне по атеисту, он хотел с томиком прозы, причем такой, где о нем не было бы сказано ни слова, но была бы видна его безграничная власть на земле.

Чуждый всякому творчеству, дьявол вдохновил падкого до гордыни Мастера на писание романа о давней истории, в которой Христа предал ученик, а римский наместник, умыв руки, послал Его на крест. Воланду нужен был заведомо сниженный образ Иисуса, и Мастер прекрасно справился с поставленной задачей, безупречно восстановив внешнюю канву событий, но извратив подлинный их смысл. Когда же Мастер, написав и помыкавшись с устройством романа по редакциям, вдруг засомневался и сжег свою рукопись, Воланд тут же любезно представил сгоревший фолиант, сопроводив свой подарок сакраментальным афоризмом-оксюмороном: «Рукописи не горят», который можно перевести как «чертовщина какая-то».

Имя Мастера так и не прояснилось до конца романа, оставшись буквой «М» на шапочке, как на костюме лагерного узника, что лишний раз подчеркнуло: подобных мастеров, готовых услужить дьяволу, всегда есть в избытке. Когда роман был готов, Воланд со свитой явился за произведением Мастера.

Еще до своего «явления» Воланд подсунул Мастеру Маргариту, даму бездетную, с положением в «свете» и даже любимую мужем, но неприкаянную и вздорную, поскольку заняться ей было абсолютно нечем, кроме как умащать кожу кремом и подыскивать себе любовников. Маргарита априори готова была заложить душу дьяволу за любой свой каприз. Разве не каприз, когда после бала Воланд разрешил ей попросить об одной-единственной награде за ее дьявольский труд, а она, вместо того, чтобы вызволить из неизвестности Мастера, потребовала Фриду, которой сгоряча пообещала помощь, – только потому, что это сильно тревожило ее проданную дьяволу душу. Маргарита нужна была Воланду не только как королева бала, но и как человек, подталкивающий Мастера к скорейшей публикации своего романа, то бишь сатанинской пиар-компании. Согласившись быть королевой на балу сатаны, Маргарита получила невидимость, а с нею и видимость власти. Бал же был обставлен с размахом, достойным истинной королевы (впрочем, в жилах Маргариты текла кровь французской королевы Марго).

Ну а в оставшееся от развлечений время Воланд общался с Мастером и рассказывал слушателям те главы о суде над Иешуа Га-Ноцри и его казни, которые не успел рассказать Мастер. Вот, в принципе, и все. Прочее – философия.

Осталось ответить самому себе на ряд вопросов, которые всплыли при обдумывании этого очерка.

Чем привлек меня когда-то этот роман? Словом, пластикой, силой воображения автора, воскресившего литой прозой Ершалаим и в несколько развязной манере преподнесшего Москву. Образцовой гофманиадой, наконец. Этим он соблазнил многих, это бесспорно. А чем еще? Критикой и развенчанием безбожных москвичей, погрязших по пояс в том, в чем они увязли сегодня с макушкой? Что ж, сильно и остроумно, но это всего лишь фельетон. Великих фельетонов нет по определению. Исключая нашу жизнь, конечно.

Описанием семьи – становлением, укреплением, распадом? Ни слова, ни о чьей семье. Одна только родственная линия: дядя в Киеве – племянник в Москве, да и та какая-то убогая.

Товариществом, великой дружбой? Неттаковых. Там и простых-то приятельских отношений не найти. Намек, правда, в первой главе на подобные был, но и они, скорее всего, лишь снисходительное покровительство председателя МАССОЛИТА Берлиоза к небесталанному поэту Ивану Бездомному. В первой главе эта дружба и оборвалась – отрезанием головы патрона с последующей шизофренией Иванушки.

Великой любовью, поразившей заглавных героев, как финский нож? Так она их и поразила буквально до смерти. Знали, на что шли. Добровольно. Нет, не о великой любви этот роман – посмеялся над нами автор, вполне в духе Воланда. Да и откуда в словаре сатаны (а любовники были в его полной власти) слово «любовь»?

Рассуждениями о народе и власти? Так нет там никакого народа, поскольку все эти лиходеевы, босые и прочие берлиозы вовсе не народ, а одно лишь недоразумение от народа. Реальной власти там толком тоже не видать, и какая-то она несерьезная, особенно на фоне власти сатаны. Но и сам Воланд бессилен там, где в него не верят. Потому-то он и сбежал из Москвы накануне Пасхи, в которой славят вовсе не его, а Того, Кого он так хотел уничижить.

Что же остается? История о Иешуа Га-Ноцри, то есть Иисусе Назарянине, Христе. Так это история не о Нем. Вернее о Нем, но, как уже было сказано, сниженная, извращенная, специально явленная жителям города, в котором сатана чувствовал себя полновластным хозяином. Мало того, Воланд взял на себя миссию судить грешников, которых он сам и породил. При этом судить избирательно, оставляя главных злодеев человечества вне своего суда. Во всяком случае, приглашением на свой бал он их не удостоил.

Нет этого ничего, и тем не менее роман обладает убийственной художественной силой, из-за чего многие читатели воспринимают его многослойный мир как реальный и непогрешимый, несмотря на все святотатство, представленное в нем, о чем становится ясно, начиная уже с эпиграфа, относящего нас к гётевскому «Фаусту»: «Так кто ж ты, наконец? – Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Почему же роман, воспринятый мною некогда, как райское яблоко, потом вдруг стал напоминать яблоко с гнильцой? Потому, наверное, что со временем я понял, что Воланд не могущественнее паспортистки, а макияж Маргариты просто убожество для нынешних ведьм с TV. Время внесло свои коррективы. Оно же и расставило все по своим местам.

На глазах Хемингуэя из-за несогласованности действий и приказов командиров и комиссаров – представителей разных политических партий – погиб отряд, с которым писатель кочевал на протяжении многих месяцев. Этот случай послужил отправной точкой его романа, в котором Хемингуэй представил трагедию испанской демократии (а по ее вине и всего общества в целом) как закономерность истории, подошедшей к критической точке. Когда общество расколото, схлестываются люди. Каждый бьется за свою правду, и побеждает не обязательно самый сильный, но и проигрывает не обязательно самый слабый. Люди гибнут, но выживает народ. Идея долга перед людьми пронизывает все произведение.

Рассказ о рядовом эпизоде Гражданской войны, длящемся всего трое суток, вместил в себя не только судьбы нескольких персонажей, но и судьбы страны и всего мира, ввергнутого ко времени написания романа в Мировую войну. Философский характер повествования подчеркнут эпиграфом из проповеди английского поэта и священника XVII в. Д. Донна: «Нет человека, который был бы, как Остров, сам по себе: каждый человек есть часть Материка, часть Суши… смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе». Колокол в контексте романа – символ того, что перед лицом смерти равны все. Книга, посвященная борьбе с фашистским режимом (который впоследствии из правящих режимов всех крупных европейских стран оказался чуть ли не единственным, кто не позволил втянуть свой народ в мировою бойню), помимо этой главной темы, показала еще и правду о войне, обличила неоправданную жестокость обеих воюющих сторон. С одинаковым бесстрастием и одинаковой болью писатель поведал о том, как крестьяне-республиканцы забивали цепами и дубинками, а потом сбрасывали с обрыва в реку своих соседей-фашистов, и как фашисты отрезали головы убитым республиканцам. Не было единства даже внутри республиканского фронта, пять партий которого ожесточенно враждовали друг с другом.

Бойцу интербригады американцу Роберту Джордану, молодому филологу и писателю, и, что более существенно для войны, специалисту-подрывнику было поручено перед наступлением республиканцев на Сеговию взорвать мост в горах, по которому фалангисты перебрасывали военную технику и воинские части. За несколько дней до наступления Джордан прибыл в расположение партизанского отряда, возглавляемого Пабло. В отряде было всего семь человек, в т. ч. и юная Мария, родителей которой фалангисты перед этим расстреляли на ее глазах, а саму изнасиловали. Роберт и Мария полюбили друг друга с первого взгляда. Девушка пришла к нему ночью и забралась в спальный мешок. Близость давала влюбленным забвение, и они сами не поняли, как это забвение стало вдруг их сутью. Они мыслили каждый себя уже только как неразрывное целое. Герои оказались во власти глубокого подлинного чувства, и за пару дней столько вспомнили и рассказали друг другу о своем прошлом, столько построили планов на совместное будущее, что в мирное время всего этого наверняка хватило бы им на всю оставшуюся жизнь.

Но надо было готовиться к взрыву моста. И тут в отряде начались разногласия. Вожаку Пабло, в начале войны убившему фашистов «больше, чем бубонная чума», и на том деле изрядно разбогатевшему, захотелось на покой, и он отказался от участия в операции. Командиром отряда избрали его жену – Пилар.

На следующий день Роберт Джордан вместе с Пилар и Марией побывал в соседнем партизанском отряде, возглавляемом Эль Сордо – подрывник хотел заручиться поддержкой соседей при проведении диверсии. Хотя у Эль Сордо людей было не больше, чем у Пилар, он пообещал помочь.

Тут неожиданно выпал снег, существенно осложнив подготовку к операции. Последам, оставленным лошадьми, фашисты напали на маленький отряд Эль Сордо и уничтожили его. Ни Джордан, ни Пилар со своим отрядом, во избежание срыва диверсии, ничем не могли помочь соседям. В ночь перед операцией из отряда сбежал бывший вожак Пабло, который прихватил с собой ящик с взрывателем и бикфордов шнур.

В это время стало известно, что фашисты каким-то образом узнали о готовящемся наступлении и стянули к местам предстоящих боев технику. Роберт Джордан направил донесение командующему фронтом генералу Гольцу с просьбой перенести наступление, а значит, и взрыв моста, но посланца задержал главный комиссар Интернациональных бригад, жаждущий разоблачить генерала в пособничестве врагу. Пока все прояснилось, отменять наступление было уже поздно.

Утром раскаявшийся Пабло привел с собой людей и лошадей. Подрывник с партизанами выдвинулись к реке, заложили динамит у опор и стали ждать наступления.

И вот оно началось. Мост взорван, но у Джордана сломана нога, молодой человек не может уйти вместе с отрядом. С трудом он уговорил Марию идти вместе со всеми, а сам остался на горной тропе, прикрывая отступление товарищей. «Каждый делает, что может, – решил Роберт. – Ты ничего уже не можешь сделать для себя, но, может быть, ты сможешь что-нибудь сделать для других». Ясно отдавая себе отчет, что ему осталось жить считанные минуты, воин-интернационалист с удовлетворением осознал, что он честно исполнил долг, чист перед собой и перед Республикой. Ведь его привела в стан республиканцев не только любовь к Испании, но и готовность «драться за всех обездоленных мира против всех угнетателей, за все, во что ты верил, и за новый мир, который раскрыли перед тобой… Почти год я дрался за то, во что верил. Если мы победим здесь, мы победим везде. Мир – хорошее место, и за него стоит драться, и мне очень не хочется его покидать. И тебе повезло, сказал он себе, у тебя была очень хорошая жизнь… У тебя была жизнь лучше, чем у всех, потому что в ней были эти последние дни. Не тебе жаловаться». Последнее, что увидел Джордан, – свою последнюю, быть может, жертву – приближающегося фашистского офицера на коне…

«В Испании, пока мы верили, что Республика может победить, было самое счастливое время моей жизни», – вспоминал позднее писатель, эти же слова он мог вложить и в уста Роберту Джордану.

«По ком звонит колокол» имел огромный успех у читателей. По мнению биографа писателя К. Бейкера, «эта книга до сих пор остается непревзойденным шедевром среди всех произведений, посвященных испанской трагедии тех лет».

Несмотря на замалчивание Хемингуэя в послевоенный период в нашей стране, благодаря усилиям К. Симонова, М. Шолохова, А. Чаковского, А. Твардовского и др. его роман был опубликован в переводах с английского Н. Волжиной и Е. Калашниковой, а также М. Брука, Б. Гиленсона, Г. Льва и др.

По роману в 1943 г. режиссером С. Вудом в Голливуде был снят одноименный фильм.

Свое лучшее произведение писатель начал создавать в Париже. Оно вышло под названием «Хождение по мукам» в 1921 г., а на следующий год отдельным изданием в Берлине, с пометкой автора, что это первый роман трилогии. Второе издание, переработанное и сокращенное на треть (писатель ограничил стихию революции), было опубликовано в СССР в 1925 г. под новым заглавием «Сестры», а название «Хождение по мукам» было оставлено за трилогией. Толстому были предоставлены архивы «Истории Гражданской войны» и некоторые архивные материалы из истории белогвардейских и интервенционистских заговоров. В 1927–1928 гг. в «Новом мире» был напечатан «Восемнадцатый год» – под названием «Хождение по мукам. Вторая часть трилогии» (отдельное издание – 1929). Последний роман, «Хмурое утро», был дописан 22 июня 1941 г.

Трилогия посвящена истории страны в самый сложный ее период – Первой мировой войны, Февральской и Октябрьской революций, Гражданской войны. Шесть лет непрерывных войн – другой такой период у нас надо поискать. В центре повествования – перипетии взаимоотношений двух любовных пар. Одна из них связана семейными узами (Даша и Телегин), вторая (Катя – Рощин) долго не могут соединиться друг с другом. Их история на фоне переломных для общества событий и стала фабулой. Причем судьба героев, вписанная в историю страны, зависела только от того, примут ли они ее (свою судьбу) и какой ценой. Устойчивая система ценностей и сильные характеры помогли им выстоять и утвердить себя в новой жизни. Критики отмечали также, что одним из важнейших мотивов трилогии стало «трагическое ощущение утраченной родины».

В эпопее действуют герои, имевшие реальных прототипов в жизни (так, например, прообразами сестер Булавиных послужили третья жена Толстого поэтесса Н.В. Крандиевская и ее сестра, а прообразом поэта-декадента Бессонова – А.А. Блок), так и целиком вымышленные (Телегин, Рощинидр.). И если в начале повествования фактически нет реальных исторических персонажей, к концу ихнабралось уже достаточно: Махно, Савинков, Ленин, Сталин, ряд белых генералов и красных командиров и пр.

Весьма симптоматично, что главными героями произведения стали сестры, КатяиДашаБулавины. Россию, особенно на переломе эпох, спасало именно ее женское начало и главная покровительница – Богородица, а женственность была неизменным атрибутом ее культуры. «Нетпрекраснее женщин, чем русские женщины… Честны в чувствах, и самоотверженны, и любят любовь, и мужественны, когда нужно». Именно такими предстают Катя и Даша со страниц романа – последние, быть может, идеальные женские образынашей литературы.

Мы их открываем для себя в довоенном Петербурге. Катя замужем за известным адвокатом Смоковниковым. Даша, приехавшая к ней из Самары, наивна и чиста. Смоковников – довольно неприятный тип, и ничего удивительного, что Катя, совсем не любя его, увлеклась поэтом-декадентом Бессоновым, типом еще более гадким. (Он в самом начале войны бесславно погиб от рук дезертира.) Узнав об измене жены, адвокат потряс в воздухе миниатюрным пистолетом, после чего супруги расстались. Смоковников укатил в Крым, Катя в Париж, а Даша познакомилась с добрым и честным, несколько простоватым инженером Телегиным. Через несколько месяцев она, отправившись к отцу в Самару, случайно встретилась с Телегиным на пароходе, плывущим по Волге, и они прониклись друг к другу взаимной симпатией. Потом Даша оказалась в Крыму, где по просьбе своего отца уговорила Смоковникова вновь сойтись с Катей. Там же она встретила Телегина, который признался ей в любви. Но тут началась война, и прапорщик Телегин вынужден был идти на фронт. Вскоре он попал в плен, из которого ему не сразу, но удалось бежать.

