Спустя некоторое время пришла пора Игорю жениться. По обычаю, стали повсюду искать ему невесту и приводить в Киев знатных и красивых девушек. Но ни одна не полюбилась князю. Тогда и вспомнил Игорь дивную Ольгу, ее красоту, благоразумие и гордый нрав. И послал за нею в Псковскую землю. Так стала Ольга женой князя Игоря, киевской княгиней.

После смерти Олега (по летописи, это произошло в 912 году) Игорь стал правителем всего Киевского государства. Он много воевал: с древлянами, уличами (это два восточнославянских племени), с кочевниками-печенегами, и дважды ходил войной на греков. Первый поход (941 год) закончился поражением русского войска. Во второй же раз (в 944 году) греки предпочли откупиться от нашествия, и между Византийской империей и Русью был подписан мирный договор. Осенью того же года Игорь погиб в Древлянской земле, во время ежегодного полюдья (объезда территории, подвластной киевским князьям, для сбора дани). Летописи объясняют его гибель тем, что князь нарушил обычай и пожелал взять вдвое больше дани, чем надлежало. «Если повадится волк к овцам, то всё стадо вынесет, пока не убьют его», сказали древляне и убили Игоря возле древлянского города Искоростеня, когда князь с небольшой дружиной вернулся еще раз за новой данью. После этого древляне решили, что и вдова Игоря, княгиня Ольга, должна выйти замуж за их князя Мала, и отправили сватов в Киев.

Так возникла реальная угроза распада единого Киевского государства и подчинения Киева древлянам. Однако, опираясь на поддержку киевских воевод Свенельда и Асмуда, Ольга сумела удержать в своих руках (а формально в руках своего сына — младенца Святослава) и Киев, и в конечном итоге власть над всей Русью.

Летописи сохранили яркий рассказ о мести княгини Ольги убийцам ее мужа. В первый раз, когда древлянские послы явились в Киев требовать от княгини, чтобы та вышла замуж за их князя, Ольга притворно согласилась, но затем повелела бросить послов в глубокую яму и закопать их в ней живыми. Новое посольство («лучшие бояре древлянские») вновь было обмануто хитроумной и жестокой Ольгой: княгиня предложила древлянам сперва вымыться в бане, а затем подожгла мыльню. И в третий раз княгиня отомстила древлянам. «Вот, уже иду к вам, — отправила она весть ничего не подозревающим древлянским старейшинам. — Готовьте меды у могилы мужа моего — поплачу над нею и устрою тризну» (жертвенное пиршество). Собрав небольшую дружину, Ольга пришла к могиле Игоря. На вопросы древлян, где же бояре, посланные к ней прежде, Ольга отвечала, что они следуют за ней. И повелела Ольга отрокам своим прислуживать древлянам. Когда же те упились, киевские дружинники перебили их всех; и погибло здесь, по свидетельству летописца, пять тысяч человек.

Но это еще не был конец жестокой Ольгиной мести. На следующий год (по летописи, в 946 году) Ольга собрала огромное войско и двинулась в Древлянскую землю. Во главе киевского войска стояли воеводы Свенельд и Асмуд. Взяла с собой Ольга и сына, малолетнего Святослава. Ему и пришлось, по обычаю, начинать битву. Мальчик бросил своей детской рукой копье в сторону врага, и то пролетело лишь между ушами коня. «Князь уже начал, последуем же и мы за князем!» — воскликнули воеводы, и киевское войско обрушилось на врага. Древляне были разбиты, остатки их войска разбежались по разным городам и затворились в них. Ольга взяла все древлянские города, кроме одного — Искоростеня, того самого, в котором укрылись убийцы ее мужа. Целое лето она стояла возле города, но так и не смогла взять его силой. И тогда Ольга придумала новую хитрость. Она передала в город такие слова: «Я уже отомстила за смерть мужа своего. Больше не хочу мстить. Хочу взять с вас малую дань и тогда уйду». «Чем хочешь дань взять: медом или мехами?» — спросили древляне. «Нет у вас нынче ни меду, ни мехов, — отвечала Ольга. — Дайте мне от каждого двора по три голубя да по три воробья, и мне будет довольно». Обрадованные такой неслыханной снисходительностью древляне поспешили выполнить требование княгини. Ольга же раздала своим воинам кому по голубю, а кому по воробью и повелела к каждой птице привязать тлеющий трут, обернув его тряпицей. И когда стало смеркаться, воины выпустили птиц на волю. Те полетели в свои гнезда: голуби на голубятни, а воробьи под стрехи домов. И так загорелся весь город Искоростень. Жители стали выбегать из горящего города, а Ольга повелела своим воинам хватать их. И так одних убили, других забрали в полон, а иных оставили платить дани.

Важнейшим последствием Древлянской войны стала реформа управления Русским государством, проведенная княгиней Ольгой. Прежнее полюдье было заменено строго упорядоченным сбором оброков и даней на особых княжеских погостах. По свидетельству летописей, две трети собранной дани шли в Киев (надо полагать, в государственную казну), а треть — лично Ольге, в принадлежавший ей город Вышгород.

Уже в этих деяниях проявились удивительные способности Ольги, ее талант государственного деятеля. Недаром в русскую историю она вошла с прозвищем «Мудрой»; «мудрейшей из всех людей» называет ее летописец. Но главным событием в биографии княгини, делом всей ее жизни, несомненно, стало принятие христианства. «Господь избрал ее как честный сосуд для пресвятого имени Своего, — пишет автор Жития святой Ольги, — да пронесет она его в земле Русской. Он возжег в сердце ее зарю невидимой благодати Своей, отверз ее умные очи к познанию истинного Бога». Впрочем, были и иные причины, подвигнувшие русскую княгиню к принятию христианства. Прежде других правителей Руси Ольга поняла, что именно приобщение к новой вере способно ввести ее страну как равную в семью христианских государств, без всяких войн возвысить международный престиж Руси.

Ольга приняла святое крещение не в Киеве, но в Константинополе, столице Византийской империи и всего православного мира. По всей вероятности, это произошло в 957 году (о пребывании Ольги в Константинополе осенью этого года рассказывает византийский император Константин Багрянородный в своем трактате «О церемониях»).

Русские летописи приводят красивую легенду об обстоятельствах, при которых Ольга крестилась. Когда она явилась для беседы к византийскому императору, тот будто бы настолько был поражен красотой и умом русской княгини, что захотел взять ее в жены. Ольга догадалась о замыслах царя и захотела перехитрить его. И обратилась она к царю с такой смиренной речью: «Я язычница. Если хочешь, чтобы я крестилась, то крести меня сам (то есть будь мне крестным отцом. — Авт.). Если не сделаешь так, то я не крещусь». Император исполнил все, о чем просила княгиня. И крестилась блаженная княгиня Ольга, и было наречено ей в крещении имя Елена — в честь первой христианской царицы, матери равноапостольного императора Константина Великого (жившей в IV веке). Император же стал ей крестным отцом. После крещения царь снова позвал к себе Ольгу и стал уговаривать ее: «Стань мне женой!» И отвечала Ольга ему на это: «Как же я могу стать женой тебе, если ты сам крестил меня и назвал крестной дочерью? Нельзя этого делать по закону христианскому». Одумался царь и так сказал: «Переклюкала (то есть перехитрила — Авт.) ты меня, Ольга!» И одарил княгиню богатыми дарами, и отпустил домой с честью.

Разумеется, это вымысел, не имеющий отношения к действительности (хотя бы потому, что император Константин Багрянородный, который занимал в то время византийский престол, был женат). Появилась же эта легенда, по-видимому, уже на Руси, после возвращения Ольги в Киев, как своеобразное объяснение причин принятия русской княгиней новой веры. Заметим также, что переговоры между Константином и Ольгой касались не только религиозных вопросов. Кажется, было заключено соглашение об отправке в Византию русских воинов. Однако Ольга осталась недовольна условиями своего пребывания в византийской столице и, в частности, слишком долгим ожиданием аудиенции у императора. Когда спустя какое-то время в Киеве появились послы Константина, Ольга не слишком дружелюбно встретила их и даже отказалась от прежних договоренностей.

По рассказу летописи и Жития, Ольга получила благословение от константинопольского патриарха Полиевкта, который будто бы обратился к ней с такими словами: «Благословенна ты в женах русских, так как возлюбила свет, а тьму оставила». Ольга подарила патриарху некое драгоценное блюдо, которое впоследствии хранилось в храме Святой Софии в Константинополе; в свою очередь, патриарх вручил княгине животворящий Крест Господень. Спустя много лет этот крест был поставлен в Киевском Софийском соборе. Он имел такую надпись: «Обновилась Русская земля для жизни в Боге через святое крещение, которое приняла благоверная великая княгиня Ольга».

По возвращении в Киев Ольга старалась повсюду проповедовать христианскую веру. Она построила несколько церквей: в Киеве, Пскове (по преданию, основанном ею) и некоторых других городах. Иностранные источники, которые имеются в нашем распоряжении, свидетельствуют о том, что спустя два года после своего возвращения из Константинополя княгиня предприняла попытку сделать христианство государственной религией в Киевской Руси. Удивительно, однако, что Ольга обратилась не к греческому патриарху, а к германскому королю (впоследствии императору) Оттону I, направив к нему в 959 году послов с просьбой прислать епископа и учителей для своего народа. Можно думать, что этот шаг княгини связан с неудачей предшествующих русско-византийских переговоров. В 961 году в Киев прибыл монах Адальберт, поставленный в Германии «епископом руссов». Однако его миссия окончилась провалом: немецкому епископу пришлось спасаться из Киева бегством, а некоторые из его спутников погибли.

Нам не дано знать, что же произошло тогда в Киеве на самом деле. Может быть, всплеск ненависти киевлян вызвало поведение самих немцев, слишком рьяно взявшихся за искоренение языческих суеверий. Но может быть, сказалось и другое. Отнюдь не все в Киеве разделяли христианские пристрастия княгини. Горше всего, наверное, было для Ольги непонимание со стороны собственного сына, Святослава. Летопись не скрывает противоречий, существовавших между матерью и сыном. Слишком долго Ольга правила страной, не подпуская Святослава к власти. А между тем ее сын давно вырос и превратился в настоящего князя — сильного, волевого и решительного.

Несмотря на увещевания матери, Святослав оставался убежденным противником христианства. Много раз предлагала Ольга ему креститься, рассказывает летописец, но Святослав не хотел даже слышать об этом и продолжал жить по языческим обычаям. «Как приму я веру новую? — отвечал он на просьбы матери. — Станет дружина моя насмехаться надо мною!» Впрочем, если кто хотел креститься, Святослав не воспрещал, но только бранил и укорял того. Возмужание Святослава (а в 961 году ему исполнилось девятнадцать лет), его выход на первые роли в Киеве, наверное, не могли не привести к религиозным столкновениям; по всей видимости, это и стало причиной бегства из города немецких миссионеров.

«Если кто отца или матери не послушает, то смерть примет», — перефразирует летописец слова Священного писания (ср. Лев. 20, 9), имея в виду последующую смерть князя Святослава (972 год). Но Ольга, несмотря на споры с сыном, продолжала горячо любить его и денно и нощно молилась за него и за всех людей русских, прося у Господа просветить Русскую землю святым крещением и обратить ее к истинной вере.

Между тем к княгине пришла старость. Святослав в те годы редко бывал в Киеве, но больше воевал в чужих землях. Он победил хазар, подчинил своей власти славян-вятичей, а затем устремился на Дунай, где покорил Болгарское царство, захватив восемьдесят болгарских городов. Вскоре Святослав начал войну с Византией. Ольга оставалась в Киеве, где на ее попечении были внуки, малолетние сыновья Святослава Ярополк, Олег и Владимир. Княгиня заботилась о них и по мере возможности учила христианской вере (особенно старшего, Ярополка). Однако, опасаясь гнева сына, она не решилась крестить внуков.

Весной 969 года на Киев напали печенеги. Наверное, они узнали о том, что в городе нет князя и княжеской дружины. Словно неводом, окружили они весь город и едва не захватили его. Ольга со своими внуками и все люди затворились в Киеве, но печенегов было так много, что киевляне не могли ни выйти из города, ни послать вести Святославу. Вскоре люди в городе изнемогли от голода и жажды и готовы были уже сдаться печенегам. Ольга могла только молиться Богу, надеясь на чудо. И молитва ее была услышана.

В то время к противоположной стороне Днепра подошло немногочисленное русское войско во главе с воеводой Претичем. Претич не знал, что происходит в городе и успели ли киевляне послать весть на Дунай Святославу. Поэтому он ничего не предпринимал, ожидая, как будут развиваться события. Киевляне же, рассказывает летописец, решили так: «Если не сможет никто выбраться на тот берег и не будет нам помощи, то назавтра сдадимся печенегам». И нашелся один отрок, который вызвался пробраться к Претичу. Он знал немного по-печенежски и потому сумел не узнанным пройти через весь печенежский стан, а затем бросился в реку и переплыл на тот берег. На утро, на рассвете, люди Претича сели в ладьи, затрубили в трубы, а из города откликнулись им. Печенеги решили, что это приближается войско самого Святослава, и отступили от города, хотя и ненадолго. Ольга, возблагодарив Бога за чудесное спасение города, послала весть Святославу. Узнав о нашествии печенегов, Святослав быстро вернулся в Киев. А затем собрал воинов и прогнал печенегов в степи. И наступил мир.

Ольга же к тому времени совсем разболелась, продолжает летописец. И сказал Святослав матери своей и боярам своим: «Не любо мне оставаться в Киеве. Хочу на Дунае жить. Там середина земли моей!» Прослезилась княгиня и так отвечала ему: «Как же ты хочешь ехать? Разве ты не видишь: больна я. Дождись моей смерти и тогда отправляйся, куда пожелаешь. Только об одном прошу: похорони меня по христианскому закону. Не насыпай кургана над моей могилой и не устраивай тризны. Пусть священник предаст земле мое грешное тело». Святослав согласился. Хотя он и не веровал в Бога, но ради любви к матери пообещал исполнить все, о чем та просила.

Если верить летописи, то разговор этот происходил за три дня до смерти княгини Ольги. Почувствовав, что приближается ее смертный час, она причастилась Святых Таин и стала молиться Богу и Пресвятой Богородице. И когда молитва была еще на устах ее, душа оставила тело и отошла к Господу. Случилось это 11 июля 969 года. Горько плакали по блаженной княгине Ольге сын ее, князь Святослав, и внуки, Ярополк, Олег и Владимир, и все люди. Похоронили же ее по христианскому обычаю, как и завещала она.

Спустя двадцать лет исполнилось пророчество святой княгини о просвещении Русской земли и обращении ее к Богу. Около 989 года внук святой Ольги, великий князь Владимир Святославич, крестил Русскую землю, завершив то великое дело утверждения христианства в России, которое начала его бабка.

А вскоре Владимир повелел перенести останки святой княгини в церковь, чтобы люди могли поклониться ей. Ее мощи извлекли из земли, и — о, чудо! — они оказались целыми и невредимыми: время не тронуло их. С великой честью и при стечении множества народа святые мощи были положены в каменный гроб и установлены в незадолго до этого построенной киевской церкви Пресвятой Богородицы, называемой Десятинной. Как явствует из показаний одной из редакций Жития святой Ольги, это событие имело место около 999/1000 года, то есть ровно тысячу лет назад. Так произошло первое в нашей истории обретение нетленных мощей и торжественное перенесение их для всеобщего поклонения в новопостроенный храм — иными словами, первое зримое проявление русской святости, тысячелетие которой, таким образом, удивительным образом совпадает с грядущим двухтысячелетием Христианства.

Рассказывают еще о таком дивном чуде. На верху каменного саркофага, в котором лежали мощи святой княгини, было устроено оконце. Когда кто-нибудь с твердой верой приходил к гробнице, оконце само собой открывалось, и было видно нетленное тело блаженной княгини, светящееся, словно солнце. И, как говорят, многие люди получали возле гробницы исцеление от разных болезней. Если же кто без веры приходил к честным мощам, оконце не отворялось, и был виден один только каменный гроб.

Остается сказать о судьбе мощей святой княгини Ольги. Увы, они разделили трагическую участь Киевской Десятинной церкви. Во время нашествия татар на Киев в 1240 году мощи были сокрыты под спудом в самой церкви, а потом, в XVII веке, согласно преданию, вновь открыты знаменитым киевским митрополитом Петром Могилой, проводившим раскопки Десятинной церкви и построившим на ее месте небольшой храм. В нем они и почивали до начала XVIII столетия, когда по неизвестной причине, были окончательно утеряны.

Церковь празднует память святой равноапостольной княгини Ольги 11 (по новому стилю 24) июля.

Владимир родился около 962 года. Он был сыном киевского князя Святослава Игоревича и Малуши, ключницы матери Святослава, княгини Ольги. Летописи рассказывают, что, разгневавшись на свою рабу, Ольга сослала ту в отдаленное селение Будутину весь. Здесь и родился будущий великий святой. Вскоре Владимира отобрали у матери. Воспитывался он в Киеве, при дворе своей бабки, княгини Ольги. Но еще долго презрительное прозвище «робичич», то есть «сын рабыни», будет преследовать его.

Летом 969 года, незадолго до своего окончательного отъезда на Дунай, князь Святослав разделил Русскую землю между своими сыновьями. Старшему, Ярополку, достался Киев, Олегу — Древлянская земля. В это время в Киев прибыли новгородцы, просившие себе князя. «Абы пошел кто к вам?» — насмешливо спросил их Святослав. Новгородцы, по совету дяди Владимира по матери, Добрыни, попросили себе на княжение Малушиного сына. Святослав согласился. Так Владимир еще ребенком сделался новгородским князем.

Вскоре Святослав погиб (это произошло весной 972 года), и его сыновья стали княжить в своих землях совершенно самостоятельно. Около 977 года между Ярополком и Олегом началась война, в результате которой Олег погиб. Напуганный его смертью, Владимир вместе с Добрыней бежал из Новгорода «за море», надо полагать, к варягам, в скандинавские земли или Прибалтику. Спустя некоторое время во главе наемного варяжского войска они вновь появились в Новгороде (захваченном к тому времени наместниками Ярополка). Так началась война между Владимиром и его братом. Успех в войне сопутствовал Владимиру. Летом 978 года он осадил Киев. Ярополк бежал в город Родню (в устье реки Рось, притока Днепра), который также был осажден войсками Владимира. В окружении Ярополка нашелся предатель, некий Блуд; Владимир вступил с ним в переговоры, и Блуд уговорил Ярополка прекратить сопротивление и сдаться на милость брата. «Сбылась-де мечта твоя. Веду к тебе Ярополка. Приготовься убить его», — такие слова передал Блуд Владимиру.

И Владимир решился на братоубийство. Когда Ярополк вступил в покои Владимира, двое варягов, стоявших в дверях, подняли его на мечах «под пазуху». Следовавший за князем Блуд проворно затворил двери, не дав ворваться на помощь Ярополку его слугам. С этого злодейского убийства и начинается киевское княжение Владимира, которое продолжалось долгих тридцать семь лет.

Летописцы не жалеют черных красок, изображая Владимира до принятия им христианства. Он был жесток, злопамятен и вообще наделен самыми разными пороками, среди которых, прежде всего, называют непомерное сластолюбие. У Владимира той поры было пять законных жен. Одну из них, полоцкую княжну Рогнеду, он насильно сделал своей супругой, начав войну с ее отцом, полоцким князем Рогволодом, после того как Рогнеда гордо отвергла его предложение вступить в брак. Захватив весной 978 года Полоцк, Владимир обесчестил Рогнеду на глазах ее отца и матери, а затем убил обоих родителей. Другой женой Владимира стала вдова убитого им Ярополка, некая гречанка, бывшая прежде монашенкой и привезенная в Киев князем Святославом, пораженным ее красотою. Кроме того, в гареме Владимира, согласно летописи, имелись две чехини и болгарыня (скорее всего, из Волжской Болгарии).

Помимо законных жен, князь имел сотни наложниц: «300 в Вышгороде, да 300 в Белгороде, да 200 на Берестовом, в сельце». Но и наложницы не могли удовлетворить его. «Ненасытен был в блуде, приводя к себе замужних жен и девиц растлевая», так с осуждением писал о Владимире летописец.

В начале своего киевского княжения Владимир был убежденным язычником и ярым противником христианства. Вскоре после вступления в Киев он устроил на холме возле своего дворца настоящий языческий пантеон — поставил изваяния языческих богов: Перуна, Хорса, Дажьбога, Стрибога, Симаргла и Мокоши. «И поклонялись люди им, нарицая их богами, и приводили сынов своих и дочерей, и приносили жертвы бесам… И осквернилась кровьми земля Русская и холм тот», — рассказывает летопись. Изваяния Перуна, ставшего по воле Владимира главным божеством древней Руси, устанавливались и в других древнерусских городах. В 983 году, после одного из походов Владимира, на «Перуновом холме» было решено устроить и человеческое жертвоприношение. Жребий пал на двор некоего варяга-христианина, и киевские язычники потребовали принести в жертву его сына. Варяг не подчинился им и не дал своего сына «на заклание бесам». В отместку киевляне разметали весь его двор и подрубили сени, на которых он стоял с сыном, и так убили их. Эти варяги-христиане (поздняя церковная традиция называет их имена: Феодор и сын его Иоанн) стали первыми в Русской земле мучениками за веру.

При всем том Владимир в эти годы проявляет всяческую заботу об укреплении государства. Он совершает несколько успешных походов на запад и восток (против поляков, ятвягов, волжских болгар, хазар), подчиняет власти Киева ряд восточнославянских племен (радимичей, вятичей), присоединяет к Руси т. н. Червенские города (Волынь). Различные области Русского государства скрепляются более прочными узами, чем прежде. Языческая реформа Владимира (установление языческого пантеона) свидетельствует о том, что князь стремился внести что-то новое и в прежние верования. Представительство в пантеоне Владимира божеств разных этнических групп Русской земли (славянских, финно-угорских, балтийских племен, остатков прежнего иранского населения), их подчинение княжескому богу Перуну и введение единого для всей страны государственного культа Перуна — все это должно было олицетворять единство Древнерусского государства, главенство Киева и киевского князя.

Однако эта языческая реформа, изменившая лишь внешнее обличье старых богов, не могла удовлетворить Владимира. Личные поиски веры, что называется, совпали с требованиями времени. Русь окончательно теряла черты прежней военной федерации отдельных племен, превращалась в единое государство, игравшее все большую роль в европейской и мировой политике. Все это настоятельно требовало изменений в сфере идеологии.

Летописи и Жития святого Владимира содержат подробный и яркий рассказ о крещении киевского князя. Далеко не сразу Владимир пришел к своей вере. Летопись рассказывает о том, что сперва князь принял послов от волжских болгар (мусульман), латинян и хазарских евреев, предлагавших ему принять их закон. Затем в Киев явился и греческий философ, убеждавший Владимира в преимуществах православного вероучения. Владимир избрал «добрых и смысленных мужей» и отправил их в разные страны, чтобы те на деле сравнили, как поклоняются Богу разные народы. Вернувшись в Киев, «мужи» рассказали о красоте византийского богослужения: «Не знали — на небе или на земле были мы, ибо нет на земле красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех странах». Посоветовавшись с боярами и «старцами градскими» (представителями городского самоуправления), Владимир соглашается с тем, что византийская вера лучше всех остальных.

Долгое время рассказ об «испытании вер» Владимиром считали вымыслом, своего рода «сказкой». Однако это не так. Русь и в самом деле окружали страны и народы, придерживавшиеся разных вероучений, и приверженцы этих вероучений пытались привлечь к своей вере киевского князя. Летописное предание подтверждается свидетельствами иностранных источников, знающих о подобных посольствах князя Владимира. (Так, известно о посольстве «царя Буладмира» (Владимира) в Хорезм с целью обсуждения возможности принятия руссами ислама.) Владимир и в самом деле всерьез размышлял о преимуществах различных вер. Но то, что в конечном итоге он выбрал христианское вероучение (причем в его восточном, православном варианте), конечно же, не случайно.

Ко времени княжения Владимира Русь уже давно и хорошо знала христианство. Христианами были и ближайшие соседи и родичи восточных славян — поляки, чехи, болгары. Главное же заключалось в том, что русские, как и другие славянские народы, еще за сто лет до Владимира получили возможность знакомиться со Словом Божием на своем родном языке. Славянское богослужение, священные и богослужебные книги, переведенные на славянский язык святыми Кириллом и Мефодием, первоучителями славян, и их учениками, — все это давало возможность христианству укорениться на Руси, стать со временем поистине родным для народа.

К сожалению, о самом крещении князя Владимира, несомненно, главном событии его жизни, мы знаем явно не достаточно, ибо показания источников на этот счет весьма противоречивы. Летописи рассказывают о крещении Владимира под 988 годом и связывают его со взятием русскими войсками Корсуни (Херсонеса), византийского города в Крыму. Владимир осаждал город в течение долгого времени, рассказывает летописец, но никак не мог взять его, пока один из защитников города, некий Анастас (впоследствии сподвижник князя Владимира и настоятель Киевской Десятинной церкви) не пришел ему на помощь и не подал совет перекопать трубы, по которым в осажденный город поступала вода. Получив это известие, князь дает обет: креститься в том случае, если город будет взят. Херсонес, действительно, пал, но Владимир пока еще не спешит с крещением. Он отправляет послов в Константинополь, к византийским императорам Василию и Константину, с требованием выдать за него замуж их сестру, порфирородную царевну Анну. Императоры соглашаются, но с непременным условием предварительного принятия князем христианства. «Скажите царям так, — обращается Владимир к посланникам императоров. — Я крещусь, ибо прежде испытал закон ваш, и люба мне вера ваша и богослужение, о котором поведали мне посланные нами мужи». Царевна Анна в сопровождении своих приближенных и священников прибывает в Херсонес, где ее торжественно встречают жители. Однако Владимира внезапно поражает тяжелый недуг: «по Божественному промыслу в то время разболелся Владимир очами, так что ничего не видел, и скорбел очень, и не знал, что делать». Анна послала к нему с такими словами: «Если хочешь избавиться от этой болезни, то крестись поскорее; иначе не выздоровеешь». Князь повелевает корсунскому епископу и священникам, прибывшим вместе с царевной, крестить себя. «И когда возложил епископ руку на него, тотчас прозрел Владимир».

Так рассказывает летопись. Однако современные исследователи ставят этот рассказ под сомнение, полагая, что в летописном повествовании соединились различные и к тому же противоречивые источники, по-разному излагавшие историю приобщения Владимира к христианству. Используя данные других русских источников (в частности, так называемой «Памяти и похвалы князю Владимиру», составленной Иаковом мнихом и являющейся древнейшим известным Житием князя Владимира), а также свидетельства иностранцев, исследователи включают события, связанные с принятием русским князем христианства, в канву внешнеполитической ситуации того времени и восстанавливают действительный ход событий следующим образом.

К концу 80-х годов X века Византийская империя оказалась на пороге национальной катастрофы. Жестокое поражение в войне с болгарами (986 год) и особенно мятеж, поднятый прославленным византийским полководцем Вардой Фокой, объявившим себя императором (987), вынудили императоров-соправителей Василия II (будущего Василия Болгаробойцу) и Константина VIII обратиться за военной помощью к русскому князю Владимиру. (Это соответствовало условиям русско-византийского договора, заключенного еще отцом Владимира Святославом.) Владимир пообещал предоставить помощь, но взамен потребовал от императоров руки их порфирородной сестры. И гордые правители Ромейской державы вынуждены были согласиться на это неслыханное и унизительное для них требование, конечно, при условии крещения Владимира. В 987-м или в самом начале 988 года, предположительно, в Киеве Владимир принял крещение. Он получил новое имя — Василий, данное ему, вероятно, в честь византийского императора Василия II. Шеститысячный русский корпус прибыл в Константинополь и принял самое активное участие в подавлении мятежа; именно руссы сыграли решающую роль в разгроме войск Варды Фоки (сам он погиб в апреле 989 года). Однако императоры не спешили выполнить свое обещание относительно женитьбы Владимира на Анне. Разгневанный Владимир двинул свое войско на Корсунь и, лишь завладев городом, вынудил византийцев подчиниться. В Корсуни и произошло бракосочетание Владимира с византийской царевной. Здесь же, вероятно, приняли крещение многие бояре и дружинники киевского князя. Покидая город, Владимир вывез из него многие святыни — церковные сосуды, иконы, мощи святого Климента Римского и его ученика Фива. Взяты были также античные изваяния и квадрига медных коней, поставленная впоследствии в Киеве, близ Десятинной церкви. Клир этой киевской церкви состоял из священников-корсунян, также вывезенных князем из завоеванного города. Вероятно, именно выдающаяся роль Корсуни в христианизации Руси и привела к появлению легенды о крещении князя Владимира именно в этом городе. (Впрочем, следует оговориться, что такая реконструкция событий, связанных с принятием христианства князем Владимиром, не является единственной.)

После возвращения Владимира в Киев (989) начинается крещение народа. Летопись рассказывает о свержении Владимиром языческих кумиров, поставленных им самим за несколько лет до этого. «Придя в Киев, повелел Владимир кумиры ниспровергнуть: одних изрубить, а других огню предать. Перуна же повелел привязать к хвосту конскому и волочить его с Горы и приставил 12 мужей бить его жезлием. Когда же тащили его к Днепру, оплакивали его неверные люди, ибо не приняли еще святого крещения». Князь повелел сплавить идол вниз по течению Днепра, причем проследить, чтобы он не приставал к берегу, пока не пройдет днепровские пороги. Так Русь распрощалась со своим главным языческим богом. После этого последовало крещение киевлян. Летопись приводит слова, с которыми Владимир обратился к своим подданным: «Если кто не придет завтра на реку — богат ли, или убог, или нищий, или раб — да будет противник мне». Крещение киевлян происходило в водах реки Почайны, притока Днепра (так по версии Жития князя Владимира; летопись сообщает о крещении в Днепре). Совершали таинство священники «царицыны» (то есть приехавшие на Русь с царевной Анной) и «корсунские» (то есть привезенные князем из Корсуни). На месте прежнего языческого святилища была поставлена церковь святого Василия — небесного покровителя князя. Позднее греческие мастера построили в Киеве церковь Пресвятой богородицы, получившую название Десятинной — главный храм Киевской Руси Владимировой поры (храм был освящен 12 мая 996 года). С этой церковью связана важнейшая церковно-административная реформа князя Владимира — установление церковной десятины.

Христианизация Руси растянулась, по крайней мере, на несколько десятилетий. Первоначально новая вера утвердилась в Поднепровье и некоторых (прежде всего, княжеских) городах. Не везде этот процесс происходил мирно. Так, в Новгороде, судя по свидетельствам поздних источников, имели место кровавые столкновения между представителями княжеской администрации и местным населением. В Северо-Восточной же Руси проповедники Слова Божия появились, по-видимому, лишь в XI столетии.

Принятие христианства совершенно изменило князя Владимира. Нет сомнений, что он искренне и всей душой принял новую веру. Летопись и княжеское Житие более всего отмечают его исключительное милосердие и нищелюбие. Услыхав слова Писания: «Блаженны милостивые; ибо они помилованы будут» (Мф. 5, 7), Владимир начал творить множество добрых дел. Он повелел всякому нищему и убогому приходить на княжеский двор и брать все, что ему потребно, — едой, питьем или деньгами. Более того, узнав, что больные и немощные не могут добраться до его двора, князь повелел развозить для них по городу пропитание. «И повелел снарядить телеги и, положив на них хлебы, мясо, рыбы, овощи различные, мед в бочках, а в других квас, развозить по городу, спрашивая: „Где больной или нищий, не могущий ходить?“ И тем раздавать все, что им нужно», рассказывает летописец. «И не в Киеве одном, но по всей земле Русской — и в городах, и в селах — везде милостыню творил, нагих одевая, алчущих насыщая, жаждущих напояя, странников одаривая милостью, церковников почитая, и любя, и милуя, подавая требуемое, нищих, и сирот, и вдовиц, и слепых, и хромых, и больных — всех милуя и одевая, и насыщая, и напояя. И так пребывал князь Владимир в добрых делах». А это уже слова мниха Иакова, автора «Памяти и похвалы князю Владимиру».