Катя вернулась из Парижа в семью, переехавшую в Москву, устроилась в лазарет, познакомилась с капитаном Рощиным, тут же влюбившимся в нее, но безответно. Вскоре в Москве объявился Телегин, за которого Даша вышла замуж. После Февральской революции молодые супруги переехали в Петроград. Смоковников, ставший комиссаром Временного правительства, поехал на фронт, но не вписался со своими пафосными речами в исторический момент и был убит солдатами. Катю в горе поддержал Рощин, и она откликнулась постоянному поклоннику.

Никто не хотел воевать, фронт распался, все хотели дальнейших перемен. Тут и грянула Октябрьская революция.

Даша родила мальчика, но он умер на третий день. Телегин ушел в Красную Армию, а Рощин, захватив с собой Катю, – в белую Добровольческую. В Ростове Катя поссорилась со спутником, и Рощин продолжил путь один. Чтобы добраться до «своих», ему пришлось вступить в красногвардейскую часть, перебежав из которой он оказался у белых. Поезд, на котором ехала Катя, подвергся нападению махновцев, и ее доставили в штаб батьки Махно. Неизвестно, как сложилась бы ее дальнейшая судьба, но выручил бывший вестовой Рощина, который взял над ней опеку. Рощин во время отпуска тщетно пытался разыскать Катю. На ростовском вокзале он встретил Телегина в белогвардейской форме (тот находился в разведке), но не выдал его.

Даша оказалась втянутой в «Союз зашиты родины и свободы» Б. Савинкова, где ее хотели сделать участницей заговора против Ленина. Заговорщицадолжна была следить завождем, выступавшим с речами, но эти речи так потрясли ее, что Даша порвала с заговорщиками и уехала к отцу в Самару. Там ее нашел Телегин, но тут же былвынужден скрыться от преследования белых, акогда, командуя полком, он вновь вошел в город, то застал квартиру доктора Булавина опустевшей. После этих событий Даша с риском для жизни оказалась в расположении красных, едва не погибла, заподозренная в шпионаже, но, в конце концов, нашла своего тяжело раненного при обороне Царицына мужа в лазарете.

Рощин, разочаровавшись в Белом движении, подумывал о дезертирстве, но узнав о том, что Катя в руках Махно, поспешил ей на помощь. Был арестован махновцами, подвергнут пыткам, однако не убит, т. к. батька решил использовать капитана в своих переговорах с большевиками. Рощина отрекомендовали как представителя белых, с которыми Махно тоже якобы вел переговоры. После того как махновцы заключили союз с большевиками, Рощину пришлось участвовать на их стороне в боях с петлюровцами, где его ранили и он оказался в харьковском госпитале красных. Вылечившись, Рощин участвовал в боях красногвардейцев, тщетно пытался найти Катю, сбежавшую от махновцев. Уже в конце Гражданской войны Рощин в качестве начальника штаба попал в бригаду, командиром которой был Телегин. Комбриг едва не арестовал Рощина, полагая, что это вражеский разведчик, но недоразумение быстро развеялось.

Катя вернулась в Москву, устроилась учительницей. А вскоре на одном из собраний увидела на трибуне Рощина, которого считала погибшим. Влюбленные обрели свое счастье, а вскоре к ним приехали и Даша с Телегиным.

Книга имела долгий и устойчивый читательский успех (имеет она его и по сию пору), объясняемый, скорее всего, тем, что «трилогия удовлетворяет глубинной, пусть даже и неосознаваемой потребности простого читателя обрести духовную опору вне себя, прочувствовать высший смысл существования и освятить им свою трудную жизнь». (М. Литовская).

«Хождение по мукам» дважды экранизировалось (1957–1959, режиссер Г. Рошаль; 1977, В. Ордынский), после чего «отмечалось неизменное увеличение числа Даш и Кать среди новорожденных девочек».

А.Н. Толстому за трилогию присудили в 1943 г. Сталинскую премию 1-й степени.

Герой романа, уродец по форме, а по сути – наблюдатель и летописец (повествование ведется в форме записей карлика), сильным голосом, а не голосом писклявого кастрата (герой безмерно гордится этим) развенчивает разврат высокопоставленных персонажей и их убожество. Герцогство, погрязшее в грехах, давно лишилось призора Бога и навлекло на себя войны и чуму. Карлик плоть отплоти общества, пораженного алчностью и злобой, также злобен, но, в отличие от господ, не алчен, и оттого ему ничего не надо от жизни даже в темнице и в кандалах.

Лагерквист, похоже, сильно страдал не оттого, что в человеке много низкого, а оттого, что в нем мало высокого. Но откуда в человеке было взяться высокому в разгар мировой бойни, когда писался этот роман?

Карлика по имени или по прозвищу Пикколино, когда-то герцог Лев за 20 эскудо купил у матери, отвернувшейся с брезгливостью от своего уродливого дитяти. Карлики обычно делались шутами, но Пикколино не стал таковым. Он оказывал самые разные услуги герцогской чете, зло подшучивал на пирах господина над его вассалами, а также охотно выполнял злодейские приказания сеньора, предугадывая некоторые из них, чем вносил в сердце хозяина беспокойство. Он хорошо постиг душу сюзерена, когда тот шутки ради велел крестить восемнадцатилетнего Пикколино в дворцовой купели при бракосочетании своих друзей. Чтобы удивить гостей, карлика представили как первенца новобрачных, которым невеста разрешилась от бремени ко дню свадьбы.

События происходят, скорее всего, в начале XVI в., т. к. одним из персонажей является некто Бернардо, гениальный ученый и художник, внешним видом и образом мыслей, а также своими деяниями напоминающий Леонардо да Винчи на закате его жизни.

Сытое мирное житье в замке прервалось войной, которую герцог, мобилизовав свою армию и призвав наемников, затеял с соседним герцогством. Война, шедшая с переменным успехом, вскоре пожрала все состояние сеньора. Венецианские купцы отказали в кредите, и начались осложнения с наемниками. Герцог вынужден был прекратить войну и вернул воинство домой. Полный коварных замыслов сеньор пригласил своих врагов для заключения перемирия к себе в замок. В честь гостей был устроен грандиозный прием и роскошный пир. Вот тут и пригодился герцогу карлик, который подлил отравленное вино в бокалы всем именитым гостям, а также (по своей инициативе, но под одобряющий взгляд хозяина) в бокал приятелю сеньора дону Риккардо. Риккардо, которого карлик терпеть не мог, уже много лет путался с герцогиней, о чем наверняка знал ее супруг. Как оказалось, распутная герцогиня была не на шутку влюблена в дона и после его смерти безропотно покаялась в своих грехах, но не своему духовнику, а карлику. Почему так произошло? Потому, наверное, что Пикколино, в отличие от своих господ, много размышлял о вере и своими поведением и словами подтолкнул сеньору к мыслям о вечном. Уродец, возымев над хозяйкой немыслимую духовную власть, подверг ее не только проклятиям, но даже бичеванию, которое грешница молча снесла, а потом и отошла в мир иной.

Противник герцога был обезглавлен, но не уничтожен. Тут же соседи начали ответные действия, перекупили наемников и с их помощью осадили владения герцога. В город стянулась беднота, скоро в его стенах вспыхнула чума, унесшая множество жизней. Опасаясь чумы, враг снял осаду. Начались мирные реанимационные будни, и вскоре герцог, предъявив карлику обвинение в посредничестве между герцогиней и ее любовником, бросил слугу в темницу. На этом и конец романа, но не истории. Карлик не унывал, он был уверен, что скоро понадобится хозяину («Насколько я знаю своего господина, он не сможет долго обходиться без своего карлика») – должен же кто-то не только исполнять, но и предугадывать его волю. Уж он-то выполнил заказ не как заурядный «киллер», а как носитель высокой идеи! «Для чего жрать, хохотать, любить и плодиться по всей земле! Для чего нужны эти изолгавшиеся комедианты и хвастуны, эти порочные, бесстыжие существа, чьи добродетели еще преступнее, чем грехи! Сгори они все в адском пламени! Я казался себе сатаной, самим сатаной, окруженным всеми духами тьмы, которых они сами же вызвали из преисподней и которые толпились теперь вокруг них, злобно гримасничая и утаскивая за собой в царство мертвых их свеженькие, еще воняющие плотью души. С неизведанным мной доселе наслаждением, острым почти до потери сознания, ощущал я свою власть на земле. Это благодаря мне мир полнился ужасом и гибелью и из блистательного праздника превращался в царство смерти и страха». Право, после этой «молитвы» становится жаль тех, к кому она направлена. А их нынче много, очень много на земле.

Большинство специалистов увидели в этом романе «острую критику фашизма, а также человеческой жадности, лицемерия и злобы». Можно согласиться с этим, но это всего лишь частность, штрих на великой картине падших нравов человечества. Шведский критик Г. Мальмстрем взглянул шире: «Чувство отчужденности – главная тема литературы XX в., и в этом смысле Лагерквист близок таким писателям, как Франц Кафка и Альбер Камю. Лагерквист из тех, кого борьба против дегуманизации человечества привела к поиску скрытого Бога, решению метафизических загадок жизни». Отмечали критики также тему любви. Страницы, посвященные любви княгини к дону Рикардо, или трогательному чувству княжеской дочери Анжелики и сына отравленного властителя соседнего княжества Джованни, погибших в мясорубке междоусобицы, они готовы трактовать как «гимн любви». Что ж, при отсутствии любви в мире любое ее проявление звучит как гимн. Роман задал много вопросов, но он же и ответил на них. «Я заметил, что порой я внушаю страх. Но пугаются-то люди, в сущности, самих же себя. Они думают, это я навожу на них страх, а на самом деле – тот карлик, что сидит в них же самих, уродливое человекообразное существо с обезьяньей мордой, это он высовывает свою голову из глубин их души. Они пугаются, потому что сами не знают, что в них сидит другое существо».

На русский язык роман перевела В. Мамонова.

О чуме писали многие писатели: Боккаччо в «Декамероне», Дефо в «Дневнике чумного года…», Пушкин в «Пире во время чумы», По в «Маске красной смерти», Лагерквист в «Карлике», но ни у кого из них сочинение не было посвящено собственно чуме – чуме как форме существования человека. У Камю чума – главный герой, всемогущий и безжалостный, не оставивший людям никакого выбора, даже на соображения, бич ли она Божий, наказание за грехи или просто трагическое стечение обстоятельств. В чуме человек существует, в ней погибает, но в ней и борется с нею и даже побеждает, Несмотря на то что зараза приходит и уходит независимо от его усилий.

Удивительно, что в этом ясном и прозрачном изложении (автор недаром назвал его хроникой) критики увидели прежде всего не ужасающую картину человеческого бедствия, а экзистенциальные идеи по поводу жизни и смерти и стали спорить – верил Камю в Бога или не верил, был апологетом суицида или его противником, почерпнул ли он свои идеи у Достоевского или, наоборот, противопоставил им нечто свое – одно это уже отвращает от подобных толкований, поскольку они нечеловечны, вторичны и не имеют никакого смысла на фоне людского горя, описанного с медицинской точностью и бесстрастием. Автор, правда, потешил себя философскими играми на романном поле, но вот что привлекло на это поле других игроков, явно уступающих ему в стиле игры? Согласимся с автором, что «Чуму» можно трактовать как роман-притчу о человеческом существовании, в котором человек, несмотря на всю абсурдность бытия, свободен в своем выборе перед лицом смерти, что дает «больше оснований восхищаться людьми, чем презирать их».

Хроника, записанная доктором Риэ, повествует о событиях, произошедших в 194… г. в Оране (Алжир), современном городе, 200 тысяч жителей которого занимались главным образом коммерцией. После нашествия крыс в начале апреля началась чума. Доктор до этих событий успел отправить в санаторий безнадежно больную жену, а с началом их познакомился с парижским журналистом Рамбером, еще одним приезжим – Тарру, иезуитом отцом Панлю, служащим мэрии Граном и комиссионером по продаже вин и ликеров мсье Коттаром, ставшими главными героями хроники. Каждый из них был самобытен. Тарру, например, жил согласно собственной заповеди: «единственный способ не отделяться от людей – это прежде всего иметь чистую совесть», а вот Коттар заявлял, что «единственный способ объединить людей – это наслать на них чуму».

Доктор Риэ, давно решивший, что дает уверенность только повседневный труд, добился от префектуры согласия на признание факта эпидемии, а затем и на созыв санитарной комиссии. Поскольку форма чумы была необычной, коллега Риэ доктор Кастель взялся за изготовление сыворотки.

Город закрыли, запретили морские купания, выезд из города, переписки и междугородные разговоры. Разрешался только обмен телеграммами. Коммерция тоже скончалась от чумы. В Оран наземным транспортом и с воздуха поступали лишь предметы первой необходимости, за которыми выстраивались длинные очереди. Стала процветать спекуляция, на которой Коттар сколотил себе состояние. Люди, невзирая на опасность, заполняли кинотеатры и кафе, благо алкоголя хватало.

Эпидемия поначалу обострила чувства героев. Риэ, не получая известий от жены, беспокоился о состоянии ее здоровья. Рамбер, остро переживая разлуку с любимой женщиной, предпринял много усилий к тому, чтобы покинуть город. Одинокий пожилой Гран сочинял роман о великосветской жизни, в котором никак не мог тронуться дальше первого предложения: «Прекрасным утром мая элегантная амазонка на великолепном гнедом коне скакала по цветущим аллеям Булонского леса…».

В мае Риэ уже руководил несколькими лазаретами, диагностировал, вскрывал бубоны, улаживал конфликты между семьями госпитализируемых больных и властями. На сон ему оставалось 4 часа, и постепенно доктор потерял всякое чувство жалости к пациентам и наполнился свинцовым безразличием. Он только молил Бога, в которого не верил, чтоб Тот дал ему силы на то, чтобы честно делать свое дело. «Когда видишь, сколько горя и беды приносит чума, надо быть сумасшедшим, слепцом или просто мерзавцем, чтобы примириться с чумой».

В кафедральном соборе отец Панлю в своей воскресной проповеди пылко обвинил огромную толпу молившихся: «Братья мои, вас постигла беда, и вы ее заслужили, братья». Город, выслушав слова о биче Господнем, кинулся в радости жизни. «Если эпидемия пойдет вширь, то рамки морали, пожалуй, еще раздвинутся, – предполагал Риэ. – И мы увидим тогда миланские сатурналии у разверстых могил».

Вскоре к Риэ пришел Тарру с предложением об организации добровольных дружин для оказания превентивной помощи в перенаселенных кварталах, а затем в созданные дружины влились Гран, Рамбер и отец Панлю.

Когда с окраин чума вступила в центр города, пораженные эпидемией кварталы стали оцеплять. Тогда же началась серия пожаров – люди, вернувшись из карантина, поджигали свои собственные дома, вообразив, будто в огне чума умрет. Ночью на городские ворота совершались вооруженные налеты. Перестало хватать гробов, и трупы просто закапывали во рвах, а затем начали сжигать. Только благодаря неимоверным усилиям доктора Риэ и его коллег античумной механизм не давал сбоев. Но у борцов с чумой угасли уже не только всякие чувства, но и память. Чума лишила всех способности любви и даже дружбы. Доктор Риэ считал, что привычка к отчаянию куда хуже, чем само отчаяние. В сентябре – октябре дружинники уже не в силах были справляться со своей усталостью, ими все больше овладевало странное безразличие и элементарное пренебрежение правилами гигиены. Атем временем бубонная форма чумы переросла в легочную.