В историческую память народа киевский князь вошел не только как Владимир Святой, но и как Владимир Красное Солнышко — легендарный князь русских былин, которому несли службу все русские былинные богатыри. Любовь народа снискали не только его христианские добродетели, но и неустанная забота об обороне Русской земли. Именно на долю князя Владимира выпала тяжелейшая задача борьбы с печенегами — главными врагами Руси в конце X — начале XI века. Владимир строит своего рода «засечную черту» по южным границам своего государства — ставит города-крепости по рекам Десне, Остру, Трубежу, Суле и Стугне. Крепости соединялись мощным земляным валом. Самой знаменитой из поставленных Владимиром крепостей был Белгород на реке Ирпень, в глубине стугнинской линии обороны. Владимир заселяет крепости на южном порубежье Русской земли «лучшими людьми» из других областей страны — земель новгородских словен, кривичей, чуди, вятичей. Оборона Руси становится поистине государственным делом, общим для всех населяющих Русь славянских и неславянских племен. Кроме всего прочего, эта мера нанесла серьезный удар по прежнему племенному строю Русского государства.

Во всех важнейших центрах Руси были посажены на княжение сыновья Владимира. В Новгороде княжил старший, Вышеслав, в Полоцке — Изяслав, в Турове на Припяти — Святополк (сын князя Ярополка Святославича, усыновленный Владимиром), в Ростове — Ярослав. После смерти Вышеслава (предположительно около 1010 года) Ярослав получает Новгород, а на его место, в Ростов, переведен Борис. Глеб был посажен в Муроме, Всеволод во Владимире-на-Волыни, Святослав в Древлянской земле, Мстислав в Тьмуторокани, Станислав в Смоленске, Судислав в Пскове. (Всего князь Владимир имел 12 сыновей.) Большинство названных городов — старые племенные центры, которые, благодаря нововведениям Владимира, управлялись теперь непосредственно сыновьями киевского князя.

Войны с печенегами шли с переменным успехом почти непрерывно в течение всего княжения Владимира. Не раз Владимир терпел неудачи. Однажды Владимир лишь чудом не попал в плен, укрывшись под мостом у города Василева. Печенеги тогда ушли прочь, не обнаружив князя и не причинив значительного ущерба русским землям. Это чудесное избавление случилось в самый праздник Преображения Господня, 6 августа 996 года. Владимир дал тогда обет построить в Василеве Спасо-Преображенскую церковь. И уже вскоре обет был выполнен.

В «Повести временных лет», древнейшем летописном своде из дошедших до нашего времени, записано несколько народных преданий о печенежских войнах. Одно из них рассказывает о юноше-кожемяке, победившем «зело страшного» печенежского богатыря в битве на реке Трубеж (в честь этого события, согласно летописи, был построен город Переяславль-Южный). Другое народное предание посвящено осаде печенегами города Белгорода (предание о «белгородском киселе»). Только благодаря находчивости некоего белгородского старца жители города перехитрили своих врагов и заставили их снять осаду. Владимир, находившийся тогда в Новгороде, не сумел (или не успел) помочь жителям города. Около 1007/08 года на Руси побывал немецкий миссионер Бруно Кверфуртский, пытавшийся (правда, без особого успеха) проповедовать христианство среди печенегов. При его посредничестве Владимиру удалось заключить мир с кочевниками, направив к ним в качестве заложника одного из своих сыновей. Позднейшие летописи рассказывают о крещении самим Владимиром нескольких печенежских князей, перешедших на службу к русскому князю.

Владимир укреплял и западные границы своего государства. В 992 году он совершил поход в земли восточнославянского племени хорватов и подчинил их своей власти. Летопись рассказывает о мирных договорах, заключенных им с правителями соседних государств — Польши, Чехии и Венгрии. Однако мир с Польшей не был долгим. В 1013 году польский князь Болеслав напал на Русь в союзе с печенегами; на этот раз Владимиру удалось справиться с врагами. Полагают, что результатом заключенного тогда мира стала женитьба пасынка Владимира Святополка на дочери Болеслава Польского.

В последние годы жизни Владимир испытывал немало беспокойств из-за своих сыновей. Так, вскоре после женитьбы на Болеславне Святополк устроил заговор против приемного отца. По свидетельству иностранных источников, организатором заговора был польский князь Болеслав, а также епископ Рейнберн, духовник жены Святополка. Заговор был раскрыт; Святополк, его жена и Рейнберн арестованы. Польский епископ умер в заточении, а Святополк и его супруга пребывали под стражей до самой смерти Владимира. В 1014 году поднял мятеж еще один сын Владимира — Ярослав Новгородский (будущий Ярослав Мудрый). Он отказался платить в Киев ежегодную дань — 2 тысячи гривен. Это вызвало жестокий гнев Владимира, и он объявил о походе на Новгород.

Однако Бог не допустил войны между отцом и сыном. В то время Владимир был уже стар, к старости приспели и болезни. Одна из них и не дала Владимиру выступить в поход против Ярослава. Думая о том, кому передать престол, Владимир призвал в Киев своего любимого сына — Бориса. В это время на Русскую землю вновь напали печенеги. Владимир находился в великой печали, оттого что не мог сам выйти против них; он передал своих воинов в руки Борису. Борис отправился против печенегов, однако не нашел их: кочевники, услыхав о приближении войска, ушли обратно в степи. Но Владимиру уже не суждено было узнать об исходе последней в его жизни печенежской войны. 15 июля 1015 года он скончался в сельце Берестовом близ Киева. Власть в Киеве в отсутствие Бориса захватил Святополк, освободившийся из-под стражи. Он попытался сохранить в тайне смерть отца: «Умер же Владимир на Берестове, и потаили смерть его, потому что был тогда Святополк в Киеве», рассказывает летописец. Однако смерть великого князя, столь много сделавшего для своей страны и столь прославившего свой город, конечно же, не могла пройти незамеченной. Владимир был похоронен в Киеве, в построенной им Десятинной церкви, при огромном стечении народа, оплакиваемый всеми киевлянами — и боярами, и убогими, малыми и великими. «И плакали о нем бояре как о заступнике земли, бедные же как о своем заступнике и кормильце».

Русские люди начали чтить память своего Крестителя уже в XI веке. Однако, по не вполне ясным причинам, официальная канонизация князя Владимира задержалась на два столетия. Отчасти это объяснялось, наверное, тем, что мощам блаженного князя не был дан дар чудотворения. Вот что рассказывал об этом автор древнейшего Жития князя Владимира: «Не удивимся, возлюбленные, что чудес не творит по смерти — многие ведь святые праведники не сотворили чудес, но святыми являются. Сказал ведь некогда об этом святой Иоанн Златоуст: „От чего узнаем и разумеем святого человека — от чудес или от дел?“ И сказал: „От дел узнаем, а не от чудес“». И только в XIII веке происходит общецерковное причтение князя Владимира к лику святых. Наверное, этому способствовало и то обстоятельство, что именно в день памяти святого Владимира (15 июля) была одержана одна из славных побед русского оружия — победа на Неве, в которой дружина новгородского князя, потомка Владимира Святого, Александра Ярославича (Александра Невского), разгромила шведское войско.

Мощи святого князя Владимира, как и мощи блаженной княгини Ольги, разделили трагическую участь Киевской Десятинной церкви, разрушенной татарами в 1240 году. На многие столетия гробница святого князя оказалась погребенной под развалинами храма. В 1635 году киевский митрополит Петр Могила, казалось бы, обнаружил драгоценную святыню — два саркофага, в одном из которых, по его предположению, находились мощи святого Владимира. «В воспоминание будущим родам» святитель извлек из гроба главу и кисть правой руки. Впоследствии глава была положена в главный храм Киевской Печерской лавры во имя Успения Пресвятой Богородицы, кисть — в Киевский Софийский собор. Часть святых мощей оказалась в Москве, в Успенском соборе. Однако современные исследователи ставят под сомнение подлинность этой находки.

Церковь празднует память святого равноапостольного князя Владимира в день его кончины — 15 (по новому стилю 28) июля.

Вот как описывает святого Бориса древний агиограф. «Сей благоверный Борис был благого корени, послушлив отцу, покоряясь во всем ему. Телом был красив, высок, лицом кругл, плечи широкие, тонок в чреслах, очами добр, весел лицом; борода мала и ус — ибо молод еще был. Сиял по-царски, крепок телом, всячески украшен — точно цветок цвел в юности своей; в ратях храбр, в советах мудр и разумен во всем, и благодать Божия процветала в нем».

Когда Владимир направил своих сыновей на княжение по разным русским городам, Борису достался Ростов, а Глебу — Муром. Княжение Глеба в Муроме оказалось нелегким. Рассказывают, что муромские язычники не допустили его в свой город, и князю пришлось жить вне пределов городских стен, в пригороде.

В 1014 году Владимир тяжело заболел. Он призвал к себе Бориса, и послушный сын поспешно приехал в Киев. Полагают, что Владимир хотел передать Борису киевский престол и власть над всей своей державой. (В это время Владимир рассорился со своими старшими сыновьями — пасынком Святополком и Ярославом.) Вскоре на Русь напали печенеги. Владимир уже не мог сам выступить в поход и потому поручил дружину Борису. Печенеги узнали о том, что киевское войско движется против них, и не стали разорять Русь, ушли восвояси. «Выступил Борис в поход и не обрел супостатов сих».

Вскоре после отъезда Бориса Владимир умер. Смерть его случилась 15 июля 1015 года в сельце Берестовом, близ Киева. В Киеве стал княжить Святополк, которого люди впоследствии прозвали Окаянным. В действительности, он был сыном Ярополка, брата Владимира, но родился уже после смерти своего отца и был усыновлен Владимиром. Святополк решил скрыть смерть Владимира. Ночью по его приказу в княжеском тереме разобрали помост. Тело Владимира завернули в ковер и спустили на веревках на землю, а затем отвезли в Киев, в церковь Пресвятой Богородицы, где и похоронили. Святополк постарался заручиться поддержкой киевлян и начал щедро одаривать людей: кого одеждами, кого деньгами. «Но люди сердцами были не с ним, но с братом его Борисом, с которым ушли в поход братья их, киевское войско», — свидетельствует летописец.

О том, что случилось дальше, мы знаем в основном по рассказам трех источников — летописной повести об убиении Бориса и Глеба, «Сказания о святых» неизвестного автора и «Чтения о святых мучениках Борисе и Глебе», принадлежащего перу знаменитого Нестора. Хотя эти памятники разнятся отдельными фактическими подробностями, все они сходятся в оценке подвига Бориса, равно как и его брата Глеба, добровольно отказавшихся от мирской, политической борьбы во имя братской любви.

Борис, не найдя печенегов, повернул обратно к Киеву. На берегу небольшой речки Альта, притока Трубежа (к юго-востоку от Киева), и застала его весть о смерти отца и вокняжении в Киеве Святополка. Борис прослезился, оплакивая родителя своего; дружина же обратилась к нему с такими словами: «Вот, дружина у тебя отчая. Пойди, сядь на отцовском престоле!» В распоряжении Бориса имелось до 8 тысяч отлично вооруженных и подготовленных к военным действиям воинов, и князь, несомненно, мог захватить Киев и изгнать оттуда Святополка. Однако Борис отказался от борьбы за власть. Летопись и Житие передают такие его слова: «Не подниму руку против брата моего старшего. Хоть и умер отец мой, сей (то есть Святополк. — Авт.) будет мне вместо отца». Услыхав это, дружина ушла от него. Так Борис остался на Альтинском поле лишь с немногими своими слугами.

Святополк же стал думать о том, как погубить брата. Правда, сначала он послал ему лживое послание с предложением дружбы: «Брат, хочу в любви с тобой жить, а к тому, что отец тебе дал, еще прибавлю!» Сам же ночью, втайне от всех, отправился в город Вышгород, невдалеке от Киева, к вышгородским боярам. (Еще при жизни отца Святополк пребывал некоторое время в Вышгороде и успел заручиться поддержкой вышгородцев.) «Преданы ли мне всем сердцем?» — спрашивал он вышгородских бояр. «Можем головы свои положить за тебя», — отвечали ему те. Летопись и Житие князей-мучеников называют имена этих бояр, будущих злодеев и убийц: Путша, Талец, Еловит (или Елович), Ляшко. «А отец им сатана, ибо таковы слуги бесовы бывают», — добавляет летописец. «И сказал им Святополк: „Никому не говоря, идите и убейте брата моего Бориса“. Они же обещали ему вскоре все исполнить».

О кончине святого Бориса источники рассказывают так. В тот день, когда дружина ушла от Бориса, была суббота. В туге и печали, с удрученным сердцем, вошел Борис в шатер свой и заплакал, из глубины сердца испуская жалостные гласы: «Не призри слез моих, Владыко, ибо уповаю на Тебя! Да прииму участь рабов Твоих и разделю жребий со всеми святыми Твоими, ибо Ты еси Бог милостивый!» Он уже знал о готовящемся на него покушении, ибо к нему прибыл некий гонец из Киева с тайной и устрашающей вестью. Между тем наступил вечер, и Борис повелел петь вечерню священнику, остававшемуся с ним, а сам вошел в шатер и стал творить вечернюю молитву «со слезами горькими и частым воздыханием и стенанием многим». Потом лег спать, но был сон его «в мысли многой и в печали крепкой и тяжкой и страшной». И проснувшись рано, увидел Борис, что час уже утренний, а была то святая неделя — воскресный день. И велел Борис священнику своему начинать заутреню, и сам стал молиться Богу.

Посланные же Святополком злые убийцы еще ночью подступили к Альте, к тому месту, на котором стоял Борис. Однако, слыша молитву святого, они не решились нападать на него. И тогда услыхал Борис зловещий шепот вокруг шатра своего, и понял, что идут убивать его. «И затрепетал он, и потекли слезы из глаз его». Священник же и отрок, прислуживавший Борису, взглянули на святого «и увидели господина своего печалью и скорбью объятого, и также расплакались горько».

В это время и ворвались в шатер посланцы Святополка. Словно дикие звери, набросились они на святого и пронзили честное его тело. Увидев это, один из отроков Бориса, некий угрин (венгр) по имени Георгий, пал на тело блаженного, прикрывая его собою; они же убили и его вместе с князем. Был тот Георгий более других любим Борисом, рассказывает древний агиограф, и, в знак любви и отличия, князь некогда возложил на него златую гривну — шейное украшение.

Убийцы предали смерти и других отроков князя Бориса. С Георгия же захотели снять златую гривну, но не смогли сделать этого. И тогда они отрубили Георгию голову и отшвырнули ее прочь и так сняли драгоценное украшение.

Жития святого свидетельствуют, однако, что Борис умер не сразу. Когда убийцы, посчитав его мертвым, занялись грабежом, он нашел в себе силы и в оторопе выскочил из шатра. «Что стоите и смотрите? Завершим повеленное нам!» — воскликнул кто-то из убийц, вероятно, отличавшийся большим хладнокровием, нежели остальные, завороженно глядевшие на внезапно ожившего князя. «Братия моя, милая и любимая! — взмолился к ним будто бы Борис. — Погодите немного, да помолюсь Богу моему!» И вновь он обращается с мольбой к Господу: «Господи Боже мой, многомилостивый и премилостивый!.. Слава Тебе, прещедрый Живодавче (податель жизни. — Авт.), яко сподобил мя труда святых мученик! Слава Тебе, Владыка Человеколюбец, сподобивший мя исполнить хотение сердца моего!.. Знаешь ведь, Господи мой, яко не противлюсь, не перечу, но, имев под рукой воинов отца моего и всех, любимых отцом моим, не умыслил ничто против брата своего. Но ты, Господи, будь свидетель и сверши суд между мною и братом моим. И не вмени им, Господи, грех сей, но прими с миром душу мою». «И, воззрев на них умильными глазами, с лицом опавшим, и слезами весь обливаясь, рек: „Братия, заканчивайте порученное вам. И да будет мир брату моему и вам, братия!“ И когда он говорил так, один из убийц, подойдя, ударил его в самое сердце».

Смерть князя Бориса случилась в воскресенье 24 июля. Тело его завернули в шатер, положили на телегу и повезли к Киеву.

Впрочем, по-видимому, существовала и какая-то другая версия гибели святого князя. Во всяком случае, летопись и «Сказание о святых» свидетельствуют, что Борис был убит позже, уже по дороге к Киеву. «И когда были они на бору, начал он поднимать святую главу свою. Уведал же окаянный Святополк, что еще дышит Борис, и послал двух варягов прикончить его. Те же пришли и увидели, что еще жив он; один из них извлек меч и пронзил его в сердце».

Так погиб блаженный Борис. Тело его привезли тайно в Вышгород и похоронили в церкви святого Василия.

Совершив злодейское убийство, Святополк уже вряд ли мог остановиться. Удержать власть без дальнейшего кровопролития, без жестокой расправы над оставшимися в живых братьями он был не в состоянии. Убив Бориса, рассказывает агиограф, окаянный задумал убить и другого своего брата, Глеба. Он отправил Глебу такое лживое послание: «Приди вскоре. Отец зовет тебя, тяжко болен он». Глеб, ничего не знавший о смерти отца (теперь-то становится ясным, зачем Святополк скрывал отцовскую смерть), как послушный сын, быстро вскочил на коня и с небольшой дружиной отправился в путь. И вот когда он добрался до Волги, споткнулся конь его в овраге и повредил себе ногу. И было это не к добру.

К тому времени князь Ярослав Владимирович, княживший в Новгороде, узнал от своей сестры Предславы о смерти отца и о том, как Святополк злодейски убил Бориса. Не медля Ярослав послал весть Глебу: «Не езжай в Киев: отец твой умер, а брат твой Борис убит Святополком!» Гонцы Ярослава встретили Глеба уже на Днепре, в устье реки Смядыни, вблизи Смоленска. Здесь и остановился Глеб, пораженный зловещим известием.

Горько заплакал Глеб об отце, а еще сильнее — о брате, и стал со слезами молиться Богу, так говоря: «Увы мне, Господи! Лучше бы умереть мне с братом моим, нежели жить на свете этом. Если бы увидел я, о брат мой, лицо твое ангельское, то умер бы с тобою. Для чего я один остался? Не услышу я слов твоих, обращенных ко мне, о брат мой любимый, не услышу я тихого твоего голоса. Если близок ты к Богу, то помолись обо мне, чтобы и я принял такую же мученическую смерть!»

И когда молился он так, появились внезапно посланные Святополком убийцы. Они захватили корабль, на котором плыл Глеб, и выхватили оружие свое. «И сразу же у всех, бывших в ладье вместе с Глебом, выпали из рук весла, и все от страха помертвели». И когда понял Глеб, что и его хотят лишить жизни, хлынули слезы из глаз его и взмолился он со слезами к убийцам своим.

Автор «Сказания о святых мучениках Борисе и Глебе» вкладывает в уста святому князю слова, исполненные щемящей жалости к его молодости и беззащитности. Эта мольба Глеба, обращенная к его убийцам, — едва ли не самое проникновенное место во всей древнерусской литературе: «Не трогайте меня, братия мои милые! Не трогайте меня, ибо не сделал я никакого зла вам. Пощадите меня, братия, пощадите! Какую обиду причинил брату моему и вам, братия мои и господа? Если есть какая обида, ведите меня к князю вашему, а моему брату и господину. Сжальтесь над юностью моею, сжальтесь, господа мои!.. Не срезайте колоса, еще не поспевшего, не губите лозы, еще не возросшей! Не убийство это будет, но сырорезание!..»

Видя же немилосердие их, преклонил колена и, помолившись, сказал: «Раз уж начали, приступайте и исполните все, что велено вам».

Тогда один из посланных, окаянный Горясер, повелел тотчас убить Глеба. И взял нож повар Глебов, по имени Торчин, и зарезал князя, словно ягненка невинного. Случилось же это злодейское убийство 2 сентября 1015 года. Так умер князь Глеб. Тело же его было брошено на берегу, и так лежало в безвестности, между двумя колодами, в течение длительного времени. И ни зверь, ни птица не тронули его. Лишь через много лет, по повелению князя Ярослава, тело святого Глеба было перенесено в Вышгород и положено в церкви святого Василия, возле тела брата его Бориса. Так соединились телами два святых мученика, как прежде соединились на небе души их.

Спустя некоторое время Святополк убил еще одного своего брата — Святослава. «И начал помышлять убить и других своих братьев и одному владеть всею землею Русской», — свидетельствует летописец.

Однако княжение его оказалось непродолжительным. Князь Ярослав, собрав войско из новгородцев и наемников-варягов, двинулся на Киев и изгнал Святополка из Руси. Война между ними продолжалась четыре года (1015–1019), и в нее оказались втянуты скандинавы, поляки, венгры, печенеги. Решающее сражение между Святополком, приведшим огромную печенежскую рать, и Ярославом состоялось в 1019 году на реке Альте — на том самом месте, где был убит святой князь Борис. По рассказу летописца, перед началом битвы Ярослав воздел руки к небу и воскликнул, обращаясь к Господу: «Кровь брата моего вопиет к тебе, Владыко! Отмсти за кровь праведного сего, как отмстил Ты за кровь Авелеву». Ярослав обращается с молитвой и к святым братьям: «Братья мои! Хоть и отошли вы телом отсюда, но молитвою помогите мне против врага сего — убийцы и гордеца». Целый день продолжалась кровопролитная битва, трижды полки сходились друг с другом, и лишь к вечеру одолел Ярослав.

Святополк же бежал с поля брани. И, как рассказывают летописец и автор «Сказания» о святых братьях, когда бежал он, напала на него болезнь, так что ослабел он всем телом и не мог даже на коня сесть, и несли его на носилках. Святополк же подгонял слуг: «Скорее бегите! Скорее! Гонятся за нами! Вот уже догоняют нас!» И оглядывались слуги его вслед, и никто не гнался за ними. Не мог Святополк оставаться на одном месте. Так, гонимый Божьим гневом, пробежал он через всю землю Польскую и достиг некоего пустынного места, где и окончил неправедную жизнь свою. Есть могила его на том месте, и исходит от нее зловоние смрадное. «Все это устроил Бог в поучение князьям русским, — завершает свой рассказ летописец. — Если снова совершат они такое же злодеяние, то и наказание такое же примут, и даже большее».

Борис и Глеб первыми из русских были официально причтены к лику святых. Их прославление началось уже при князе Ярославе Владимировиче, когда у гроба святых мучеников стали совершаться чудеса: слепые прозревали, хромые начинали ходить. 2 мая 1071 года, при киевском князе Изяславе Ярославиче, мощи обоих братьев были перенесены в новую церковь. Вероятно, именно с этого времени устанавливается общецерковное празднование святым.

С рациональной точки зрения смерть святых братьев кажется бессмысленной. Они не были даже мучениками за веру в подлинном смысле этого слова. (Церковь чтит их как страстотерпцев — этот чин святости, кстати, неизвестен византийской агиологии.) Но святые братья приняли смерть в знак беспредельной любви ко Христу, в подражание его крестной муке. В сознании русских людей своей мученической кончиной они как бы искупали грехи всей Русской земли, еще недавно прозябавшей в язычестве. Через их жития, писал выдающийся русский писатель и историк Г. П. Федотов, «образ кроткого и страдающего Спасителя вошел в сердце русского народа навеки как самая заветная его святыня».

Потому-то и стали они едва ли не самыми почитаемыми святыми на Руси. «Присными заступниками земли Русской» называли святых братьев. Их образ незримо вставал перед князьями, когда те совершали какие-то недобрые дела: именем святых Бориса и Глеба освобождались от уз невинные, а иногда и прекращались кровавые междуусобицы. Спустя много лет и даже веков, когда на Русь нападали враги, образ святых князей, готовых добровольно принять смерть, помогал народу выстоять. В видениях и вещих снах они представали перед защитниками Отечества, готовые помочь своим «сродникам» — русским князьям. Так было накануне сражения на Неве в 1240 году и накануне великой Куликовской битвы в 1380 году.

Память святых Бориса и Глеба празднуется 2 (15) мая и 24 июля (6 августа). (Память святого Глеба празднуется также 5 (18) сентября.)

Придя на Русь, рассказывает летопись, Антоний обходит здешние монастыри, но не удовлетворяется существующими в них порядками и поселяется в пещерке близ киевского села Берестовое. По преданию, эту пещерку «ископал» будущий киевский митрополит Иларион незадолго до своего поставления на кафедру (1051 год). Несохранившееся Житие преподобного Антония рассказывало, что сам Иларион был пострижен в иноческий чин Антонием. «Господи! Укрепи меня в месте этом, и да будет здесь благословение Святой Горы», — передает летопись слова преподобного. «И стал Антоний жить тут, молясь Богу, питаясь хлебом сухим, и то через день, и воды испивая в меру, копая пещеру и не давая себе покоя днем и ночью, пребывая в трудах, в бдении и молитвах». Об Антонии узнали окрестные жители, которые стали приходить к нему, прося у него благословения и принося ему все нужное для пропитания. Вскоре, уже при князе Изяславе Ярославиче (начал княжить с 1054 года), рядом с Антонием поселились и другие подвижники, всего числом 12 человек; среди них были будущие печерские игумены Никон и Феодосий. Братия выкопали уже большую пещеру и устроили в ней церковь и келии. Так было положено начало самому крупному и самому прославленному монастырю древней Руси, получившему название Киево-Печерского.

Преподобный Антоний привнес в русскую духовную культуру неведомое ей до этого влияние восточного монашества. Основанный им монастырь с самого начала отличался от других — и более строгими порядками, и исключительными подвигами братии. Рассказы о первых печерских подвижниках наполнены описаниями их борьбы с искушениями плоти. Монахи годами жили в пещерах, на хлебе с водою, облачались во власяницы из сырых козьих кож, сносили лютую стужу, живыми закапывали себя в землю, некоторые даже подвергались добровольному оскоплению. В этот, начальный период развития русского христианства нащупывались различные пути к пониманию истинной сущности нового учения. Путь обретения спасения и вечной жизни, предложенный Антонием, — через физическое страдание и внешнее самоотречение — был тяжек, почти неосуществим, но он поразил воображение русских людей и поднял авторитет основанного им монастыря на недосягаемую высоту. Важно и другое. Монастырь возник обособленно от княжеской власти, что было совсем не обычно для того времени. Все это позволило печерским игуменам претендовать на нравственное руководство русским обществом и принесло монастырю славу первого истинно православного на Руси.

Антоний отказался стать игуменом созданной им обители. Летопись особо подчеркивает его любовь к затворничеству, уединению даже от братии. Сразу же после поставления первого печерского игумена Варлаама Антоний выкопал себе новую, отдаленную пещеру и стал жить в ней. Братия приходили к нему за советом: например, тогда, когда решили поставить церковь вне пещеры, на поверхности Берестовской горы; или когда, после ухода Варлаама на игуменство в основанный князем Изяславом Дмитровский монастырь, избирали себе нового игумена. Антоний давал им совет и благословлял братию на труды, но сам почти не принимал участия в жизни монастыря.

Впрочем, Антоний не всегда чуждался мирской деятельности. Его отношения с князьями, прежде всего с киевским князем Изяславом Ярославичем, были непростыми. Дважды из-за княжеского гнева ему приходилось покидать пещеры. Наиболее острым было второе столкновение с Изяславом, связанное, как можно думать, с политическими пристрастиями старца. В 1068 году в Киеве вспыхнуло восстание против Изяслава, в результате которого на престол был возведен полоцкий князь Всеслав Брячиславич, за год до этого предательски (в нарушение крестного целования) схваченный Изяславом и заточенный в «поруб» (темницу). Через год, в 1069 году, Изяслав с помощью польского князя Болеслава Смелого вернулся в Киев и жестоко расправился с киевлянами, казня равно и правых, и виноватых. Его гнев обрушился и на Антония, которого князь, кажется, обвинял в поддержке Всеслава. Антоний нашел убежище у брата Изяслава, черниговского князя Святослава Ярославича, который тайно прислал за ним в Киев своих людей. Близ Чернигова, «на Болдиных горах», преподобный выкопал себе пещерку и поселился в ней. Позднее на этом месте возник Успенский (Елецкий) монастырь. Вскоре Изяслав, раскаявшись, упросил Антония вернуться в Киев, что тот с радостью и сделал. В последние годы жизни Антоний совершенно отошел от монастырских дел, полностью передав руководство обителью своему ученику Феодосию. Умер он в 1073 году. Позднейшие источники называют возраст, в котором скончался Антоний, — 90 лет; однако эта цифра не внушает доверия.

Преподобный Антоний не был канонизирован вскоре после своей смерти, подобно Феодосию. Время установления его церковной памяти неизвестно. Мощи преподобного, захороненные в той же пещере, в которой он преставился, впоследствии так и не были найдены, хотя попытки обнаружить их предпринимались. Не получило распространения и Житие святого. Известно, что оно существовало, по крайней мере, в XIII веке (на него есть ссылки в дошедших до нас памятниках). Однако уже к XVI веку Житие Антония оказалось утеряно. Но само имя преподобного Антония не было забыто. В памяти русских людей оно навсегда соединилось с именем преподобного Феодосия. Оба они по праву считаются подлинными основателями иноческой жизни в России.

Церковь празднует память преподобного Антония 10 (23) июля.

Биография преподобного известна нам достаточно полно — прежде всего, благодаря его Житию, написанному в конце XI или в начале XII века печерским иноком Нестором на основании рассказов людей, лично знавших игумена. Житие Феодосия получило широчайшее распространение в древнерусской книжности и стало образцом для составления житий последующих русских подвижников.

Родился Феодосий в первой половине XI века в городе Василеве, близ Киева, в богатой семье привилегированного княжеского слуги. Вскоре после его рождения семья переехала в Курск, где и протекали детские годы будущего великого подвижника. Когда отроку исполнилось тринадцать лет, отец умер; дом повела мать, женщина сильная и властная, обладавшая мужским характером и мужскими повадками. («Бывало, что кто-либо, не видя ее, услышит, как она говорит, и подумает, что это мужчина», — замечает Нестор.) Она горячо любила сына, желая видеть его продолжателем отцовских занятий; но сколько натерпелся от нее Феодосий, избравший иной путь — служения Богу и отрешения от мира; сколько упреков, а то и жестоких побоев пришлось ему снести! Нестор в Житии святого подробно описывает тяготы и лишения, которым предавался юноша: он избегал детских игр и веселья, проводил все время в молитвах, носил на теле железные вериги, работал наравне с последними из своих слуг, отказывался от дорогих одежд, облачаясь в рубище. Узнав, что в церкви, которую он посещал, часто не бывает литургии, ибо некому печь просфоры, Феодосий решает сам заняться этим делом. В течение нескольких лет он своими руками выпекал просфоры, а всю выручку, полученную от их продажи, раздавал нищим. И поступал так, несмотря на насмешки сверстников и запреты матери.

Не однажды Феодосий пытался бежать из родительского дома, но всякий раз мать силой возвращала его обратно. Наконец, воспользовавшись тем, что мать задержалась на несколько дней в некоем своем селе, Феодосий покинул дом и отправился в Киев. Ему сопутствовала удача: следуя за караваном купцов, он добрался до Киева, не сбившись с пути и избежав погони.

Феодосий обошел все киевские монастыри, но его не приняли ни в один из них из-за видимой бедности и «худости риз». И лишь придя в убогую пещерку Антония, Феодосий не встретил отказа. Другой насельник пещеры, Никон (будущий печерский игумен), постриг его в иноческий чин.

Это было самое начало Печерской обители. Феодосий принялся с рвением исполнять все монастырские послушания, не чураясь никакой работы и находя все новые и новые пути смирения духа. Нестор рассказывает о монашеских подвигах святого: он питался лишь хлебом (иногда овощами) с водой, никогда не спал лежа, но лишь сидя, не омывал тело водою. После ухода первого печерского игумена Варлаама в основанный князем Изяславом Ярославичем Дмитровский монастырь (это было, по-видимому, незадолго до 1062 года) братия избрала его игуменом. Более двенадцати лет Феодосий руководил обителью, и за эти годы к монастырю пришла общерусская слава.

При Феодосии монастырь «вышел» из пещер на поверхность — и в прямом, и в переносном смысле. Помимо маленькой церковки были поставлены келии, ограда. В 1062 году братия переселились в них из пещер. Число иноков значительно возросло — с двенадцати или пятнадцати до ста человек. Началось строительство «великой» (так называют ее источники) Печерской церкви во имя Успения Пресвятой Богородицы, завершенной уже при преемниках Феодосия. По указанию игумена из Константинополя в Киев был привезен т. н. Студийский устав, учреждавший общежительную форму организации монастыря. Из Печерской обители этот устав впоследствии разошелся по другим монастырям древней Руси. «Оттого и почитается монастырь Печерский старейшим среди всех монастырей», — пишет автор летописного Сказания о начале монастыря.

Став игуменом, Феодосий не изменяет себе. По-прежнему он берется за любую, самую трудную работу: выпекает хлебы, носит воду, прядет шерсть. Как-то, рассказывает Нестор, келарь пожаловался ему, что некому наколоть дров для приготовления пищи: «Прикажи, отче, чтобы кто-либо из свободных братий пошел и наколол дров, сколько требуется». «Вот, я свободен», — отвечал преподобный; он тут же взял топор и отправился колоть дрова. И так случалось не однажды. На работу он приходил прежде других, первым являлся в церковь на службу и последним выходил из нее, во всем являясь примером для братий. Одежда его была ветхой; как и в юности, преподобный избегал богатых риз. Нестор в Житии святого рассказывает о таком случае. Однажды Феодосий отправился по какому-то делу к князю Изяславу Ярославичу, пребывавшему тогда в своем загородном селе, довольно далеко от города. Беседа их затянулась до позднего вечера. И князь, чтобы преподобный смог отдохнуть, приказал отвезти его до монастыря на телеге. И вот, уже в пути, возница, видя, как бедно он одет, и решив, что перед ним простой монах, обратился к нему с такими словами: «Черноризец! Ты всякий день без дела, а я устал. Сделаем так: ты садись на лошадь и правь ею, а я посплю в телеге». Блаженный Феодосий смиренно сошел с повозки и сел на коня, и так продолжили они свой путь. Когда рассвело, им начали попадаться вельможи и бояре, ехавшие к князю; еще издали узнав Феодосия, они кланялись ему. Игумен разбудил возницу: «Чадо, уже рассвело; садись на своего коня». Видя, как встречные вельможи кланяются его спутнику, отрок пришел в ужас; он поспешно сел на коня, и они продолжили путь. Так они доехали до монастыря. Братия вышла навстречу игумену и в пояс поклонилась ему. Отрок же тот испугался еще больше, а Феодосий, взяв его за руку, ввел в трапезную, велел досыта накормить, дал ему денег и отпустил.

Игумен усердно поучал братию, наставляя своих учеников в монашеских добродетелях. Он имел обычай каждую ночь обходить келии братий, рассказывает Нестор; таким образом он старался узнать степень усердия каждого брата. Когда, подойдя к келии, он слышал молитву инока, преподобный радовался душой и славил Бога. Если же, вместо молитвы, он слышал разговор двух или трех сошедшихся для беседы иноков, игумен тихонько ударял рукой в двери, давая знать о своем присутствии, и удалялся с сокрушенным сердцем. Наутро он призывал к себе провинившихся и, не обличая их прямо, притчами и намеками вызывал на раскаяние. Искренний брат, скоро осознав свою вину, падал ниц перед игуменом и просил прощения. Иные же, ожесточенные сердцем, думали, что речь идет о других, и не признавались в своем проступке, пока блаженный прямо не обличал его и не налагал на него епитимию (церковное наказание).

Игумен поучал своих учеников в нестяжании и призывал их не думать о богатствах мира сего. Он часто обходил келии и если находил у кого из братий что-либо не предписанное уставом — одежду или какую-то пищу, то изымал это и бросал в печь, говоря так: «Не следует, братия, нам, монахам, отвергшим все мирское, держать имущество в кельях своих. Как же можем мы тогда с чистым сердцем обращаться к Богу?» Игумен призывал братий не печься о завтрашнем дне и всецело надеяться на милость Божию. Нестор в Житии святого приводит множество примеров того, как преподобный повелевал раздать последнее, что было в монастыре, и чудесным образом закрома наполнялись вновь: то кто-то из княжеских слуг, то какой-то неведомый благодетель привозил в монастырь хлеб, вино или деньги именно в тот день, когда эконом уже отчаивался приготовить обед или найти вино для литургии. Складывается впечатление, писал Г. П. Федотов, «что Печерская обитель существует милостыней мира, и приток этой милостыни не оскудевает, пока излучается живая святость». Впрочем, уже при Феодосии монастырю принадлежали значительные богатства, в том числе и села с монастырскими работниками.

При этом игумен никогда и ни с кем не бывал гневлив. Он поучал братию со смирением, ко всем был милосерд и жалостлив. Так рассказывает Житие святого. До нас дошло несколько поучений, с которыми преподобный обращался к братии. Эти поучения характеризуют их автора как незаурядного писателя и проповедника. Свидетельствуют они также о неустанной заботе игумена об усвоении и исполнении монастырского устава, о соблюдении церковного благочиния и нравственном воспитании иноков.

Нестор рассказывает еще о таком случае, ярко характеризующем монастырские порядки и образ действий святого. Так как в полуденные часы братия отдыхали для ночных молитв и утренней службы, Феодосий повелел привратнику, чтобы тот после обеда не отворял никому ворота и не впускал никого в монастырь до самой вечерни. Однажды в монастырь для беседы с преподобным пришел князь Изяслав; случилось же это как раз в полуденное время. Подойдя к воротам, князь приказал открыть их. Привратник же отвечал, что ему не велено открывать никому, даже и самому князю. «Так это я, князь, неужели ты даже мне не откроешь?!» — последовал ответ. Узнав князя, привратник испугался и побежал к игумену; Изяслав же все то время в ожидании стоял перед воротами. Игумен тотчас вышел и впустил князя; они вошли в церковь и, помолившись, стали беседовать. «И с того дня, — рассказывает Нестор, — князь еще более полюбил его и почитал его, словно одного из святых отцов древности».

Итак, Феодосий изменил не только внутреннюю жизнь монастыря, но и совершенно по-новому поставил роль монастыря и русском обществе. Теперь это была уже не затерянная в чащобе обитель иноков, спасавших себя от шумного и греховного мира. Сюда приходили за молитвой и благословением самые разные люди — от малых и до великих мира сего, видевшие в иноках и своих молитвенников перед Богом, и заступников в житейских делах. И монастырь старался помочь всем. В нем строится особый «двор» для нищих и больных (богадельня), подается щедрая милостыня. Феодосий не оставляет своей заботой и власть предержащих. Принимая от них дары, игумен, в свою очередь, поучает их в Священном писании, внушает христианские нормы поведения, призывает к строгости и аскетизму. (Так, однажды Феодосий пришел в княжеские палаты к князю Святославу Ярославичу и застал там множество музыкантов, которые играли и веселились, как это обычно бывает у князей. Преподобный сел рядом с князем и, опустив очи долу, спросил его тихо: «А так ли будет на том свете?» И велел Святослав прекратить музыку и с тех пор, когда приходил к нему Феодосий, запрещал музыкантам играть, рассказывает Нестор.) До нас дошло два послания Феодосия к князю Изяславу Ярославичу. Одно из них содержит резкое обличение «латинства», то есть католичества. Игумен предостерегает даже от общения с латинянами и особенно от вступления с ними в брак — и это при том, что адресат его, князь Изяслав, был женат на дочери польского князя Болеслава Смелого и довольно тесно сотрудничал со своим тестем.

Феодосий вмешивается и в политические дела и порой навязывает свою волю даже князьям. Так, в 1073 году в Киеве произошел острый политический кризис. Князья Святослав и Всеволод Ярославичи изгнали своего брата Изяслава. Печерский игумен немедленно осудил инициатора этого изгнания князя Святослава и направил ему обличительное послание, выдержанное в самых резких тонах. (Послание не сохранилось до нашего времени, но о нем пишет Нестор в Житии святого.) Разгневанный Святослав хотел было расправиться с игуменом, но конфликт все же удалось уладить, и примирение состоялось. Возможно, результатом своеобразного компромисса стала передача Святославом земель для дальнейшего расширения монастыря. Как прежде Изяслав, Святослав стал постоянным собеседником Феодосия. Именно ему (а не киевскому митрополиту) поручает игумен перед смертью заботу о монастыре.

О кончине преподобного летопись и Житие рассказывают так. Имел Феодосий такой обычай: когда наступало время Великого поста, он поучал братию о том, как надлежит проводить время постное в молитвах и воздержании, а сам покидал монастырь и, взяв с собою немного хлебцев, затворялся в пещере. Здесь преподобный проводил весь сорокадневный пост в посте, молитвах и строгом воздержании, даже не разговаривая ни с кем; только если у кого было к нему какое-нибудь неотложное дело, тот мог побеседовать с преподобным через малое оконце, и то лишь в субботу и воскресенье. Когда же заканчивался пост, накануне Вербного воскресенья, игумен возвращался в свою обитель и, проведя с братией дни Страстной недели, светло праздновал Святую Пасху. И вот однажды, по обычаю отпраздновав светлый день Воскресения Христова, преподобный впал в болезнь. По прошествии нескольких дней он приказал вынести себя во двор и собрать братию и объявил им так: «Вот, братия мои, открыл мне Господь во время поста, когда я пребывал в пещере, что пришло мне время уйти от света сего». Братия избрали преемником Феодосия его ученика Стефана. И вновь собрал преподобный братию и обратился к ним с такими словами: «Вот, обещаю вам, братия и отцы, что хотя телом и отхожу от вас, но душою всегда останусь с вами. И знайте: если кто-либо из вас умрет здесь, в монастыре, или будет отослан куда-нибудь игуменом, то, если даже и согрешит в чем, все равно буду я за того отвечать перед Богом. И так вы узнаете о дерзновении моем перед Богом: если увидите, что процветает монастырь наш, — знайте, что я возле Владыки небесного; если же когда увидите оскудение монастыря и в нищету впадет он, то знайте, что далек я от Бога».

Кончина преподобного случилась 3 мая 1074 года. Феодосий завещал похоронить себя в той пещере, в которой он по обычаю проводил дни Великого поста, без всякого скопления народа. Вероятно, его прославление как святого началось в монастыре почти сразу же после смерти. В 1091 году состоялось перезахоронение мощей: они были перенесены из пещеры в главный храм монастыря: церковь Успения Пресвятой Богородицы. А в 1108 году, по инициативе князя Святополка Изяславича, было установлено общецерковное празднование святому.

После кончины Феодосия нравы в монастыре во многом изменились. Далеко не всегда соблюдались заветы святого относительно нестяжания, общего жития, послушания игумену. Тем не менее высокий авторитет монастыря в русском обществе сохранился и даже укрепился. По-прежнему множество иноков прославляли его своими подвигами. Из стен обители вышли многие русские епископы. По свидетельству владимирского епископа Симона (20-е годы XIII века), в его время таковых насчитывалось уже около пятидесяти человек.

Для всех последующих поколений русских подвижников преподобный Феодосий явился воплощенным образцом иноческой жизни. Вместе со своим учителем, преподобным Антонием, он по праву считается «отцом русского монашества».

Церковная память преподобного Феодосия празднуется 3 (16) мая (в день преставления) и 14 (27) августа (в день перенесения мощей).

О проповеди христианства среди язычников Житие рассказывает так. «Святой проповедовал учение и поучал в церкви. Он убеждал людей ласково, как младенцев, отказаться от идольского наваждения и уверовать, поклоняться Святой Троице, Отцу и Сыну и Святому Духу. Старики, закоснев в своем неверии, не внимали его поучениям. Тогда блаженный оставил стариков и стал учить молодых». Это, однако, вызвало гнев местных жителей: «И устремились язычники на святую его главу, помышляя его изгнать и убить». Тогда произошло чудо. Епископ и все бывшие с ним священники облачились в ризы и вышли с крестами навстречу толпе. «И, увидев его, упали все замертво. Но святой своей молитвой сделал всех здоровыми, и научил верить в Христа, и крестил их в Святую Троицу».

Житие рассказывает, что вскоре после этого, совершив еще и многие другие достойные памяти чудеса, святой с миром отошел к Господу. Но и здесь показаниям Жития противоречит свидетельство Патерика. Епископ Симон сообщает о мученической кончине святого: «Его же неверные, много мучив, убили». И вновь исследователи склонны больше доверять печерскому автору. Полагают, что Леонтий погиб во время антихристианского восстания, охватившего Северо-Восточную Русь около 1074 года (в летописи о нем рассказывается под 1071 годом). Во всяком случае, умер Леонтий до 1088 года: под этим годом в летописи упомянут новый ростовский епископ Исаия.

Мощи святого Леонтия (как и его преемника Исаии) были открыты в 1164 году при постройке в Ростове Успенского собора. Первоначально была заложена небольшая церковь, рассказывает Житие. «И начали люди молить князя, чтобы повелел большую церковь заложить. И повелел быть по их воле». И вот, при копании рва в передней стене храма нашли гроб, покрытый двумя досками. В нем лежали нетленные мощи святого подвижника. Дали знать князю Андрею Юрьевичу Боголюбскому, пребывавшему тогда во Владимире. Князь, возблагодарив Господа за открытие в земле его такового сокровища, послал в Ростов каменный гроб, в который и было положено тело святого. С этого времени начинается широкое прославление Леонтия Ростовского во всей Северо-Восточной Руси.

Церковь празднует память святого 23 мая (5 июня), в день обретения мощей.

Во время пребывания Авраамия в Ростове, рассказывается в Житии, в городе было еще очень много язычников; целый район Ростова — так называемый Чудской конец (то есть населенный чудью, финно-угорским населением) — поклонялся каменному идолу Велесу. Считалось, что в этом идоле обитает нечистый дух, и христиане боялись даже проходить мимо него. Преподобный всем сердцем хотел сокрушить идол, но не знал, как это сделать. И вот однажды, когда он сидел в скорби недалеко от этого идола, он увидел некоего благолепного старца. Авраамий встал и поспешил ему навстречу. После взаимных приветствий преподобный спросил старца, откуда он идет, и тот отвечал так: «Я родом из Царьграда; в земле вашей пришлец и странник. Скажи мне, отче, — спросил старец в свою очередь, — почему ты сидишь в печали близ этого идола?» Авраамий рассказал ему о своем горячем желании сокрушить идол. «Если хочешь, отче, исполнить желание свое, — сказал старец, — то иди в Царьград, разыщи дом (то есть храм. — Авт.) святого Иоанна Богослова, войди в него, помолись образу святого и тогда получишь желаемое». Преподобный опечалился по причине далекого пути, но старец успокоил его: «Господь сократит твой путь».

Когда преподобный Авраамий вышел из города и перешел речку Ишну, ему встретился еще один незнакомец. Вид его внушал страх и уважение: он был почти совсем без волос, с большой круглою бородою, в руке держал трость. Преподобный поклонился ему, а на вопрос незнакомца, куда он держит путь, отвечал так: «Я ищу дом Иоанна Богослова». «Подойди, возьми сию трость мою, — сказал ему незнакомец, — и возвратись назад, подступи к идолу Велесу, ударь его тростью во имя Иоанна Богослова, и окаянный обратится в прах». С этими словами неизвестный стал невидим. И понял блаженный Авраамий, что то был сам святой Иоанн Богослов.

Он воротился назад, беспрепятственно подошел к идолу, ударил его тростью во имя Иоанна Богослова — и идол тотчас же распался, превратившись в прах. На том месте, где Авраамий встретил святого, он поставил церковь во имя Иоанна Богослова, а там, где стоял идол Велеса, соорудил небольшую церковь во имя Богоявления Господня, поставил при ней кельи, собрал иноков и учредил монастырь.

Житие рассказывает, что язычники много раз пытались отомстить святому за разрушение идола, однако преподобный своим терпением вскоре обратил всех их к Христу и крестил. При всей своей легендарности Житие преподобного Авраамия является ярким свидетельством того, как непросто шел процесс утверждения христианства в землях Северо-Восточной Руси. И не княжеская власть, но христианские просветители края вынесли на своих плечах основную тяжесть борьбы с язычеством.

В Житии святого рассказывается еще об одном чуде, приключившемся со святым. Авраамию не раз приходилось бороться с кознями дьявола. Однажды бес вошел в умывальник, находящийся в келье святого; поняв это, преподобный замкнул сосуд крестным знамением и положил сверху честный крест. Бес мучился и не мог выйти из сосуда. Вскоре после этого в монастырь по пути на охоту приехали ростовские князья. Когда они вошли в келью преподобного, там никого не было; один из князей дерзнул снять с сосуда крест, и так бес вырвался наружу. Спустя некоторое время бес решил отомстить святому. Он принял вид некоего воина, явился к великому князю в стольный город Владимиро-Суздальского княжества — Владимир, и оклеветал преподобного перед князем, сказав, будто тот скрывает какие-то немыслимые богатства в своем монастыре. Князь послал за игуменом, и того приволокли из кельи в одной власянице, посаженным на ослицу, с великим позором. Однако преподобный сумел узнать беса; он наложил на него крестное знамение, и бесу пришлось признаться в том, что он оклеветал невинного. Сюжет с замкнутым в сосуде бесом имеет, несомненно, фольклорное происхождение и встречается в преданиях разных народов. Полагают, что на рассказ Жития преподобного Авраамия повлияло Житие святого Иоанна Новгородского (см. о нем ниже).

Согласно свидетельству поздней редакции Жития преподобного Авраамия, мощи его были обретены 27 октября 1175 года, при великом князе Всеволоде Юрьевиче Большое Гнездо. Однако каких-то следов прославления преподобного до XV столетия не видно. Известно, что память святого Авраамия Ростовского почитал царь Иван Васильевич Грозный. По его повелению и на его средства была построена каменная церковь в Авраамиеве Богоявленском монастыре. Тогда же, незадолго до казанского похода, царь Иван Грозный забрал из монастыря хранившийся при гробнице преподобного жезл, которым был сокрушен языческий идол. Медный крест, служивший навершием жезла, остался в монастыре; впоследствии он был передан в Ростовский музей.

Память преподобного Авраамия Ростовского празднуется 29 октября (11 ноября).

Спустя какое-то время преподобная поселилась вне монастыря, в особой келье, пристроенной к церкви Святой Софии, главному храму Полоцка. (Вероятно, это было сделано в подражание древним иерусалимским девам, которые — а в их числе и сама Дева Мария — жили при иерусалимском храме в особых, устроенных при церковной стене палатках.) Евфросиния занималась перепиской книг, которые продавала, а все вырученные деньги раздавала нищим.

Преподобная основала два полоцких монастыря — женский и мужской. Первый, во имя Спаса, был основан ею близ Полоцка, в месте, называемом Сельцо (Спасо-Евфросиниев девичий монастырь). Игуменьей этого монастыря она и стала (не позднее 1128 года). Евфросиния выстроила каменную церковь во имя Спаса Преображения, сохранившуюся до нашего времени. Известен напрестольный крест преподобной Евфросинии, пожертвованный ею своей обители. На одной из фресок Спасо-Преображенской церкви имеется изображение преподобной. Кроме того, святая построила еще одну церковь — во имя Пресвятой Богородицы. Здесь был устроен мужской монастырь.

С именем преподобной Евфросинии связана еще одна русская святыня. Княжна-игуменья пожелала иметь в своей обители икону Пресвятой Богородицы Одигитрию, а именно одну из тех икон, которые, по преданию, написал святой евангелист Лука. По ее просьбе византийский император Мануил по благословению константинопольского патриарха Луки Хрисоверга прислал в Полоцк список с Эфесской иконы Божьей матери. (Впоследствии эта икона была перенесена в город Торопец. В 1239 году перед ней венчался князь Александр Невский, взявший в жены дочь полоцкого князя Брячислава.)

Святая прожила долгую жизнь. Она прославилась добрыми делами, проводила все время в трудах, молитвах и посте. Ее стараниями при монастыре была устроена школа, в которой девочки обучались грамоте и знанию Священного писания. По ее примеру в монахини постриглись и ее ближайшие родственницы — родная сестра Градислава (получившая при пострижении имя Евдокия), двоюродная сестра Звенислава (Евпраксия), две ее племянницы (Агафия и Евфимия). (Все эти имена называют лишь поздние редакции Жития преподобной.) Пострижение юных девиц, разумеется, не могло понравиться их родственникам, прежде всего родителям, но полоцкая игуменья, по-видимому, умела настоять на своем и пользовалась немалым авторитетом в своем городе. Современные исследователи полагают, что и после своего пострижения Евфросиния не отошла совсем от мирских дел и продолжала участвовать в управлении Полоцком. Известна личная печать игуменьи, которой скреплялись какие-то принадлежавшие ей документы. (Это единственная известная нам печать настоятеля или настоятельницы монастыря того времени.)

В конце жизни игуменья предприняла путешествие в Святую землю (Палестину). Она поручила обитель своей сестре Евдокии, с собою же взяла своего брата Давыда, а также двоюродную сестру Евпраксию. По пути Евфросиния побывала в Константинополе, где, согласно Житию, была принята императором и патриархом. Добравшись до Иерусалима, она поклонилась Гробу Господню и оставила многие драгоценные дары церкви Иерусалимской. Святая поселилась при монастыре, называвшемся Русским и находившемся при церкви Пресвятой Богородицы. Здесь она занемогла и вскоре, 23 мая 1173 года, скончалась. По ее просьбе ее похоронили в лавре святого Феодосия Великого, там же в Палестине. (Незадолго до смерти преподобная посылала в лавру святого Саввы Освященного, прося разрешения быть погребенной в ней. Но иноки отвечали ей, что не хоронят женщин в своей обители.) Спустя несколько лет мощи святой были перенесены на Русь, в Киев, и погребены в Киево-Печерском монастыре.

Память преподобной Евфросинии, игумении Полоцкой, празднуется Церковью 23 мая (5 июня).

Рассказ этот основан на реальных фактах. Действительно, новгородский Благовещенский монастырь и каменная церковь во имя Благовещения были поставлены братьями Иоанном (Илией) и Гавриилом. Но случилось это уже после того, как Иоанн стал новгородским архиепископом. Новгородская летопись сообщает об основании обители под 1170 годом: «В то же лето архиепископ боголюбивый Илия с братом Гавриилом создали монастырь, церковь святой Богородицы Благовещения». Каменный же храм был построен девять лет спустя, в 1179 году: «Заложил архиепископ Илия с братом церковь каменную святой Богородицы Благовещение, и начали строить церковь 21 мая, на память святого царя Константина и Елены, а закончили 25 августа, на память святого апостола Тита, а всего заняло строительство церковное 70 дней; и была [та церковь] христианам прибежище». Так что где именно принял пострижение святой Иоанн, остается неизвестным.

Поставление же Илии в сан епископа Новгородского произошло 28 марта 1165 года в Киеве. Рукоположен на кафедру он был киевским митрополитом Иоанном. 11 мая того же года Илия приехал в Новгород. «Считая себя недостойным такого сана, — рассказывается в Житии святого, — Илия отрекался от него, но руководимые Самим Богом князь с мирским и духовным начальниками и все граждане новгородские единогласно избрали Илию на архипастырство: ибо он был угоден Богу и людям». В том же году, повелением митрополита, новгородский владыка получил титул архиепископа.

Илия возглавлял новгородскую церковь более двадцати лет, до самой своей смерти в 1186 году. За это время, по свидетельству Жития, он построил семь церквей в городе: помимо церкви Благовещения, это церкви Богоявления Господня, святого пророка Илии, преподобного Феодора Студийского, святых трех отроков Анании, Азарии, Мисаила и святого пророка Даниила, святого Лазаря и святого чудотворца Николая. Летописи знают и о поставлении святителем вместе с братом церкви святого Иоанна на Торговище.

В годы пастырского служения Иоанна имело место одно из самых знаменитых чудес в истории Великого Новгорода. В феврале 1170 года Новгород был осажден огромной ратью во главе с сыном великого князя Владимиро-Суздальского Андрея Боголюбского Мстиславом; вместе с ним были силы еще многих князей. В течение трех дней враги осаждали Новгород, пытаясь взять его; новгородцы крепко стояли за своего князя Романа Мстиславича, однако многочисленность врагов удручающе действовала на защитников города. Новгородцы «ниоткуда не ожидали помощи — только у Бога просили милости и надеялись на молитвы святого архиерея», — рассказывает Житие святого. (Этому событию посвящено также особое Сказание о битве новгородцев с суздальцами.)

Далее, согласно преданию, произошло следующее. В третью ночь после начала осады, когда архиепископ Илия, по своему обыкновению, стоял на молитве, он услыхал голос, обращенный к нему: «Иди в церковь Святого Спаса на Ильине улице, возьми икону Святой Богородицы и вынеси ее на крепостные стены против супостатов». Наутро святой рассказал о чудесном голосе. Он послал людей за иконой, а сам с освященным собором начал совершать молебное пение в кафедральном Софийском соборе. Вскоре вернулись посланные и рассказали, что они хотели взять образ Пречистой, но не смогли, как ни пытались, даже сдвинуть его с места. Взяв всех, бывших с ним в соборе, архиепископ направился в Спасскую церковь. Он пал на колени пред иконой и стал молиться: «О премилостивая Госпоже! Ты — упование, надежда и заступница нашему городу, Ты — стена, покров и прибежище всех христиан, посему и мы, грешные, надеемся на Тебя. Не предай нас в руки врагов наших!» И когда начался общий молебен, внезапно икона сама собою сдвинулась с места. Взяв в руки честную икону, архиепископ в сопровождении народа вынес ее на крепостную стену и поставил против врагов. В то время неприятели устремились на приступ городских стен, выпуская тучи стрел против защитников города. И вот Пресвятая Богородица отвратила лик свой от неприятелей и обратилась к городу; когда же люди взглянули на нее, они увидели, что из глаз Пречистой изливаются слезы. Так проявилась великая милость Пресвятой Богородицы к городу. «И внезапно на неприятелей напал страх, тьма покрыла их, гнев Божий привел их в смятение, и они начали убивать друг друга». Увидев это, горожане открыли ворота и устремились на врагов: одних из них они посекли мечами, других взяли в плен; остаток же вражеского войска бежал. Пленных было так много, что новгородцы продавали их за бесценок: «и покупали суздальцев по 2 ногате», свидетельствует новгородский летописец. (В летописях читается подробный рассказ о битве новгородцев и суздальцев; о чуде Пресвятой Богородицы здесь не сообщается, но сказано, что победили новгородцы «силою крестною, и [помощью] Святой Богородицы, и молитвами благоверного владыки Илии».) Случилась эта славная победа 25 февраля 1170 года. В ознаменование преславного чуда архиепископ Илия установил празднование Знамения Пресвятой Богородицы (празднуется 27 ноября).

Житие рассказывает еще об одном знаменитом чуде святого — его победе над бесом. Однажды, когда святитель, по своему обыкновению, стоял в полночь на молитве, бес, желая устрашить его, вошел в рукомойник, который висел в келье, и стал возмущать воду, производя шум. Святой понял, что это козни беса, подошел к сосуду и осенил его крестным знамением. Так бес оказался заперт в умывальнике и не мог вырваться оттуда. Сила крестного знамения так жгла его, рассказывает Житие, что бес не выдержал и стал молить святого выпустить его. Наконец, после того как бес вопил в течение долгого времени, Илия сказал: «За твою бесстыдную дерзость повелеваю тебе сею ночью отнести меня в Иерусалим и поставить у храма, где находится Гроб Господень; из Иерусалима тотчас же ты должен обратно перенести меня сюда в мою келью в ту же самую ночь, и тогда я отпущу тебя». Бес обещал исполнить волю архиепископа. В ту же ночь он перенес Илию в святой город Иерусалим. Святитель поклонился Гробу Господню, а также и Животворному Кресту, и бес тотчас вернул его обратно в Новгород, в его келью. Уходя от святителя, бес умолял его никому не рассказывать о том, как он служил ему. «Если же ты расскажешь кому-либо о том, как ездил на мне, — сказал нечистый дух, — то я не перестану строить против тебя козни и наведу на тебя сильное искушение».

Спустя некоторое время святитель беседовал с некими горожанами и приводил им разные примеры из житий святых. Рассказал он, говоря будто бы про кого-то другого, и о том, что было с ним: как он ездил на бесе в Иерусалим и в ту же ночь вернулся обратно. Слушатели сильно удивлялись его рассказу, а бес скрежетал зубами на архиепископа, говоря: «Раз ты рассказал тайну, наведу на тебя такое искушение, что будешь ты осужден всеми своими согражданами как блудник».

И с того времени бес начал мстить святому. Когда люди приходили к владыке Илии за благословением, бес показывал им разные видения: то женские одежды, то монисто, то женскую обувь. Люди стали думать о святом, не держит ли он блудницу в келье, и сильно смущались тем. Когда однажды они собрались и пошли к келье архиепископа, бес превратился в нагую девицу, которая выбежала будто бы из кельи святого и побежала перед народом. Люди стали бранить и укорять Илию как блудника и, не зная, как поступить, решили: «Отвезем его на реку и посадим на плот, чтобы он уплыл из города по реке». Святителя с позором повели к мосту на Волхове и посадили на плот. Но произошло чудо. Праведник победил коварного врага: когда плот спустили на реку, он поплыл не вниз по течению, но вверх, против течения, хотя никто не управлял им, а течение возле моста было очень сильное. И направился плот к Юрьеву монастырю, что находится недалеко от Новгорода. Так был посрамлен бес. Люди же ужаснулись и поняли, что они совершили неправедное дело и оклеветали невинного. «Прости нам, отец, — кричали они. — В неведении согрешили против тебя, не помяни злобы нашей и не оставь чад своих!» Когда плот пристал к берегу и святитель сошел с него, люди бросились к нему с плачем и стали просить прощения. Святитель простил их и рассказал о своей борьбе с бесом и о том, как бес захотел отомстить ему.

Легенда о заточенном бесе относится к числу распространенных сюжетов мирового фольклора. Также распространен и сюжет о невинно оклеветанном епископе. Любопытно, что рассказ о путешествии Иоанна на бесе попал (без имени святителя) и в народные сказки. Использован он и в знаменитой повести Гоголя «Ночь перед Рождеством».

Святитель преставился 7 сентября 1186 года. Перед смертью он оставил архиепископство и принял схиму, причем дано ему было новое имя — Иоанн, то самое, которое он носил до пострижения. Тело его положили в церкви Святой Софии. Преемником святителя стал его брат — Гавриил (Григорий).

С течением времени гробница святителя была забыта, люди ничего не знали о ней; не знали даже, кто похоронен под надгробным камнем. Однако в 1439 году, при новгородском архиепископе Евфимие Вяжищском, произошло обретение мощей святого. Случилось это так. Небольшой камень в притворе Софийского собора внезапно оторвался от своего места и упал на гробницу святого, причем расколол надгробную плиту. Плиту сняли и под нею обнаружили нетленные мощи. Но кому они принадлежали, святитель Евфимий не знал. Житие святого Иоанна рассказывает, что ночью сам Иоанн явился к святителю Евфимию и назвал себя. С того времени началось местное почитание святого. Общецерковное же празднование было установлено в 1547 году митрополитом Макарием. Церковь празднует память святого Иоанна Новгородского в день его смерти 7 (20) сентября.

Еще при жизни преподобный прославился даром чудотворения и предвидения. Житие рассказывает о нескольких случаях, когда дар этот проявился явно для всех. Однажды новгородский князь Ярослав Владимирович, правнук Владимира Мономаха (в конце XII столетия он несколько раз княжил в Новгороде; случай, о котором идет речь, имел место около 1190 года), пришел к Варлааму для беседы. «Буди здрав, добрый князь, и с сыном твоим», — сказал ему преподобный при встрече. Князь очень удивился, потому что у него не было сына; но придя домой, узнал, что за время его отсутствия у него родился сын. По просьбе князя Ярослава Варлаам крестил новорожденного.

Другой случай может показаться еще более удивительным, но он свидетельствует о том, что святой смотрел на мир не так, как обычные люди, и видел то, что было скрыто от прочих. Как-то раз на новгородском мосту преподобный встретил толпу людей, которые собирались сбросить в реку некоего человека, уличенного в преступлении. Взглянув на осужденного, преподобный Варлаам попросил людей отдать ему преступника: «Он загладит вину свою на Хутыни». Из уважения к пустыннику люди отдали ему осужденного. Варлаам отправил его в монастырь и приставил к работам. Впоследствии этот человек сделался иноком Хутынского монастыря. В другой раз преподобный опять проезжал через мост и вновь увидел, что новгородцы хотят сбросить в реку осужденного. Родственники осужденного стали просить святого спасти несчастного от смерти. Но на этот раз Варлаам молча проехал мимо. Когда недоумевающие ученики спросили его, почему он спас одного, но не оказал той же милости другому, преподобный отвечал: «Я сердечными очами увидел, что первый осужденный, которого я попросил у народа, был осквернен многими грехами и осужден справедливо; но когда судия осудил его, он раскаялся. Я увидел, что он имеет веру на спасение, и выпросил его себе на поруки и устроил его, как было угодно Господу. Второй же был осужден несправедливо и вопреки закону; он был невиновен. Я видел, что он умирает мученической смертью и ему уготован венец от Христа; ему не нужно моей молитвы ко Христу».