Однажды Рамбер, решив, что у него чума, стал взывать к своей возлюбленной с площади. Вернувшись домой и не обнаружив ни одного симптома заражения, он устыдился своего внезапного порыва. Старуха-хозяйка спросила журналиста: «Вы в Господа Бога не верите?» Рамбер признался, что не верит, и старуха изрекла: «Тогда вы правы, поезжайте к ней. Иначе что же вам остается?» После этого Рамбер передумал бежать из города и сказал друзьям, что если он уедет, ему будет стыдно, и это помешает ему любить ту, которую он оставил, и что вообще стыдно быть счастливым одному.

Новую сыворотку Кастеля впервые испробовали в конце октября на безнадежно больном мальчике. Ребенку сделали капельное вливание, но сыворотка его не спасла. Риэ, испытав безмерный стыд от бессилия помочь невинному младенцу, яростно бросил в лицо Панлю: «У этого-то, надеюсь, не было грехов – вы сами это отлично знаете!» – а потом добавил (вслед за Иваном Карамазовым): «Даже на смертном одре я не приму этот мир Божий, где истязают детей».

Но и отец Панлю с того самого дня, как вступил в санитарную дружину, не вылезал из лазаретов и пораженных чумой кварталов. Во второй своей проповеди он уже обратился к прихожанам не со словом «вы», а «мы», и призвал их, положившись со смирением на Господа, пытаться делать добро и пред лицом столь страшного зрелища всем стать равными. Через несколько дней после проповеди отец Панлю слег. Риэ не обнаружил в иезуите никаких характерных симптомов бубонной или легочной чумы, кроме удушья и стеснения в груди. В лазарете отец Панлю скончался, и на его карточке написали: «Случай сомнительный».

Вскоре заразился Гран, но надругойдень болезнь отступила от него. Выздоровела и девушка, заразившаяся легочной чумой. Помогла, скорее всего, сыворотка Кастеля. Сводки подтвердили, что болезнь стала отступать. В город вернулся оптимизм, а в конце января префектура объявила, что эпидемию можно считать пресеченной. Начались празднества, танцы на площадях. Тарру стал одной из последних жертв чумы. В день, когда Риэ потерял друга, доктор получил телеграмму, извещавшую о кончине его жены. Эту весть Риэ принял спокойно. К Рамберу приехала из Парижа его любимая. Коттар, сойдя с ума от разочарования, что с чумой покончено и ему придется отвечать перед законом за спекуляцию, открыл пальбу с балкона своего дома по прохожим и был арестован полицией.

«Эта хроника не может стать историей окончательной победы, – записал Риэ. – Ибо… микроб чумы никогда не умирает, никогда не исчезает».

На русский язык «Чуму» перевела Н. Жаркова.

По мотивам романа режиссером Л. Пуэнсо в 1992 г. был снят одноименный фильм (производство Великобритании, Аргентины и Франции). Действие в нем происходит в южноамериканском городе.

Антиутопию Оруэлл писал на острове Юра (Гебридские острова). Рабочее название звучало как «Последний человек в Европе», а затем по просьбе издателя было изменено на «1984». Предполагают, что писатель поменял местами последние две цифры года написания романа – 1948 на 1984. В 1949 г. книга увидела свет в Англии и Америке и была переведена на 62 языка. 1984 г. ЮНЕСКО отметил как год Оруэлла.

При создании романа Оруэлл имел образчиком «Гулливера» Д. Свифта и антиутопию «Мы» Е. Замятина. Воссозданное писателем общество абсолютного тоталитаризма можно трактовать с каких угодно позиций, но любая трактовка (про и контра) – социалистическая, капиталистическая, нацистская – будет гораздо уже представленной в романе. Тем не менее в критике возобладали две точки зрения:

– Оруэлл изобразил «немецкий «национал-социализм» и сталинский СССР», – утверждали одни;

– «тоталитарное общество, которое видел в то время вокруг себя, так как точной информации о положении дел в СССР или Германии он не имел и иметь не мог», – утверждали другие.

Западные исследователи творчества писателя склонны отстаивать вторую точку зрения, что вполне разумно, т. к. нелегко найти писателя, обличающего порядки где угодно, только не в своем отечестве. Наши же движимые «любовью» к родному пепелищу и отеческим гробам жадно схватились за первую, чтобы лишний раз облить грязью российскую историю. Но в любом случае это – роман-предупреждение.

Если апеллировать к самому Оруэллу, писатель не раз заявлял, что «1984» – вовсе не критика социалистических идей, а произведение, направленное «прямо или косвенно против тоталитаризма и за демократический социализм, как я его понимал». Уж чего-чего, а «тоталитарной диктатуры» Оруэлл нагляделся в годы войны и в Испании, и в Германии, и в самой Англии. Доживи он до 1984 г., стал бы свидетелем диктатур «патриархов» в латиноамериканских банановых республиках (см. «Осень патриарха» Г. Маркеса).

Да и местом действия романа автор выбрал Лондон, принадлежащий Взлетной полосе 1 (бывшей Великобритании), которая, в свою очередь, была провинцией тоталитарного государства Океания, а господствующей в Океании идеологии дал название «ангсоц» (английский социализм). Оруэлл логично предположил, что за 40 лет в Англии в русле общемировой тенденции победит социализм, но не демократический, а авторитарный. Океании писатель противопоставил две другие сверхдержавы, с которыми она находилась в состоянии перманентной войны – Остазию и Евразию. Основанием последней был СССР.

Жители Океании, лишенные гражданских прав и индивидуальности, были обязаны беспрекословно подчиняться властям и придерживаться пуританских взглядов. Любовь как чувство была запрещена, браки заключались исключительно в репродуктивных целях. Верхнюю ступень социальной иерархии занимала Внутренняя Партия, в которую входила политическая и военная элита. Ступенью ниже располагалась Внешняя Партия, состоявшая из партноменклатуры, за которой денно и нощно наблюдала полиция мыслей. На социальном дне ютился беспартийный пролетариат (на новоязе, т. е. на упрощенном языке – пролы), составлявшие 80 % населения – работяги.

Итак, сюжет. Уинстон Смит завел дневник, в который записывал свои наблюдения и крамольные мысли, грозившие ему смертью или лагерем. Находясь под неусыпным наблюдением телекамеры, совмещенной с телеэкраном (прообраз телешоу «Дом-2»), он вынужден был смотреть все, что ему показывали, и вести себя так, чтобы не вызвать подозрения у тех, кто за ним вел наблюдение. Смита, как и всех граждан, повсюду сопровождали телеэкраны и растиражированный портрет вождя с подписью под ним: «Старший Брат смотрит на тебя».

Смит ненавидел партию, ненавидел Старшего Брата, ненавидел женщин, ненавидел жизнь, в которой все следили друг за другом (включая детей и родственников) и доносили друг на друга. Смит сознавал, что его ненависть есть мыслепреступление, караемое смертью, – за него «распылят», но страх породил в нем и мазохизм.

Работая в отделе документации в министерстве правды, ведающем СМИ, образованием и «культурой», Смит корректировал все прежние издания под новую точку зрения партии и Старшего Брата и переписывал согласно ей старые заметки и статьи. Старые экземпляры повсеместно изымались, уничтожались и заменялись новыми.

Для подзарядки служащих проводились двухминутки ненависти, в которых участники обрушивали свой гнев на ренегата Голдстейна. Голдстейн, некогда соратник Старшего Брата, давным-давно исчез, но ненависть к нему с годами лишь усилилась. Двухминутки стали оселком, на котором проверялась лояльность граждан. Власти же на Гольдстейна сваливали заговоры, раскрываемые ими с устрашающей методичностью.

На одной из двухминуток Смит обратил внимание на важного чиновника О'Брайена и на темноволосую девушку из отдела литературы, которую заподозрил в связи с полицией мыслей. Через несколько дней Джулия (так звали девицу) передала ему записку, в которой призналась ему в любви. Уединившись на природу, они предались охватившему их чувству.

У знакомого лавочника Смит снял комнату без телеэкрана для встреч с Джулией. Их уже связывало глубокое чувство. Приняв О'Брайена за члена подпольного Братства, якобы боровшегося с режимом, Смит сошелся с ним ближе и, поддавшись на провокацию, поведал тому о своих взглядах и о своей связи с Джулией. Вскоре его бросили в камеру министерства любви, в которой никогда не выключали свет. Там заключенного избивали и допрашивали надзиратели и следователи, добиваясь от него признания во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. О'Брайен отечески внушал истязаемому, что его таким образом излечивают, то есть переделывают так, чтобы он стал искренним и верным членом партии. После иезуитской партийной «учебы» к Смиту пришло «понимание» того, что власть партии вечна, цель власти – сама власть, и любовь и верность – это только любовь и верность к партии. Ну и, естественно, к Старшему Брату. А то, что все это зиждется на боли, страхе и унижении, только укрепляло силу этой верности и любви.

Надо отдать должное Смиту, в нем еще остались силы возражать партийному бонзе. Заявив, что цивилизацию, построенную на страхе и ненависти, ждет крах, и только человеческий дух может спасти ее от гибели, Смит лишь раззадорил О'Брайена. А когда арестант заявил еще и о том, что он выше своих истязателей, потому что не предал Джулию, его тут же направили в 101 комнату, где строптивым предлагали последнее испытание. Крепко привязав Смита к креслу, к его лицу подвинули клетку с огромными голодными крысами, которых Смит панически боялся. Оставалось приподнять дверку, и крысы бросились бы несчастному в лицо. И тут бедняга не выдержал и закричал: «Джулию! Отдайте им Джулию! Не меня!»

После этого Смита отпустили, как и Джулию, тоже предавшую его. Встретившись с девушкой, Смит понял, что между ними одна лишь неприязнь. Все свободное время он цедил в кафе отвратительный джин, вяло следил за телеэкраном, на котором демонстрировали успехи войск, а затем, наклюкавшись, переводил взгляд на портрет Старшего Брата, и в глазах его появлялась любовь.

На сем и конец антиутопии. Антиутопии ли? А если это утопия, спасающая человечество от более гибельной демократии с ее разгулом преступности и коррупции, террора и беззакония, полным отсутствием духовных ценностей и духовных лидеров? А что, если это всего-навсего единственно оставшийся способ существования человечества, убившего Бога, но выдумавшего Ему взамен божка – Старшего Брата?

На русский язык роман был переведен В. Голышевым.

По роману Оруэлла в Великобритании были сняты два одноименных фильма: в 1956 г. (режиссер М. Андерсон) и в 1984 г. (М. Рэдфор). В 2010 г. в Голливуде режиссер Т. Бёртон приступил к съемкам фантастического фильма.

В предисловии к изданию 1966 г. фантаст рассказал о причинах создания романа и о месте его написания. «Когда Гитлер сжигал книги, я переживал это так же остро, как и, простите меня, когда он убивал людей, потому что за всю долгую историю человечества они были одной плоти. Разум ли, тело ли, кинутые в печь – это грех, и я носил это в себе… „451° по Фаренгейту“ был полностью написан в здании библиотеки Лос-Анджелеса… Я писал в комнате, полной студентов… Есть ли лучшее место для работы, нежели глубины библиотеки?»

До выхода романа в свет Брэдбери в 1951 г. напечатал к нему пролог – микроповесть «Пожарный». Произведение было опубликовано по частям в первых номерах журнала «Плейбой» в 1953 г.

На первой странице предуведомление: «451° по Фаренгейту – температура, при которой воспламеняется и горит бумага», а за ним эпиграф: «Если тебе дадут линованную бумагу, пиши поперек» (Х.Р. Хименес). Интересно, читал ли Брэдбери Грибоедова? Слова Фамусова тут были бы к месту: «Ужколи зло пресечь – Собрать все книги бы, да сжечь».

Дело в том, что именно этим в течение 10 лет занимался главный герой романа – Гай Монтэг. Дома, построенные из несгораемых материалов, больше не сгорали, и пожарников сделали «деятелями культуры». Заменив брандспойт с водой на огнемет с керосином, они с наслаждением выжигали ересь – запрещенные книги, библиотеки и дома, в которых их находили. Работы хватало, т. к. запрещены были все книги, которые несли правду о жизни и заставляли человека думать. Правду и так можно было увидеть на стенах каждого жилища, представлявших собой огромные телеэкраны, где один за другим шли телесериалы (в режиме онлайн) типа «Последний герой». К тому же время было предвоенное, в воздухе то и дело проносились бомбардировщики.

Тридцатилетний Монтэг еще не растерял в своем ремесле остатков совести. Познакомившись с соседкой семнадцатилетней Клариссой, он был тронут ее милой непосредственностью и непохожестью на современных девушек, любил обменяться с нею впечатлениями о жизни и о себе. Реплика Клариссы: «Вы не похожи на других пожарных», а также ее несколько наивные, но заставлявшие задуматься вопросы: «А вы когда-нибудь читаете книги, которые сжигаете?» или «Вы счастливы?», не давали Монтэгу уснуть. Девушка, которую окружающие почитали за сумасшедшую, была явно не от мира сего. Друзей у нее не было, она любила бродить на природе, телевизор не смотрела, а вместо этого вела с родными неторопливые беседы и очень сожалела, что люди «ни о чем не говорят», а делятся лишь анекдотами и впечатлениями от телепередач. С неделю они встречались, прогуливались по лужайке, а потом девушка вдруг исчезла. «Какая жалость! Вы ни в кого не влюблены», – вспоминал он ее слова и мучительно соображал, почему же он не влюблен? Монтэг был женат на Милдред, женщине «опустошенной» и озабоченной только приобретательством, и они уже давно стали друг другу чужими.

Монтэг стал на работе допытываться у коллег, всегда ли пожарные занимались сжиганием книг или у них раньше были другие обязанности, но тут последовал вызов. Женщина, уличенная в хранении запрещенных книг, отказалась покинуть дом и сгорела вместе со своей библиотекой. К этому потрясению добавилось новое – Милдред сообщила мужу, что Клариссу сбила насмерть машина. Монтэг слег в горячке. Больного навестил его начальник – брандмейстер Битти, просветивший коллегу об истории пожарного дела. Когда все стало массовым и упростилось, – рассказал брандмейстер, – и вместо книг стали востребованы пересказы, комиксы и эротические журналы, а философия, история, языки были упразднены, и жизнь превратилась в сплошную карусель, «тогда на пожарных возложили новые обязанности – их сделали хранителями нашего спокойствия». Предупредив Гая, что в книгах ничего нет, и не стоит их держать у себя, Битти покинул дом. Наверняка он знал о том, что Монтэг за год набрал небольшую библиотечку из двух десятков книг, которые прятал в вентиляционной трубе. «Сокровище» мужа для Милдред стало шоком, и когда Гай захотел ее приобщить к чтению, она донесла на него куда следует. (До этого «настучать» на Монтэга успели ее подруги.)

Монтэг в поисках единомышленников посетил старика профессора Фабера, которого знал как книгочея. Профессор поверил искренности гостя и после разговора о спасении духовных ценностей предложил Гаю уничтожить систему пожарных – губителей культуры. Для этого надо было книги прятать в домах у пожарных, что посеяло бы семена сомнения среди самих поджигателей. Монтэг согласился на это. Фабер дал гостю миниатюрный радиоприемник («жучок»), чтобы быть в курсе дел Гая.