Вот еще один случай, о котором рассказывает Житие. Однажды преподобный послал монастырских рыбаков ловить рыбу. Улов оказался очень хорош; среди прочих рыб был пойман огромный осетр, но рыбаки решили его скрыть и принесли в монастырь только мелкую рыбу. Разбирая рыбу своим посохом, Варлаам спросил: «Детей вы принесли, а куда девали мать?» Устыженные рыбаки покаялись и принесли спрятанную рыбу.

Один случай прозорливости преподобного впоследствии был увековечен в истории Новгорода. Однажды, накануне Петрова поста (в июне), Варлаам пришел к владыке Гавриилу (Григорию), брату святого Иоанна Новгородского. Отпуская его от себя, святитель попросил, чтобы старец побывал у него спустя неделю. «Если Господу угодно, — отвечал преподобный, — в пятницу первой недели поста приеду к тебе на санях». Архиепископ удивился, что старец обещает приехать к нему на санях в летнюю пору, но ничего не сказал. Через неделю же, действительно, выпал глубокий снег и ударил мороз. Когда старец (и в самом деле на санях) приехал к владыке, святитель начал скорбеть, что мороз может побить рожь. Утешая его, преподобный сказал: «Не скорби, но лучше возблагодари Господа нашего за то, что ниспослал на нас милость Свою. Если бы не послал Он снег и мороз, то черви, в изобилии находящиеся на корню ржи, погубили бы весь урожай. Снег пробудет только один день, а потом наступит теплая погода, и снег вместо дождя напоит землю и умножит плоды земные». И действительно, на другой день стало тепло, снег растаял, а при корнях ржи были найдены погибшие от мороза черви. И был в то лето такой урожай, какого давно не знали в Новгороде. Впоследствии, в память об этом событии, в пятницу на первой неделе Петрова поста в Новгороде ежегодно совершали крестный ход из Софийского собора в Хутынский монастырь.

В конце жизни Варлаам решил устроить на Хутыни монастырь и заложил каменную церковь в честь Преображения Господня. Храм был освящен архиепископом Гавриилом (Григорием) 6 августа 1192 года. Тогда же архиепископ открыл и монастырь. Преподобный Варлаам старался всячески обеспечить свой монастырь средствами к существованию. Он пожертвовал обители пойменный луг, рыбные ловли, село, земли — сенокосы и нивы, а также скот и слуг. До наших дней дошла вкладная грамота игумена Варлаама основанному им монастырю.

О времени смерти преподобного Варлаама существуют разные мнения, основанные на противоречиях, имеющихся в источниках. Летописи XV века называют точную дату кончины преподобного: 6 ноября 1193 года. В проложном же Житии святого рассказывается о том, что незадолго до его смерти в Новгород вернулся из Царьграда (Константинополя) паломник Добрыня Ядрейкович (ставший впоследствии, с именем Антоний, новгородским архиепископом): именно ему Варлаам будто бы и поручил свой монастырь. Однако из древнейшей новгородской летописи достоверно известно, что Добрыня вернулся в Новгород лишь в 1211 (или, может быть, в 1210) году; тогда же он и принял пострижение в Хутынском монастыре, а затем и был избран архиепископом Новгорода. Следовательно, делают вывод исследователи, либо Варлаам умер после 1210/1211 года, либо указание Жития святого на передачу монастыря Антонию неверно.

Местное празднование преподобному Варлааму в Новгороде началось во второй половине XIV века. В XV столетии, при новгородском архиепископе Евфимие Вяжищском, произошло обретение мощей святого. Последовавшие за тем посмертные чудеса святого прославили его на всю Русь как великого чудотворца.

Особенно знаменито чудо, совершившееся над Григорием Тумганом, постельничим великого князя Василия Васильевича Темного. В 1460 году, во время пребывания Василия Темного в Новгороде, Григорий тяжело заболел, так что был близок к смерти. Веруя в чудодейственную силу святого Варлаама Хутынского, он повелел везти себя в Хутынский монастырь. Во сне же ему явился преподобный и обещал исцеление. Обрадованный юноша так говорил своим спутникам: «Если даже на пути застанет меня смерть, все равно — и мертвого везите меня к преподобному». И действительно, дорогою он умер. Мертвым его повезли в обитель. И вот, недалеко от обители мертвец вдруг ожил; прибыв в монастырь, он поклонился преподобному и совершенно исцелился.

Это дивное чудо при гробе преподобного Варлаама послужило поводом к установлению церковного празднования в честь хутынского чудотворца в Москве, а затем по всей России. Тогда же в Москве была сооружена первая церковь во имя преподобного Варлаама.

В заключение приведем еще одно знаменитое чудо, совершенное, по преданию, преподобным. В 1471 году в Новгород явился великий князь Иван III, победивший перед тем новгородцев на поле брани, разоривший всю Новгородскую область и желавший окончательно покорить великий город. (Спустя несколько лет Иван действительно присоединит Новгород к Москве.) Он заехал тогда и на Хутынь — поклониться мощам преподобного, и потребовал от монастырских властей открыть гробницу святого. Хотя игумен обители и отвечал, что издавна никто не смеет видеть мощи чудотворца, великий князь настаивал на своем. И вот едва начали по его повелению открывать каменную доску и копать землю, как из гроба чудотворца вырвался дым, а затем и пламень, опаливший стены храма. Великий князь в ужасе выбежал из храма. Легенда рассказывает, будто при этом он выронил свой великокняжеский жезл, на который опирался при ходьбе. Впоследствии этот жезл хранился в Хутынском монастыре.

Житие святого рассказывает и о других чудесах, совершенных преподобным после смерти. Эти чудеса сделали его одним из самых почитаемых русских святых. Церковь празднует память преподобного Варлаама Хутынского 6 (19) ноября.

Народная память изменила имя муромского князя и создало удивительную сказку о доблестном князе-воине и его горячей любви к простой крестьянской девушке, ставшей его женой. Это единственный случай в русской агиографической литературе, когда народная сказка стала материалом для Жития святого. Известен нам и автор Сказания о святых Петре и Февронии — священник Ермолай-Еразм (Ермолай Прегрешный), замечательный русский писатель XVI столетия, один из сподвижников митрополита Макария. (Еразм — его иноческое имя, с которым он постригся в монахи в конце жизни.) Кажется удивительным, что он, хорошо образованный церковный писатель, перед которым была поставлена цель дать жизнеописание святых, новых чудотворцев, создал произведение, «по существу ничего не имеющее общего с житийным жанром», отмечает современный исследователь. Но «прегрешный» Ермолай ощутил всю силу народного предания — и созданное им Сказание о Петре и Февронии стало подлинным шедевром древнерусской и мировой литературы.

Есть в Русской земле город, называемый Муромом, рассказывает писатель. Некогда в нем правил князь по имени Павел. И вот случилось так, что злой крылатый змей стал летать к жене того князя на блуд; перед женою он волшебством своим являлся таким, каким был на самом деле, а другим людям представлялся в виде самого князя: и казалось им, будто это князь сидит со своей женой. Жена рассказала обо всем мужу, но они не знали, что делать и как победить злого змея. Наконец, князь Павел предложил жене: когда будет змей говорить с нею, пусть она выведает у него, от чего он примет смерть. Жена так и сделала: когда змей прилетел к ней, она, будто восхваляя его, спросила: «Вот много всего ты знаешь, а знаешь ли про свою смерть — какой она будет и от чего?» Змей отвечал ей: «Смерть мне суждена от Петрова плеча и от Агрикова меча». (Агрик — герой византийского эпоса, сказочный богатырь.) Жена рассказала обо всем князю, но оба они недоумевали: что значат эти слова.

У князя же Павла был родной брат по имени Петр. Павел рассказал брату обо всем. Узнав, что змей назвал того, от чьей руки ему предстоит умереть его именем, Петр стал размышлять, как бы ему убить злого змея. Но одно смущало его — он ничего не ведал об Агриковом мече. У Петра был обычай: ходить в одиночестве по разным церквям и монастырям. Однажды он пришел в церковь Воздвижения, что стояла за городом в женском монастыре. И подошла к нему отроковица, и сказала: «Хочешь, покажу тебе Агриков меч?» Петр очень обрадовался тому. И повела его отроковица и показала щель в алтарной стене между плитами, в которой лежал меч. Тогда благоверный князь Петр взял тот меч, пришел к брату и поведал ему обо всем. И с того дня стал Петр искать подходящего случая, чтобы убить змея.

Как-то он пришел к брату и поклонился ему. Затем отправился к снохе, в другие покои, чтобы и ей поклониться. И вот видит князь Петр: сидит брат его у жены своей. Петр удивился, что брат его так быстро пришел к жене, и, выйдя из княгининых покоев, поспешил снова к брату. Брат же был на месте. И понял Петр, что то был змей у жены под видом князя. Он взял Агриков меч, вошел в покои княгини и, увидев змея в образе брата, не смутился, не убоялся, но ударил его мечом. И тотчас змей принял свой настоящий образ, задрожал и издох. Но, умирая, он обрызгал князя Петра своей ядовитой кровью. Оттого все тело князя покрылось струпьями, и он тяжело заболел.

Князь пытался найти исцеление у многих врачей в своем княжестве, однако никто ему не смог помочь. Тогда Петр отправляется в Рязанскую землю. Он посылает своих слуг искать целителей, и один из них забредает в село, называемое Ласково. (Это село находится недалеко от Солотчи и Солотчинского монастыря; до настоящего времени там сохраняются предания о местной крестьянке, вышедшей замуж за муромского князя.) Здесь княжеский отрок и встречает простую крестьянскую девушку по имени Феврония, дочь древолаза, собирающего на деревьях дикий мед. Она загадывает ему удивительные загадки, которые он не в силах разгадать, и, наконец, берется вылечить князя Петра. Однако когда Петр приезжает в ее деревню, Феврония ставит непременное условие: князь должен взять ее в жены, только в этом случае она сможет помочь ему.

Поначалу князь с пренебрежением отнесся к девушке: как можно ему, князю, взять себе в жены дочь древолаза! Однако согласился, чтобы девушка лечила его: если вылечит, то быть по ее желанию. Девушка же дала князю целебное снадобье и велела истопить баню: пусть-де он примет баню и помажет снадобьем все свои раны, только оставит один струп. Князь исполнил все, что велела ему Февронья, а заодно решил загадать ей непосильную задачу, чтобы еще раз испытать ее мудрость. Девушка с честью вышла из трудного положения; князь же исцелился от своей болезни — только один струп, как и велела Февронья, остался у него на теле. Однако он не выполнил своего обещания, не женился на девушке, но ограничился тем, что послал ей богатые дары. Февронья отказывается взять дары; у князя же по возвращении домой вновь начинается болезнь. Только тогда князь дает твердое слово взять Февронию в жены, и та полностью исцеляет его. Так Феврония становится княгиней. «И прибыли они в вотчину свою, город Муром, и начали жить благочестиво, ни в чем не преступая Божии заповеди». Вскоре князь Павел умер, и Петр стал княжить в Муроме.

Не трудно увидеть, что рассказ Сказания несет на себе заметное влияние русских народных сказок — о Кощее Бессмертном, о летающем змее, сожительствующем с женщиной, наконец, о Василисе Премудрой, загадывающей и разгадывающей загадки. Но в заключительной части Сказания все же появляются черты действительного Жития благочестивых князя и княгини, любящих и верных друг другу супругов, какими, собственно, Петр и Феврония и вошли в народное религиозное сознание. Хотя и здесь не обходится без сказочных мотивов.

Муромские бояре, а особенно боярыни сильно невзлюбили княгиню Февронию из-за ее низкого происхождения. Они не раз наговаривали на нее князю, но Петр всякий раз убеждался в мудрости и благочестии своей супруги. Наконец, бояре, по наущению своих жен, потребовали изгнания Февронии из города. Петр же должен был поискать себе другую жену или потерять муромское княжение. И Петр решился последовать за княгиней, отказавшись от власти. Супруги отправились по Оке на речном судне, но вскоре бояре, одумавшись, нагнали их и, испросив прощение, стали просить, чтобы Петр вместе с Февронией вернулся в город. (Между ними начались распри, каждый желал властвовать, и боярам стало ясно, почему им необходим законный государь. Здесь автор, писавший в середине XVI века, очевидно, намекает на хорошо известные его современникам изъяны боярского правления, столь ярко проявившиеся в годы малолетства Ивана Грозного.)

Во время плавания княгиня Феврония не раз проявляет свою мудрость, а также присущий ей дар прозорливости и чудотворения: по ее слову расцветают срубленные деревья, исполняется и ее предсказание о скором возвращении супруга на муромское княжение. Приведем еще один пример удивительной мудрости этой женщины. Когда они плыли по реке, в одном судне с Февронией оказался некий человек, плывший вместе со своей женой. Он взглянул на княгиню и воспылал к ней плотским желанием. Княгиня угадала его дурные мысли и обратилась к нему с такими словами: «Зачерпни воды с этой стороны судна и выпей ее». Он сделал так. Затем княгиня повелела ему выпить воды с другой стороны того же судна. «Ну что, одинакова вода или одна слаще другой?». Человек отвечал: «Одинаковая, госпожа». «Так и естество женское одинаково. Почему же ты, пренебрегая своей женою, о другой помышляешь?» Человек тот устыдился и оставил свои греховные мысли.

Петр и Феврония милостиво и справедливо правили в своем городе. Ко всем питали они равную любовь, рассказывает их Житие, не любили жестокости и стяжания, странников принимали, голодных насыщали, бедных избавляли от напастей. «И были они для своего города истинными пастырями».

Когда приблизилось время их кончины, они стали молить Бога, чтобы преставиться в один день. И завещали, чтобы обоих положили в одну гробницу: они велели сделать из одного камня два гроба, соединенных тонкой перегородкой. В одно время приняли они пострижение, причем Петр получил в монашестве имя Давыд, а Феврония — Евфросиния. Рассказывают, что когда Феврония вышивала лики святых на воздухе (покрове) для соборного храма, князь Петр послал к ней сказать: «О сестра моя, пришло время кончины, но жду тебя, чтобы вместе отойти к Богу». Феврония же отвечала: «Подожди, господине, пока дошью воздух во святую церковь». И во второй раз послал к ней Петр, и в третий: «Уже умираю, не могу ждать больше». Блаженная же в это время уже заканчивала вышивание покрова: только у одного святого мантию не закончила, а лицо уже вышила. И остановилась святая княгиня-инокиня, и воткнула иглу свою в ткань, и замотала вокруг нее нитку, и послала сказать блаженному Петру, что умирает вместе с ним. И так предали святые души свои в руки Божии в один день.

После преставления люди решили, что негоже хоронить их в одном гробе. Сделали им отдельные гробы; тело князя Петра положили в церкви Рождества Пресвятой Богородицы, а тело княгини Февронии — в загородной церкви Воздвижения Святого Креста. Общий же их гроб остался пустым в Рождественском соборе. И наутро увидели люди: отдельные гробы их стоят пустыми, а тела обоих лежат в общем их гробе, которые они повелели сделать при жизни. И так, как ни пытались разлучить их, они снова соединились. После этого люди похоронили их обоих возле соборной церкви Рождества Богородицы — в едином гробе, как и завещали они. И вскоре возле гроба святых начались чудеса и исцеления.

Святые чудотворцы муромские Петр и Феврония были причтены к лику святых на церковном соборе 1547 года. А несколько лет спустя, в 1552 году, царь Иван Грозный, отправляясь в Казань, посетил Муром и поклонился «сродникам своим» — святым Петру и Февронии.

Память их празднуется 25 июня (8 июля).

Родился Михаил предположительно в 1179 году, около 6 августа (этот день отмечен летописью как день смерти от тяжелых родов его матери, княгини Марии Казимировны). Он был сыном князя Всеволода Святославича Чермного, из рода черниговских князей, одного из самых деятельных и воинственных князей того времени. В 1223 году, после гибели своего дяди, князя Мстислава Святославича, в знаменитой битве на Калке (в которой русским впервые пришлось сразиться с монголо-татарами), Михаил занял черниговский престол. Кроме того, он княжил в разное время в Переяславле Южном, Новгороде, Киеве, Галиче; почти беспрерывно воевал, часто менял союзников. Долгие годы Михаил боролся за княжение в Новгороде с князем Ярославом Всеволодовичем, отцом Александра Невского. Он дважды занимал город (в 1224/25 и 1229 годах), но оба раза вынужден был покинуть его. В 1229 году Михаил оставил в Новгороде на княжение своего малолетнего сына Ростислава. Но в конце следующего, 1230 года бояре, сторонники Ярослава Всеволодовича, изгнали Ростислава из города. Вражда между Михаилом и Ярославом продолжалась в течение почти всей их жизни, иногда принимая формы открытой войны. В 1228 году, вместе с киевским князем Владимиром Рюриковичем, Михаил воевал с Даниилом Галицким — несмотря на то, что последний приходился ему шурином (Михаил был женат на сестре Даниила); эта война закончилась неудачно для союзников. В 1235 году, в союзе со своим двоюродным братом Изяславом Владимировичем, Михаил начал войну против своего недавнего союзника Владимира Рюриковича и Даниила Галицкого. На некоторое время Михаил занял Галич, а в 1236 году — и Киев, в котором оставался до конца 1239 года.

Даже страшное нашествие татар не остановило усобицы и раздоры южнорусских князей. В конце 1239 года татарские отряды впервые появились у стен Киева. Татары вступили в переговоры с князем Михаилом, но тот не только отказался от всяких переговоров, но и бежал из Киева в Венгрию, где уже находился его сын Ростислав. (Поздние летописи рассказывают, что по приказу Михаила были убиты татарские послы — и это кажется вполне правдоподобным.) Киев перешел сначала к смоленскому князю Ростиславу, а затем к Даниилу Галицкому, который посадил в городе своего воеводу Дмитра (будущего героя трагической киевской обороны). Бегством Михаила воспользовался и его старый недруг Ярослав Всеволодович. Он захватил в городе Каменце жену и бояр князя. Впрочем, жену Михаила Ярослав вскоре отпустил к ее брату, князю Даниилу Галицкому.

Не найдя приюта в Венгрии, Михаил и Ростислав вскоре уехали в Польшу, но не задержались и там. Михаил направляет послов к своему шурину и недавнему врагу Даниилу в Галич с просьбой предоставить убежище. Даниил принял изгнанников. Однако зимой 1240 года началось вторжение в южную Русь полчищ Батыя. В декабре пал Киев, и татары устремились в Галицкую землю. Михаил вновь бежал в Польшу, оттуда — в Силезию, где был ограблен немцами. В 1241 году Михаил с сыном возвратился в Киев, на пепелище. Он не захотел останавливаться в разрушенном городе и устроился недалеко от Киева, на острове. Ростислав же уехал княжить в разоренный Чернигов и в том же году напал на владения Даниила Галицкого, ответив черной неблагодарностью на недавнее гостеприимство. В 1245 году Ростислав женился на дочери венгерского короля Белы IV. Узнав об исполнении своей давней мечты, Михаил поспешил в Венгрию. Однако ни сват, ни сын не оказали ему достойного приема. Обиженный Михаил вернулся на Русь, в родной Чернигов.

Таковы обстоятельства, предшествовавшие поездке Михаила в Орду. О том, что произошло дальше, рассказывает «Сказание об убиении в Орде князя Михаила и боярина его Федора» — Житие святых мучеников за веру, первые редакции которого появились уже в первые десятилетия после смерти святых. Сохранился также рассказ францисканского монаха итальянца Плано Карпини, побывавшего в ставке Батыя вскоре после гибели русского князя и сообщившего некоторые подробности о случившейся трагедии.

Хан Батый требовал от русских князей являться к нему с поклоном и получать из его рук особую грамоту (ярлык) на владение тем или иным городом. «Не подобает вам жить на земле Батыевой, не поклонившись ему» — передают летописи слова татар, обращенные, в частности, к князю Михаилу. По обычаю, принятому у татар, когда русские князья являлись к Батыю, их сначала проводили между огнями, для очищения, и требовали, чтобы пришедшие поклонились «кусту, и огню, и идолам». Также и часть даров, которые князья приносили с собой, сначала бросали в огонь. Только после этого князей вели к хану. Многие князья с боярами проходили сквозь огонь, надеясь получить из рук Батыя города, в которых они княжили. И хан давал им тот город, о котором они просили.

И вот пришло время и князю Михаилу отправиться в Орду. Перед поездкой он пришел к своему духовнику. И так сказал князю его духовный отец: «Если хочешь ехать, княже, не уподобляйся другим князьям: не проходи сквозь огни, не поклоняйся ни кусту, ни идолам их, ни пищи от них не принимай, ни питья их в уста не бери, но исповедуй веру христианскую, ибо не подобает христианам поклоняться твари, но только единому Господу нашему Иисусу Христу». Князь Михаил обещал ему исполнить все это, ибо, сказал, «я и сам хочу пролить кровь свою за Христа и за веру христианскую». И боярин его Федор, который всегда был при князе в советниках, также пообещал исполнить повеление духовного отца. На том духовный отец благословил их.

В 1246 году князь Михаил с боярином Федором приехали в ставку Батыя. Вместе с князем был и его внук, юный ростовский князь Борис Василькович (сын его дочери Марии). Когда Батыю доложили, что прибыл к нему русский князь, рассказывает Сказание, хан повелел своим жрецам сотворить все по обычаю их. Жрецы привели князя и боярина к огням и повелели им пройти сквозь огни и поклониться идолам. Однако князь решительно отказался сделать это. (По рассказу Плано Карпини, Михаил все же прошел сквозь огни, но когда от него потребовали поклониться «на полдень (то есть на юг) Чингисхану», отвечал, что скорее примет смерть, чем поклонится изображению мертвого человека.) Об отказе русского князя выполнить требование татар доложили Батыю, и тот пришел в великий гнев. Хан послал к Михаилу знатного татарина Елдегу с такими словами: «Почто не исполняешь моего повеления, богам моим не кланяешься? Теперь сам выбирай: жизнь или смерть. Если исполнишь повеление мое, то жив будешь и княжение получишь. Если же не поклонишься кусту, солнцу и идолам, то злою смертью умрешь». Михаил же отвечал на это: «Тебе, царю, кланяюсь, ибо поставлен ты на царство свое от Бога. А тому, чему велишь мне, не стану кланяться!» И когда он произнес эти слова, сказал ему Елдега: «Знай, Михаил, что ты уже мертв».

Внук святого Михаила князь Борис стал говорить своему деду с плачем: «Господин, поклонись, сотвори волю цареву». И все бояре Борисовы, бывшие с ним, начали уговаривать князя: «Все за тебя епитимью (то есть церковное наказание. — Авт.) примем, и со всею областью нашей, только исполни повеление царя!» Михаил с твердостью отвечал им: «Не хочу только по имени называться христианином, а поступать по-язычески». Боярин же его Федор, опасаясь, как бы не поддался князь на уговоры, напомнил ему наставления духовного отца их, а также вспомнил и евангельские слова: «Кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее; а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (Мф. 16, 25). И так отказался Михаил выполнять ханскую волю. Елдега же поехал рассказать о том хану.

На том месте находилось множество людей, как христиан, так и язычников, и все они слышали, что отвечал князь посланцу хана. Князь же Михаил и боярин Федор начали сами отпевать себя, а затем причастились Святых Тайн, которые передал им духовник перед поездкой в Орду. В это время сказали Михаилу: «Княже, вот уже идут убивать вас. Поклонитесь и живыми останетесь!» И отвечали князь Михаил и боярин его Федор, словно едиными устами: «Не станем кланяться, не слушаем вас, не хотим славы мира сего». Окаянные же убийцы соскочили с коней, и схватили святого князя Михаила, и растянули его за руки и за ноги, и стали бить кулаками против сердца, а затем бросили наземь и стали избивать ногами. Один же из убийц, бывший прежде христианином, а затем отвергшийся христианской веры, по имени Доман, родом из черниговской области, вынул нож и отрезал голову святому князю и бросил ее прочь. А потом обратились убийцы к боярину Федору: «Поклонись богам нашим, и жив останешься, и примешь княжение князя твоего». Федор же предпочел принять смерть, подобно своему князю. И тогда начали его мучить так же, как мучили прежде князя Михаила, а затем отрезали его честную главу. Случилось это злое убийство 23 сентября. Тела обоих мучеников были брошены на съедение псам, и только спустя несколько дней христианам удалось укрыть их.

Так рассказывает «Сказание об убиении в Орде князя Михаила и боярина его Федора», и рассказ этот подтверждает Плано Карпини, побывавший в Орде, как мы уже сказали, вскоре после их гибели.

Тела святых мучеников Михаила и Федора перевезли на Русь: сначала во Владимир, а затем в Чернигов. Уже вскоре после смерти их стали почитать как святых. Церковное празднование мученикам сначала установилось в Ростове, где жила дочь князя Михаила княгиня Марья. Ею был возведен и первый храм во имя святого Михаила Черниговского. В XVI веке, при царе Иване Грозном, мощи святых были перенесены в Москву и положены в церкви во имя Черниговских чудотворцев, которая находилась в Кремле, близ Тайницких ворот. Затем, по повелению императрицы Екатерины Великой, мощи были перенесены в Архангельский собор, где пребывают и поныне.

Церковь празднует память святых мучеников Михаила и Федора 20 сентября (3 октября), в день их гибели, и 14 (27) февраля, в день перенесения мощей из Чернигова в Москву.

Вновь князя Ярослава пригласили в Новгород в 1226 году. Спустя два года князь опять покинул город, но на этот раз оставил в нем в качестве князей своих сыновей — девятилетнего Федора (своего старшего сына) и восьмилетнего Александра. Вместе с детьми остались бояре Ярослава — Федор Данилович и Яким. Им, однако, не удалось совладать с новгородской «вольницей» и в феврале 1229 года пришлось бежать с княжичами в Переяславль. На короткое время в Новгороде утвердился князь Михаил Всеволодович, будущий святой. Но южнорусский князь, правивший отдаленным Черниговом, не мог защитить город от угрозы извне. В декабре 1230 года новгородцы в третий раз пригласили Ярослава. Тот спешно приехал в Новгород, заключил договор с новгородцами, но пробыл в городе лишь две недели и вернулся в Переяславль. На княжении в Новгороде вновь остались его сыновья Федор и Александр. Так, в январе 1231 года Александр формально стал новгородским князем. До 1233 года он правил вместе со своим старшим братом. Но в этом году Федор умер (его внезапная смерть случилась перед самой свадьбой, когда все уже было готово к свадебному пиру). Реальная же власть целиком оставалась в руках его отца. Вероятно, Александр принимал участие в отцовских походах (например, в 1234 году под Юрьев, против немцев, и в том же году против литовцев). В 1236 году Ярослав Всеволодович занял освободившийся киевский престол. С этого времени шестнадцатилетний Александр становится самостоятельным правителем Новгорода. В 1239 году Александр женился на дочери полоцкого князя Брячислава, Александре.

Начало его княжения пришлось на страшную пору в истории Руси — нашествие монголо-татар. До Новгорода полчища Батыя, обрушившегося в 1237–1238 годах на Русь, не дошли. Но большая часть Северо-Восточной Руси, ее крупнейшие города — Владимир, Суздаль, Рязань и другие — были разрушены. Погибли многие князья, в том числе дядя Александра великий князь Владимирский Юрий Всеволодович (впоследствии канонизированный Церковью). Великокняжеский престол получил отец Александра Ярослав (1239). Происшедшая катастрофа перевернула весь ход русской истории и наложила неизгладимый отпечаток на судьбы русских людей, в том числе, конечно, и Александра. Хотя в первые годы княжения ему и не пришлось непосредственно столкнуться с завоевателями.

Главная угроза в те годы исходила для Новгорода с запада. С самого начала XIII века новгородским князьям приходилось сдерживать натиск усиливавшегося Литовского государства. В 1239 году Александр строит укрепления по реке Шелони, защищая юго-западные рубежи своего княжества от литовских набегов. Все большую опасность представляло продвижение на восток немецких рыцарей — крестоносцев из Ливонского ордена Меченосцев (объединившегося в 1237 году с Тевтонским орденом). Поражение Руси от татар усилило натиск католического Запада.

Летом 1240 года в новгородские пределы вторглось шведское войско. Житие святого Александра так рассказывает об этом: «Король страны Римской из северной земли собрал силу великую и наполнил многие корабли полками своими, двинулся с огромным войском, пыхая духом ратным. И пришел в Неву, опьяненный безумием, и отправил послов своих, возгордившись, в Новгород к князю Александру, говоря: „Если можешь, защищайся, ибо я уже здесь и разоряю землю твою“». Поздние русские источники сообщают, что шведское войско возглавлял знаменитый ярл Биргер, правитель Швеции. Но современные исследователи подвергают это известие сомнению.

Александр действовал быстро. Услышав слова предводителя вражеского войска, рассказывает Житие, он «разгорелся сердцем, и вошел в церковь Святой Софии, и, упав на колени пред алтарем, начал молиться со слезами». Александр уповает на Бога, и это дает ему уверенность в победе. Закончив молитву, он произносит слова, ставшие знаменитыми: «Не в силе Бог, но в правде!»

Он собирает небольшую дружину и, не дожидаясь помощи от отца, выступает в поход; по дороге Александр соединяется с ладожанами. 15 июля, в день святого Владимира, русская дружина внезапно нападает на шведов, расположившихся на берегу Невы, близ устья реки Ижоры. Битва закончилась полной победой русских. Новгородская летопись сообщает об огромных потерях со стороны противника: «И пало их многое множество; наполнили два корабля телами лучших мужей и пустили впереди себя по морю, а для прочих выкопали яму и побросали туда без числа». Русские, по свидетельству той же летописи, потеряли всего 20 человек. Возможно, что потери шведов преувеличены (показательно, что в шведских источниках нет упоминаний об этом сражении). Тем не менее значение битвы очевидно: шведский натиск в направлении Северо-Западной Руси был остановлен; установлена граница между русскими и шведскими владениями, которая не изменялась на протяжении многих веков.

Житие Александра особо выделяет подвиг шестерых «храбрецов» из полка Александра: Гаврилы Олексича, Сбыслава Якуновича, полочанина Якова, новгородца Миши, дружинника Савы из младшей дружины (подрубившего златоверхий королевский шатер) и Ратмира, погибшего в схватке. Житие рассказывает и о чуде, случившемся во время битвы: на противоположной стороне Ижоры, где вовсе не было новгородцев, впоследствии нашли множество трупов павших врагов. Их поразил ангел Господень.

Эта победа принесла громкую славу двадцатилетнему князю. Именно в ее честь он и получил почетное прозвище — Невский.

Вскоре после победоносного возвращения Александр рассорился с новгородцами. Зимой 1240/41 года князь вместе с матерью, женой и «своим двором» (то есть войском и княжеской администрацией) уехал из Новгорода в Переяславль. Причины этого конфликта неясны. Можно предполагать, что Александр стремился властно, по примеру своего отца, управлять Новгородом — это и вызвало сопротивление со стороны новгородского боярства. Однако лишившись сильного князя, Новгород не смог остановить наступление еще одного своего врага — крестоносцев. В год Невской победы рыцари в союзе с «чудью» (эстонцами) захватили город Изборск, а затем и Псков — важнейший форпост на западных рубежах Руси. На следующий год немцы вторглись в новгородские земли, взяли город Тесов на реке Луге и поставили крепость Копорье. Новгородцы обратились за помощью к Ярославу, прося его прислать сына. Ярослав сначала отправил к ним своего сына Андрея, младшего брата Невского, но после повторной просьбы новгородцев согласился снова отпустить к ним Александра. В 1241 году Александр вернулся в Новгород и был восторженно встречен жителями.