Во время дежурства Монтэг вместе с командой оказался возле своего дома. Битти принудил подчиненного сжечь книги и жилище, а когда заметил у него «жучок», стал допытываться, откуда он у него. Гай направил на брандмейстера свой огнемет, а после этого расправился еще с двумя пожарными и с Механическим псом, ищейкой со смертельным жалом – прокаиновой иглой.

Успев скрыться с места преступления, Монтэг прибежал к Фаберу, по пути подбросив книгу в дом одного из пожарных. Профессор посоветовал Гаю бежать из города и искать там его друзей. Беглеца преследовали полицейские геликоптеры и новый Механический пес. Преследование велось в режиме реалити-шоу «Бегущий человек». Монтэг, прыгнув в реку, смог обмануть преследователей, и те, чтобы достойно завершить на глазах миллионов телезрителей поимку государственного преступника, прикончили ни в чем не повинного прохожего.

Река прибила Гая к берегу. В лесу возле костра он встретил беженцев, оказавшихся профессорами университетов, которые выучив книги наизусть, стали хранителями Екклезиаста, Платона, Марка Аврелия, Свифта и т. д. «Мы передадим книги из уст в уста нашим детям, а наши дети в свою очередь передадут другим», – уверяли они, утверждая, что их – бродяг – уже тысячи и в головах у них целые хранилища книг. Во время разговора на город налетели вражеские бомбардировщики, и город был стерт с лица земли. Место, где сжигали книги, сгорело вместе с ними.

Беженцы направились в путь. Их не оставляла уверенность, что они – память человечества, что они победят, а город как феникс вновь возродится из пепла.

Брэдбери почти 60 лет назад предсказал бурную экспансию масскульта, лепящего из глины болванов, предрек замену культуры ее суррогатом, и сегодня, увы, мы стали свидетелями сбывшихся прогнозов фантаста. Вот только книги сегодня можно и не сжигать. Если судить по отзывам книгопродавцев и библиотекарей, по текущим и перспективным планам издательств, по «стратегии» министерств образования и культуры, и вообще по тому, что лежит на журнальных столиках и на книжных развалах – потребность в чтении книг, которые сжигал Монтэг со товарищи, которые несли людям истинную мудрость и знание, т. е. классики, – отпала. Нам остается одно: тем, кто не потерял к сокровищам культуры интерес, невзирая ни на что читать, запоминать, передавать накопленное детям и надеяться на то, что город как феникс возродится из пепла раньше, чем настанет Второе пришествие. Один блоггер назвал таких носителей информации вполне по современному – «своеобразными файлами и микрочипами, живыми матрицами памяти, которые согласились переносить в собственном мозгу культурную информацию для грядущих поколений», (http://project.insysltd.ru).

Роман «451° по Фаренгейту» вызвал большой общественный интерес и был переведен на все основные языки мира. На русский язык книгу перевела Т. Шинкарь.

Художественный фильм «451° по Фаренгейту» был снятв 1966 г. французским режиссером Ф. Трюффо. В 2010 г. к съемкам картины в Голливуде приступил Ф. Дарабонт.

P.S. В рабочем кабинете писателя к стене вот уже более полувека прибит автомобильный номер «F-451».

Роман был написан в Солсбери, где писатель после увольнения из флота занимался преподавательской деятельностью. После того как рукопись отверг 21 издатель, ее взялось опубликовать издательство «Faber» в 1954 г. Роман тотчас стал в Великобритании бестселлером и разошелся тиражом более 20 млн экземпляров.

Героями романа являются мальчики от 6 до 12 лет, оказавшиеся на необитаемом острове после катастрофы самолета, в которой все взрослые погибли. Остров изобиловал фруктовыми деревьями и дикими свиньями, так что голодная смерть островитянам на первых порах не грозила. Тем более у них были два ножа и очки одного из мальчиков Хрюши – с их помощью можно было разводить огонь.

Поначалу ребята возрадовались тому, что обрели здесь «взрослую» самостоятельность и могут самозабвенно играть в свои детские игры. Начав с подражания взрослым, они постепенно впали в «детство» человечества с его хищными инстинктами и безжалостной борьбой за существование.

Сперва детки вполне демократично выбрали «главу» острова. На эту должность претендовали лидеры двух «партий»: благовоспитанный «правильный» Ральф и более раскованный Джек, староста церковного хора. Выбрали Ральфа – только потому, что у него в руках оказался некий атрибут власти – ракушка-рог, в которую он и созвал островное вече. Джек довольствовался главенством над своими хористами, которых быстренько обратил в «охотников», а потом и в «дикарей».

Тут же начались разногласия, обусловленные разными характерами «вождей» и их различными жизненными установками. Одному из малышей ночью привиделся зверь, якобы выходящий из моря, и Ральф попытался теоретически разуверить напуганных ребят, что никакого зверя нет, а Джек тут же на практике занялся его поисками. Главной заботой Ральфа стало спасение ребят, для чего организовали костер, видимый из моря проходящими кораблями. Поддержание огня было поручено охотникам Джека, но тот увлекся успешной охотой на свиней, и костер погас. В это время мимо острова прошел корабль. Упущенная возможность стала первым конфликтом лидеров. Джек как тактик дал островитянам «хлеба и зрелищ» – мясо свиней и после пира танцы и игры, а Ральф как стратег (что вообще-то для ребят было непонятно) – дал им законы и моральный кодекс. Понятно, что через несколько дней почти все мальчики перешли на сторону Джека, «конкретного» малого, занятого делом, а не призывами и собраниями.

Нанизав голову убитой свиньи на заостренную с двух концов палку, Джек соорудил «дар зверю», а на деле явил малолетним представителям человечества идола для языческого поклонения. Мертвая голова, облепленная мухами, стала символом зла – Повелителем мух. В действительности так зовут Вельзевула – князя бесов.

На стороне Ральфа остались четверо ребят: Хрюша, Саймон – болезненный рефлексирующий мальчик, и двое близнецов. Любитель одиночества Саймон, уединившись, оказался рядом с Повелителем мух и в полуобморочном страхе услышал от него: «Но ты же знал, правда? Что я – часть тебя самого? Неотделимая часть! Что это из-за меня ничего у вас не вышло? Что все получилось из-за меня?» Саймон, еще до этого понявший, что зверь не где-то, а сидит в каждом из ребят, стал единственным, кто прозрел истину и за то понес наказание. Увидев на дереве мертвого парашютиста, хлопки парашюта которого так пугали по ночам островитян, Саймон бросился сообщить об этом ребятам, но те после пира устроили возле костра ритуальные пляски и, приняв Саймона за зверя, убили его.

После этого события пошли вразнос. Для разжигания костра Джек ночью украл у Хрюши очки. Ральф, явившись с Хрюшой и близнецами в лагерь противников, пробовал апеллировать к своей законной власти, но у него ничего не получилось. Произошла драка, в которой близнецов связали, убили Хрюшу, а раковину разбили вдребезги. Раненый Ральф вынужден был скрыться от погони. Раскрашенные глиной и головешками дикари на другой день преследовали экс-главу по всему острову, объятому огнем, перекинувшимся на деревья с костра. У Джека в руках было заостренное с обоих концов копье – для того, видно, чтобы нанизать на него головуврага. И тутнеожиданно пришло спасение. С проходившего мимо острова военного корабля заметили огонь и направили к берегу команду.

Увидев офицера, дикари, которые только что яростно преследовали Ральфа, и сам Ральф стали рыдать навзрыд – то ли от естественной разрядки и избавления еще от одного убийства, то ли от предчувствия того, что их сейчас повезут с объятого огнем островатуда, где им всем грозит смерть в огне мирового пожарища. Снизойдет ли в детские души мир, которого нет в мире, – большой вопрос. Писатель дал на него ответ отрицательный – ведь к ребятам на помощь пришло не гражданское судно и священник, а крейсер и вооруженный офицер, который только присвистнул, когда услышал, что и на этом «коралловом острове» не обошлось без двух смертоубийств.

А что в остатке? Дети не смогли установить ту власть, которая спасла бы их от нравственного падения и физической гибели. Не нашлось такой власти в их арсенале. Потому что нет ее и в арсенале человечества! Не нашлось земной власти, а что же Небесная? Но Она никак не проявила себя на острове. Почему? Да потому что в нее не верил никто. Вслед за своими родителями и спасателями.

На русский язык роман перевела Е. Суриц.

«Повелитель мух» был успешно экранизирован в 1963 г. английским режиссером П. Бруком. Голливудская постановка 1989 г. (английский кинорежиссер Г. Хук) была менее удачна.

В романе видно влияние эпоса о рыцарях Круглого Стола, «Старшей Эдды», «Саги о Хервараре», «Саги о Вельсунгах», «Беовульфа», Библии, оперной тетралогии Р. Вагнера «Кольцо Нибелунга», финского эпоса «Калевала», готического романа, волшебных сказок и др. Ряд исследователей утверждают, что Толкиен на базе эпических произведений германских и скандинавских народов хотел создать новый английский эпос.

Критики связывали роман со Второй мировой войной, однако Толкиен отрицал какую-либо его аллегоричность и главным мотивом книги называл рассказ истории, а не подтекст.

«Властелин Колец» затрагивает проблему нравственной ответственности человечества и каждого человека на путях истории. Моделью сюжета стал мотив квеста (опасного путешествия с определенной благой целью в конце), а главными героями – хоббиты («полурослики»), о которых автор сказал в одном интервью, что это просто жители английской деревни.

В центре повествования – Кольцо Власти, в котором заключается демоническая сила, дающая своему хозяину не только безмерную власть и невидимость, но и подвергающая его необоримому искушению обладать этой властью. Через это искушение проходят все центральные персонажи книги. И когда некоторые из них побеждают искус, это не может не радовать читателя, замечающего в жизни нечто совсем иное.

Итак, все началось еще в повести «Хоббит», главный герой которой Бильбо Бэггинс вернулся из опасного путешествия, куда его послал маг Гэндальф, с магическим кольцом.

И вот прошло 60 лет, Бильбо перевалило за век, а он все не старился. Гэндальф, друг хоббита, понял, что это – Кольцо Власти, выкованное некогда владыкой Мордора (страны мрака) Сауроном для того, чтобы стать властелином всего мира. Саурон не успел воспользоваться Кольцом и всюду разыскивал его. Гэндальф заставил хоббита отдать Кольцо племяннику Бильбо Фродо, а самого «ветерана» отправил на «заслуженный отдых» к эльфам.

Об этом прознал Саурон и послал за Кольцом своих призраков – девять бесплотных черных всадников. Фродо, взяв в спутники слугу Сэма и еще двоих приятелей, бежал от преследования в страну эльфов. По пути они встретили Арагорна, потомка древних королей, которому было предначертано занять престол королевства Гондор. Фродо, раненного отравленным кинжалом, излечили эльфы, после чего на совете представителей разных народов и королевств Гэндальф объявил, что хоббит владеет Кольцом Власти. Для того чтобы Кольцо не досталось Саурону, его надо отнести в Мордор и бросить в кратер вулкана, в огне которого оно было некогда выковано. Зная, что из страны мрака нет возврата, Фродо все же взялся за эту задачу. Вместе с ним пошли Гэндальф, Арагорн, Боромир, сын наследника Гондора, эльф Леголас, гном Гимли и хоббиты Сэм, Пин и Мэрри.

Путникам пришлось преодолевать горные кручи, убегать от волков-оборотней и чудовищного спрута, биться со свирепыми орками. В схватке с древним духом Гэндальф упал в ущелье, но возродился в новом качестве (об этом его спутники узнали позже). Друзьям с трудом удалось отбиться от всякой нечисти, но оторваться от Горлума – скользкой твари, владельца Кольца еще до Бильбо Бэггинса, им так и не удалось. Фродо, опасаясь, что Кольцо может соблазнить кого-либо из его спутников (а все шло к тому), и не желая более подвергать друзей смертельной опасности, ускользнул от всех и пошел к вулкану один. За ним пошел только Сэм. Им удалось поймать Горлума и вырвать у него с помощью Кольца клятву, что тот покажет им дорогу в Мордор. Горлум долго вел хоббитов через Болото мертвых по бесконечной лестнице вверх, а потом сбежал от них. Друзьям пришлось биться с гигантской паучихой Шелоб…

Далее следуют не менее волшебные странствия и не менее захватывающие битвы, в которых сражаются люди, нелюди льфы, гномы, призраки и проч. Благодарный читатель к концу романа становится свидетелем того, как Сэм спас своего хозяина, как Фродо ужерла вулкана, обезумев и став рабом Кольца, не захотел расстаться с ним и надел его на палец, как Горлум бросился на него и откусил ему палец с Кольцом, а потом, оступившись, рухнул в подземный огонь, как гигантские орлы спасли Фродо и Сэма от извержения вулкана…

После уничтожения всесильного Кольца все, кому надо было погибнуть – Саурону, Саруману и иже с ними, – погибли, все, кому надо было взойти на трон или вернуться домой – Арагорну, Фродо, Сэму, Гэндальфуипр., – остались в живых. Сэм стал народным героем, скромняга Фродо страдал от неизлечимых ран, пока Гэндальф не увез его с дядюшкой Бильбо в страну эльфов – край блаженного бессмертия.

Победители тьмы ушли на заслуженный отдых, а литературный мир, сойдя с ума от всесильного Кольца, ударился в «фантастику меча и колдовства». Литераторы породили и порождают столько орков и троллей, эльфов и гоблинов, драконов и рыцарей на космолетах, к которым прибавили еще и тьму ведьм и роковых красавиц, что страшно открывать страницы новых сочинений. Клоны толкиеновских героев заполонили не только книги, но и кинематограф, землю, космос, головы – и, похоже, надолго. Увы, человеческого, слишком человеческого осталось мало, слишком мало.

Трилогия была переведена на четыредесятка языков. На русский язык «Властелина» переводили А. Грузберг, В. Муравьев, А. Кистяковский, М. Каменкович, В. Каррик, С. Степанов, Л. Яхнин, Н. Григорьева, В. Грушецкий, И. Гриншпун, В. Маторина, В. Волковский, В. Воседой, Д. Афиногенов, И. Мансуров и др.

Роман экранизировали режиссеры-мультипликаторы Р. Бакши (1978), А. Рэнкин и Ж. Бэсс (1980), а также новозеландский кинорежиссер П. Джексон (2001–2003 гг.). Фильм-трилогия собрал 17 премий «Оскар». Помимо экранизаций, «Властелин Колец» послужил основой для создания множества компьютерных и видеоигр.

После войны писатель работал корреспондентом журнала «Нью Рипаблик» в Индокитае, был очевидцем зверских убийств мирных жителей в Южном Вьетнаме. Книга, написанная по личным впечатлениям и основанная на реальных событиях, не только разоблачила последствия колониальной политики Франции в Юго-Восточной Азии, но и предугадала последующую экспансию США в этом регионе, а также указала на Штаты как на главный источник международного терроризма.

Действие разворачивается в начале 1950-хгг. во вьетнамской столице. Повествование ведется от имени английского репортера Томаса Фаулера, человека в возрасте, повидавшего мир и разочаровавшегося в жизни. Разнообразят житье журналиста разве что опиум да хорошенькая, но «поразительно невежественная» вьетнамка Хуонг, дочь высокопоставленного чиновника, которую ее прагматичная сестра жаждала выдать замуж за обеспеченного мужчину. Фаулер, живший только своим репортерским ремеслом, испытывал к девушке глубокие чувства, однако не мог предложить Хуонг руку и сердце, т. к. в Англии у него была жена, весьма набожная и не дававшая ему развод. Признаться, он и сам не горел желанием изменить инерцию существования. Не желая принимать ничью сторону в разразившемся конфликте между колонизаторами и аборигенами, журналист редко выезжал из Сайгона и ограничивался составлением репортажей о событиях, потрясавших Южный Вьетнам. Последующие события поколебали его «нейтралитет». Если в начале романа Фаулер заявлял: «Я описываю то, что вижу, и ни в чем не принимаю участия», то в конце он стал защитником вьетнамцев: «Они хотят досыта риса. Онине хотят, чтобы в них стреляли. Онихотят, что бы жизнь текла спокойно. Они хотят, чтобы ушли люди с белой кожей».

Роман выстроен как ретроспекция – Фаулер вспоминает события последних месяцев, которые привели к убийству его знакомца – сотрудника американской миссии экономической помощи Олдена Пайла, и в связи с этим к детективному расследованию, в ходе которого полицейские заподозрили в убийстве Пайла самого журналиста.

Молодой американец, познакомившись с Фаулером и его девушкой, влюбился в Хуонг, о чем сразу же поведал журналисту. Воспитанник Гарварда, но удивительно нечуткий к чужим душевным переживаниям, Пайл твердо решил, что стоит ему поманить красавицу своим положением и достаточно приличным состоянием, как она тут же бросится ему нашею. Каково же было его удивление, когда Хуонг отказала ему, но Пайл был настырен и наивно агрессивен. Он преследовал журналиста и вьетнамку признаниями в любви и дружбе, пока у Фаулера не лопнуло терпение. Но так получилось, что соперники оказались за пределами Сайгона и подверглись нападению партизан. Англичанин, спасаясь бегством, сломал ногу, и его от верной смерти спас Пайл, тут же объяснивший свой поступок желанием быть до конца честным в глазах Хуонг. Фаулер написал письмо своей жене с просьбой дать ему развод, но та отказала, и ее письмо попало к сестре Хуонг, а затем и к самой девушке. Именно в это время журналист узнал о том, что его переводят в Лондон, и сообщил об этом своей симпатии. В итоге Хуонг под нажимом сестры клюнула на заманчивые обещания Пайла и перешла к нему. Журналист, испытав боль утраты, первый раз в жизни заплакал. «У меня было чувство, словно не один человек, а целая нация отнимает у меня Хуонг. Все, что Америка делала, было плохо».

Это чувство было выстрадано Фаулером, поскольку параллельно с любовной интригой развивалась и политическая. Пайл, прозванный Хуонг «тихим американцем» за его показную порядочность, занимался организацией терактов, которые СМИ приписывали вьетнамским коммунистам, борющимся за освобождение своей страны. Американец истово доказывал всем, что Штаты несут миру демократию и освобождение от «красной» заразы, хотя вьетнамцев, ради которых так старался дипломат, он не считал за людей. Дипломат раздражал Фаулера своими идеями – больше всего его слепой верой в догму некоего Йорка Гардинга о том, что Востоку нужна «третья сила» в лице Запада, а также фанатизмом, которые сочетались в нем с наивностью душевнобольного. «Не суйтесь вы на Восток с вашим кудахтаньем об угрозе человеческой личности, – советовал журналист приятелю. – Это их страна». Выехав из Сайгона, Фаулер воочию убедился, что несет мирным жителям война: «Канал был полон трупов; он напоминал мне похлебку, в которой чересчур много мяса. Трупы налезали один на другой; чья-то голова, серая, безликая, как у каторжника, с бритым черепом, торчала из воды, точно как буек. Крови не было: вероятно, ее давно уже смыло водой». «Ненавижу войну», – впервые вырвалось тогда у него. Журналист не мог забыть слова французского летчика капитана Труэна (вполне в духе другого французского летчика, А. де Сент-Экзюпери) – «рано или поздно человеку приходится встать на чью-нибудь сторону. Если он хочет остаться человеком».

Самым крупным терактом, организованным Пайлом, стал взрыв на центральной площади Сайгона, приуроченный к военному параду и нацеленный против вьетнамского генералитета. Парад перенесли, и жертвами стали мирные жители. Фаулер с дипломатом оказался на площади, заваленной трупами. Рядом с ними «женщина сидела на земле, положив себе на колени то, что осталось от ее младенца: душевная деликатность вынудила ее прикрыть ребенка соломенной крестьянской шляпой. Она была тиха и неподвижна… Безногий обрубок около клумбы все еще дергался, словно только что зарезанная курица. Судя по рубашке, он был когда-то рикшей». Узнав о том, что дипломат предупредил американцев о взрыве, Фаулер толкнул его в лужу крови. «Пайл воскликнул:

– Господи! Какой ужас!

Он поглядел на забрызганный ботинок и спросил жалким голосом:

– Что это?

– Кровь, – сказал я. – Неужели вы никогда не видели крови?

– Придется дать их почистить, перед тем как идти к посланнику».

В тот же день Фаулер выдал американца партизанам и те утопили мерзавца в тине под мостом. Бесславная гибель Пайла разрубила узел, которым была связана политическая проблема и личная, и дала недвусмысленный ответ на вопрос – «вправе ли вообще один народ решать за другой его судьбу, как и в любви один человек решать за другого, в чем его счастье».

После этого у Фаулера все пошло как по маслу: его на год оставили во Вьетнаме, жена дала ему развод, полиция списала убийство американца на партизан, Хуонгтутже вернулась к нему. Все хорошо – вот только журналист, потеряв последние иллюзии, похоже, станет доживать свою жизнь не в объятиях прелестной вьетнамки, а в более надежных объятиях опиумного забытья…

На русский язык роман перевели Е. Голышева, Б. Изаков, Р. Райт-Ковалева, С. Митина.

По роману в США были сняты два фильма: один в 1958 г. (режиссер Джозеф Л. Манкевич), от которого Грин открестился, назвав его «пропагандой», и второй в 2002 г. (Ф. Нойс).

Мисима, считавший, что «гибель делает Прекрасное еще более совершенным», изложил в своем романе в форме исповеди историю послушника, спалившего храм. Писатель на основании своих встреч с заключенным и с администрацией тюрьмы реконструировал злой умысел монаха и детали его исполнения. Роман произвел фурор как своей художественной стороной, так и актуальностью. Год публикации – 1956-й – стал годом социального перелома в японском обществе, в котором выросло послевоенное поколение, равнодушное к духовным ценностям своих родителей, готовое разрушить все, что ему было не по нраву, в т. ч. и все прекрасное, что сохранила история. Роман, публиковавшийся частями в журнале «Синте», а затем изданный отдельной книгой, был удостоен престижной литературной премии Ёмиури.

У главного героя романа послушника Мидзогути Золотой храм жил в его душе с детства, как символ Красоты – это внушил ему его отец-священник; и сам мальчик был предрасположен к идеализации прекрасного. Но из-за того, что Мидзогути от рождения заикался, он подвергался постоянным насмешкам и издевательствам сверстников, вследствие чего стал замкнутым и озлобленным. Желая своим обидчикам (в том числе и надуманным) всяких бед и смерти, он впустил в свою душу и Смерть. В течение многих лет Красота и Смерть боролись в душе героя.

Главных героев в романе два – послушник Мидзогути и храм Кинкакудзи. Увидев впервые храм, мальчик был разочарован, т. к. не узрел в старинном деревянном сооружении ничего «золотого», но затем постепенно научился видеть его красоту, стал постигать ее, пока она не стала для него сильнейшим наркотиком, который заменял ему реальную жизнь, в т. ч. и любовь к женщине. Более того, всякая попытка сойтись с какой-нибудь дешевой красавицей заканчивалась для заики фиаско – храм не позволял юноше предаться жалким утехам плоти, как господин раба он не отпускал его более от себя. Мидзогути уже не мог отделить себя от храма, и когда началась война, он жаждал их одновременной гибели под американскими бомбами. В эти моменты он чувствовал свое единение с храмом, ему казалось, что он постиг суть его красоты. «Я буквально пьянел от одной мысли, что единый пламень может уничтожить нас обоих». Но война окончилась, Смерть на этот раз прошла мимо, и храм вновь отдалился от него…

Теперь для ясности. В тексте нет подобных рассуждений о Красоте и Смерти – там все тонко и органично вплетено в поступки и мысли персонажей, в описания природы и храма. Чтобы не портить изящные кружева Мисимы – наметим легкой строчкой основную сюжетную линию, весьма напоминающую типичную любовную интригу, где есть любовь, ненависть, смерть.

У Мидзогути в храме и в университете, куда он поступил, были два друга – один ангел, другой демон. «Ангела» звали Цурукава, «демона» с хромой ногой – Касиваги. Цурукава подвигал послушника к благим поступкам, а Касивиги – к дурным. Ничего удивительного в том, что восторжествовал этот мелкий бес, призывавший своего приятеля к внутренней свободе, не было – ведь Мидзогути был «сам обманываться рад». И ничего удивительного в том, что Цурукава покончил с собой из-за невозможности жениться на любимой девушке, тоже не было. В мире, отвернувшемся от Бога, что бы ни говорили философы и писатели, торжествует зло, и ангелам там не прижиться. Главная «заслуга» Касивиги в воспитании послушника (именно «послушника» искусителя!) состояла в том, что он «возвел святотатство в ранг священнодействия». Подтолкнув Мидзогути к мысли о том, что вполне можно прожить и без Прекрасного, лишь бы только обрести внутреннюю свободу, он подтолкнул его и к решению сжечь храм. Не без долгих колебаний заика шел к этому, и роковую роль тут сыграли строки из буддийского трактата «Риндзайроку», звучавшие из уст Касиваги: «Встретишь Будду – убей Будду, встретишь патриарха – убей патриарха, встретишь святого – убей святого, встретишь отца и мать – убей отца и мать, встретишь родича – убей родича… Лишь так достигнешь ты просветления и избавления от бренности бытия». Для буддизма важно не быть ни к чему привязанным. Если Красота убивает, не будь ее рабом. И послушник формально поступил как буддист, но не как веривший в Бога. Он пошел более коротким путем – вместо того, чтобы убить в себе привязанность к вещному миру, он решил этот мир (а он для монаха весь был сведен к храму и его красоте) убить сам. Запасшись мышьяком и ножом, чтобы покончить с собой, Мидзогути сжег храм, но на суицид у него душевных сил уже не осталось. «На душе было спокойно, как после хорошо выполненной работы. Еще поживем, подумал я». Это конец романа. От себя можно добавить: спокойно, как на пожарище. С храмом сгорела и душа Мидзогути, и все его душевные терзания.

На русском языке «Золотой храм» есть в переводе Г. Чхартишвили (Бориса Акунина) и Н. Ломановой.

Роман экранизировался дважды. Классическим стал фильм режиссера К. Итикава «Пламя» (1958). В 1976 г. Ё. Такабаяси снял картину «Золотой Храм». Тогда же композитор Т. Маюдзуми создал одноименную оперу.

P. S. Золотой храм Кинкакудзи был восстановлен в первозданном виде, что можно, конечно, рассматривать как неуничтожимость прекрасного – но только со строчной буквы. Нельзя возродить разрушенное духовное творение. Можно воссоздать только чучело, в котором нет прежней души. Именно это произошло с Золотым храмом. (Да разве не то же самое происходит сейчас и в новодельной России?) Японцы не раскрыли миру имя своего Герострата, и не надо. Его имя – Мидзогути. Мисима, наверное, единственный, кто в гибели Кинкакудзи увидел символ Японии, отвернувшейся от Золотого храма и перебежавшей к золотому тельцу, и понял, что нет той Японии, для которой храм был не просто архитектурным сооружением, а духовным сосудом. Писатель прозрел это за 14 лет до собственной гибели. В 1970 г. Мисима в знак протеста против сползания японского общества к западным ценностям и в защиту национальных традиций предпринял отчаянную, заведомо обреченную на провал попытку государственного переворота и после неудачи, как настоящий самурай, покончил с собой, сделав себе сеппоку (харакири).

«Женщина в песках» – культовое произведение Кобо Абэ; по мнению исследователей его творчества, «одно из самых необычных и загадочных произведений современной литературы». По лаконичности и емкости этот авангардистский психологический роман спорит с «Носом» Н.В. Гоголя, кумира японского писателя.

Мир романа вымышлен, но соединен с реальным по закону сообщающихся сосудов. События песчаного «нутра» Японии четко привязаны к Японии всамделишной, к газетным статьям и официальным документам, к образу жизни и образу мыслей ее обывателей, жителей городских и деревенских.

Но все же главный герой не Дзюмпей, а – песок. Об этой осадочной породе говорится смачно и со скрупулезностью исследователя. Уже через пару страниц песок начинает скрипеть на зубах, а еще через 10 вдруг понимаешь, что от него, как от судьбы, спасения нет. Понимаешь, что песок может не только погрести под собой, но и дать новую жизнь. Понимаешь, что дом, построенный на песке, вовсе не метафора, а целый мир, в который и попал Ники Дэюмпей. Учитель всю жизнь мечтал хотя бы чем-то прославиться (пожалуй, этот грех у него единственный), а еще, как Паганель, любил собирать коллекции насекомых и, как Паганель, вляпался в историю.

Время романа зафиксировано документами Гражданского суда, давшего объявление о пропаже человека и о признании его умершим – с 18 августа 1955 по 18 февраля 1962 г.

Взяв в августе трехдневный отпуск, Ники Дзюмпей отправился в прибрежные пески, чтобы пополнить свою коллекцию насекомых. Оказавшись в безбрежных песках, Ники плутал до вечера, пока не попал в деревушку, в которой решил заночевать. Его отвели в лачугу, расположенную на дне огромной песчаной ямы, куда он спустился по веревочной лестнице. Хозяйка, молодая приятная женщина, приютила его, накормила, а когда гость захотел помыться, сказала, что это можно будет сделать только послезавтра, когда привезут воду. Ники, не придав ее словам значения, выслушал историю хозяйки – ее муж и дочь погибли от тайфуна, а она сама теперь должна одна отгребать песок, чтобы дом не засыпало. Когда сверху спустили на веревке бидоны и еще одну лопату – для гостя, Дзюмпей все еще не понимал, что он оказался муравьем в яме муравьиного льва – песка. Ему было совестно спать, когда женщина отгребала песок и подавала его в бидонах наверх, и он стал помогать ей, но когда услышал, что отгребать надо будет всю ночь, раздосадованный бросил лопату и ушел спать. Проснувшись, он увидел обнаженную женщину, сморенную сном, захотел выбраться из ямы, но веревочной лестницы не было. Дзюмпей, осознав, что он в ловушке, вынужден был впрячься в каторжную работу. Помимо этого удара, он еще пережил солнечный и песчаный – на него обрушился целый пласт. Неделю Ники провалялся в постели, пока женщина ухаживала за ним.

Учитель не оставлял надежды, что его ищут жена, сослуживцы, пока не вспомнил, что сам оставил письмо, в котором сообщил о своем отъезде, но не указал место, куда он направляется. Не понимая смысла жизни женщины, заточенной в эту песчаную тюрьму, он хотел вырваться из нее. Первая попытка не увенчалась успехом. Связав женщину, Ники стал шантажировать «тех, кто наверху». Его стали поднимать из ямы, а потом для острастки сбросили с высоты и перестали давать воду.