И вновь он действовал решительно и без всякого промедления. В том же году Александр взял крепость Копорье. Немцев частью пленил, а частью отпустил домой, изменников же эстонцев и вожан повесил. На следующий год с новгородцами и суздальской дружиной своего брата Андрея Александр двинулся к Пскову. Город был взят без особого труда; немцы, бывшие в городе, были отосланы в качестве военной добычи в Новгород. Развивая успех, русские войска вступили в Эстонию. Однако в первом же столкновении с немцами сторожевой отряд Александра потерпел поражение. Один из воевод, Домаш Твердиславич, был убит, многие взяты в плен, а уцелевшие бежали в полк к князю. Русским пришлось отступить. 5 апреля 1242 года на льду Чудского озера («на Узмени, у Вороньего камня») произошла битва, вошедшая в историю как Ледовое побоище. Немцы и эстонцы, двигавшиеся клином (по-русски, «свиньей»), пробили передовой полк русских, но затем были окружены и полностью разбиты. «И гнались за ними, избивая, семь верст по льду». В оценке потерь немецкой стороны русские и западные источники расходятся. Согласно Новгородской летописи, погибло бесчисленное множество «чуди» и 400 (в другом списке 500) немецких рыцарей, а 50 рыцарей попали в плен (возможно, цифры преувеличены). «И возвратился князь Александр с победою славною, — рассказывает Житие святого, — и было много пленных в войске его, и вели босыми подле коней тех, кто называет себя „Божьими рыцарями“». Рассказ об этой битве имеется и в так называемой Ливонской рифмованной хронике (конец XIII века), но она сообщает лишь о 20 погибших и 6 пленных немецких рыцарях, что представляет собой, по-видимому, сильное преуменьшение.

Ледовое побоище имело огромное значение для судеб не только Новгорода, но и всей России. На льду Чудского озера была остановлена крестоносная агрессия. Русь получила мир и стабильность на своих северо-западных границах. В том же году между Новгородом и Орденом был заключен мирный договор, по которому состоялся обмен пленными и возвращены все захваченные немцами русские территории. Летопись передает слова немецких послов, обращенные к Александру: «Что заняли мы силою без князя Водь, Лугу, Псков, Латыголу — от того всего отступаемся. А что мужей ваших в плен захватили — готовы тех обменять: мы ваших отпустим, а вы наших пустите».

Успех сопутствовал Александру и в битвах с литовцами. В 1245 году он нанес им жестокое поражение в ряде битв: у Торопца, под Зижичем и возле Усвята (недалеко от Витебска). Многие литовские князья были перебиты, а иные захвачены в плен. «Слуги же его, насмехаясь, привязывали их к хвостам коней своих, — рассказывает автор княжеского Жития. — И начали они с того времени бояться имени его». Так были прекращены на время и литовские набеги на Русь.

Известен еще один поход Александра — в 1256 году в северную Финляндию. Он был предпринят в ответ на попытку шведов вторгнуться в пределы Руси. Несмотря на тяготы зимнего перехода по заснеженной пустынной местности, поход закончился успешно: часть финской территории была подчинена Новгороду.

Но Александр не только воевал с Западом. Около 1252 года был заключен договор между Новгородом и Норвегией. Тогда же Александр вел переговоры о женитьбе своего сына Василия на дочери норвежского короля Хакона. Переговоры эти не увенчались успехом из-за вторжения на Русь татар («Неврюева рать»).

В войнах с западными противниками — немцами, шведами и литовцами — ярко проявился полководческий талант Александра Невского. Но совершенно по-иному складывались его отношения с Ордой. В 1246 году умер отец Александра великий князь Владимирский Ярослав Всеволодович, по слухам отравленный в Орде. Великокняжеский престол перешел к дяде Александра князю Святославу Всеволодовичу. Однако спустя год того сверг брат Александра Андрей, князь воинственный и решительный. Последующие события не вполне ясны. Известно, что в 1247 году Андрей, а вслед за ним и Александр совершили поездку в Орду, к Батыю. Тот отправил их еще дальше, в Каракорум, столицу огромной Монгольской империи («к Кановичам», как говорили на Руси). Братья вернулись на Русь лишь в декабре 1249 года. Андрей получил от татар ярлык на великокняжеский престол во Владимире, Александр же — Киев и «всю Русскую землю» (то есть Южную Русь). Когда-то Киев был пределом мечтаний русских князей, но теперь, разоренный и полностью утративший всяческое значение, он не представлял никакой ценности. Даже не заезжая в Киев, Александр сразу же отправился в Новгород.

Почему предпочтение было отдано Андрею, сказать трудно. В то время Монгольская империя переживала междуцарствие, наступившее после смерти хана Гаюка (1247). По предположению историков, тогдашняя регентша ханского престола, вдова Гаюка, была враждебно настроена к Батыю. Считая Александра союзником своего врага, она поспешила предпочесть младшего из братьев.

Именно ко времени поездки Александра в Орду относятся его широко известные переговоры с папским престолом. Сохранились две буллы папы Иннокентия IV, адресованные князю Александру и датированные 1248 годом. В них предстоятель Римской церкви предлагал русскому князю союз для борьбы против татар при условии перехода Александра под покровительство римского престола. На одну из этих булл был получен ответ (который, правда, не сохранился). Возможно, папские послы вынуждены были задержаться в Новгороде, ожидая возвращения князя. Житие святого так рассказывает об этих переговорах: «Однажды пришли к нему послы от папы из великого Рима с такими словами: „Папа наш так говорит. Слышали мы, что ты князь достойный и славный и земля твоя велика. Потому и прислали к тебе из двенадцати кардиналов двух умнейших, чтобы послушал ты речи их о законе Божьем“. Князь же Александр, подумав с мудрецами своими, написал ему такой ответ: „От Адама до потопа, от потопа до разделения народов, от смешения народов до начала Авраама, от Авраама до прохождения израильтян сквозь море, от исхода сынов Израилевых до смерти Давида-царя, от начала царствования Соломона до августа и до Христова Рождества, от Рождества Христова и до распятия его и Воскресения, от Воскресения же его и Вознесения на небеса и до царствования Константинова, от начала царствования Константинова до первого собора и седьмого — обо всем этом хорошо знаем, а от вас учения не примем“. Они же возвратились восвояси».

В этом ответе Александра надлежит видеть отнюдь не какую-то его ограниченность. Нежелание вступать даже в прения с папскими легатами означало нравственный, религиозный и политический выбор князя. Он отказывался от возможного союза с Западом против татар, потому что, наверное, слишком хорошо понимал, что на деле Запад ничем не сможет помочь Руси; борьба же с татарами, к которой призывал его папский престол, может стать гибельной для страны. В конце концов, папское послание не могло не напомнить Александру о недавнем крестоносном вторжении на Русь: потерпев поражение на поле брани, не пожелала ли Римская церковь уже другими, дипломатическими средствами подчинить себе русские земли?

Период короткого великого княжения Андрея Ярославича очень слабо освещен в русских летописях. Однако очевидно, что между братьями назревал конфликт. Андрей — в отличие от Александра — показал себя противником татар. Это обстоятельство стоило ему престола. Развязка наступила летом 1252 года. Нам опять-таки в точности неизвестно, что же тогда произошло. По рассказу летописей, Александр снова отправился в Орду. Во время его пребывания там (а может быть, уже после возвращения на Русь) из Орды против Андрея была направлена карательная экспедиция под началом Неврюя («Неврюева рать»). В сражении у Переяславля дружина Андрея и его брата Ярослава была разгромлена. Андрей бежал в Швецию. Северо-восточные земли Руси оказались разграблены и разорены, множество людей убито или уведено в плен. Источники, имеющиеся в нашем распоряжении, умалчивают о какой бы то ни было связи между поездкой Александра в Орду и действиями татар. Известно лишь, что в том же 1252 году Александр вернулся во Владимир с ярлыком на великое княжение и торжественно был посажен на великокняжеский престол. После страшного Неврюева разорения Александр «церкви воздвиг, города отстроил, людей разогнанных собрал в дома их», свидетельствует автор Жития.

С этого времени можно определенно говорить об особой «татарской политике» Александра Невского — политике умиротворения татар и беспрекословного повиновения им. Последующие его частые поездки в Орду (1257, 1258, 1262) имели целью предотвратить новые вторжения на Русь. Князь стремился исправно выплачивать огромную дань завоевателям и не допускать выступлений против них в самой Руси. Историки по-разному оценивают ордынскую политику Александра. Одни видят в ней простое угодничество перед безжалостным и непобедимым врагом; другие считают важнейшей заслугой князя — смирение Александра, по мнению многих, спасло православную Русь как от физического уничтожения татарами, так и от духовного порабощения католическим Западом. Как бы то ни было, бесспорно, что политика Александра надолго определила взаимоотношения между Русью и Ордой, во многом обусловила выбор Руси между Востоком и Западом.

Немало беспокойств доставлял Александру Новгород. В 1255 году новгородцы изгнали сына Александра Василия и посадили на княжение князя Ярослава Ярославича, брата Невского. Александр подступил к городу со своей дружиной. Однако кровопролития удалось избежать: в результате переговоров был достигнут компромисс, и новгородцы подчинились.

Новое волнение в Новгороде произошло в 1257 году. Оно было вызвано появлением на Руси татарских «численников» — переписчиков населения, которые были присланы из Орды для более точного обложения населения данью. Русские люди того времени относились к переписи с мистическим ужасом, видя в ней знак Антихриста — предвестие последних времен и Страшного суда. Целый год в Новгороде продолжались волнения. На стороне горожан оказался даже сын Александра князь Василий. При появлении отца, сопровождавшего татар, он бежал в Псков. На этот раз новгородцы избежали переписи, ограничившись выплатой богатой дани татарам. Но их отказ исполнить ордынскую волю вызвал гнев великого князя. Василий был сослан в Суздаль, зачинщики беспорядков жестоко наказаны: одних, по приказанию Александра, казнили, другим «урезали» нос, третьих ослепили. Лишь зимой 1259 года новгородцы, наконец, согласились «дать число». Тем не менее появление татарских чиновников вызвало в городе новый мятеж. Лишь при личном участии Александра и под защитой княжеской дружины перепись была проведена. «И начали окаянные ездить по улицам, переписывая дома христианские», сообщает новгородский летописец. После окончания переписи и отъезда татар Александр покинул Новгород, оставив в нем князем малолетнего сына Дмитрия.

В 1262 году Александр послал большое войско под номинальным командованием своего сына Дмитрия против Ливонского ордена. Этот поход завершился крупной победой — был взят город Юрьев (Тарту). Сам Александр в том же году в четвертый (и последний) раз отправился в Орду. «Было в те времена насилие великое от иноверных, — рассказывает княжеское Житие о цели его поездки, — гнали они христиан, заставляя их воевать на своей стороне. Князь же великий Александр пошел к царю (хану. — Авт.), чтобы отмолить людей своих от этой беды». Наверное, князь стремился также избавить Русь от новой карательной экспедиции татар: в том же 1262 году в ряде русских городов (Ростове, Суздале, Ярославле) вспыхнуло народное восстание против бесчинств сборщиков татарской дани.

Александру, очевидно, удалось достичь своих целей. Однако хан Берке задержал его почти на год. Лишь осенью 1263 года, уже больной, Александр вернулся на Русь. Добравшись до Нижнего Новгорода, князь совсем занемог. В Городце на Волге, уже чувствуя приближение смерти, Александр принял монашеский постриг (согласно поздним источникам, с именем Алексея) и 14 ноября скончался. Тело его перевезли во Владимир и 23 ноября похоронили во Владимирском Рождественском соборе при огромном стечении народа. Известны слова, которыми митрополит Кирилл возвестил народу о кончине великого князя: «Дети мои, знайте, что уже зашло солнце земли Суздальской!»

Житие рассказывает о чуде, случившемся при погребении святого. «Когда было положено святое тело его в гробницу, тогда Севастьян-эконом и Кирилл-митрополит хотели разжать его руку, чтобы вложить грамоту духовную. Он же, будто живой, простер руку свою и принял грамоту из руки митрополита. Так прославил Бог угодника своего».

Уже в XIII веке князь был причтен Церковью к лику святых. (Общероссийское празднование святому было установлено на церковном соборе 1547 года, который проходил под председательством митрополита Макария.) Поздние редакции Жития повествуют о многочисленных чудесах, совершавшихся у его гробницы. В 1724 году был установлен и новый праздник — в честь перенесения мощей святого князя.

Инициатором перенесения мощей стал император Петр Великий. На берегах Невы — там, где прославилось некогда имя Александра Невского, им были одержаны новые блестящие победы над шведами. В 1703 году здесь была заложена и новая столица России — Санкт-Петербург, а в 1717 году — и новая российская святыня — Александро-Невская лавра. Император Петр желал перенести сюда из Владимира мощи святого князя Александра Невского. Войны со шведами и турками замедлили исполнение этого желания, и только в 1723 году приступили к его исполнению. 11 августа со всей подобающей торжественностью святые мощи вынесли из Рождественского монастыря; процессия направилась к Москве, а затем к Санкт-Петербургу. По замыслу Петра в новую столицу России святые мощи предполагалось внести 30 августа — в день заключения со шведами Ништадтского мира (1721 год). Однако дальность пути не дала осуществить этот план, и мощи прибыли в Шлиссельбург только 1 октября. По распоряжению императора они были оставлены в шлиссельбургской церкви Благовещения, а перенесение их в Санкт-Петербург отложено до следующего года.

Встреча святыни в Санкт-Петербурге 30 августа 1724 года отличалась особой торжественностью. Петр со свитой прибыл на галере к устью реки Ижоры (месту Невской битвы). Благоговейно поставив святые мощи на галеру, император приказал своим вельможам взяться за весла, а сам, стоя у кормы, управлял рулем. В Петербурге была устроена особая пристань, где и остановилась галера. В сопровождении духовенства и народа знатнейшие вельможи несли святую раку. Мощи были поставлены в церкви, посвященной святому князю. Тогда же было установлено ежегодно праздновать память святого князя в день перенесения мощей 30 августа.

Ныне Церковь празднует память святого и благоверного великого князя Александра Невского 23 ноября (6 декабря) и 30 августа (12 сентября).

Довмонт и его люди крестились в псковском соборе Святой Троицы — главном храме города. Довмонт получил при крещении имя Тимофей. Это был сильный и воинственный князь, обладавший незаурядными дарованиями полководца; к тому же он горел желанием отомстить Литве. Такой князь был нужен Пскову, ибо в те грозные годы псковичам приходилось вести напряженную борьбу с немецкими рыцарями-меченосцами и датчанами, захватившими прибалтийское побережье и угрожавшими границам Пскова. Как это бывает нередко, только что принявший христианство Довмонт показал себя ревностным приверженцем и радетелем новой веры и горячим защитником новой родины.

В 1266 году псковичи избрали его своим князем и, как оказалось очень скоро, не ошиблись в своем выборе.

В том же году («по неколицех днех») Довмонт во главе псковской дружины, состоявшей из двухсот семидесяти человек («с тремя девяноста», по выражению летописца), совершил набег на Полоцк, в котором правил литовский князь Гердень (или Ердень), ставленник Воишелка. В то время Герденя не оказалось в городе; Довмонт «пленил землю Литовскую, и отечество свое повоевал, и княгиню Герденевую полонил с детьми ее, и все княжение его повоевал, и возвратился со множеством полона ко граду Пскову». Переправившись через Двину, Довмонт отправил «два девяноста» своих воинов в Псков, а с «одним девяносто» остался в пяти верстах от берега, ожидая погони. Действительно, узнав о разорении своего княжества, литовцы устремились вслед псковской рати; число их воинов доходило до семисот человек. Летописное «Сказание о благоверном князе Довмонте и о храбрости его» передает слова, с которыми князь обратился к своим воинам: «Братья мужи-псковичи! Кто стар — тот отец мне, а кто млад — тот брат! Слышал я о мужестве вашем во всех странах, сейчас же, братья, нам предстоит жизнь или смерть. Постоим, братья, за Святую Троицу и за святые церкви, за свое отечество!»

Битва состоялась 18 июня 1266 года, в день памяти святого Леонтия Ростовского, и закончилась блестящей победой нового псковского князя. Литовский отряд был наголову разбит: литовцы потеряли нескольких князей (Гердень, однако, бежал), многие были убиты, утонули в реке, оставшиеся выброшены на берег. Из псковичей же погиб лишь один человек. Довмонт с триумфом возвратился в Псков, «и бысть радость и веселие велико во граде во Пскове», записывал летописец.

Зимой 1266/67 года Довмонт выступил в новый поход против Литвы, однако никаких подробностей летописи на этот раз не сообщают. В том же году, несколько позже, Довмонт еще раз ходил на Литву — на этот раз вместе с новгородцами. По свидетельству летописей, псковичи и новгородцы «повоеваша Литву и Герденя убиша».

Утверждение Довмонота в Пскове и последовавшее за этим изгнание из города Святослава, сына великого князя Ярослава Ярославича, вызвало неприязнь со стороны последнего к новому псковскому князю. Весной 1267 года Ярослав прибыл в Новгород с большим войском, набранным в «Низовской» (Суздальской) земле, намереваясь «на Псков идти, на Довмонта». Но на этот раз уже новгородцы воспротивились его намерениям; князю пришлось возвращать полки обратно. Ярослав и впоследствии будет враждовать с Довмонтом и однажды попытается посадить на псковское княжение другого князя — некоего Айгуста (судя по имени, тоже литовца), однако неудачно. Зато добрые отношения сложились у Довмонта с племянником Ярослава, князем Дмитрием Александровичем, сыном Александра Невского; дочь Дмитрия, княгиню Марию, Довмонт вскоре взял в жены.

В 1268 году Довмонт вместе с «мужами-псковичами» принял участие в большом походе князя Дмитрия Александровича в Прибалтику. В этом походе, помимо новгородцев и псковичей, участвовали дружины нескольких русских князей. Предполагалось нанести удар по датским владениям в северной Прибалтике, в частности, по крепости Раковор (Раквере, или Везенбург), выстроенной датчанами в середине XIII века. В то время в Новгород прибыли послы от тевтонских рыцарей: они просили не нападать на их земли, расположенные в южной Эстонии, и взамен обещали не вмешиваться в борьбу новгородцев с датчанами. Договор с немцами был подписан и скреплен клятвой. Однако когда русское войско выступило в поход, выяснилось, что на самом деле немецкие рыцари обманули их: на пути русских встало огромное немецкое войско — «полк немецкий, словно лес, ибо собралась там вся земля Немецкая», — рассказывает новгородский летописец. 18 февраля 1268 года на реке Кеголе произошло страшное побоище («яко не видали ни отцы, ни деды»). Русские потеряли многих воинов, однако в итоге одержали победу: немецкое войско бежало к Раковору. Павших было такое множество, что кони, по словам летописца, не могли ступить из-за мертвых тел. Раковор все же взять не удалось. Новгородцы двинулись обратно, но Довмонт с псковичами решили воспользоваться победой и опустошили Ливонию до самого моря, захватив огромный полон.

Спустя немного времени рыцари нанесли ответный удар по псковским владениям, разорив несколько сел. Довмонт, собрав всего шестьдесят человек, бросился в погоню и настиг противника на реке Мироповне. Хотя немцев насчитывалось до 800 человек (впрочем, эта цифра, названная псковским летописцем, может вызывать сомнения), победа вновь оказалась на стороне псковского князя. Часть немцев укрылась на островах; Довмонт приказал поджечь остров, и так одни из немцев сгорели, другие утонули в реке, а оставшиеся были истреблены псковичами. Эта победы была одержана 23 апреля.

В следующем году (1269) Псков подвергся нападению самого магистра Ливонского ордена. «Сказание о Довмонте» так рассказывает об этом: «Прослышал магистр земли Рижской о мужестве Довмонта, ополчился в силе тяжкой, безбожной и пришел ко Пскову в кораблях, и в ладьях, и на конях, и с орудиями стенобитными, намереваясь пленить дом Святой Троицы и князя Довмонта схватить, а мужей-псковичей мечами посечь». В этот трудный момент князь Довмонт проявляет не только свойственные ему мужество и хладнокровие, но и горячую веру, возлагая упование на Бога. «Услышав о том, что ополчилось на него множество сильных врагов без ума и без Бога, Довмонт вошел в церковь Святой Троицы и, положив меч свой пред алтарем Господним, пал на колени, молясь со слезами, говоря так: „Господи Боже сил, мы, люди Твои и овцы пажити Твоей, имя Твое призываем, смилуйся над кроткими, и смиренных возвысь, и надменные мысли гордых смири, да не опустеет пажить овец Твоих“. И взял игумен Сидор и все священники меч, и, препоясав Довмонта мечом и благословив его, отпустили. Довмонт в ярости мужества своего, не дождавшись полков новгородских, с малою дружиною мужей-псковичей выехав, Божьею силою победил и побил полки врагов, самого же магистра ранил в лицо». Произошло это 8 июня.

Когда немцы уже отступали, к Довмонту явилась новгородская помощь. Совместные силы псковичей и новгородцев стали преследовать отступающего противника. Те, однако, уже переправились через реку, но все же были вынуждены поспешить с заключением мира «на всей воле новгородской», по выражению новгородского летописца. Вскоре запросили мира и датчане, опасавшиеся нового похода новгородцев и псковичей на свои владения в Прибалтике.

Так Псков получил относительную мирную передышку. Во многом это явилось заслугой псковского князя, решимость которого заставляла врагов обходить стороной псковские рубежи.

В последующие годы Русскую землю потрясали кровопролитные междоусобные войны сыновей Александра Невского — Дмитрия и Андрея, в которые оказались втянуты татары. Псков не был затронут этими грозными татарскими ратями, но псковскому князю пришлось принимать участие в междуусобице, поддерживая своего тестя, князя Дмитрия Александровича. В 1282 году Андрей привел на Русь значительное татарское войско. Дмитрий хотел бежать в Копорье, построенную им крепость в Новгородской земле, однако новгородцы не пропустили его и, более того, захватили в качестве заложников двух его дочерей и бояр с женами и детьми. В итоге Дмитрий оказался «за морем», в Швеции, откуда вскоре вернулся в свой Переяславль. Довмонт, судя по не вполне ясным показаниям летописей, попытался поддержать его: он захватил Ладогу и вывез из Копорья всю казну князя Дмитрия, а его бояр и слуг отослал к князю (о судьбе дочерей источники не сообщают). Удержать Копорье в своих руках ему не удалось: новгородцы выступили к крепости и разрушили ее до основания.

В 1293 году, во время страшной «Дюденевой рати», князь Дмитрий вновь вынужден был спасаться бегством. На этот раз он нашел пристанище в Пскове, у своего зятя.

За время относительной мирной передышки (70—90-е годы) князь Довмонт успел завоевать еще большую любовь и признательность псковичей. Он укрепил Псков, возвел мощные стены, которые впоследствии получили название «Довмонтовых». (Часть города, окруженная ими, до сих пор называется псковичами «Довмонтовым городом».) В управлении Псковом князь проявлял мудрость и справедливость. «Сей князь не только одной храбростью отмечен был от Бога, но отличался боголюбием, был приветлив в мире, и украшал церкви, и любил священников, и все праздники достойно соблюдал, наделял необходимым священников и чернецов, был милостив к сиротам и вдовицам», — пишет автор «Сказания о Довмонте». «И все почитали и любили его не из-за великого сана, — вторит ему автор Жития святого, воссоздавая идеальный образ князя-правителя, — но ради благого нрава: ибо никого никогда не упрекнул, не обидел, не оклеветал, не завидовал никому, не гневался, не пренебрегал церквами Божьими, но многие церкви построил и украсил; не прогонял нищих, не оставлял странников, в темнице находящихся посещал, печальных утешал, пленных на свободу отпускал, монахов, и сирот, и вдов накормил, для язычников же страшным явился воителем». Так прежний язычник и иноплеменник сделался самым любимым псковичами правителем за всю историю города, защитником «дома Святой Троицы».

Последнее ратное испытание выпало на долю князя Довмонта в марте 1299 года. 4 марта немецкие рыцари «изгоном», то есть внезапно, напали на Псков, захватили городские посады, перебили множество жителей, пожгли монастыри. На следующее утро немцы осадили сам город, надеясь захватить его. «Боголюбивый же князь Тимофей (то есть Довмонт) в нетерпении не дождался своего основного войска, — рассказывает автор „Сказания о Довмонте“, — и выехал с малою дружиною мужей-псковичей и с Иваном Дорогомиловичем и его дружиною и приготовился к битве. С помощью Святой Троицы ударил по ним Довмонт у церкви святого Петра и Павла на берегу, и была сеча жестокая, какой никогда не бывало у Пскова». И эта битва, как и все предыдущие, окончилась победой прославленного псковского князя: сам командор (предводитель рыцарского войска) был ранен в голову, «вельневичане» (жители Феллина, или Вильянди, города в Эстонии) взяты в плен, остальные вскоре побросали оружие и бежали, «страшась грозы храбрости Довмонта и его мужей-псковичей».

Но эта победа, увы, стала последней для великого полководца. Не знавший поражений на поле брани, он оказался бессилен перед другим противником: «мором», то есть эпидемией, разразившейся в Пскове той же весной 1299 года. Князь Довмонт скончался 20 мая, после болезни. «И провожали его всем собором, игумены, и чернецы, и многие люди оплакивали его, и положили его в Святой Троице с похвалами и песнопеньями духовными. И скорбели в Пскове мужи, и жены, и малые дети о добром господине, благоверном князе Тимофее, ибо много он потрудился, защищая дом Святой Троицы и мужей-псковичей». Рядом с гробницей были положены также его меч и одежда.

Местное почитание святого князя началось в Пскове еще в XIV веке. А в 1374 году в Довмонтовой стене создана была первая церковь в его имя. Святой Довмонт прославился и как великий чудотворец Псковский: возле его гробницы не раз получали исцеления недужные и прозревали слепые. Наряду со святым князем Псковским Всеволодом-Гавриилом, святой Довмонт считается небесным покровителем Пскова.

Церковь празднует память благоверного князя Довмонта (во святом крещении Тимофея) Псковского 20 мая (2 июня).

Когда он вернулся на родину, то узнал, что жена его скончалась, а теща, княгиня Ксения, вместе с боярами провозгласила ярославским князем его сына Михаила. Федор хотел было войти в город, но его не пустили туда. Князь вновь отправился в Орду. Между тем один за другим (в 1277 и 1279 годах) умерли старшие братья Федора — княжившие в Смоленске Глеб и Михаил. В 1280 году Федор получил Смоленское княжество. Впрочем, он правил им с помощью своих наместников, сам же продолжал жить в Орде. Здесь он и женился во второй раз — на дочери хана. Предварительно было испрошено благословение на этот брак константинопольского патриарха. Патриарх дал свое благословение — конечно, лишь при условии крещения невесты (послание патриарха привез сарайский епископ Феогност). Ханская дочь приняла крещение, получив и новое имя — Анна. В знак особого благоволения к зятю, пишет составитель Жития, хан приказал всем подвластным ему князьям и вельможам принести почетные дары новобрачным и назначил на их содержание тридцать шесть городов (надо понимать, дани, собираемые с этих городов), а также подарил богатые подарки. Был выстроен и особый дом для князя Федора и его жены. Брак этот оказался счастливым: Федор прижил в нем двух сыновей — Давыда и Константина, будущих русских святых.

Житие рассказывает также, что, живя в Орде, князь Федор оставался истинным христианином: всегда исполнял заповеди Божии и выстроил несколько храмов, снабдив их за свой счет всем необходимым.

Новое появление Федора в русских пределах связано с трагическими событиями, непосредственным участником которых он стал. В 1281 году в Орду отправился князь Андрей Городецкий, сын Александра Невского. Он спешил выразить почтение новому хану — Туда-Менгу, а заодно стал просить себе ярлык на великое княжение, который был в руках у его старшего брата Дмитрия Александровича. Туда-Менгу охотно поддержал Андрея и направил на Русь большое татарское войско. К Андрею присоединились и русские князья, бывшие в Орде, в их числе и князь Федор Черный. Татарско-русское войско разорило многие волости Северо-Восточной Руси — Муром, Переяславль, окрестности Владимира, Суздаля, Твери и других городов. «И был великий страх и трепет на христианском роде», — пишет летописец. По-видимому, приблизительно в это же время Федор Черный возвращает себе Ярославль. Житие рассказывает, что, узнав о смерти своего сына Михаила, князь пришел в Ярославль вместе со своей супругой, сыновьями от второго брака и большим войском, состоявшим из русских и из татар. Ярославцы опять не хотели впускать его в город, однако Федор силой принудил их к покорности. Житие добавляет, что князь заботился о процветании обоих своих княжеств — и Смоленского, и Ярославского. Он раздавал щедрую милостыню, строил храмы, покровительствовал монастырям. Его супруга, княгиня Анна, по преданию, также отличалась благочестием и устроила в Ярославле храм во имя святого Архистратига Михаила.

Новый виток вражды между русскими князьями пришелся на 1293 год. И вновь князья втягивают в свои распри татар. И вновь князь Федор — активный участник междуусобицы. Вражда между сыновьями Александра Невского продолжалась. Князю Дмитрию удалось возвратить себе великокняжеский ярлык (также с помощью татар), но Андрей не хотел примириться с этим. В 1293 году он отправляется в Орду с жалобами на своего брата. Дмитрия сопровождают многие русские князья, в том числе и Федор Ярославский. И опять хан (на этот раз уже хан Токту) готов помочь ему. На Русь отправляется громадное войско во главе с братом хана Туданом (Дюденем). «Дюденева рать», как называли ее на Руси, стала одним из самых страшных татарских нашествий XIII века. Современники сравнивали ее с Батыевом разорением Руси.

«И пришла в смятение вся земля Суздальская, — пишет летописец. — Татарская же рать с князем Андреем Александровичем Городецким и с князем Федором Ростиславичем Ярославским, придя, взяла Владимир, и церковь Владимирскую разграбили и Суздаль, и Юрьев, и Переяславль, Дмитров, Москву, Коломну, Можайск, Волок, Углече поле — всех городов взяли 14, и всю землю опустошили». Дмитрий бежал. В благодарность за помощь Андрей, сделавшийся теперь великим князем, дал Федору город Переяславль (нынешний Переславль-Залесский), принадлежавший прежде Дмитрию. Впрочем, уже в следующем году Андрей примирился со своим братом. Дмитрий признал Андрея великим князем, а за это получил обратно отобранный у него Переяславль. (Вскоре Дмитрий умер, и Переяславль был передан его сыну Ивану.) Покидая Переяславль по повелению великого князя, Федор не сдержал своих чувств и сжег город дотла.

Распри продолжались и после смерти Дмитрия. В 1295 году Андрей Александрович вновь отправился к хану Токте. На следующий год он вернулся хотя и без татарской рати, но с полномочным ханским послом. В городе Владимире в 1296 году собрался съезд всех русских князей, на котором дело вновь едва не дошло по кровопролития. «И встали друг против друга: с одной стороны — великий князь Андрей, князь Федор Ростиславич Черный Ярославский, князь Константин Ростовский; а с другой стороны против них встали князь Данило Александрович Московский (младший сын Александра Невского. — Авт.), его брат (двоюродный. — Авт.) Михаил Тверской (оба они впоследствии были причтены Церковью к лику святых. — Авт.), а с ними все переяславцы до одного. И за малым уберег Бог от кровопролития, едва бою не было», — рассказывает летописец. Князей удержало только вмешательство церковных иерархов — владимирского епископа Симеона и сарайского Измаила.

Последнюю войну Федора Черного летописи датируют 1298 годом. За год до этого его племянник, князь Александр Глебович, «лестью» (то есть обманом) отнял у него Смоленск. Князь Федор Ростиславич, «собрав рать многую, пошел к Смоленску на братанича своего, князя Александра, и бился крепко у Смоленска, и отошел опять восвояси, в Ярославль, а города не взял».

Таков был этот князь, и таково было время, в которое он жил. В сентябре 1299 года князь занемог. Перед смертью он пожелал принять иноческий постриг. Так делали многие князья того времени. Но большинство, наверное, поступало не до конца искренне, желая пострижением в монахи лишь замолить свои прежние грехи. Федор же, надо думать, вполне раскаялся в совершенных им грехах и преступлениях — иначе Бог бы не прославил его. Перед пострижением, рассказывает Житие, князь призвал к себе супругу и сыновей, Давыда и Константина, и завещал им пребывать в любви, мире и согласии. Князь принял пострижение, а затем и схиму в Спасо-Преображенском Ярославском монастыре, любимом им и при жизни. Кончина князя-инока последовала 19 (по другим данным, 18) сентября 1299 года. «В то же лето скончался князь Федор в Ярославле в чернецах и в схиме», — свидетельствует летописец.

Ярославское княжение перешло к старшему сыну Федора Давыду. Он княжил двадцать два года и скончался в 1321 году, оставив после себя сыновей — Василия и Михаила. Его младший брат Константин, по прозвищу Улемец, умер бездетным.

Так и остался бы князь Федор Черный в истории лихим искателем приключений, подобно многим другим русским князьям страшного XIII столетия, но Провидению угодно было распорядиться иначе. Во второй половине XV века, на самом исходе существования независимого Ярославского княжества, произошло явление чудотворных мощей святого князя и благоверных чад его. Случилось это так.