Многие чувства у мужчины притупились, но не все – антисанитарные условия не помешали мужчине и женщине отдаться самой естественной в их положении радости, после чего учитель осознал, что абсурдная с его точки зрения ситуация вовсе не абсурдна для сельской общины. Чтобы деревушку не уничтожили наступающие пески, на их пути был создан ряд ям, в которых безостановочно отгребали песок. Дзюмпей, как всякий образованный человек, много думал о своих планах и о правах личности, о законах и обществе, пока не пришел к выводу, что его «я» не нужно там, где есть только «мы».

Попытка упросить выпустить его или использовать его знания с «большей пользой» у него также не увенчалась успехом, и тогда он, связав веревку из полос старой одежды и прикрепив к ней ножницы вместо крюка, на сорок шестой день своего «рабства» смог выбраться из ямы. Отправившись в путь ночью, он заплутал и, убегая от заметивших его людей, попал в трясину, откуда его вытащили и вернули в яму.

Поняв, что возврата к прежней жизни нет, Ники стал улучшать «быт». Сделал полиэтиленовый полог от песка, придумал приспособление для варки рыбы в горячем песке, еще одно для сбора воды. Дзюмпей перестал читать газеты и хотел разве что погулять наверху. Попробовал договориться с переносчиками песка о моционе, те взамен потребовали, чтобы он у них на глазах занялся с женщиной любовью. Мужчина готов был пойти и на это, но женщина не делась, да еще и поколотила насильника.

После жестокой зимы в доме появился приемник; женщина призналась, что она беременна, но у нее случился выкидыш, и ее увезли в больницу. Веревку, на которой ее подняли из ямы, никто не убрал. Ники поднялся наверх, проводил взглядом пикап, увозящий женщину, и спустился в яму – заняться починкой своего нехитрого устройства, куда он собирал воду. «В песке вместе с водой он словно обнаружил в себе нового человека». Веревочная лестница была в его распоряжении, можно было бежать – вот только куда и зачем?..

Из небольшого романа критики умудрились вытянуть множество «центральных» идей. Одни увидели в нем «глобальную проблему XX в. – как уйти от ответственности за происходящее?». Другие – «столкновение человека с враждебным ему обществом и тщетность любых попыток уйти от него, порождающие чувство глубокой безысходности». Третьи – «художественный мир, адекватный иероглифическому мышлению японцев»… С последним можно согласиться и объявить вслед за ними «Женщину в песках» неповторимым и непостижимым до конца иероглифом. А еще любопытно, что Ники Дзюмпей родился в тот же день, что и Кобо Абэ – 7 марта 1924 г., и кто его знает, может, вымышленный учитель – альтер-эго писателя, а сам роман – исповедь автора? Во всяком случае, Кобо Абэ подталкивает к мысли, что из тупика есть один выход – оставаться в нем, поскольку вне его – тоже одни тупики. Что это, как не христианское смирение?

«Женщину в песках» на русский язык перевел В. Гривнин.

По роману в 1964 г. режиссер X. Тэсигахара снял одноименный кинофильм, получивший специальный приз жюри Каннского МКФ и номинированный на «Оскар» как лучший иноязычный фильм. По мотивам романа композитор К. Банч написал оперу «Исповедь женщины в песках».

Латиноамериканский магический реализм возник не на пустом месте – в основе его лежат литература, верования, мышление до-колумбовых индейских цивилизаций (ацтеков, майя, чибча, инков). «Мир чудесного» – одно из основных отличительных свойств латиноамериканской литературы середины и конца прошлого века, яркими представителями которой являются А. Карпентьер, Ж. Амаду, Г. Маркес и др. писатели региона. Это «некий сплав действительного и вымышленного, обыденного и сказочного, очевидного и чудесного; особенности самой действительности». Фантасмагорический мир Амаду насыщен фольклорными, карнавальными, смеховыми традициями солнечной Баии, одного из самых красочных и удивительных городов мира, края мулатов и метисов, в котором прихотливо сочетается быт и мистика, плоть и душа, площадь и амвон.

В середине XX в. в Бразилии были предприняты попытки обеспечить независимую от иностранных держав внешнюю политику, что вызвало в 1964 г. переворот, в результате которого у власти более 20 лет находились военные. Амаду, написавший и выпустивший книгу в самый разгар этих событий, избежал характерных для него острых политических оценок, а действие отнес к 1925–1935 гг.

Писатель задумал «Дону Флор» как произведение, демонстрирующее «панораму современной баиянской жизни, картину обычаев, нравов, условий и условностей». И, разумеется, как истинный сын своего народа, Амаду больше всего хотел показать, «что в наше время лишь люди из народа умеют любить по – настоящему».

Роман имеет подзаголовок, раскрывающий фабулу: «Тайная, волнующая история, пережитая доной Флор, почетной преподавательницей кулинарного искусства, и ее двумя мужьями: первым по прозвищу Гуляка, вторым – аптекарем по имени д-р Теодоро Мадурейра, или страшная борьба между духом и плотью».

Сальвадор – бедный город, расположенный в нищем штате, но в нем то и дело веселится праздник. Именно в этом Амаду увидел «двойственность» жизни и поведения людей. Забитые бедняки Баии распрямлялись в часы праздника и творили чудо – они правили бал. Ведь недаром в них текла кровь индейцев, не позволивших надеть на себя ярмо рабства.

Описываемый Амаду быт напоминает аппетитное блюдо (кстати, роман – уникальная кулинарная книга, не дающая покоя современным мастерицам российских детективов), а рисуемые им человеческие страсти рождают не разлад и тревогу, а восторг и умиление. К тому же все это приправлено такой порцией юмора, что забываешь о «трагичности» жизни. Ну да Амаду не любитель трагедий в шекспировском духе.

«Откровенно признаться, дона Флор… задала мне много работы. При всей своей внешней несерьезности, простоватости, подчас наивности она очень сложный человек. В моем романе речь идет о самых простых, обычных, естественных вещах – о любви и труде, о хлебе и мечтах. В жизни каждый сталкивается ежедневно с теми проблемами, о которых говорится в романе, но не каждый вдумывается в философское значение этих проблем, а ведь мудрое кроется и за покрывалом простоты». После этих слов автора – совсем коротко о сюжете. Читайте, господа, читайте лучше оригинал!

Флорипедес Пайва Мадурейра дона Флор дос Гимараэнс – таково полное имя героини романа, молодой хозяйки кулинарной школы «Вкус и искусство». От одного имени слюнки текут. А видели бы вы ее, как любил говорить М.А. Булгаков, натюрель! Так вот. С Валдомиро, прозванным Гулякой, игроком и выпивохой, не пропускавшим ни одной юбки, героиня рассталась в первой же строке романа. «Гуляка, первый муж доны Флор, скончался в воскресенье утром во время карнавала, когда в костюме баиянки вдохновенно отплясывал самбу в одной из групп карнавальной процессии на площади Второго июля, неподалеку от своего дома». Совсем как Душечка, вдова горько оплакала муженька – ведь он, несмотря на все его измены, 7 лет щедро приносил ей одно лишь счастье. Дона Флор 3 года носила по нему траур и предавалась воспоминаниям, довольно полно раскрывшим ее историю – скромной целомудренной девушки, вышедшей вопреки намерениям авторитарной матушки Розилды замуж за беспутного чиновника муниципалитета, у которого за душой не было ни гроша. Поскольку мужья не перевоспитываются, дона Флор довольствовалась тем, что ей доставалось от Гуляки – а этого тоже было немало.

После смерти зятя дона Розилда предприняла безуспешные попытки выдать дочь замуж за богача или аристократа, но Флор неожиданно привлек сорокалетний холостяк аптекарь Теодоро, с которым она и вступила в брак. Аптекарь был сама порядочность и доброта, а, как известно, это не лучшие показатели истинного мужчины. У бедняжки Флор осталось яркое послевкусие от страстного Гуляки, и ей не хватало остренького, но, впрочем, она была вполне счастлива. Вот только не могла забыть и Валдомира. И надо же – тот однажды предстал перед ней в кровати в неглиже. Понятно, это был призрак, материализовавшийся благодаря ее воспоминаниям, и виден он был только ей одной – и хорошо, зачем Теодоро знать о сопернике? Потустороннего призрака обуревали вполне земные желания, и он настойчиво требовал от своей жены их удовлетворения. Дона Флор, борясь с самой собой, только стыдливо закрывалась руками. Но силы ее были не беспредельны, и Флор в конце концов уступила обоюдоострому желанию, после чего расцвела как майская роза. Увы, Флор совсем запамятовала, что перед своим «падением» она призналась куме в том, что ей не дает покоя бывший муж, а та вполне компетентно организовала сеанс магии, после чего Гуляка стал таять на глазах женушки. Убитая горем Флор призналась призраку в содеянном, и тот уже покорно собрался отправиться в преисподнюю, но силой взаимной любви они все же победили смерть и колдовство, и застенчивая дона стала беззастенчиво жить полной и насыщенной жизнью. Заметим – не двойной, а одной, неразрывной, чудной – жизнью души и плоти. Насыщенной любовной страстью, которую ей дарил первый муж, и добродетелью, которую ей давал второй. Право, кроме восхищения у жителей города и читателей романа ничего другого это вызвать не может! Дона Флор недаром вспоминала слова одного сеньора, пишущего в газетах: «почему сердцу человеческому мало одной любви и оно всегда ищет вторую?», на что ответить могла только своей жизнью.

Пару слов о критике. Она была адекватно роману обильна и восторженна. «Дону Флор» называли «блистательным примером пути претворения географической реальности в большую литературу», «увлекательным путеводителем», «пленительным путешествием в загадочный мир женской души», «созданием волшебного пера» и пр.

Что же до простого благодарного читателя, у него сама собой рождалась мысль, что Амаду – писатель, бесконечно любящий своих земляков и трепетно дорожащий даже самыми малыми свойствами национального характера. Как этого не хватает сегодняшней литературе!

На русский язык роман Амаду вышел в прекрасном переводе Ю. Калугина.

В 1976 г. режиссер Б. Баррето снял эротическую комедию «Дона Флор и два ее мужа», побившую все рекорды кассы в Бразилии и пользовавшуюся огромным успехом по всему миру. На нее есть несколько римейков.

Роман был написан в Мехико, где с 1961 г. обосновался Маркес, а впервые опубликован в Буэнос-Айресе в издательстве «Судамерикана» тиражом 6000 экз. На написание 1300 страниц рукописи ушло 18 месяцев затворничества, 3000 пачек сигарет, а также все наличные средства, автомобиль и прочие предметы обихода.

«"Сто лет одиночества" всего лишь поэтическое воспроизведение моего детства», – признался автор. Посетив подростком свой родной городок Аракатаку, заброшенный и почти умерший, Табо (так называли писателя в детстве) захотел воскресить его в книге. Впервые Аракатака под именем Макондо появилась в ранних рассказах и повести писателя «Палая листва». Ну а после «Ста лет» Макондо стали называть всю латиноамериканскую сельскую глушь. Этот вымышленный городок предстал в романе не столько самим собой, сколько мифологизированной историей Колумбии с 1840-х до 1930-х гг., с ее многолетними гражданскими войнами между либералами и консерваторами, с битвами олигархов, в которых погибли тысячи граждан, с захватом страны североамериканской банановой компанией, забастовками рабочих и их расстрелом. По большому счету, в романе можно увидеть вообще историю всей Латинской Америки.

Совершенство стиля и богатство языка Маркеса в сочетании с литературной и фольклорной традицией национальной культуры дали тот самый потрясающий эффект, который мы наблюдаем в его романе, то самое, что и называют «магическим реализмом». При этом надо понимать, что «магический реализм» – это не нашествие жутких гоблинов, а неожиданное, но оправданное контекстом вознесение красавицы на свежевыстиранных простынях. Улавливаете разницу? В этом произведении можно найти предания и мифологический эпос, рыцарский роман и традиции народной юмористической культуры, верования народа и его сказки, Библию и Евангелия, Платона и Рабле, Сервантеса и Фолкнера, и много чего другого, скрытого в глубинах магии и реализма.

Пересказать этот роман решатся немногие, т. к. любой пересказ будет напоминать бред сумасшедшего. Этот грандиозный сверкающий кристалл со смертельными жалами и одновременно текучую субстанцию, напоминающую лемовский Океан, нельзя взять в руки. Нельзя в него погрузить и свой критический взор – он затеряется в бездне. (Как это не поняли до сих пор тысячи исследователей?) В лучшем случае это можно рассмотреть со стороны. Для иллюстрации данной мысли достаточно вспомнить, что года через три после публикации романа Маркес посетовал на то, что критикане ухватила суть романа – «это мысль, что одиночество противоположно солидарности… Одиночество, рассматриваемое как отрицание солидарности, приобретает политический смысл». Сколько еще не ухвачено или искажено критикой, можно только предполагать.

О чем же это произведение, называемое автором и литературоведами «поэмой быта», «лиро-эпическим сказанием», «книгой книг», «романом-притчей», «синтетическим (тотальным) романом»? Как уже было сказано – о родине писателя, названной Макондо. Разумеется, о его детстве (как правило, у всех писателей лучше всего получаются воспоминания детства). «"Сто лет одиночества" – это целостное литературное свидетельство всего, что занимало меня в детстве», – говорит сам Маркес. О жителях Макондо и о шести поколениях неприкаянных Буэндиа, представителей одного рода, обреченного на вековое одиночество. В роду были и властные лидеры, и жесткие диктаторы, и «сверхсамцы», и хранительницы домашнего очага, и не от мира сего монашенки, и разудалые девицы – каждой твари по паре. Этот Ноев ковчег, выплывший на страницы романа с харизматическими первооткрывателями Макондо, превратившимися за сто лет в заурядных обывателей, погрязших в грехах и влачащих жалкое существование, разбился то ли о скалу одиночества, то ли о само Время. В истории рода Буэндиа прозорливые наблюдатели усматривают «аналогию с расцветом, развитием и кризисом индивидуализма, лежащего в основе современной культуры». И в этом смысле «сто лет одиночества» надо понимать как меру наказания за отказ от коллективного (в России – соборного) сознания и коллективного бытия. А еще роман – о бессмысленности братоубийственной войны, в которой борьба за национальные интересы превращается в борьбу за власть, и о тщете всякого накопительства. По бесчисленным тропам и закоулкам романа бродят призраки и цыгане, французские проститутки и чужеземцы-торгаши, в своих домах и лачугах жители страдают то от эпидемий бессонницы и забывчивости, то от дождей, льющих пять лет. Последний младенец в роду Буэндиа был зачат в любви, но появился на свет с поросячьим хвостиком и был съеден рыжими муравьями, наводнившими дом. В это время закончились дожди, и в возрасте 120 лет умерла Урсула, жена Хосе Аркадио Буэндиа, основателя города и рода. Вместе с ней умер и Макондо. Урсула считала, что род Буэндиа погубили четыре бедствия – война, бойцовые петухи, дурные женщины и бредовые затеи. К этому можно добавить пятое (от автора) – одиночество.

У читателей «послевкусие» от «Стадией одиночества» – смесь горькой пряной сладости, а вот у Маркеса, утомленного бесчисленными интерпретациями романа, уже через 10–15 лет после его выхода в свет была, видимо, одна только горечь. В одном из интервью он и вовсе отказался от своего детища – мол, нечего столько говорить о вещи, написанной в «простой, торопливой и поверхностной манере». Было ли это временным раздражением – не станем уточнять у автора, а поблагодарим его еще и за эти слова. Эту бы манеру да другим писателям!