Мощи князей покоились в одном гробе поверх земли в Спасо-Преображенском монастыре, под церковью Входа Господня в Иерусалим (престольным храмом Спасо-Преображенского собора). В 1463 году игумен монастыря Христофор с братией решили положить их в землю в самой церкви. Князь Александр Федорович (последний князь Ярославский) не только поддержал это начинание, но даже захотел устроить над могилой каменную гробницу. В присутствии самого князя, при большом скоплении народа 5 марта 1463 года мощи святых князей были открыты. Во время пения панихиды молитвами святых получили исцеления священник и его сын. От окропления водою, освященною при святых мощах, прозрели две женщины. Тогда зазвонили во все колокола, рассказывает «Сказание об открытии мощей», сошлось множество народа; все плакали от радости и благодарили Бога за то, что Он явил Ярославлю угодников Своих. Мощи решили не опускать на землю, а положили открыто в Спасо-Преображенской церкви. После этого чудеса умножились.

Не все сразу уверовали в святость мощей. Но сомневающиеся (а в их числе оказался даже епископ Ростовский Трифон) были посрамлены новыми чудесами святых князей. Слава о новых чудотворцах распространилась далеко за пределы Ярославля, и множество людей из других городов приходили поклониться святым мощам угодников Божиих. Сначала было установлено местное празднование святым князьям, а в середине XVI века — и общецерковное.

Церковь празднует память святых и благоверных князей Федора, Давыда и Константина 19 сентября (2 октября).

Московскому князю неизбежно приходилось участвовать в междоусобных войнах, потрясавших тогда Русскую землю. Однако летописи отмечают особое миролюбие Даниила Московского. Большинство военных конфликтов, в которых он принимал участие, не доходили до кровопролитных сражений, но оканчивались миром.

В 1281 году, как мы знаем, началась война между сыновьями Александра Невского, великим князем Дмитрием и Андреем Городецким. Оба князя искали поддержки в Орде (Андрей у законного хана Туда-Менгу, а Дмитрий у его соперника Ногая). Даниил поддерживал то одного, то другого своего брата, стараясь любым способом обезопасить Москву от нового татарского разгрома. В 1282 году он выступает на стороне Андрея против Дмитрия: «Князь Святослав Ярославич с тверичами, и князь Данило Александрович с москвичами, и новгородцы пошли войной на великого князя Дмитрия, к Переяславлю, — рассказывает летописец. — Дмитрий же, услышав о том, пошел против них к Дмитрову, а те, не дойдя пять верст до Дмитрова, остановились. И стояли пять дней, пересылаясь между собою, и так помирились».

Вскоре помирились и старшие Александровичи — Дмитрий и Андрей. В 1287 году все трое братьев ходили войной против нового тверского князя Михаила Александровича. «И подошли к Кашину, и стояли под Кашиным девять дней, и опустошили все, и Кснятин сожгли, а оттуда захотели идти на Тверь. И великий князь Михайло вышел против них со своею силою, и так начали пересылаться между собой, и, помирившись, разошлись». «В дальнейшем отношения Даниила Александровича с Тверью то вновь становились дружественными, то снова охладевали, — пишет современный исследователь. — А вот отношения со старшим братом, великим князем Владимирским Дмитрием Александровичем, делались все прочнее и прочнее». Надо сказать, что дружба с Дмитрием, а затем и с его сыном Иваном, впоследствии принесла Даниилу немалую политическую выгоду.

В 1293 году вновь началась война между Дмитрием и Андреем. Андрей в очередной раз отправился в Орду, к новому хану Токту, выпрашивая себе помощь против брата. На Русь двинулась огромная татарская рать во главе с братом хана Туданом (Дюденем); татар сопровождали и многие русские князья. Дмитрий бежал; услышав о нашествии татар, разбежались и все жители Переяславля. Татары взяли и полностью разорили Суздаль, Владимир, Переяславль, Юрьев Польской и другие города. Не обошла беда и Москву. «И подошли татары к Москве, и Даниила Московского обманули, и вошли в Москву. И причинили то же зло городу, что и Суздалю, и Владимиру, и другим городам — и взяли Москву всю, и волости, и села», — рассказывает летописец.

В следующем, 1294 году Дмитрий умер. Его отчина, Переяславль, осталась за его сыном Иваном, которого поддержали Даниил Московский и Михаил Тверской. На съезде князей во Владимире в 1296 году дело едва не кончилось новым кровопролитием: ставший великим князем Андрей Городецкий при поддержке других князей намеревался захватить Переяславль, однако Даниил и Михаил не позволили ему этого. «В том же году великий князь Владимирский Андрей Александрович собрал большое войско, хотя пойти к Переяславлю, и к Москве, и к Твери. Князь же Михаил Ярославич Тверской и князь Данило Александрович Московский собрали против него большое войско, и, пойдя, исполчились у Юрьева». И опять дело не дошло до кровопролития: князья предпочли помириться.

Действуя то силой, то убеждением и веря при этом в правоту своего дела, князь Даниил добился укрепления своего княжества, расширил его пределы. На короткое время ему удалось утвердиться даже в Великом Новгороде (там сел на княжение его малолетний сын Иван, будущий Иван Калита). В 1300 году, на съезде князей в Дмитрове, Даниил подтвердил договор с великим князем Андреем и князем Иваном Дмитриевичем Переяславским; правда, союз его с Михаилом Тверским распался. (В последующие годы сыновья Даниила будут люто враждовать с тверским князем.) В том же 1300 году Даниил воевал с рязанским князем Константином, причем разбил какой-то татарский отряд, защищавший Рязань: «Приходил ратью на Рязань, и бились у Переяславля (Переяславля-Рязанского, то есть нынешней Рязани. — Авт.), и одолел Данило; много и татар было избито, а князя Рязанского Константина некой хитростью захватил и привел в Москву». Как полагают, в результате рязанского похода к Московскому княжеству была присоединена Коломна, расположенная при впадении Москвы-реки в Оку.

В 1302 году преставился племянник Даниила, переяславский князь Иван Дмитриевич — «боголюбивый, и смиренный, и кроткий, и тихий», как пишет о нем летописец. Он не имел детей и потому «благословил княжить после себя в Переяславле Данила Московского, потому что любил его более иных». Переяславль был одним из главных городов Северо-Восточной Руси; присоединение его к Московскому княжеству сразу во много раз усилило Москву. Летописи и Житие святого князя особо подчеркивают, что присоединение Переяславля произошло законным путем, без «крамолы». Узнав о решении князя Ивана, Даниил поспешил отправить в Переяславль своего старшего сына, князя Юрия. В городе уже хозяйничали наместники великого князя Андрея, появившиеся здесь, по-видимому, сразу же после смерти переяславского князя. Юрий прогнал их. И на этот раз все обошлось без кровопролития. Осенью того же года Андрей опять отправился в Орду, надеясь найти там поддержку. Но новой войны из-за Переяславля не получилось.

Это событие стало последним в жизни князя Даниила Московского. Он скончался 5 марта 1303 года, скончался «в чернецах и в схиме», то есть приняв перед смертью пострижение в монахи. Относительно места его захоронения показания источников расходятся. По одним сведениям, он был похоронен в московской церкви Архангела Михаила (предшественнике будущего Архангельского собора Московского Кремля), по другим — в основанном им Даниловом монастыре. «По своему смирению, не пожелал он быть положенным в церкви, но на монастыре, где погребали всех братий», — рассказывает Житие святого.

Еще при жизни князь Даниил основал южнее Москвы монастырь во имя своего небесного покровителя, преподобного Даниила Столпника, — первый из известных нам и дошедших до нашего времени московских монастырей. Житие святого так рассказывает об этом: «Богоугодно господствуя в Московской области, блаженный князь Даниил построил за Москвою-рекою монастырь, который зовется по его имени Даниловский, создал церковь во имя ангела своего преподобного Даниила Столпника и поставил в нем архимандрита».

Судьба Данилова монастыря сложилась удивительно. Через 27 лет после смерти Даниила Московского, в 1330 году, его сын, московский князь Иван Калита, перенес Даниловский монастырь с архимандритией внутрь Кремля, на свой княжеский двор, и поставил в нем церковь во имя Преображения Спаса. Так был устроен Спасский монастырь, а прежний Даниловский, и все имение Даниловского монастыря, и самый погост Даниловский, и иные монастырские села передал архимандриту новосозданного монастыря Святого Спаса, соединив таким образом оба монастыря под одним началом. Спустя много лет, рассказывает Житие святого Даниила Московского, по нерадению архимандритов Спасских, монастырь Даниловский обнищал так, что и след его изгладился, осталась только одна церковь во имя святого Даниила Столпника. И прозвалось то место — сельцо Даниловское. О монастыре же не сохранилось и слуха, как будто его и не существовало. При великом князе Иване III Спасский монастырь вновь был переведен на новое место — вне Кремля, на ту сторону Москвы-реки, на гору, называемую Крутицы, «в расстояние окозрения от древнего Данилова монастыря». Этот монастырь существует и ныне и известен как Новоспасский.

На месте же древнего Данилова монастыря стали совершаться чудеса, свидетельствующие о святости его основателя. Житие святого рассказывает об этом так.

Однажды великий князь Иван Васильевич (Иван III) проезжал мимо места древнего Даниловского монастыря, где почивали мощи блаженного князя Даниила. И вот у одного знатного юноши в княжеском полку споткнулся конь, и он остался один, отстав от прочих спутников великого князя. Внезапно сему юноше явился незнакомый человек. Юноша, увидев незнакомца, испугался; тот же стал говорить ему: «Не бойся меня, ибо я христианин, месту же сему господин; имя мое Даниил Московский. По Божию изволению положен я здесь, на Даниловском сем месте. Иди, юноша, к великому князю Иоанну и скажи ему: вот, ты всячески себя утешаешь, зачем же меня предал забвению? Но если он забыл меня, то Бог мой не забывал меня никогда». Сказав это, незнакомец сделался невидим.

Юноша тотчас сел на коня и скоро догнал великого князя. Он рассказал ему подробно о том, что видел и слышал. С того времени великий князь повелел петь соборные панихиды и божественные службы и устроил раздачу милостыни и трапезы по отшедшим душам своих родственников, поживших в благочестии.

Спустя много лет новый великий князь Василий Иванович (сын Ивана III) ехал в сопровождении множества своих приближенных мимо церкви святого Даниила. Среди прочих был здесь князь Иван Михайлович Шуйский. И вот, когда они приблизились к тому месту, где почивали мощи святого князя Даниила Московского, над которыми в древности был положен камень, князь Шуйский наступил на сей камень и начал садиться с него на свою лошадь. Случившийся тут крестьянин сказал ему: «Господин князь, не дерзай садиться с сего камня на коня своего. Знай, что тут положен блаженный князь Даниил». Видя место то в небрежении и сочтя крестьянина невеждою, князь Иван не обратил внимания на его слова и, не подумав, сказал: «Мало ли тут князей!» Вдруг конь стал на дыбы, пал на землю и испустил дух. Князя Шуйского еле живого вытащили из-под коня. Князь раскаялся в своей дерзости и повелел иерею служить молебен по поводу своего прегрешения и панихиду по блаженном князе Данииле. И вскоре, по молитвам святого, он выздоровел.

Вот еще одно чудо. В дни царствования Ивана Грозного в городе Коломне проживал купец. Однажды он поехал в лодке с товарами в Москву, а с ним был его юный сын. В дороге юноша заболел, так что отчаялись уже в его выздоровлении. Когда купец с сыном приплыли к церкви, в которой почивали мощи блаженного князя Даниила, купец принес больного князя ко гробу святого и велел священнику петь молебен, а сам с великой верой и обильными слезами стал молиться Богу, призывая в молитве угодника Божия — святого князя Даниила. И тотчас сын его, как бы пробудившись от сна, стал здоровым, и они продолжили путь, славя Бога и святого князя Даниила. С тех пор отец сильно уверовал в угодника и каждый год в день исцеления сына приходил к гробу святого, совершал там молебны и творил милостыню.

В XVI веке царь Иван Васильевич Грозный повелел возобновить древний Даниловский монастырь на прежнем месте, построить каменную церковь, келии, собрать иноков и составить общее житие. В 1652 году, 30 августа, мощи святого князя Даниила были обретены нетленными и по повелению царя Алексея Михайловича перенесены в храм Святых Отец семи Вселенских соборов обители святого Даниила.

Церковь празднует память преподобного и благоверного князя Даниила Александровича Московского 4 (17) марта и 30 августа (12 сентября).

В 1293 году началась новая жестокая война между сыновьями Александра Невского — Дмитрием и Андреем. Андрей привел на Русь огромную татарскую рать во главе с братом татарского хана Туданом (Дюденем); вместе с татарами действовали и русские князья — Андрей, Федор Черный и другие. Были разорены многие города Суздальской земли — Владимир, Переяславль, Суздаль, Юрьев Польской, Москва и другие. Татары намеревались идти и к Твери.

Случилось так, что Михаила тогда не оказалось в городе. Незадолго до этого он отправился в Орду и как раз возвращался в свой город. «Была тогда великая печаль тверичам, потому что князя их Михаила не было в земле, — рассказывает летописец. — …И целовали тверичи крест: бояре черным людям, также и черные люди боярам, что стоять им всем заодно, биться с татарами. Тогда собралось в Твери множество беженцев из иных княжеств и волостей; к тому же услышали тверичи о том, что князь их возвращается из Орды, и возрадовались все люди». Князь Михаил едва не попал в руки врагов, но Господь уберег его. «Се же чудо было, как сохранил Бог князя Михаила, возвращавшегося из Орды, от многих супостатов татар: ибо подошел он к самой Москве, и не было ему вести, что на Москве рать татарская; и нашелся некий попин (священник. — Авт.), он и проводил князя безопасным путем». И когда приехал князь к Твери, все люди встретили его с крестами и с радостию великой.

Татары, узнав о приходе Михаила в город, не решились нападать на Тверь, но отступили к Волоку Ламскому, а затем вернулись в Орду. Так проявилось мужество князя Михаила Тверского, сумевшего в страшное время «Дюденевой рати» отстоять свой город. Впрочем, как свидетельствует летописец, в том же году, зимою, в Тверь пришел некий татарский хан Токтомерь «и великую тягость учинил людям: одних посек, а других в полон повел».

В 1294 году, двадцати двух лет от роду, князь Михаил вступил в брак с княжной Анной, дочерью ростовского князя Дмитрия Борисовича. Венчал молодых тверской епископ Андрей в соборе Спаса Преображения, построенном молодым тверским князем.

Испытания для Михаила продолжались. В 1296 году он участвовал в съезде русских князей во Владимире, на котором дело едва не дошло до кровопролития. В том же году великий князь Андрей Александрович, собрав большое войско, двинулся к Переяславлю, намереваясь разорить также Тверь и Москву. Князь Михаил Тверской и князь Даниил Московский, исполчившись, выступили против него к Юрьеву. «И так, пересылаясь друг с другом, помирились». Спустя два года Андрей еще раз пытался захватить Переяславль. И вновь совместные действия Михаила и Даниила остановили его.

На Пасху 1298 года произошло событие, которое летописец счел знаменательным. В городе Твери случился пожар. В этом не было бы ничего удивительного (ибо пожары в те времена были постоянным бедствием), но лишь сам князь, и никто другой, почувствовал его. «На Святой неделе, в ночь на субботу, загорелись сени под князем и зажегся двор княжий. И то чудо, как уберег Бог князя, что не сгорел: сколько не было в сенях людей, все те спали, никто не почувствовал огня, даже сторожа; но сам князь почувствовал огонь и второпях выскочил вон с княгиней. А спасти ничего не успели, и так погорела казна вся — множество имущества, и золота, и серебра, и одежды, и оружие». И той же весной князь Михаил тяжело заболел.

Летописи и Жития так изображают князя Михаила. «Был блаженный князь Михаил телом велик — больше иных людей, крепок и строен, и умом многих превзошел. Врагам своим страшен был, много мужества проявлял и добрый нрав, и всегда с Божьей помощью одолевал неприятеля. Потому и слава о нем достигла отдаленных стран. Часто вспоминал князь Михаил подвиги и страдания святых мучеников, пострадавших за веру Христову, и сам желал ту же чашу испить. Потому и сподобил его Бог принять страдания за людей христианских». Впрочем, мученической кончине Михаила предшествовали долгие годы острой политической борьбы, полной жестокости и крови.

В 1304 году умер великий князь Андрей Александрович. По старшинству великокняжеский престол должен был получить князь Михаил Тверской. Он и отправился в Орду, чтобы получить там ярлык на великое княжение, как поступали все прежние великие князья. Но это отнюдь не устроило его противника — московского князя Юрия Даниловича, сына Даниила Московского. Он также отправился в Орду, несмотря на противодействие сторонников тверского князя. Когда Юрий был во Владимире, митрополит Максим пытался возбранить ему идти в Орду, ручаясь от своего имени и от имени княгини Ксении, матери князя Михаила Тверского, что Юрий получит любые города из своей отчины, которые пожелает. Юрий же отвечал: «Хотя я иду в Орду, но вовсе не за великим княжением». Дело не ограничилось увещеваниями митрополита Максима. На Костроме боярами Михаила Тверского был схвачен брат Юрия князь Борис Данилович. «А князя Юрия стерегли тогда у Костромы, но прошел тот в Орду другим путем». Еще один брат Юрия, Иван (будущий Иван Калита), занял Переяславль. Против него двинулся могущественный тверской боярин Акинф; завязался жестокий бой, в котором Акинф был убит. Погибло также много тверичей, а другие попали в московский плен. В Орде же Юрий стал добиваться для себя ярлыка на великое княжение. «Если дашь выход (то есть дань. — Авт.) больше, чем Михаил, то мы добудем тебе великое княжение», — говорили татары Юрию. И Михаил, и Юрий стали сулить татарам большие деньги, а это означало усиление и без того непосильного бремени с простого народа. «И великая тягота была в Русской земле за грехи наши», — записывал летописец. Ярлык на великое княжение получил в конечном счете Михаил, но это дорого обошлось Руси. Началась новая большая война между князем Михаилом Тверским и князем Юрием Московским.

В 1305 году, вернувшись из Орды, Михаил повел войско на Москву. На этот раз дело, кажется, не дошло до кровопролития; между князьями был заключен мир. Спустя несколько лет, в 1308 году, Михаил снова приходил войной к Москве. У стен московской крепости развернулось сражение. Юрий с братьями затворился в городе. Михаил не смог взять Москву и ушел, сильно разорив округу. В 1311 году Михаил отправил своего сына Дмитрия (прозванного впоследствии Грозные Очи) к Нижнему Новгороду, занятому перед этим москвичами. Однако митрополит Петр (занявший кафедру после смерти митрополита Максима) не благословил князя на войну. Три недели Дмитрий простоял во Владимире и распустил войско.

В 1313 году к власти в Орде пришел новый хан — Узбек. Михаил вновь отправляется в Орду для того, чтобы подтвердить свои права на великое княжение. Пользуясь его отсутствием, новгородцы попытались высвободиться из-под власти великого князя. (Их недовольство вызывали, прежде всего, жестокие поборы, на которые Михаил шел из-за необходимости выплатить дани татарам.) Новгородцы двинулись ратью к Твери и послали за князем Юрием Московским, приглашая его на княжение. Юрий вошел в Новгород, но вскоре покинул его, оставив в городе своего брата Афанасия. Ему пришлось ехать в Орду, куда вызывал его хан Узбек, которому жаловался на московского князя Михаил. Осенью 1315 года Михаил вернулся из Орды. Его сопровождали многие татары во главе с «сильным» послом Тяитемером. «И много зла учинили татары в Русской земле», — записывал летописец. Михаил с татарами разбил новгородское войско у города Торжка. Князь Афанасий и новгородские бояре были захвачены в плен, жители Торжка отданы в рабство, их добро расхищено, а сам город разрушен. На следующий год князь Михаил предпринял поход к Новгороду, однако поход этот закончился неудачно: «Устремился по неведомым местам и путями незнаемыми, и заблудились в злых лесах и болотах. И начался среди них голод лютый, так что и кожи ели, и голенища, и ремни жевали, и коней своих съели. И многие от голода перемерли, а другие пеши едва домой вернулись».

Между тем Юрий, находившийся все это время в Орде, сумел не только оправдаться от всех обвинений перед ханом Узбеком, но и войти к нему в полное доверие. Хан Узбек даже выдал за него замуж свою сестру Кончаку, получившую в крещении имя Агафья. Юрий получил и ярлык на великое княжение, принадлежавший до этого Михаилу.

В лето 1317 Юрий вернулся на Русь. Его сопровождало большое татарское войско во главе с «сильными» послами — Кавгадыем, Астрабылом и Остревом. Князь Михаил Ярославич Тверской встретил Юрия у Костромы. В течение долгого времени князья стояли по обе стороны Волги. Наконец, они примирились. Условия этого примирения совершенно по-разному излагаются в разных источниках: согласно московским летописям, Юрий отступился от великого княжения в пользу Михаила; тверские же летописи свидетельствуют об обратном: Михаил уступил Юрию. «Брат, если царь дал тебе великое княжение, то я уступаю тебе. Княжи на нем, только будь доволен своим и не вступайся в мой предел», — передает Житие князя слова, с которыми Михаил обратился к своему врагу. Но примирение между князьями было уже невозможно.

Той же осенью Юрий созвал суздальских и иных князей к Костроме, против князя Михаила Тверского. Также он повелел новгородцам идти к Торжку и готовиться к войне со своим бывшим князем. Зимою Юрий «с Кавгадыем, и со многими татарами, и с суздальскими князьями, и с иными князьями, и со многою силою» вторгся в тверские пределы. Татары и русские чинили страшные жестокости: людей одних убивали, а других забирали в полон, подвергали насилию женщин. Они подошли к Твери и в течение пяти недель стояли в восьми верстах от города. Кавгадый посылал разные лживые послания к Михаилу, однако мир так и не был заключен. Не решаясь штурмовать Тверь, русско-татарское войско отошло к Волге и принялось разорять еще не затронутые войной земли Тверского княжества. Затем Юрий и Кавгадый повернули опять к Твери. Князь Михаил встретил их в сорока верстах от Твери, у села Бортенево. 22 декабря 1317 года здесь произошло жестокое побоище. «И помог Бог князю Михаилу Ярославичу, — рассказывает летописец. — И одолел он Юрия. Юрий же побежал в Новгород с малой дружиной, а великую княгиню его, Кончаку, в плен взяли, также и брата его Бориса Даниловича, и иных князей многих, и бояр, и татар многих в плен взяли и привели их в Тверь».

После этого Михаил помирился с Кавгадыем и его татарами, пригласил их в Тверь и «великую честь» воздал им, одарив многими дарами. Татары ушли, пообещав более не враждовать с Михаилом. Однако случилось непредвиденное: княгиня Кончака умерла в Твери. Пошли слухи, будто бы ее отравили. (Скорее всего, слухи эти были ложными: смерть княгини была вовсе не в интересах Михаила; к тому же известно, что в то время в Твери имел место мор, то есть эпидемия.)

Той же зимой Юрий с новгородцами пришел к Волге. Михаил Тверской встретил его возле Синеевского брода. Едва тут не случилась новая битва; князья долго препирались, пересылались между собой и, наконец, договорились на том, что оба отправятся в Орду и там хан рассудит их.

О том, что произошло дальше, рассказывает «Повесть об убиении в Орде князя Михаила Тверского» — один из трагических памятников древнерусской литературы.

Юрий и Кавгадый, которого русские летописи называют «начальником» всему случившемуся злодейству, опередили тверского князя. Они отправились в Орду и оклеветали Михаила перед ханом Узбеком. «Князь Михаил дани многие собрал по городам и к немцам бежать хочет, а к тебе, царь, не идет!» — так, по словам летописца, наговаривали они Узбеку. Михаил же задержался на Руси, послав вместо себя в Орду двенадцатилетнего сына Константина. Разгневанный Узбек велел схватить Константина и уморить его голодом. Советники едва отговорили его от этого: «Если убьешь сына, то отец его не приедет к тебе».

Князь же Михаил, взяв благословение у тверского епископа Варсонофия, и у игуменов, и у священников, и у своего отца духовного игумена Иоанна, собрался идти в Орду. И когда он выступил уже из Твери, пришел к нему посол татарский, так говоря: «Поспеши, зовет тебя царь. Если не будешь у него через месяц, то сам придет ратью на тебя и на все города твои!» Бояре же Михаиловы стали отговаривать князя от поездки. Также и сыновья его стали говорить: «Не езжай сам в Орду, но пошли кого-нибудь из нас. Оболгали тебя перед царем. Подожди, пока не минует гнев его». И отвечал им на это князь Михаил: «Дети мои! Сами видите: не вас, но меня царь к себе требует, моей головы хочет! Если не пойду к нему, то разорит отчину мою и перебьет людей христианских. Лучше мне одному смерть принять, но многие души христианские уберечь!»

6 сентября 1318 года князь прибыл в Орду, кочевавшую тогда у берегов Азовского моря, близ устья Дона. По обычаю, он одарил всех князей татарских, и всех цариц, а затем и самого хана Узбека. Хан приставил к нему охрану и не позволил никому обижать его. И так пробыл князь в Орде полтора месяца. Затем состоялось судилище, на котором главными обвинителями выступили Юрий и Кавгадый. «Царевы дани не платил, с царевым послом воевал, а княгиню уморил», — такой итог подвели неправедные судьи. Князю же Михаилу не дали и слова вымолвить в свою защиту. И той же ночью взяли его под стражу, и возложили на него железные цепи, а на шею — тяжкую дубовую колоду. Бояр и слуг его избили и прочь прогнали, а все имущество его разграбили.

Вскоре Узбек вместе со всей Ордой двинулся к берегам реки Терек, на охоту. Князя же Михаила и всех приближенных его повелел вести за собой. Блаженный князь смолоду имел такой обычай: каждый вечер петь псалмы Давыдовы; не изменял он этому обычаю и в течение всего путешествия. Но поскольку руки его были заключены в деревянную колоду, то перед ним всегда стоял один из отроков с разогнутой Псалтирью и перевертывал листы.

Тяжек был путь тот для князя Михаила. Сильно болели у него ноги. Злобный же Кавгадый не оставлял блаженного, но старался и в пути побольнее унизить его. Так, однажды он пришел к князю и начал говорить ему, будто хан вскоре освободит его. «Почему не снимите колоду с него?» — спрашивал он у стражников. Те же делали вид, будто уже вскоре освободят Михаила, и тем только увеличивали его страдания.

Когда миновало уже 26 дней тяжкого путешествия, Орда остановилась у города Дедякова. 22 ноября, рано утром, князь Михаил повелел отслужить заутреню и причастился Святых Таин Христовых. Затем он попросил священников, бывших с ним, чтобы те разогнули Псалтирь. Разогнули Псалтирь перед князем, и такие слова открылись ему: «Сердце мое трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня» (Пс. 54, 5). (А в это самое время окаянный Кавгадый испрашивал у хана повеления убить Михаила, и позволил ему хан.) И спросил князь Михаил у священников: «О чем говорит псалом этот?» И не хотели те еще более тревожить князя, и так отвечали ему: «Вот о чем говорится в псалме этом: „Возложи на Господа заботы твои, и Он поддержит тебя“ (Пс. 54, 23)». И так успокоили князя. А когда окончили чтение псалма и закрыли книгу, вбежал в шатер к князю отрок с побледневшим лицом и воскликнул в испуге: «Княже! Кавгадый и Юрий со множеством людей идут к шатру твоему!» И отвечал блаженный князь Михаил: «Знаю, зачем идут — убить меня». И поспешно отослал сына своего — чтобы и его не убили здесь.

Кавгадый и Юрий соскочили со своих коней на торгу, не доезжая до шатра князя Михаила, и послали убийц к князю. Словно лютые звери, ворвались те в шатер и узрели князя стоящего на молитве. И схватили его окаянные кровопийцы за колоду, бывшую на его шее, и ударили им с силой о стену шатра, так что стена проломилась. Князь Михаил сумел подняться на ноги но убийцы снова схватили его, и повалили на землю, и начали избивать ногами. И один из убийц, некий Романец, выхватил огромный нож, и ударил блаженного князя в грудь, и, поворачивая ножом в груди, вырезал ему сердце.

Шатер князя разграбили татары и русские, бывшие поблизости, а честное его тело бросили нагим, ничем не прикрытым. И приехал один из убийц на торг, к Юрию и Кавгадыю, и сказал им: «Вот, исполнили мы то, что повелели нам». Кавгадый и Юрий подъехали к телу святого князя. Увидел Кавгадый тело его, брошенное нагим, и сказал Юрию: «Что, разве он не брат тебе? Почему же тело его валяется нагим?» И повелел тогда Юрий своим людям прикрыть тело князя Михаила. Его положили на телегу, на доски, и привязали веревками. Князья же и бояре собрались в одном из шатров, и пили вино, и хвастались перед собою, кто какую вину наговорил на святого.

Так рассказывает Житие князя. В «Повести об убиении в Орде Михаила Тверского» повествуется о чудесах, случившихся с телом святого князя. В ночь убийства князь Юрий Данилович повелел двум своим слугам сторожить тело князя Михаила. Слуг, однако, охватил страх, и они вскоре удалились. Каково же было их изумление, когда, вернувшись, они не нашли тело на месте: телега стояла, доска была привязана к ней веревками, но тело лежало вблизи, приникнув раной к земле; правая рука была подложена под лицо, а левая — у раны. Всю ночь тело князя Михаила пролежало на земле, и множество диких зверей рыскало поблизости, но ни один не прикоснулся к святому.

Видели люди в ту ночь и еще одно чудо: два светлых облака осеняли место, где пребывало тело святого князя. Они то сходились, то расходились и сияли, словно солнце. И наутро стали говорить, что свят князь сей и убиен неповинно, облака же те являли свет ангельский.

Тело святого князя привезли в Маджары. Бывшие там купцы, знавшие князя Михаила, захотели возложить на его тело драгоценные одежды и с почестями поставить в храме. Однако бояре, приставленные князем Юрием, не дали им даже взглянуть на святого, но поставили его тело в каком-то хлеву. Но и тут прославил его Господь: многие жители в течение всей ночи видели огненный столп, возносившийся от земли к небу над телом его.

Наконец, тело князя Михаила привезли на Русь, в Москву, и положили в монастыре Святого Спаса. Но сделано это было тайно: никто на Руси не знал о том, что случилось. Только спустя год князь Юрий Данилович вернулся на Русь. Он вез с собой князя Константина Михайловича, а также бояр отца его — «словно полон вел за собою», с укоризной пишет летописец. Юрий послал ростовского епископа Прохора в Тверь — за князем Александром Михайловичем, сыном убитого им Михаила. Князья встретились во Владимире и заключили мир. «С великим молением» Александр «испросил» у Юрия тело своего отца и повез его в Тверь. Весь город вышел навстречу своему князю — и епископ, и игумены, и священники, и черноризцы, и все жители. 6 сентября 1319 года, ровно через год после прибытия Михаила в Орду, князь, наконец, был похоронен в Твери, в построенном им соборе Святого Спаса.

Местное празднование святому князю началось, вероятно, сразу же после перенесения его мощей из Москвы в Тверь. Общецерковная память была установлена на церковном соборе 1549 года.

24 ноября 1632 года были обретены нетленные мощи князя-мученика. При этом у гроба святого произошло множество чудес. В 1655 году Тверь постигло бедствие. Началось сильное моровое поветрие, и много людей умерло от болезни. Тогдашний архиепископ Тверской Лаврентий, по благословению патриарха, переложил мощи святого в новую раку; при этом гробницу святого носили вокруг города. С того дня болезнь пошла на убыль и вскоре прекратилась. В память чудесного заступления святого князя в Твери был установлен крестный ход.

Церковь празднует память святого благоверного великого князя Михаила Тверского 22 ноября (5 декабря).

Родился будущий святой на Волыни, в богатой, боярской или купеческой, семье. Семи лет он был отдан учиться грамоте, рассказывает Житие, и сначала учился плохо, а затем так успешно, что превзошел всех своих сверстников. Будущего святого отличали особая набожность и желание всецело посвятить себя Богу. Двенадцати лет он принимает пострижение в одном из монастырей на Волыни. Помимо прочего, отрок научился там писанию икон: в историю русской культуры святой Петр вошел и как один из замечательных иконописцев. По прошествии некоторого времени Петр покидает обитель и основывает новый монастырь на реке Рате (к северу от Львова), игуменом которого он становится. Здесь он построил церковь во имя Спаса Преображения и в короткое время собрал около себя множество братий. Около 1301 года Волынскую землю посетил митрополит Киевский Максим (занимал кафедру в 1283–1305 годах). Ратский игумен явился к нему со своей братией для благословения. При этом Петр поднес митрополиту написанную им икону Пресвятой Богородицы. Впоследствии, богато украшенная митрополитом Максимом, эта икона сделалась одной из святынь Руси.

После смерти митрополита Максима (1305) встал вопрос о его преемнике. В Константинополь, за поставлением на кафедру, отправился игумен Геронтий, которого, по всей вероятности, надеялся увидеть преемником Максима великий князь Владимирский Михаил Ярославич Тверской. (Еще в 1300 году митрополит Киевский Максим, «не терпя насилия татарского», переехал на жительство в Северо-Восточную Русь и обосновался во Владимире, где и был похоронен.) По рассказу Жития святого Петра, Геронтий «дерзнул» взять с собой в Константинополь святительские одежды, ризницу и ту икону Пресвятой Богородицы, которую поднес митрополиту Максиму игумен Петр. Все это должно было свидетельствовать о законности его прав на митрополичью кафедру. Но на юге Руси и так были недовольны отъездом митрополита во Владимир. Могущественный галицко-волынский князь Юрий Львович решил поддержать своего претендента на митрополию — ратского игумена Петра. «Блаженный Петр долго не хотел и отказывался, — рассказывает Житие, — но, наконец, будучи упрошен князем, боярами и собором святителей, отправился в путь». Случилось так, что он, покинув Русь после Геронтия, опередил его: когда Геронтий сел на корабль и поплыл к Константинополю, поднялась сильная буря и корабль долго носило по морю; Петр же добрался вполне благополучно. Константинопольский патриарх Афанасий с любовью принял Петра и рукоположил его в митрополиты Русские. Геронтий же вынужден был вернуть все бывшие у него святительские одежды и святыни, в том числе и написанную святым Петром икону Богородицы. На обратном пути на Русь святитель Петр посетил и Орду, где получил от хана Токту особый ярлык. Летом 1308 года митрополит Петр торжественно въехал в Киев, а на следующий год, подобно своему предшественнику Максиму, перебрался во Владимир.

Прибыв в Северо-Восточную Русь, митрополит Петр оказался в атмосфере междуусобицы и жестокой вражды между Москвой и Тверью. По-видимому, у него сразу же не сложились отношения с великим князем Михаилом Тверским, который долго не мог простить святителю поражение своего ставленника Геронтия, и вообще с тверичами. Тверской епископ Андрей стал обвинять митрополита в различных церковных прегрешениях, в частности, в так называемой симонии — продаже церковных должностей за деньги (к слову сказать, подобная практика была почти официально закреплена Владимирским собором 1273 года); посланники от Андрея и князя Михаила Ярославича поспешили с жалобами на митрополита в Константинополь. Около 1310 или 1311 года в Переяславле был созван церковный собор, на котором присутствовали епископы, игумены, священники, а также многие князья и представитель константинопольского патриарха. Было много споров, поднялось сильное волнение, так что едва дело не дошло до потасовки, но в конце концов собор полностью оправдал митрополита.

Митрополиту Петру приходилось много ездить по разным епархиям своей митрополии. Он «поучал заблудших христиан, ослабевших по причине насилия поганых иноверцев, толковал евангельские и апостольские писания и тем утверждал истинную веру», — свидетельствует Житие. Святитель решительно вмешивался и в политические распри, стараясь предотвратить кровопролитие. Правда, это ему не всегда удавалось. Летопись рассказывает о двух таких случаях.

Весной 1310 года митрополит Петр по каким-то делам оказался в городе Брянске, в котором правил брянский князь Святослав. В это время к Брянску подступил некий князь Василий со множеством татар. Митрополит обратился к Святославу со следующими словами: «Поделись, сыну, с Василием княжением или уступи ему, а сам уходи прочь, но не бейся». Святослав же, надеясь на свою силу и на верность брянцев, отказался. В начавшемся сражении брянцы предали своего князя и бежали с поля боя. Святослав был убит, а город разграблен татарами. Митрополит Петр укрылся в церкви, и Бог сохранил его от поганых. В 1311 году вмешательство митрополита предотвратило новую войну между Москвой и Тверью: князь Михаил отправил своего сына Дмитрия (прозванного впоследствии Грозные Очи) к Нижнему Новгороду, занятому перед этим москвичами. Однако Петр не благословил князя на войну. Три недели тверское войско простояло во Владимире и затем вернулось домой.

В 1313 году митрополит Петр совершил поездку в Орду вместе с князем Михаилом Ярославичем Тверским (с которым к этому времени, по всей видимости, уже примирился). По возвращении на Русь он продолжает свое пастырское служение. Житие рассказывает о его обличении какого-то еретика Сеита.

Летописи очень скупо рассказывают о деятельности митрополита Петра в эти годы. Так, нам неизвестно, какие усилия предпринимал он для предотвращения новой войны между Москвой и Тверью, которая началась в 1317 году. Неизвестно и о каких-либо контактах его с московским князем Юрием Даниловичем, убийцей Михаила Тверского. Но вот с его преемником на московском престоле, князем Иваном Даниловичем Калитой, митрополита Петра будут связывать самые теплые, дружественные отношения.

Так уж случилось, что в Москве не было своего епископа. (Это объяснялось тем, что столицей самостоятельного княжества Москва стала позже, чем другие города Северо-Восточной Руси.) Поэтому москвичи находились под непосредственной церковной юрисдикцией митрополита. Петр становился для них в какой-то степени более «своим» иерархом, чем, например, для жителей Ростова или Твери. Все чаще Петр надолго останавливается в Москве. Так, в 1325 году именно в Москве он рукоположил новгородского архиепископа Моисея, а в начале 1326 года присутствовал на похоронах князя Юрия Московского, убитого в Орде тверским князем Дмитрием Грозные Очи. (Дмитрий отомстил Юрию за смерть своего отца, но затем и сам был убит по приказу хана Узбека, не потерпевшего самоуправства от своего вассала.) Иван Калита и митрополит Петр все чаще беседуют друг с другом. Князь убеждает митрополита навсегда поселиться в Москве. Плодом их сотрудничества становится каменная церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы, которая была заложена в Московском Кремле 4 августа 1326 года.

Житие святого Петра так рассказывает об этом. «После сего угодник Божий Петр прибыл в славный город Москву, который в то время находился во владении великого благоверного князя Иоанна Даниловича, украшенного всякими добродетелями, милостивого к нищим и духовенству, любившего храмы и прилежавшего к священным книгам. Святитель очень полюбил его и начал жить в том городе более, чем в иных местах. Советовал он благоверному князю построить в Москве каменную церковь во имя Успения Пресвятой Владычицы нашей Богородицы и Приснодевы Марии, так убеждая его: „Если ты послушаешь меня, сын мой, и создашь храм Пресвятой Богородице, то и сам прославишься более князей других, и город твой будет прославлен: святители поживут в нем и взойдут руки его на врагов его и Бог в нем прославится, и кости мои здесь положены будут“. Последовав совету святителя, князь начал заботиться о построении церкви. Когда церковь была заложена, ежедневно происходили работы по ее постройке, и сам святитель наблюдал, чтобы дело непрерывно продвигалось вперед».

Как полагают археологи, в Москве и прежде существовали каменные церкви. Однако летописи умалчивают о них, называя первым каменным храмом Успенский собор. Возведение этого величественного здания стало событием огромного значения: Москва заявляла о себе как о наследнице древних Киева и Владимира.

Постройка собора стала последним делом в жизни митрополита Петра. Предчувствуя свой близкий конец, он начал сооружать и собственную гробницу у алтаря строящегося храма. Рассказывают, будто святитель сам предсказал свою кончину. Незадолго до этого князю Ивану Даниловичу случилось проезжать верхом вблизи реки Неглинной. Внезапно он увидел высокую гору, вершина которой вся была покрыта снегом. Князь удивился необычному видению и указал на него боярам, бывшим с ним. Те также пришли в недоумение. Вскоре они увидели: снег, лежавший на вершине горы, сделался невидим, а спустя какое-то время и сама огромная и высокая гора также сделалась невидимой. Вернувшись, князь рассказал обо всем митрополиту, и вот что тот ответил ему: «Высокая гора — ты, князь, а снег — я, смиренный, который скоро должен отойти из сей жизни в жизнь вечную».

Когда гробница была готова, святитель вошел в недостроенную еще церковь, совершил божественную службу и причастился Святых Таин. Он раздал множество милостыни нищим и убогим, церквам и монастырям. В самый день кончины митрополит призвал к себе московского тысяцкого Протасия Вельяминова, управлявшего тогда городом (князь Иван был в отъезде), и вручил ему мешок с деньгами для того, чтобы окончить строительство церкви. При этом он, согласно Житию, произнес следующее: «Вот, чадо, я отхожу от жития сего, сыну же моему возлюбленному, князю Иоанну, и его потомству на век оставляю мир и благоволение Божие».

Митрополит Петр умер в ночь с 20 на 21 декабря 1326 года. Узнав о его кончине, князь Иван Калита поспешил в город; весь народ плакал и скорбел о святителе. Тело его было положено в строящейся церкви Пресвятой Богородицы, в той самой гробнице, которую святой, по преданию, соорудил собственными руками. (Успенский собор был завершен и освящен 14 августа 1327 года.) Погребение совершил епископ Луцкий Феодосий, который в то время оказался в Москве. Житие рассказывает о том, что во время погребения святого произошло чудо: некий человек, одержимый неверием, в мыслях своих стал поносить святого и вдруг увидел святителя сидящим на одре и благословляющим на обе стороны народ во все время, пока его несли к гробнице. Спустя несколько дней у гробницы исцелилось несколько недужных. Князь Иван приказал составить описание чудес, которое и было прочитано ростовским епископом Прохором в городе Владимире во время съезда церковнослужителей и мирян; так было установлено местное празднование святому. А уже в 1339 году константинопольский патриарх Иоанн XIV особой грамотой утвердил святость митрополита Петра.

Так Москва обрела своего угодника и небесного покровителя. Мощи святителя Петра, хранящиеся в Успенском соборе московского Кремля, стали одной из главных святынь Московского государства. Именно перед ними испрашивали благословения московские великие князья и цари, начиная какое-либо трудное дело.

Церковь празднует память святого митрополита Петра три раза в году: 21 декабря (3 января), в день кончины, 24 августа (6 сентября), в день перенесения мощей, и 5 (18) октября — в день общей памяти святителям Московским Петру, Алексию, Ионе, Филиппу и Гермогену.

Житие святого рассказывает, что однажды, когда ему было двенадцать лет, его посетило некое чудесное видение. Как-то, когда отрок расставлял в поле сети для ловли птиц, он случайно уснул и услышал во сне голос: «Зачем, Алексий, ты напрасно трудишься? Я сделаю тебя ловцом человеков» (ср. слова Христа, обращенные к апостолам Петру и Андрею: Мф. 4: 19). Пробудившись ото сна, отрок никого не увидел и сильно дивился тому, что слышал. «С этого времени, — повествует автор Жития, — он стал много думать и размышлять, что должен значить сей глас». Елевферий начал готовить себя к монашескому служению и, когда ему исполнилось двадцать лет, принял пострижение в московском Богоявленском монастыре. В пострижении ему было дано то имя, которое он слышал в сонном видении, — Алексей. Вместе с ним в то же время в Богоявленском монастыре подвизался и брат святого Сергия Радонежского, Стефан.

По свидетельству Жития, Алексей провел в монастыре двадцать лет. Он пользовался большим авторитетом как в стенах обители, так и вне ее. Московский князь Семен Иванович Гордый (сын Ивана Калиты) и митрополит Феогност привлекли его к управлению Русской церковью. Алексей был назначен митрополичьим наместником в городе Владимире; именно его видел Феогност своим преемником на митрополичьей кафедре, и митрополита поддерживал в этом князь Семен. Согласно Житию, в таком качестве Алексей пробыл двенадцать лет и три месяца.

Незадолго до своей смерти, в декабре 1352 года, митрополит Феогност возвел Алексея в сан епископа города Владимира. Тогда же от имени митрополита и князя Семена были отправлены послы в Константинополь, к патриарху, с просьбой поставить Алексея в митрополиты Киевские и всея Руси после смерти Феогноста. Послы вернулись на Русь с положительным ответом летом или осенью 1353 года, но за время их отсутствия в Москве произошли трагические события. Начавшаяся эпидемия «черной смерти» (чумы) унесла жизни уже давно тяжело болевшего митрополита Феогноста, а также совершенно здоровых и полных сил великого князя Семена, двух его сыновей и брата Андрея. Московским князем (а затем и великим князем Владимирским) сделался последний брат Семена князь Иван Красный. В своем завещании Семен наказывал брату слушаться «отца нашего, владыку Алексея».

В том же году Алексей отправился за поставлением в Константинополь. Вероятно, он ехал через Орду, где получил ярлык от ханши Тайдулы. В Константинополе Алексей провел около года. 30 июня 1354 года патриарх Филофей издал грамоту, которой утверждал его в сане митрополита Русского. Официально был подтвержден и давно свершившийся факт — перенесение резиденции русских митрополитов из Киева во Владимир (хотя именовался Алексей по-прежнему «митрополитом Киевским»).

В середине XIV века тяжелые времена переживала не только Русь, томившаяся под гнетом Орды, но и сама Орда, раздираемая противоречиями, и Византийская империя, в которой шла настоящая гражданская война. В этих условиях распалась и некогда единая Русская митрополия, земли которой давно уже поделили между собой княжества Северо-Восточной Руси, с одной стороны, и Литва и Польша, с другой. Начались церковные смуты и нестроения. Вскоре после отъезда Алексея в Константинополе был поставлен еще один митрополит на Русскую кафедру — некто Роман, сын тверского боярина и, по некоторым данным, родственник тверского князя, ставленник могущественного литовского князя Ольгерда, отнюдь не желавшего, чтобы входившие в состав Великого княжества Литовского земли, населенные православными, подчинялись митрополиту из Москвы. Поставление Романа, вероятно, было совершено константинопольским патриархом Каллистом, сменившим Филофея после отречения от власти императора Иоанна VI Кантакузина.

Распря с Романом вынудила Алексея осенью 1355 (или 1356) года вновь отправиться в Константинополь. Было решено, что Алексей останется митрополитом «всея Руси»; Роману же достались литовские (Полоцкая и Туровская) и волынские епархии. Впрочем, это решение не удовлетворило Романа; известно, что он пытался подчинить себе Киев, захватил Брянскую епархию, а в 1360 году даже приезжал в Тверь, вероятно, надеясь склонить на свою сторону тверских князей. Распри с Романом продолжались в течение нескольких последующих лет, до смерти Романа в 1362 году.

На обратном пути митрополита Алексея из Константинополя на Русь произошло событие, рассказ о котором вошел в Житие святого. Корабль попал на Черном море в жестокую бурю, так что все отчаялись уже спастись. Святитель усердно молился Богу, причем дал обет: соорудить храм во имя того святого или того праздника, который будет праздноваться в день, когда он высадится на берег. Буря прекратилась, и путешественники благополучно достигли берега. Впоследствии митрополит Алексей исполнил свое обещание: около 1360 года на берегу реки Яузы им был построен храм и монастырь во имя Спаса, Нерукотворного Его Образа (этот праздник отмечается 16 августа). В деле создания монастыря много участвовал преподобный Андроник, ученик святого Сергия Радонежского, ставший первым игуменом обители. По его имени монастырь получил название Спасо-Андроникова.

В 1357 году святителю пришлось ехать в Орду по приглашению хана Джанибека. Царица Тайдула, жена хана Джанибека, опасно заболела (лишилась зрения) и пожелала, чтобы русский митрополит исцелил ее. 18 августа святитель отправился в далекий и нелегкий путь. В тот же день, перед самым его отъездом, случилось чудо: в Успенском соборе московского Кремля сама собою загорелась свеча перед гробом святого митрополита Петра. Это было доброе предзнаменование. Святитель Алексей, отпев молебен, разделил свечу и раздал ее народу на благословение. Часть воска он захватил с собою. Прибыв в Орду, Алексей был допущен к царице. Он помолился о ее исцелении, рассказывает Житие, и зажег свечу, сделанную из воска той, что зажглась у гроба митрополита Петра. Затем окропил Тайдулу освященной водой — и та тотчас прозрела. В рукописи XVI века сохранилась запись, согласно которой Алексей имел в Орде прение о вере с неким богатырем Мунзи, сыном слепого муллы Говзадина. Житие святого свидетельствует о том, что вскоре после возвращения на Русь Алексею пришлось еще раз отправиться в Орду. Там началась жестокая смута: сын хана Джанибека Бердибек убил своего отца и двенадцать родных братьев. Он потребовал от русских князей уплаты огромной внеочередной дани, и Иван Красный упросил святителя постараться укротить ярость хана. Сохранился ярлык, выданный Алексею Бердибеком и подтверждающий освобождение Русской церкви от даней и поборов. По свидетельству летописи, Алексей «многую истому от татар принял», но вернулся на Русь цел и невредим.

С памятью о чудесном исцелении в Орде царицы Тайдулы предание связывает построение митрополитом Алексеем монастыря во имя Чуда святого архистратига Михаила, бывшего в Хонех. Каменный храм был заложен святителем в московском Кремле в 1365 году и в том же году закончен и освящен; тогда же в монастырь были собраны старцы, частью из Троицкого Сергиева монастыря, частью из других обителей. Этот монастырь, известный под именем Чудова, просуществовал до 30-х годов нашего столетия.

В начале 1359 года Алексей отправился в Киев, принадлежавший великому князю Литовскому Ольгерду, но входивший в состав его митрополии по решению константинопольского патриарха. Эта поездка едва не стоила ему жизни. Ольгерд заключил святителя под стражу, отнял все его имущество и даже помышлял убить. Однако Алексею удалось бежать. В Москву он вернулся лишь в 1360 году.

За время его отсутствия в Москве произошли важные события. В ноябре 1359 года преставился князь Иван Красный, оставив после себя двух малолетних сыновей, старшему из которых, Дмитрию (будущему Дмитрию Донскому), едва исполнилось девять лет. Опекуном над детьми стал митрополит Алексей. В течение последующих лет он фактически был руководителем московского правительства, и именно его стараниями Москва сумела сохранить за собой право именоваться политическим центром Северо-Восточной Руси. Хотя и не сразу, но Дмитрий получил все-таки ярлык на великое княжение Владимирское (в 1362–1363 годах).

В эти годы Алексей решительно вмешивается в политическую борьбу, всецело отстаивая интересы Москвы. В 1365 году он поддержал суздальского и нижегородского князя Дмитрия Константиновича в его борьбе за Нижний, незаконно отнятый у него его братом Борисом. По свидетельству летописи, Алексей потребовал от Бориса явиться в Москву. Когда же тот отказался, посланные митрополитом архимандрит Павел и игумен Герасим «затворили церкви» в Нижнем Новгороде и тем вынудили князя подчиниться. У суздальского епископа Алексея, очевидно, поддержавшего Бориса, митрополит изъял из подчинения Нижний. В последующие годы Алексей поддерживал московского князя в его борьбе с Тверью. Святителю приходилось идти на чрезвычайные меры, иногда даже вступавшие в противоречие с принятыми христианскими нормами. Летопись рассказывает об одном таком случае. В 1368 году князь Дмитрий Иванович и митрополит Алексей зазвали в Москву тверского князя Михаила Александровича, при этом Дмитрий «дал ему крестное целование», то есть пообещал на кресте не злоумышлять против него. Михаил поверил обещаниям, но, когда приехал в Москву, был схвачен и заточен в темницу. Лишь внезапное появление в Москве ордынского посла спасло князя: не желая ссориться с татарами, Дмитрий отпустил его в Тверь. «Князь же Михаил весьма опечалился о том и вознегодовал и пришел в ненависть, а еще больше обиделся на митрополита», — пишет тверской летописец.

Открытая поддержка Москвы вызывала симпатии к митрополиту со стороны одних его соотечественников, но — и это понятно — недовольство и неприязнь со стороны других. Тверской князь Михаил и поддерживавший его литовский князь Ольгерд, женатый на сестре Михаила, жаловались на действия Алексея константинопольскому патриарху. «А доныне не бывало такого митрополита, как сей митрополит, — писал, например, Ольгерд в 1371 году, — благословляет москвитян на пролитие крови!» Кроме того, Ольгерд жаловался, что Алексей не посещает Киева и других западных земель, оставляя их без своего пастырского присмотра, — хотя известно, чем закончилось посещение Алексеем Киева в 1359 году! (Впрочем, еще в 1364 году Алексей все-таки побывал в Литве.) Патриарх Филофей (вновь занявший престол) не спешил осуждать Алексея, считая его поистине «великим человеком» и к тому же «своим близким другом». Впрочем, в 1371 году он предлагал ему явиться в Константинополь для разбирательства.

В 1376 году, однако, по настойчивому требованию Ольгерда, в Константинополе вынуждены были вновь пойти на разделение Русской митрополии. На Киевскую и Литовскую кафедру был рукоположен известный подвижник и писатель болгарин Киприан; при этом было решено, что после смерти Алексея под властью Киприана окажутся и епархии Северо-Восточной Руси с тем, чтобы Русская митрополия вновь объединилась. (Киприана не признают в Москве. Когда, после смерти митрополита Алексея, он приедет на Русь, великий князь Дмитрий Иванович арестует его и вышлет за пределы страны. Его примирение с Дмитрием произойдет лишь в 1381 году, но будет недолгим: в 1382 году, после нашествия Тохтамыша, Киприана снова выдворят из Московского государства. Окончательно он утвердится в Москве лишь после смерти Дмитрия Донского, в 1390 году, и будет занимать кафедру до своей смерти в 1406 году.)

К тому времени митрополит Алексей был уже глубоким старцем. Он умер 12 февраля 1378 года, в пятницу, во время заутрени. Его похоронили в церкви Архангела Михаила в основанном им Чудовом монастыре, как он и завещал. Спустя 60 лет верх этой церкви обрушился; церковь разобрали и при ее расчистке обрели нетленные мощи святителя.

Общецерковное празднование святителю Алексею было установлено митрополитом Ионой в 1448 году. В 1484 году чудовский архимандрит Геннадий (будущий новгородский архиепископ) воздвиг церковь во имя самого святителя Алексея в том же монастыре, куда и были перенесены святые мощи. Ныне мощи святителя Алексея почивают в Свято-Богоявленском соборе в Москве.

Церковь празднует память святого митрополита Алексея 12 (25) февраля, в день его кончины, 20 мая (2 июня), в день перенесения мощей, а также 5 (18) октября, в день общей памяти святителям Московским Петру, Алексию, Ионе, Филиппу и Гермогену.

Согласно Сказанию, в конце XIV века из Великого Новгорода на озеро Нево (Ладожское) пришли двое «неких святоученых священноиноков»: одного из них звали Ефрем, другого — Сергий; с ними было еще несколько человек. (Позднейшие источники называют Сергия Валаамского греком, но вряд ли это известие достоверно.) «Устремившись на подвиг», пишет автор Сказания, старцы приплыли к острову Валаам, намереваясь, вероятно, начать здесь монашеское житие; однако остров этот был уже занят «корелой», то есть карелами. «Великий же этот остров Валаам, — восторженно описывает его агиограф XVI века, — сотворен Творцом необыкновенно прекрасным и высоким: сам из камня, многолесен и многоводен; заводи и заливы имеет бесчисленные. Вокруг же него 70 малых островков, как будто цыплята сидят вокруг наседки — так сотворены эти малые островки около большого острова, весьма прекрасные и чудесные, состоящие из одного камня; одни из них лесистые, а другие голые; одни очень малы, а другие большие». Один из этих небольших островков с восточной стороны от Валаама, получивший впоследствии название Святого острова, или острова Александра Свирского, иноки и выбрали для своего поселения. Остров же этот «прекрасный и очень высокий, как будто стог сотворен, равной ширины от низу и до верха, высотою более 50 сажен, искусно и предивно сотворен Создателем всего, и пещера здесь каменная весьма чудная». (Позднейшее монастырское предание связывало эту пещеру с именем преподобного Александра Свирского, подвижника XVI века.) Братия водрузили на острове крест, поставили церковь во имя Преображения Господня и начали жить в трудах и молитвах. Для своих нужд на других малых островах они развели огороды. «Живущая же на большом острове чудь (карелы. — Авт.) сильно ярилась на тех святых старцев, насылая колдовство единодушно с бесами и творя многие пакости».

Вскоре старец Ефрем покинул остров и переселился на озеро Ильмень, где основал Перекомский монастырь. (Об основании Перекомского монастыря Новгородская летопись сообщает под 1407 годом. Преподобный Ефрем Перекомский был причтен Церковью к лику святых. Сохранилось его Житие, однако оно датирует основание Перекомской обители серединой XV века; вот и еще одна необъяснимая загадка наших древних источников.) Ко времени его ухода число иноков Валаамской обители заметно возросло; Святой остров оказался для них тесен, и преподобный Сергий отправился в Новгород, к архиепископу Иоанну II, который занимал новгородскую архиепископскую кафедру с 1388-го по 1415 год. Он должен был, во-первых, получить благословение архиепископа на открытие в Новгородской епархии нового монастыря, а во-вторых, заручиться поддержкой гражданских властей для переселения братии на большой остров и изгнания оттуда язычников карел. Обе задачи были успешно выполнены. «Правители же города (под этим словом автор понимает „посадников“ и „тысяцких“. — Авт.), прилежно повинуясь словам архиепископа, быстро отрядили посланцев с письменными указами. Также и архиепископ свой письменный указ с гонцом послал, чтобы был тот остров Валаам отдан преподобному Сергию, а живущие там люди изгнаны. Архиепископ же много золота и всего необходимого дал преподобному Сергию на устроение монастыря; также и правители города и христолюбивые именитые люди многочисленные приношения преподобному дали. И таким образом архиепископ отпустил преподобного Сергия с вышеназванными посланниками».

Для выселения с острова «корелы» потребовалось применение военной силы. Язычники не хотели уступать, и на острове развернулись настоящие сражения с жертвами с обеих сторон. «Посланники же приказанное им архиепископом и посадниками вершили: живущих здесь людей с острова того высылать начали. Тогда они, бесом вооруженные, ополчились и устроили войну (в подлиннике: „рать сотвориша“. — Авт.) против посланных. И многие из тех язычников-волхвов были низвержены — рукою всесильного Христа Бога их одолели и многих избили, и так посланные вскоре их с острова изгнали. Тогда же и некоторые из благоговейных иноков от смертельных ран скончались».

Преподобный Сергий выбрал место для строительства обители — «весьма красивое и высокое, на горе каменной, отовсюду видимое, подобно городу, и имеющее под собой отличную большую тихую пристань». По благословению архиепископа Иоанна была построена церковь во имя Спаса Преображения — «большая и весьма красивая и высокая», с приделами во имя Иоанна Богослова и Николы Чудотворца, а затем и другая церковь, во имя Рождества Господа, с трапезной, — «весьма чудная и преславная». Монастырь оградили стенами, так что Спасо-Преображенская церковь оказалась в самом центре обители, «на равном расстоянии со всех сторон, возвышаясь, как древняя куща между полками Израилевыми (ср. Лев. 23: 42–43), отовсюду видимая, испускающая, как солнце, лучи красоты».

Точный год основания монастыря в Сказании не обозначен. Отмечено лишь, что это произошло при архиепископстве Иоанна II, то есть не ранее 1388 и не позднее 1415 года. (Вероятно, создатель Сказания имел в своем распоряжении грамоту новгородского владыки, не имеющую даты, но подписанную самим Иоанном.) На основании некоторых соображений косвенного порядка исследователи предлагают две наиболее вероятных даты начала обители — 1389 или 1399 год. (В поздних источниках встречаются еще две даты: 1329 год как год начала жительства старца Сергия на Валаамском острове, и 1399 год как память «преподобных и богоносных отец наших Сергия и Германа на Валамском острове».) Известно также, что преподобного Сергия связывала тесная дружба с другим великим русским подвижником — преподобным Арсением Коневским, основателем монастыря Рождества Богородицы на острове Коневец на Ладожском озере. (Основание Коневского монастыря датируется летописью 1398 годом.)

Сказание о начале Валаамского монастыря излагает основные положения устава, введенного в обители преподобным Сергием. Это общежительный устав, предусматривающий полное равенство иноков во всем и осуждающий всяческие «стяжания». Сергий предписывал инокам «лишь самое необходимое на потребу человеческого естества иметь в монастырских хранилищах и о нем лишь заботиться, а излишеств не искать, подобно лихоимцам; еду есть самую простую — какую подаст Бог, а сложные хитроумные блюда, с ухищрениями приготовленные, — такие вовсе запретил, даже когда сделает Господь то место зажиточным. И повелел никогда не пить медовых и разных пьянящих напитков, а только необходимейший квас — и для своих, и для приходящих Работа же для всех общая, также и равенство в трапезе, и одежда всем равная — от последних до первых по званию». Преподобный игумен также «совершенно запретил просить у постригаемых больших вкладов, но повелел даром постригать любого, кто с верою желает приобрести ангельскую святую жизнь — хоть бы и из простых людей был». Так были заложены основы процветания знаменитейшего из северных русских монастырей.

Дальнейшая судьба преподобного Сергия сложилась, однако, драматически. В обители возник конфликт между игуменом и братией. «Творец греха — лукавый дьявол, — сообщает автор Сказания, — находит некоторых из иноков, разумом некрепких, и подбивает их на вражду со святым и великим игуменом Сергием». Преподобный, не вступая в споры с братией и возложив упование на Бога, отказывается от игуменского сана и удаляется из монастыря. Первоначально он поселился в некоем пустынном месте на том же острове, где стал вести уединенную молитвенную жизнь. Но, по-видимому, братию это не устроило; в результате начавшейся на острове «второй брани» (по выражению автора Сказания) «принуждением и бесчестием» преподобный вынужден был покинуть Валаам и удалиться в Новгород. Здесь Сергий поселился в монастыре Иоанна Богослова (что это за монастырь, в точности неизвестно), где занимался переписыванием книг. «И было его трудолюбивое писание весьма хорошим из-за хранящейся в нем глубины божественной философии, — отмечал книжник XVI века. — И до сих пор написанные им книги в том монастыре хранятся, и называют их „Сергиев перевод“». В Богословском монастыре преподобный Сергий прожил несколько лет и, достигнув маститой старости, отошел к Господу. Тело его было похоронено в том же монастыре, у церковных стен. Рассказывали, что позже на церковной стене было искусно написано красками изображение преподобного Сергия, а в ногах у гроба вырос огромный тополь.

Преемником Сергия стал священноинок Герман, второй игумен Валаамского монастыря. Автор Сказания пишет о нем, что он «во всех первых трудах был вместе с преподобным Сергием». Однако какие-либо подробности о его жизни совершенно стерлись из памяти потомков, и потому агиограф ограничивается лишь самыми общими фразами: «Тот великий Герман прилежно пас порученное ему Христово стадо духовных овец и жил непорочной жизнью, насколько позволяет телесное несовершенство. И отошел от жизни сей к Богу в многолетних сединах, при своей пастве в созданном ими монастыре; тут же и погребен был». Спустя приблизительно сто лет после основания монастыря, то есть в конце XV века, в обители случился страшный пожар, не пощадивший ни церкви, ни прочие монастырские строения, ни имущество монастыря; гробница преподобного Германа, однако, уцелела. После этого ее перенесли в церковь, где она пребывала на одном месте более сорока лет, до торжественного перенесения мощей преподобного Сергия, основателя обители, из Новгорода на Валаам.

Это перенесение мощей явилось значительным событием в истории Валаамского монастыря и особенно в истории почитания его святых основателей. Валаамский игумен Пимен обратился с просьбой о перенесении мощей преподобного Сергия из Великого Новгорода на Валаам к архиепископу новгородскому Феодосию (1542–1550); тот, в свою очередь, отправил игумена в Москву, к святителю Макарию. «Тот же великий и чудесный добродетелями муж понял своим духом: не сам по себе игумен осмелился на такую вещь, но поощряемый святым преподобным Сергием. По совету светлейшего христоименитого царя Иоанна (Ивана Грозного. — Авт.) тот преосвященный митрополит пишет архиепископу соборное писание, чтобы отпустить мощи преподобного — с честью, которой они достойны, — в созданную им обитель». Из Новгорода мощи проследовали в «насаде» (корабле) по Волхову и далее в Ладожское озеро; по пути игумен Пимен посетил со святыней Коневецкий монастырь, основанный преподобным Арсением, другом и собеседником преподобного Сергия. На Валааме же святые мощи были положены в Спасо-Преображенской церкви, за алтарем; вместе с ними положены были и мощи преподобного Германа. Это произошло 11 сентября, однако точный год перенесения мощей неизвестен.