В 2007 г. Латинская Америка, Испания и весь мир отметили 80-летие Маркеса. «Сто лет одиночества» к этому времени был переведен на 35 языков, и его совокупный тиражпревысил 30 млн экз. В списке 20 шедевров мировой литературы его поставили на одну строку с «Дон Кихотом» Сервантеса. А еще писатель получил от индейцев племени вайуу, обитающего в его родных местах, ритуальный посох и ни с чем не сравнимый титул Великого сказателя.

На русском языке «Сто лет одиночества» издается в переводе В. Столбова и Н. Бутыриной. Роман не экранизирован – и слава Богу.

Странно сегодня читать прекраснодушные рассуждения о том, что Симонов якобы развенчал миф о единодушии советского общества, противостоящего врагу. Как, спрашивается, справилось бы тогда это общество с самой могучей за всю историю армией противника, если сегодня подобные «общества» не могут противостоять даже кукольным революциям «роз» и «тюльпанов»? Да, Симонов усомнился в оправданности некоторых военных операций первых двух лет войны, увидел «промахи командования и напрасные жертвы» – но, как это ни печально, их все оправдала Виктория, давшая нынешним поколениям возможность копаться в прошлом. Империи только так и выживают. (Сомневающиеся могут посмотреть историю Древнего Рима.) Но вернемся к трилогии. В ней Симонов поставил под вопрос безгрешность власти, но этим и ограничился, т. к. для него более важным было показать ту правду, которая была тогда в блиндажах и окопах, в душах защитников Отечества, и он уж точно знал, что все решает Дух и Народ.

Чтобы более не суесловить, достаточно сказать, что «Живые и мертвые» – «пик военной романистики, рядом с которыми невозможно поставить ни одно из произведений о войне, печатавшихся под рубрикой "роман"» (В. Зубков), и не только в 1960–1970 гг., но и вообще.

Начатый в 1955 г., первый роман трилогии, давшей ей название – «Живые и мертвые», был закончен К. Симоновым в 1959 г. в Ташкенте, где он работал собственным корреспондентом «Правды» по Средней Азии. Вторая часть – «Солдатами не рождаются» была написана в 1963–1964 гг., третья – «Последнее лето» – в 1970–1971 гг.

Симонов, как никто из писателей знавший реалии фронтов и боев, при создании трилогии тщательно изучил трофейные документы, провел сотни бесед и встреч с полководцами и рядовыми, получил тысячи писем от участников войны. «Мертвые и живые» герои – образы собирательные, но не выдуманные. Прототипом Серпилина, например, стал генерал Н.Ф. Ватутин, командующий Воронежского, Юго-Западного и 1-го Украинского фронтов, участник Курской и Сталинградской битв.

Почти все действующие в романе лица – герои, но не исключительные в своем мужестве и бесстрашии, а самые типичные представители своего поколения-победителя.

«Живые и мертвые» начинаются с того, что политрука Синцова и его жену Машу утром 22 июня 1941 г. по пути в Симферопольский санаторий настигла война. Синцов, чудом уцелев при бомбежках и обстрелах, оказался на фронте и в качестве военного корреспондента приступил к службе во фронтовой газете. Оказавшись напередовойукомбрига Серпилина, корреспондент не захотел возвращаться в газету. Бригада попала под Могилевом в окружение, из которого удалось выйти немногим, в т. ч. и раненому Серпилину. Синцов был тоже ранен, попал в плен, бежал, потом снова попал на фронт, в дивизию Серпилина. Судьба все время будет сводить генерала и политрука.

Биография Серпилина была типична для простого паренька молодого государства – красноармеец, командир полка под Перекопом, лектор академии им. Фрунзе, оклеветанный, но не сломленный узник лагеря, освобожденный перед войной. Серпилин постоянно пропадал на линии фронта, был в курсе всех дел и умело руководил военнымидеиствиями, стараясь достичь нетолько успеха в операции, но и сохранить как можно больше солдат живыми и невредимыми. 1943 г. Серпилин встретил под Сталинградом. После победы в Сталинградской битве генерала вызвали в Москву, и Сталин назначил его командармом. В 1944 г. 13 дивизий Серпилина стали главной движущей силой операции «Багратион». Взяв Могилев, он получил приказ о наступлении на Минск. Командарм не дожил до победы – он был смертельно ранен осколком снаряда. Серпилина, не успевшего узнать о том, что ему присвоено звание генерал-полковника, похоронили на Новодевичьем кладбище.

Синцов же, получивший несколько ранений и едва не комиссованный, стал комбатом у Серпилина, захватил в плен немецкого генерала, командира дивизии. Узнав о смертижены (Машав партизанском отряде занималась диверсионной работой), Синцов женился вторично, но потом выяснил, что Машу не расстреляли, а угнали в Германию. В конце трилогии Синцов – начальник штаба полка.

Из многочисленной критики советской поры (в постсоветскую предпочитают умалчивать о произведениях, представляющих национальную гордость) стоит обратить внимание на часто встречавшееся тогда мнение, что «творчество К. Симонова заставляет каждый раз задуматься, при каких обстоятельствах, каким путем была воспитана наша армия и народ, победившие в Великой Отечественной войне».

Опубликованная в «Живых и мертвых» масштабная правда о войне, ставшая в 1960-е гг. беспрецедентным откровением для общества, еще не залечившего раны, и сегодня не потускнела, разве что отлилась в бронзу.

Режиссер А. Столпер экранизировал первые две части трилогии: «Живые и мертвые» в 1964 г. и «Возмездие» в 1967 г.

P.S. 13 июля 1941 г. Симонов в поле под Могилевым оказался в расположении 388-го стрелкового полка, стоявшего тамнасмерть. Подвиг воинов не был стерт из памяти писателя, сделавшего именно это Буйничское поле в «Живых и мертвых» местом первой встречи Синцова и Серпилина. На этом поле Симонов «впервые понял, что есть шанс, что войну мы не проиграем. На этом поле был первый реальный, хорошо организованный очаг сопротивления врагу». На этом поле, согласно завещанию писателя, был развеян его прах.

Этот интеллектуальный роман – тотальное нагромождение версий, отступлений, монологов, диалогов, сомнений, утверждений и прочих слов. А еще там множество символов, главными из которых стали глубоко волнующие автора Эрос и Танатос, и связанные с ними шекспировские страсти. Надо сказать, что «Черный принц» насквозь и нарочито литературен. Любовь и искусство – две его центральные темы.

Помимо собственно романа в нем два предисловия и два послесловия – издателя и Пирсона, и еще четыре послесловия других персонажей детектива. 58-летний Брэдли Пирсон, талантливый, но не успешный писатель, к тому же практически не пишущий, снял у моря домик, дабы там вдали от суеты накатать нетленку. Уже собравшегося ехать в новое пристанище Брэдли на пороге остановил телефонный звонок – его друг Арнольд Баффин сообщил, что он, «кажется, убил» свою жену Рэйчел, и звал писателя к себе. Пирсон некогда ввел Баффина в литературный мир, и тот за четверть века в отличие от своего крестного отца в литературе сделал весьма удачную писательскую карьеру, крапая на потребу публике ежегодно по бестселлеру. В основе дружбы двух литераторов со стороны Арнольда было чувство неоплаченной благодарности, а со стороны Брэдли – обида и зависть – не к творческому, а к финансовому успеху приятеля.

Не успел Пирсон переварить эту новость, как ему на голову свалилась новая. Неожиданно явился бывший шурин писателя – пьянчуга Фрэнсис – с радостной вестью о том, что с Брэдли жаждет встретиться его бывшая жена Кристиан, богатая и только что овдовевшая. ПирсонпоехалкАрнольду. Рэйчел оказалась живехонькой, муженек в ссоре слегка стукнул ее кочергой. Арнольд явно поспешил, вызвав друга, и тут же успокоил его, что они с Рейчел – счастливейшая супружеская пара. Рейчел же пообещала Пирсону не забыть того, что он стал свидетелем ее позора. На обратном пути Брэдли встретил дочь Баффинов – Джулиан, неожиданно заявившую ему, что она хочет писать книги как Брэдли и для этого готова стать его ученицей.

На завтра Пирсон все же решил оставить этот бедлам, но тут пожаловала сестренка Присцилла – и не одна, а со своей истерикой – она только что ушла от мужа. Пока брат ставил чайник, она наглоталась снотворных таблеток и угодила в больницу. Вечером ее выписали, и она заставила Брэдли поехать в Бристоль за ее вещами. Пока писатель отсутствовал, Кристиан развернулась во всю свою мощь – увезла к себе Присциллу и соблазнила Арнольда Баффина. Рэйчел ничтоже сумняшеся тут же совратила Брэдли. От всей этой круговерти Пирсон вечером наклюкался с Фрэнсисом, который, будучи гомосексуалистом, «открыл» ему глаза на то, что их с Арнольдом, оказывается, связывают нетрадиционные влечения. Добила Брэдли Кристиан, предложившая ему еще разок испытать чувства в обновленном законном браке. Было поздно – ее бывший супруг воспылал чувствами к юной Джулиане Баффин. Открывшись Джульетте, Ромео пребывал в эйфории свежих чувств, пока к нему не явились Баффины и не посоветовали сошедшему с ума похотливому старцу убрать руки от их невинного дитяти. Джулиан, запертая в комнате, взломала свою клетку и одарила «старца» несравненным счастьем, после чего исчезла за границей. Радостные дни Брэдли омрачила сестра Присцилла – она покончила с собой.

Вскоре от Джулиан пришло письмо, в котором она сообщила, что едет из Франции в Венецию. Пирсон заказал билет и готов был мчаться к любимой, но тут позвонила рыдающая Рэйчел Баффин и позвала писателя к себе. Решив, что с Джулиан случилось нечто ужасное, Брэдли полетел к друзьям. Там он застал труп Арнольда, которого Рэйчел убила той самой злополучной кочергой. В убийстве супруга мисс Баффин невозмутимо обвинила Пирсона. Все улики, начиная с очевидной зависти к успешному беллетристу Баффину вплоть до билета за границу, были против Пирсона – его приговорили к пожизненному заключению.

Вот казалось бы и все. Ан нет.

В шести послесловиях (как в знаменитом «Расёмоне» Акутагавы – Куросавы) изложены противоречивые версии случившегося. Бой-баба Кристиан поведала о том, что ее несчастный муженек, спятивший на искусстве, домогался ее. Опустившийся Фрэнсис был в своем «голубом» амплуа и виртуозно сложил версию о гомосексуальности Брэдли. Стерва Рэйчел слегка посочувствовала сумасшедшему старикашке, без ума влюбленному в нее, а вовсе не в ее дочь. Ну а поэтическая натура Джулиан, ставшая мисс Беллинг, сказала о Брэдли коротко: «Очевидно, девчонка, какой я была, любила того человека, каким был Пирсон. Но это была любовь, не подвластная словам. Его словам, во всяком случае. Как художник он потерпел неудачу». Дальнейшим стало, как в неоднократно цитируемом «Гамлете», молчанье, поскольку Пирсон умер в тюрьме от скоротечного рака. Издатель сообщил также, что Рэйчел и Джулиан лгуньи, но что это добавит к тому, что уже сказано?

Роман завершается словами о том, что «дальше искусства, могу вас всех заверить, нет Ничего». Именно в этом искусстве сочинения (искусстве, которым обладала Мёрдек) Пирсон превратился из человека в миф, из понятного всем обывателя в непонятного мещанам монстра, из литератора-неудачника в автора замечательного тюремного романа своей жизни. Именно в этом искусстве сочинения тривиальный детектив превратился в трагикомедию. Что же касается того – подлинность или мнимость составляет суть книги – лучше всего, конечно, разбираться самому читателю. В этом, видно, и состояла сверхзадача автора.

На русский язык роман перевели И. Бернштейн и А. Поливанова. Авторскую инсценировку «Черного принца» в переводе А. Гасюка в 2002 г. на сцене московского театра им. Пушкина поставил Р. Козак. Бывший в годы застоя культовой книгой для отечественной интеллигенции, роман и сегодня радует любителей чтения экзотикой страстей и слов.

«Черный принц» не экранизирован, да и как перевести на плоский экран многомерные «слова, слова, слова»?

Как бы ни сложилась история России и история новой российской культуры, лет через 100, если не раньше, потомки наши будут искать правду об истории страны и о русской культуре не в «самиздатовских» опусах и макулатуре конца-начала столетий, а в таких произведениях, как «Тихий Дон», «Василий Теркин» и «Вечный зов». То же самое станут делать и иноязычные читатели, поскольку любой народ прежде всего интересует судьба каждого народа, а не тех индивидуумов, что не «ужились» с ним. Человечество никогда не избавится от своих идеалов, особенно когда ему не хватает их как воздуха. И где искать идеалы, как не в лучших произведениях социалистического реализма? Да и вообще – в русской классике. Есть гоголевский персонаж – Тарас Бульба, огромный, неподъёмный и несгораемый (в отличие от рукописей). Что толку обсуждать его – плох он или хорош. Он отлит не только из слов гениального художника, а из самой жизни. Он данность, он ее плоть и дух. То же самое можно отнести и к героям романа «Вечный зов».

Над «Вечным зовом» А. Иванов работал 13 лет (1963–1975). «Главная мысль романа в том, что всякая истина, и обыкновенная, житейская, а особенно социальная, достается людямне просто», – акцентировал внимание автор. Первая книга романа была опубликована в журнале «Москва» в 1970 г., вторая – в 1976-м. Публикации и многочисленные издания этого произведения имели колоссальный, как сказали бы сегодня, коммерческий успех.

Масштабное повествование с множеством действующих лиц и сюжетных ответвлений, в котором показана история нескольких поколений одной семьи, как часть истории всего народа на сломе эпох, позволяет назвать это произведение не только эпосом, но и семейным романом. Автор вслед за А.С. Пушкиным, видевшим в семейном кругу «залог могущества» и человеческого достоинства, особое внимание уделил показу семейных коллизий.

Место действия – Сибирь-матушка, время – с 1906 по 1960-е г. «Сибирский» материал придал этой вещи еще и своеобразный колорит, и этнографическую сочность. В центре повествования история семьи Савельевых, выходцев из далекого сибирского села. Главными героями, как в русских сказках, являются три брата Савельевых: Антон, ФедориИван. На их долю выпали три войны, революция, становление нового общественного строя. Басовой нотой, пронизывающей эту героическую симфонию, является категорическое неприятие собственничества и потребительства, если точнее – буржуазности, не приемлемой русской литературой (включая эмигрантскую) априори. Критики увидели в самом названии эпопеи «концепцию зова жизни», где каждый человек становится личностью только как член социума, коллектива, крестьянского «Mipa».

В начале романа старший брат Антон Савельев подался на заработки в город и там стал подпольщиком. Его арестовывали, сажали в тюрьму, откуда он совершал побеги, приговаривали к расстрелу, но ничто не могло вышибить его из седла – в 1930-е гг. Антон стал крупным руководителем производства, а в 1941 г. за несколько месяцев на пустом месте под открытым небом возвел завод, производивший снаряды для фронта. Директор трагически погиб, спасая людей во время пожара.

Средний брат Федор Савельев в молодости был доверенным лицом кулака-мироеда Кафтанова, совратил Анфису, дочь деревенской повитухи, невесту односельчанина Кирьяна. Женившись на дочери Кафтанова Анне, Федор так и не смог отлепиться от Анфисы, вышедшей замуж за Кирьяна. Он поддерживал с ней связь до начала Великой Отечественной войны, но когда Кирьян добровольцем ушел на фронт, Анфиса дала Федоруу от ворот поворот. Кирьян, потерявший на фронте обе ноги, не захотел возвращаться домой и стал побираться, пока Анфиса не отыскала и не забрала нелюбимого мужа к себе. Видно, таков крест русской женщины – заботиться о защитниках, ставших калеками.

Младший брат Иван Савельев служил у Кафтанова конюхом, в Гражданскую войну побывал и в рядах белогвардейцев, и у партизан. Из-за того, что он отпустил приговоренного к расстрелу односельчанина, белогвардейцы казнили его отца. Федор всю жизнь винил брата в смерти отца, возвел даже на него навет, по которому Ивана в 1930-егг. осудили на несколько лет. Кончилось их противостояние тем, что Иван в немецком тылу застрелил брата, когда тот направил на него оружие. После этого Иван воевал в одном танковом экипаже со своим племянником, старшим сыном Федора Семеном и прославился боевыми подвигами. Иван выжил, а Семен попал в плен, после которого сражался в рядах антифашистского Сопротивления в Норвегии и героически погиб.

Показательно, что роман, в котором слились «глубочайшая правдивость, остроконфликтность, как сама жизнь, психологическая убедительность», некоторые критики уже в XXI в. назвали «пророческой книгой, предсказавшей крушение социализма в России» (В. Юдин).

Кинорежиссеры В. Усков и В. Краснопольский по сценарию А. Иванова 10 лет снимали телесериал «Вечный зов». В 1973 г. в кинопрокат было выпущено 12 серий и в 1982–1983 гг. еще 7. В 2000 г. по новым стандартам был смонтирован 27-серийный фильм. Картина имела огромный зрительский успех, в адрес создателей фильма и актеров шло несметное количество писем, причем не просто откликов, а откровений и размышлений.

И сегодня фильм спорит по популярности с романом. Но часто в блогах встречаются записи вроде следующей: «Взял прочитать только из-за когда-то просмотренного телефильма, все время высматривал нестыковки, попадаются, конечно, но все равно книга лучше фильма; понравилось описание работы в тылу, как они смогли пережить все это?»

Во введении к роману автор сообщил о том, что ему в руки попала старинная рукопись некоего монаха Адсона, повествующая о давних событиях, которую автор и перевел для современного читателя. Первой же фразой пролога: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог» – Эко установил планку романа, насыщенного преступлениями и расследованиями в духе Шерлока Холмса, на недоступной для обычного детектива высоте. По ходу романа события, хоть и опережают рассуждения и мысли автора, витающие подчас на недосягаемой пошлому (простому) уму высоте, тем не менее остаются их слабой «земной» тенью.

Действие разворачивается в ноябре 1327 г. в бенедиктинском монастыре, расположенном где-то между Провансом и Лигурией. В аббатстве произошел ряд таинственных убийств, ко торые монахи считали происками дьявола. Семь глав повествуют о семи днях монастырской жизни, о семи эпизодах, приуроченных к богослужению, и, соответственно, о семи убийствах.

Молодой монах Адсон, приставленный к ученому францисканцу Вильгельму Баскервильскому, приехал вместе с учителем в монастырь. Император поручил Вильгельму подготовить и провести в аббатстве предварительную встречу между делегацией францисканцев и представителями курии. Встреча должна иметь форму диспута о бедности Христа и церкви, но, по сути, обязана выявить возможность примирения францисканцев и папы. Заодно Вильгельму, как бывшему инквизитору, поручили провести расследование неожиданной смерти одного из монахов, найденного разбившимся у стен монастыря. Аббат предоставил Вильгельму карт-бланш, лишь запретил посещение монастырской библиотеки.

Приступив к сбору фактов и свидетельств, опытный францисканец с Адсоном поняли, что разгадку преступления нужно искать именно в библиотеке – сокровищнице аббатства. Вход в библиотеку был закрыт даже для монахов, книги выдавались только для чтения в читальном зале, и то далеко не все. Поскольку библиотека представляла собой лабиринт, где не раз видели блуждающие огни и призраки умерших библиотекарей, ночью туда никто не отваживался ходить. Довольно быстро «сыщики» узнали подноготную аббатства, в котором нашли приют проституция и гомосексуализм, употребляли наркотические травы и снадобья. Убийства тем временем продолжались. Еще одного монаха нашли утопленным в бочке с кровью свиней, третьего в ванне с водой. Жертвы были связаны общей тайной, ведущей к некоей инкабуле. Вильгельму и Адсону удалось найти замурованную комнату, в которой хранилась эта книга.

Тем временем в монастырь съехались посольства. С папской делегацией прибыл инквизитор Бернард Ги, с которым у Вильгельма были неприязненные отношения. Инквизитор, прибывший для срыва переговоров, объявил, что сам займется преступлениями и вообще всей дьявольщиной в обители. Он тут же задержал монаха, который собирался черным котом, петухом и двумя яйцами купить расположение крестьянки, тайком проникшей в монастырь. Монаха и крестьянку обвинили в колдовстве. Еще одного обитателя монастыря задержали на месте нового преступления. И хотя задержанный никого не убивал, чтобы избежать пыток, он навел на себя напраслину.

Вильгельму и Адсону все же удалось разгадать тайну библиотеки. Хорхе – главный хранитель библиотеки, а фактически глава монастыря, расставивший когда-то на ключевые посты – главы аббатства и библиотекаря – послушных ему исполнителей, ослеп много лет назад. Полагая, что не всем надо знать всю книжную премудрость, самые редкие апокрифы, эзотерические и еретические сочинения хранил в специальной комнате. Фолиантом, который искал Вильгельм, оказалась вторая книга «Поэтики» Аристотеля, посвященная комедии. Считая, что Христос никогда не смеялся, Хорхе запрещал монахам смеяться. Те и не смеялись, но очень хотели завладеть запретной книгой. И тогда Хорхе пропитал ее страницы ядом, чтобы запретное чтение приносило любопытным верную смерть. Монахи, найдя доступ к книге, перелистывая и смачивая палец слюной, гибли один за другим.

Хорхе предоставил возможность Вильгельму и Атсону почитать «Поэтику», из которой следовало, что Аристотель называл смех «доброй, чистой силой», отрешающей человека от страха. Хорхе всю жизнь боялся дать эту книгу людям, поскольку она могла научить смеху, тем самым лишив их всякого страха, даже страха смерти. Хорхе попытался скрыться с книгой в лабиринте, но из-за падения фонаря на пол начался пожар, который перекинулся на аббатство. Поняв, что ему не убежать, Хорхе порвал книгу и съел отравленные страницы. Вильгельму с Адсоном чудом удалось спастись. Через три дня аббатство выгорело дотла.

Детективная составляющая – одна из многих в этом романе. Она тесно переплетена с пародийной. Главные герои обязаны своими именами А.К. Дойлу («Вильгельм Баскервильский», применявший дедуктивный метод; Атсон, к которому обращены его рассуждения и фраза: «Элементарно, Атсон»). Хорхе – слепой библиотекарь – тезка писателя Хорхе Луиса Борхеса. Сама «найденная рукопись» происходит от «Рукописи, найденной в Сарагосе» Я. Потоцкого. И т. д. В своем сочинении Эко противопоставил два типа культуры, проводниками которых стали Вильгельм и Хорхе. Хорхе – неистовый апологет традиции, скрывающей от профанов истину, а Вильгельм – поборник свободы интеллектуального выбора. Как утверждают комментаторы романа, борьба вокруг «Поэтики» Аристотеля – есть борьба разных моделей мира, которая, «несмотря на трагическую развязку романа, ничем не кончается, она и не может завершиться, пока существует этот мир». Трудно сказать, чем больше насыщен роман: то ли сведениями о суровой средневековой культуре и теологии, то ли ироничной интертекстуальной игрой. Искушенного читателя может обеспокоить тот факт, что остроумные силлогизмы и глубокомысленные умозаключения Вильгельма Баскервильского не предотвратили ни одного преступления, а таинственная рукопись, поискам которой он отдал столько сил, сгорела синим пламенем. Это обстоятельство позволяет предположить (вслед за Ю. Лотманом), что Эко, как и некогда Дойл, высмеивавший в ряде произведений Шерлока Холмса, также высмеял и своего Вильгельма. Отзывов о романе и его интерпретаций не меньше, чем «прочтений». Да хоть этот: «Когда я читал книгу, меня веселила мысль, что Вильгельм Баскервильский цитирует Декарта и Людвига Витгенштейна. Ни один из критиков этого не заметил, настолько органично эти идеи смотрелись в схоластическом рассуждении».

По мнению специалистов, именно этот «роман стал образцом культурной парадигмы (в данном очерке не избежать умных слов! – В. Л.) в европейском сознании, получившей название «постмодернизм». В 1983 г. Эко выпустил книгу «Заметки на полях " Имени розы"» – своеобразный интеллектуальный комментарий к роману. В ней, в частности, он раскрыл и «тайну» названия романа – «Имя розы». Это выражение использовалось в Средневековье для указания на власть и силу языка, речи. Роман кончается фразой на латыни, что роза увяла, т. е. и роману конец.

Книга, переведенная на многие иностранные языки, была удостоена нескольких престижных литературных премий, в т. ч. итальянской «Стрега» и французской Медичи.

На русский язык роман перевела Е. Костюкович.

Успешную экранизацию книги осуществил в 1986 г. французский кинорежиссер Ж.-Ж. Анно.

Этому произведению писатель посвятил всю свою жизнь. По собственному его признанию, начав зарождаться у него «с мимолетных воспоминаний о детстве, отрочестве и юности», «Память» вобрала все его «раздумья о прошлом, настоящем и будущем Родины». Материалы к роману-эссе автор стал собирать еще в 1940-егг., а с 1968 г. чуть ли не до последних дней занимался написанием этой книги. Чивилихин был покорен грандиозностью своего замысла: «Работа моя разрастается, получается что-то невообразимо необычное для меня – чудовищно трудоемкое, обильное по материалу. Полез в домонгольскую Русь и даже до-варяжскую – душа горит, сколько за два века наворочено предвзятого и ложного, используемого даже сегодня в целях борьбы с моим народом». И в этой своей зачарованности писатель создал книгу, аналога которой не знает мировая литература. «Память – это ничем не заменимый хлеб насущный, сегодняшний, без которого дети вырастут слабыми незнайками, неспособными достойно, мужественно встретить будущее» – лейтмотив этого произведения.

Отрывки из «Памяти» были напечатаны в 1977 г. в варшавском альманахе «Жице и мисл» и в 1978 г. в журнале «Наш современник». В 1980 г. «Наш современник» опубликовал полностью вторую книгу «Памяти», а в 1983–1984 гг. – первую. «Память» тут же стала заметным, знаковым (к сожалению, не замеченным властями) явлением не только литературной, но и культурной жизни страны. Ею зачитывалась вся страна. Ведь масштабы Куликова поля и всей России были куда больше малогабаритных кухонь, на которых обсуждались произведения «самиздата». Апоскольку Чивилихин писал только о людях несгибаемой воли и мужества, об истинных патриотах своего Отечества – не обывателях, а гражданах в самом высоком смысле этого слова, это не могло не вытеснить самым естественным образом из круга обсуждаемых лиц тех персон, которые, не являя из себя ничего, глумились над великими.

Писатель переработал и творчески освоил громадный объем фактического, документального материала, в т. ч. и обнаруженного им самим. Его труд, хоть и стал последним аккордом в великой отечественной романистике, не пропал – из этой книги современники узнали и узнают о России больше, чем из всех остальных книг, особенно сегодня, когда история и литература стали настолько ангажированными и продажными, что их уже на телешоу стали называть «дешевками». Даже на телевидении начали понимать, что историческими и литературными «бестселлерами» нельзя больше никого «купить».

По выходу книги очень многие филологи, историки и литераторы единодушно отметили, что в «Памяти» – «чудесный сплав высокой художественности с подлинной документальностью», что книга «стала величественным гимном народам – созидателям, исторический смысл существования которых не пожива за счет менее «пассионарных» соседей, а развитие собственной экономики, культуры, освоение природных богатств», что «она рождает законную гордость за наш великий народ, за его великую и древнюю историю» (В. Свининников). Но, пожалуй, лучше всего к этой книге подойдут слова нашего великого историка В. Ключевского: «Изучая предков, узнаем самих себя, без знания истории мы должны признать себя случайностями, не знающими, как и зачем пришли в мир, как и для чего живем, как и к чему должны стремиться».

Пересказать книгу невозможно, да и незачем. Дабы не повторять узловых моментов нашей истории и биографий известных и неизвестных лиц, представленных в грандиозном труде Чивилихина, прочтите лучше о них сами. Там найдете все, что угодно вашей душе, – оригинальные взгляды писателя на авторство «Слова о полку Игореве» и на восстание декабристов 1825 г., трактат о «псах-рыцарях» и чингизидах (потомках Чингис-хана) и оду Евпатию Коловрату и защитникам Козельска, полемику с норманистами (сторонниками цивилизации Руси с Запада) и «евразийцами» (с Востока) и с ученым Л. Гумилевым. Таммасса интереснейших биографий декабристов (Н. Мозгалевский, П. Дунцов-Выгодовский, М. Лунин и др.), ученых (Ф. Цандер, Ю. Кондратюк, К. Циолковский, А. Чижевский, Г. Грумм-Гржимайло и др.), деятелей литературы, архитектуры, искусства (В. Соколовский, Н. Гоголь, А. Смирнова-Россет, П. Барановский и др.). Экскурсы в историю писатель органично соединил с рассказом о подвиге советского народа в Великой Отечественной войне и с проблемами современности; поведал о себе и о своем жизненном пути, о своей семье и своих путешествиях. В тексте масса интересных соображений по философским и этическим проблемам. И при всем этом описание – не мешанина шумов и барабанного боя, не конгломерат тяжелых разнородных материалов, а стройная воздушная композиция верных нот и пленительных мелодий, парадоксально сцементированная отточенной мыслью автора и его патриотической позицией. Для того чтобы ощутить градус повествования, достаточно привести короткий отрывок.

«Не перед камнем стою, а перед глубокой многовековой тайной! Победоносное степное войско было сковано железной цепью организации и послушания, умело применяло осадную технику, обладало огромным опытом штурма самых неприступных твердынь того времени. Во главе его стояли поседевшие в жестоких боях главнокомандующие. Сорок девять дней степное войско штурмовало деревянный лесной городок, семь недель не могло взять Козельск! По справедливости, Козельск должен был войти в анналы истории наравне с такими гигантами, как Троя и Верден, Смоленск и Севастополь, Брест и Сталинград».

Сегодняшние критики, замалчивая, извращая этот литературный памятник, договорились до того, что определили его жанр как «роман-донос». Можно им только посочувствовать: увы, словесный понос не лечится – со временем он только закрепляется.

Он весьма симптоматичен, этот «диагноз». Четверть века политической, бандитской и интеллектуальной вакханалии расшатали Россию настолько, что она при мнимой стабилизации ситуации оказалась на грани развала. Внутри страны и за кордоном много «патологоанатомов», деловито расчленивших Советский Союз. Теперь они точат ножи и на Россию. Чивилихинская «Память» – серьезная помеха их замыслам. Оттого-то они изо всех сил пытаются очернить книгу, призывающую к единству России и ее народов, утверждающую невозможность их полноценного существования друг без друга либо угнетая друг друга. Храни Господь этот труд, ставший заветом писателя – как по крохам собирать Державу, как не разбазарить народы и земли, как охранить и защитить достояние нашего многонационального общества!