К тому времени Валаамская обитель становится одной из самых значительных на севере России. В невероятно сложных условиях, на каменистой, совершенно не приспособленной для возделывания земле, иноки развивают образцовое монастырское хозяйство, выращивают хлеб, другие продукты земледелия, занимаются рыболовным промыслом. В неукоснительной строгости соблюдается устав, завещанный обители преподобным Сергием. Иноки Валаамского монастыря стали основателями многих прославленных северорусских обителей. Так, именно из Валаама вышел преподобный Зосима Соловецкий; валаамскими постриженниками были и преподобный Александр Свирский, основатель знаменитого Троицкого монастыря на реке Свири, и Савва, основатель менее известного Троицкого Сенного монастыря (на одном из островов Ладожского озера).

Последующая судьба Валаамского монастыря оказалась драматичной, во многом даже трагической. Дважды монастырь подвергался полному разорению и надолго запустевал — в первый раз после шведского разорения 1611 года, в Смутное время (по заключенному в 1617 году Столбовскому миру, территория Карельского уезда перешла Швеции; монастырь был полностью уничтожен, а братия перебралась в Васильевский монастырь под Ладогой; возрождение монастыря началось лишь в 1718 году, после победоносной для России Северной войны), а во второй раз в 1940 году, после того как территория Ладожского озера, входившая прежде в состав Финляндии, перешла Советскому Союзу (монастырь вновь был полностью разорен, а иноки переселились вглубь Финляндии, где возник существующий и поныне Ново-Валаамский монастырь). В 1989 году Спасо-Преображенский Валаамский монастырь был возрожден вновь.

Преподобные основатели Валаамской обители прославились как великие чудотворцы. «Многие же замечательные чудеса показал Бог через Своих угодников Сергия и Германа», — писал автор Сказания о начале Валаамского монастыря в XVI веке. В своем сочинении он привел лишь малую толику этих чудес (о явлении преподобных валаамским инокам и местным жителям, об исцелении некоего рыбака, о защите преподобными иноков от клеветы), ибо «у всех на слуху сотворенные ими ранее великие чудеса, но также и ныне неоскудно являют свои чудеса всем, с верою их призывающим, и над ними свои преславные чудеса творят».

Местное почитание святых Сергия и Германа Валаамских (по-видимому, только в пределах Карельского уезда) было установлено после перенесения их мощей в середине XVI века. Что же касается общецерковного прославления, то оно произошло значительно позже: лишь в 1819 году память преподобных была внесена в общерусские месяцесловы.

Церковь празднует память преподобных Сергия и Германа Валаамских 28 июня (11 июля) и 11 (24) сентября.

Ко времени игуменства преподобного Димитрия в Никольском монастыре относятся его знакомство, а затем и искренняя дружба с преподобным Сергием Радонежским. (Можно полагать, что знакомство их состоялось в 1354 году, когда Сергий был рукоположен в сан пресвитера в Переяславле епископом Афанасием.) Преподобный Димитрий любил приходить в монастырь Живоначальной Троицы к преподобному Сергию для взаимной молитвы и назидательной беседы. Наверное, именно под влиянием этих бесед Димитрий ввел в своем монастыре общежительный устав, почти не известный до того на севере Руси.

Слава о подвижнической жизни преподобного дошла до великого князя Дмитрия Ивановича Донского. Тот пригласил старца в Москву и попросил его быть восприемником при крещении одного из своих сыновей.

Людская слава, однако, тяготила преподобного. Он решил оставить свою обитель и родной город. Взяв лишь одного своего ученика Пахомия, Димитрий покинул Переяславль и отправился на север. Через дремучие леса, дебри и болота путники достигли реки Лежи, правого притока Сухоны (в Вологодской области). Здесь, неподалеку от впадения в Лежу реки Великой, верстах в 20-ти от Вологды, они построили небольшую церковь в честь Воскресения Христова; это место показалось им удобным для уединенного служения Богу. Однако жители соседнего села Авнеги, узнав, что в лесах их поселились иноки и уже построили церковь, решили прогнать их. «Вот, — рассуждали они, — близ нас поселился великий старец, который в скором времени и овладеет как нами, так и нашими селами». (Действительно, практика монастырского освоения северных областей России свидетельствовала о том, что северные монастыри, по княжеским грамотам, обзаводились вскоре значительными земельными владениями. Жития многих северных русских подвижников наполнены рассказами об их столкновениях с местными жителями; иногда эти рассказы представляются даже своего рода трафаретами, «общими местами» агиографической литературы.) Толпою крестьяне пришли к преподобному и потребовали, чтобы тот покинул их область. «Нам неугодно твое пребывание здесь», — говорили они.

Преподобный не стал прекословить. Посчитав их требование за указание промысла Божия, он оставил негостеприимные берега Лежи и летом 1371 года пришел вместе с учеником Пахомием в Вологду. Он избрал для обители место на повороте (луке) реки Вологды, верстах в трех от города. Земля здесь принадлежала двум крестьянам, жителям ближайшего села Прилуцкого, — Илии и Исидору, по прозвищу Выпряг. По просьбе преподобного они дали ему участок земли, пригодный для построения обители. Эти земли представляли собой нивы, на которых уже почти выколосился хлеб; но жертвователи, из уважения к старцу и для скорейшего построения церкви, решили не дожидаться жатвы. Соорудив крест, преподобный Димитрий с молитвой водрузил его на месте будущей обители, а затем приступил к построению храма. Узнав о приходе «человека Божия», свидетельствует древнее Житие, все жители города — «малые и великие, богатые и убогие, предваряя друг друга, спешили за благословением к святому». Многие внесли свой вклад в строительство церкви и монастыря: одни деньгами, другие бревнами или утварью, необходимой для обители. Скоро церковь была построена и освящена 1 августа 1371 года во имя Спаса нашего Иисуса Христа, Его Пречистой Матери и в честь Животворящего Креста — празднований, отмечаемых в этот день. (Впоследствии монастырь, основанный Димитрием, получил название Спасо-Прилуцкий.) Это была первая в Вологодской земле обитель со строгим общежительным уставом.

К преподобному стали стекаться иноки и миряне, ищущие пострижения: большинство было из Вологды и окрестных сел, но приходили и иноки из Никольского Переяславского монастыря, основанного Димитрием, узнавшие об основании их учителем новой обители. Когда весть об этом дошла до великого князя Дмитрия Ивановича, то он поспешил прислать почитаемому им старцу щедрое пожертвование.

Житие рассказывает о суровой и поистине подвижнической жизни преподобного Димитрия. Первый в трудах на пользу братии, он первым был и в церкви на молитве. По его повелению, в храме, по левую сторону алтаря, было устроено особое место, отгороженное досками; здесь, никем не видимый и ничем не отвлекаемый, он изливал душу пред Богом в усердной и горячей молитве. Пост его был исключительно суров: неделями старец обходился без пищи, лишь в праздники позволяя себе вкушение хлеба с водою. Одежду его составлял один заскорузлый тулуп из жесткой овчины, так что зимой он страдал от стужи, а летом от зноя. Кроме того, на теле преподобный носил тяжелые железные вериги (не слишком частые в практике русских святых того времени).

Игумен заботился о странниках, щедро одаривая их всем необходимым. Приходящих к нему с духовными нуждами он не оставлял беседой и поучением. Нередко он покидал обитель для того, чтобы заступиться перед властями за обидимых и угнетенных, защищал и слуг от насилия их господ. Рассказывают, что однажды он отказался принять присланные в монастырь пищу и питье от одного из постоянных благотворителей монастыря. «Отнеси это в дом свой, — отвечал он ему, — и напитай прежде домочадцев своих, да не томятся они голодом и жаждой». (Под словом домочадцы разумеются прежде всего слуги.)

Рассказывают и о даре прозорливости старца. Родной брат его, наследовавший богатое отцовское имение, вскоре разорился и, задумав поправить дела, пришел в Прилуцкую обитель, прося брата благословить его на торговую поездку к языческим племенам Югры и Печоры. Преподобный благословил его. Поездка оказалась очень удачной; вскоре, снова по благословению преподобного, купец опять отправился на север. Страсть к наживе разгорелась в нем, и он в третий раз пришел к брату, прося благословения на торговую поездку. На этот раз преподобный отказал ему: «Довольно, брат, можешь прожить и с тем, что приобрел; не ходи более — не погибнуть бы тебе от язычников». Брат не внял его увещаниям и без благословения отправился в путь. Обратно он уже более не возвращался. Весною 1389 года преподобный провидел и смерть князя Дмитрия Донского, случившуюся в Москве, и поведал о ней братии. Лишь через несколько дней слова его подтвердил прибывший из столицы гонец.

Великий подвижник умер в ночь на 11 февраля 1392 года, назначив перед смертью своим преемником ученика своего Пахомия. Тело его было похоронено в построенной им церкви. Вскоре возле гробницы начали совершаться чудеса и исцеления: особенно много их совершилось в 1409 году, когда Вологду поразила эпидемия страшной болезни. Тогда, вероятно, и было установлено местное празднование святому. К концу XV века празднование стало уже общерусским.

Церковь празднует память преподобного Димитрия Прилуцкого в день его кончины 11 (24) февраля.

О жизни святого мы знаем, главным образом, из его Жития, составленного его учеником, знаменитым русским писателем начала XV века Епифанием Премудрым. Уже вскоре после смерти своего учителя Епифаний стал делать различные выписки о нем и составил несколько глав Жития, но «не по ряду», то есть не по порядку. Лишь спустя 28 лет после смерти Сергия, в 1418 году, он придал Житию святого окончательную отделку. Впоследствии другой знаменитый книжник, серб Пахомий Логофет, изменил первоначальное Житие и внес в него свою правку.

Величайший русский подвижник родился, как полагают, в 1322 году, в Ростовской земле, в семье ростовского боярина Кирилла и его жены Марии. Если верить рассказу Жития, еще прежде рождения он был отмечен особой благодатью: однажды, когда мать его, носившая в своей утробе младенца, в воскресный день пришла в церковь и стояла на церковной службе, он трижды прокричал из материнской утробы, так что все бывшие в то время в церкви изумлялись и говорили: «Что же это будет за ребенок? Да пребудет с ним воля Господня».

При крещении, последовавшем, согласно обычаю, на 40-й день после рождения, ему дано было имя Варфоломей (память апостола Варфоломея празднуется Церковью 11 июня). Вскоре после крещения стали замечать нечто необычное и невиданное: по средам и пятницам — в постные дни — младенец вовсе не прикасался к материнской груди и не брал в рот коровьего молока, а в другие дни питался, как обычные дети. И уразумели тогда, что некое знамение проявилось на нем и что почивает на нем благодать Божия.

Когда отроку исполнилось семь лет, родители отдали его учиться грамоте. У Варфоломея имелись братья: старший Стефан и младший Петр. Братьям грамота давалась легко, Варфоломей же никак не мог привыкнуть к писанию и учился медленно и с большим трудом. За то родители часто бранили его, учителя наказывали более строго, а товарищи укоряли. Отрок часто втайне от всех молился Богу, прося научить и вразумить его. Было же так, пишет автор Жития, по смотрению Божию — чтобы получил сей отрок книжное учение не от людей, но от Бога.

И действительно, все произошло чудесным образом. Однажды отец послал Варфоломея за своими лошадьми, которые куда-то запропастились. Когда отрок уже возвращался домой, он встретил некоего черноризца, святого старца: тот стоял под дубом и прилежно молился. Отрок смиренно поклонился ему и стал ожидать, пока тот кончит молитву. И после старец подозвал к себе отрока и спросил его: «Что ищешь или чего хочешь, чадо?» Отрок же отвечал: «Более всего желал бы я научиться грамоте. Святой отче, помолись за меня о том Богу!» Старец помолился и затем передал отроку кусочек святой просфоры: «Возьми и съешь это. Чрез то дается тебе знамение благодати Божией. О грамоте же не скорби: с этого дня дарует тебе Господь знание грамоты». Так и случилось: с того дня отрок научился хорошо читать и понимать святые книги. Старец же, которого Варфоломей зазвал в свой дом, на прощание сказал родителям его: «Говорю вам: велик будет отрок сей пред Богом и пред людьми ради добродетельного жития своего, и станет он обителью Святой Троицы, и многих людей приведет за собой к Богу». Родители же недоумевали о его словах и решили так: се был послан ангел даровать сыну их знание грамоты.

Еще отроком святой вынужден был вместе со своей семьей оставить Ростовскую землю. Как уже говорилось выше, отец его был человеком очень знатным: «одним из славных и известных бояр»; он владел большими богатствами, но в конце жизни разорился. Епифаний Премудрый объясняет, почему это произошло: «из-за частых хождений с князем в Орду, из-за частых набегов татарских на Русь, из-за частых посольств татарских, из-за многих даней тяжких и сборов ордынских, из-за частого недостатка в хлебе». Но более всего на судьбе Кирилла и его семьи (да и многих других ростовских семейств) отразился переход Ростовского княжества под власть Москвы. Посланцы московского великого князя Ивана Даниловича Калиты чинили великие притеснения жителям Ростова и ростовских земель, в буквальном смысле выколачивая из них дани и оброки, которые надлежало платить в Орду. Многие не только лишились своего имущества, но были избиты и искалечены. Даже и «градского епарха» (то есть главного ростовского боярина) Аверкия «повесили вниз головой, и возложили на него руки свои, и так оставили поруганного». Не выдержав таких несчастий, боярин Кирилл выехал из своих ростовских владений и переселился в Радонеж — волость, входящую в состав собственно Московского княжества (позднее она достанется младшему сыну Ивана Калиты Андрею). Жителям своего княжества московские князья даровали многие льготы; это и привлекало сюда переселенцев из разоренных и разграбленных (в том числе самими же москвичами) земель. Вместе с боярином Кириллом в Радонеж переселились и многие его родственники.

Жизнь отрока Варфоломея по-прежнему протекала в частых молитвах, помыслах о предначертании человека. Он избегал игр, ни с кем не спорил, не ругался, редко смеялся, строго соблюдал пост и изнурял тело свое различными подвигами. Вскоре братья его Стефан и Петр женились. Варфоломей же даже не думал о женитьбе и помышлял о том, чтобы покинуть мир и принять пострижение в монастыре. Когда он заговорил об этом с родителями, рассказывает Епифаний, те отвечали ему: «Чадо, подожди немного и потерпи для нас: мы стары, бедны, больны сейчас, и некому ухаживать за нами. Когда же похоронишь нас, тогда и исполнишь свое желание». Варфоломей с радостью пообещал им это.

Спустя некоторое время родители его приняли монашеский постриг и вскоре преставились, благословив своего сына и оставив ему все имущество. Проводив родителей в последний путь, Варфоломей вернулся в свой дом и стал устраивать житейские дела. Он призвал своего младшего брата Петра и передал ему дом и все родительское имущество, себе же не оставил ничего. Старший его брат Стефан к этому времени овдовел. После смерти жены он постригся в монастыре Святой Богородицы на Хотькове (примерно в трех верстах от Радонежа). Варфоломей пришел к Стефану и стал умолять его, чтобы тот отправился вместе с ним искать пустынное место, где можно было бы вести уединенную благочестивую жизнь. Стефан согласился. В то время Варфоломею было около двадцати лет.

Братья обошли многие лесные места и, наконец, нашли некое пустынное место, находившееся в самой чаще леса, приблизительно в десяти верстах от Хотькова монастыря. Здесь имелась и вода, без которой пустынная жизнь была бы невозможна. Братьям полюбилась эта местность, и они приступили к расчистке леса. Своими руками поставили сначала легкую хижину, а затем срубили из бревен келью и небольшую церковь. С обоюдного согласия они решили посвятить церковь Пресвятой Троице. Из Москвы, от митрополита Феогноста, приехали некие священники и освятили новопостроенный храм.

Жизнь в этих пустынных местах была трудной: во всем нужда, во всем лишения, и неоткуда было взять ни еды, ни питья, ни остального, что необходимо для жизни. Вскоре после освящения церкви Стефан, не стерпев тягот пустынного жития, покинул своего брата и ушел в Москву, где поселился в Богоявленском монастыре. В то время в этом монастыре пребывал и будущий митрополит Алексей. Князь Семен Иванович Гордый, сын Ивана Калиты, приблизил к себе Стефана, повелел поставить его игуменом Богоявленской обители и сделал своим духовником.

Оставшись после ухода брата один на избранном месте, святой продолжил свою подвижническую жизнь: он хотел принять монашеский сан лишь после того, как укрепится в трудах и подвигах и приучит себя к тяготам иноческой жизни. И вот, испытав так себя, он призвал к себе в обитель некоего духовного старца, игумена Митрофана, и попросил его совершить обряд пострижения. Случилось это в 1342 году, 7 октября, на память святых мучеников Сергия и Вакха, и потому было ему наречено в иночестве имя Сергий.

«Кто может рассказать о трудах его или кто в силах поведать о подвигах его, которые он совершил, один оставаясь в пустыни, — восклицает автор Жития святого. — О его всегдашнем бдении, непрестанных молитвах? О постоянном голоде, жажде, скудости во всем? Ибо всего не хватало — чего ни назови, того не было!» Кроме того, много искушений испытал преподобный от бесов: не раз и не два являлись они к нему с шумом, призывая уйти с того места; преподобный же, вооружась молитвой и крестом, изгонял их.

Места эти были необитаемы людьми, рассказывает Житие, но множество диких зверей жило поблизости. Мимо келии преподобного часто рыскали стаи голодных волков, иногда к нему заходили и медведи. Преподобный, хотя и побаивался их, как всякий человек, но прилежно молился и тем укреплял себя. Как-то один медведь повадился ходить к его хижине. Преподобный, видя, что медведь приходит к нему не из злобы, но для того, чтобы добыть себе пропитание, стал выносить зверю из хижины краюху хлеба и клал ее на пень или на колоду, чтобы зверь мог взять пищу. Медведь брал хлеб и уходил. Случалось, что преподобный отдавал ему последнее, а сам оставался голодным. Медведь привык ходить к нему и посещал его каждый день, терпеливо ожидая подношения. И продолжалось так в течение долгого времени.

Постепенно о преподобном стала распространяться молва, и многие из окрестных сел и городов приходили к нему за советом и благословением. И для каждого находилось у него доброе слово, добрый совет. Начали приходить к Сергию и некоторые монахи, прося разрешения поселиться рядом. Сперва преподобный отказывал им, говоря о трудностях жизни в этих пустынных местах. Но те упрашивали его, и он уступал их просьбам. Братия построили себе отдельные келии (причем три или четыре келии Сергий построил своими руками) и начали жить вместе. Всего собралось двенадцать человек, и долгое время число иноков оставалось постоянным: если один покидал обитель, то другой приходил на его место. В числе прочих был и игумен Митрофан — тот самый, что постриг Сергия в иноческий чин: он стал игуменом обители, и он же совершал в церкви службу. Однако спустя некоторое время игумен Митрофан умер. Братия стали убеждать Сергия принять игуменство, но он категорически отказывался, говоря: «У меня и в мыслях нет становиться игуменом. Хочу до конца жизни оставаться простым монахом и не других учить, но самому учиться». И все же, после долгих и настойчивых уговоров, преподобный вынужден был согласиться. Пешком отправился он в город Переяславль-Залесский, к волынскому епископу Афанасию, который управлял тогда, в отсутствие митрополита, Русской Церковью. (Митрополит Алексей в то время пребывал в Константинополе.) Афанасий не раз слышал от людей о подвижнической жизни Сергия. Побеседовав с ним, он рукоположил его сначала в иподиаконы, затем, в тот же день, в диаконы, а на следующий день и в священники, и поставил игуменом основанной им обители. Это произошло в 1353 году.

Став игуменом, преподобный не изменил строгости своей жизни. По-прежнему он не гнушался никаким трудом: своими руками строил келии для братии, носил воду, рубил дрова, пек хлебы, шил одежды. Он первым приходил в церковь и последним уходил из храма, ночи проводил в усердной молитве, лишь ненадолго забываясь сном. Хлеб и вода — да и то лишь в те дни, когда нет поста, — составляли его пищу. Преподобный отличался крепким здоровьем: тяготы избранной им жизни не изнуряли, но еще более закаливали его, придавали ему силы для новых подвигов.

Епифаний в своем Житии приводит несколько примеров исключительного терпения и смирения преподобного Сергия. Однажды в монастыре случился голод. В то время в обители еще не был принят общежительный устав; братия жили отдельно и сами распоряжались своим имуществом. Сергий, у которого не осталось ни куска хлеба, терпел три дня и, наконец, решил наняться в работу к одному монаху, который задумал пристроить сени к своей келии. Тот уже приготовил все необходимое для работы и ждал только крестьян из ближайшей деревни. Монах испугался, что Сергий слишком дорого запросит за свою работу, но преподобный отвечал, что ему довольно будет лишь нескольких кусков старого заплесневелого хлеба. Тогда инок вынес решето с подгнившим хлебом и предложил его Сергию. «Не сделав работы, я не беру платы», — отвечал преподобный. С рвением он принялся за работу и к вечеру закончил ее. Лишь на заходе солнца он принял хлеб и, помолившись, съел его.

Преподобный не любил дорогих риз и всегда ходил в простой и грубой одежде. Однажды в монастырь пришел некий крестьянин из дальнего селения. Он много слышал о святом Сергии и пожелал увидеть его. Преподобному же тогда случилось копать землю в монастырском огороде. Когда крестьянину сказали об этом, он поспешил в огород и увидел там святого в худой и ветхой одежде, испещренной заплатами. Крестьянин отвернулся от блаженного и не хотел даже глядеть на него, не веря, что это и есть великий святой. «Я пришел издалека взглянуть на великого угодника, — говорил он, — и вот вижу простого и бедного старца, каких много». «Не горюй, скоро ты увидишь, кого желаешь», — обронил ему Сергий. Вскоре приехал в монастырь князь, одетый в роскошные одежды и в сопровождении множества слуг. Святой вместе с другими вышел ему навстречу. Князь еще издали сошел с коня и поклонился до земли, испрашивая благословения у святого. Затем игумен и князь сели рядом и стали беседовать друг с другом, прочие же все стояли. «Что же это за монах, который сидя разговаривает с князем?» — спросил пораженный крестьянин. «Разве ты не слыхал об игумене Сергии? Это он и есть», — отвечали ему. Услышав это, крестьянин ощутил стыд и раскаяние. Когда князь ушел, он поклонился игумену до земли и стал просить у него прощение за то, что в словах и мыслях обидел его. Святой же так ободрил его: «Не скорби, чадо. Ты один правильно думал обо мне, говоря, что я простой человек. Прочие же ошибаются, почитая меня великим».

Еще при жизни святой Сергий прославился даром чудотворения. Рассказывали, что он вернул к жизни некоего умершего отрока, которого уже оплакивал и готовился похоронить отец. При этом святой запретил родителю исцеленного им отрока благодарить себя: «Ошибся ты, о человек, и не знаешь, что говоришь: отрок твой, когда нес ты его сюда, ослабел от холода, и тебе показалось, что он умер. Теперь же он в теплой келье согрелся, а ты думаешь, что он воскрес. Нельзя же воскресить никого до общего Воскресения». Прославился святой и даром исцеления бесноватых. По его молитве близ самого монастыря, где не было проточной воды, забил обильный источник, из которого впоследствии иноки стали брать воду для всех монастырских потребностей, а недужные, приходящие в монастырь, получали исцеления. Но Сергий воспретил братии называть этот источник Сергиевым: «Не я дал воду сию, но Господь даровал нам, недостойным».

Предположительно около 1376 года в монастыре был введен общежительный устав, который в то время в Московской Руси был практически неизвестен. Это было событие первостепенной важности не только в жизни Троицкого монастыря, но и в духовной жизни всей Московской Руси. Монастыри того времени делились на особножительные (келиотские) и общежительные (киновии). В первых иноки жили в особых кельях и владели собственным имуществом; как правило, такие монастыри были ктиторскими, то есть были основаны мирянами — князьями, боярами, епископами или другими лицами или группами лиц; их игумены во всем подчинялись ктиторам. Монастыри второго типа — общежительные — основывались на полном отказе иноков от своей собственности и на принципах равного обязательного участия всех иноков в монастырских службах и работах. Первым общежительным монастырем на Руси был Киево-Печерский, основанный преподобными Антонием и Феодосием в XI веке; однако впоследствии иноки Печерской обители отошли от принципов общего жития. Московская же Русь знала почти исключительно келиотские монастыри.

Житие святого рассказывает об этом знаменательном событии в жизни Сергиева монастыря так. Из Константинополя, от патриарха Филофея, в Москву прибыли посланцы. Они посетили и обитель святого Сергия, вручив ему послание от патриарха. В послании же говорилось о том, что патриарх наслышан о добродетельной жизни игумена Сергия; «но одной вещи еще недостает — общежительство у вас не устроено». Потому патриарх и давал совет: ввести в монастыре общежительный устав, при котором все имущество братии становилось общим. Помимо этого послания, патриарх прислал Сергию крест с частицами мощей литовских мучеников Иоанна, Антония и Евстафия, незадолго до того казненных в Литве, а также параманд — небольшой четырехугольный плат с изображением страстей Христовых, и схиму — монашеское одеяние. Сергий отправился за советом в Москву, к митрополиту Алексею. С согласия митрополита в Троицком монастыре был введен общежительный устав. Братия были распределены по обязанностям: один стал келарем, другой поваром, хлебником и т. д. Сергий потребовал от братии твердо следовать заповеди: «ничем собственным не владеть никому, ничто своим не называть, но все общим считать». Больше стал заботиться монастырь и о пропитании нищих и убогих, странников и богомольцев. Вообще введение общежительного устава значительно повышало влияние монастыря на общественную жизнь страны. Впоследствии общежительство, введение общей монастырской собственности позволило монастырю превратиться в крупнейшего собственника земли и зависимых крестьян в России. Из Троицы общежительный устав постепенно стал распространяться в другие обители, духовно связанные с Сергиевой.

Конечно, не все братия готовы были принять изменения, произошедшие в монастыре. Некоторые покинули обитель, другие открыто выражали недовольство. Житие рассказывает, например, о ссоре, которая произошла между Сергием и его родным братом Стефаном, вернувшимся в монастырь: Стефан заявил, что он выше игумена, ибо раньше других пришел на это место. Сергий не стал спорить с братом, но в тот же день покинул обитель и ушел на реку Киржач, где поставил себе келью, а затем, с благословения митрополита Алексея, приступил к строительству церкви. Здесь был устроен новый монастырь — во имя Благовещения Пресвятой Богородицы.

Когда братия узнали о том, где пребывает Сергий, они стали приходить к нему — иногда по два человека, иногда по три или даже больше. Оставшиеся же, будучи не в состоянии жить без своего духовного наставника, отправились к митрополиту Алексею и молили его, чтобы он упросил святого вернуться в свою обитель. Алексей послал на Киржач двух архимандритов — Герасима и Павла, которые и передали преподобному повеление митрополита. Владыка убеждал святого сделать это, чтобы иноки основанной им обители не разошлись и святое место не запустело. Сергий беспрекословно исполнил повеление митрополита: он вернулся в монастырь Святой Троицы к радости всей братии. В основанном же им Благовещенском монастыре на Киржаче оставил игуменом своего ученика Романа.

К этому времени имя преподобного Сергия было прославлено уже во всей Русской земле. В 1374 году, по просьбе князя Владимира Андреевича, двоюродного брата Дмитрия Донского, преподобный основывает близ Серпухова Высоцкий монастырь в честь Зачатия Пресвятой Богородицы. Игуменом этого монастыря стал его ученик Афанасий. В том же 1374 году Сергий участвовал в Переяславле в съезде русских князей и крестил третьего сына великого князя Дмитрия Ивановича Юрия. Вернувшись в обитель, рассказывает летописец, он тяжело заболел и пролежал в болезни всю весну и лето 1375 года.

Помимо Киржачского и Серпуховского Высоцкого, известны и многие другие монастыри, основанные по благословению троицкого игумена. Еще около 1360 года митрополит Алексей основал на берегу реки Яузы Спасский (ныне Спас-Андроников) монастырь, первым игуменом которого стал ученик святого Сергия Андроник. Позднее троицкие старцы стали первыми насельниками еще одного монастыря, основанного митрополитом Алексеем, — Кремлевского Чудова.

В обители Сергия принял пострижение и долгое время жил его родной племянник, сын его брата Стефана Феодор. Он пожелал основать где-либо новый монастырь, и после его долгих и настоятельных просьб игумен благословил его на это. Феодор нашел подходящее место на берегу Москвы-реки; Сергий пришел лично посмотреть на избранное им место и одобрил выбор племянника. Местность эта называлась Симоново, и так монастырь получил название Симоновского. (Впоследствии Феодор, игумен Симоновский, был возведен в сан архиепископа Ростовского.) Назовем также получившие благословение самого Сергия Голутвинский монастырь в Коломне во имя святого Богоявления и два Дубенских монастыря во имя Успения Божией Матери — один на реке Дубенке, притоке Дубны, в 40 верстах к северо-западу от Троицы (игуменом этого монастыря стал преподобный Савва, ученик Сергия, будущий игумен Звенигородского Сторожевского монастыря), другой в селении Стромыни, в 50 верстах к северо-востоку от Москвы. (Все названные монастыри были основаны великим князем Дмитрием Ивановичем.)

И это лишь малая толика обителей, созданных учениками или собеседниками преподобного Сергия. Всего насчитывают до сорока таких монастырей; в свою очередь, из них вышли основатели еще примерно пятидесяти обителей. Все они, по примеру Троице-Сергиева монастыря, принимали общежительный устав.

В лесах костромского Заволжья основал монастырь ученик Сергия Авраамий Чухломской. В лесах северного Подмосковья — Мефодий Пешношский. Ученик Сергия инок Сильвестр основал монастырь на реке Обноре в дремучих лесах между Ярославлем и Вологдой; троицкие иноки Афанасий и Феодосий стали основателями Воскресенского и Череповецкого монастырей. Знаменитый русский подвижник Кирилл Белозерский также был учеником святого Сергия; он вышел из Симоновского монастыря, основанного учеником троицкого игумена Феодором.

По свидетельству Жития святого Сергия, незадолго до своей кончины митрополит Алексей призывал к себе троицкого игумена и уговаривал его принять на себя сан митрополита Русского. «Тебя я выбрал как достойного выполнить завет истинный: ведь знаю хорошо, что от великих князей и до последнего человека все требуют на это место тебя», — говорил он преподобному. Но Сергий отказался, на этот раз наотрез: «Владыка святой! Если не хочешь, чтобы ушел я, нищий, и не слышал святыню твою, больше не продолжай об этом говорить со мной, и другим никому не разрешай, потому что никто меня не сможет переубедить». Эти слова свидетельствовали и об истинном смирении святого, и, как полагают исследователи, также о том, что троицкий игумен оставался верным каноническим правилам: к тому времени в Константинополе уже был поставлен митрополит на Русскую кафедру, преемник святителя Алексея болгарин Киприан, впоследствии также причтенный к лику святых.

Житие рассказывает о великих видениях святого Сергия и о явственных знаках близости его к высшим, Небесным силам. Так, однажды, когда преподобный совершал литургию вместе с двумя другими священниками, ученики его видели сослужащего ему четвертого — светоносного мужа в блистающих ризах: то был ангел, всегда незримо помогающий святому. Другой раз от руки святого изошел огненный пламень; пламя освещало и алтарь во время совершения им службы: когда святой хотел причаститься, пламень вошел в потир (чашу для святых даров). Все это видели ученики преподобного Сергия, но сам преподобный воспрещал им рассказывать кому-либо о виденном до самой своей смерти.

Преподобный Сергий — первым из русских святых — сподобился посещения самой Пресвятой Богородицы. В Житии святого так рассказывается об этом его великом видении.

Однажды ночью преподобный, по своему обыкновению, стоял на молитве перед иконой Пресвятой Богородицы. Вместе с ним был его ученик Михей. Завершив канон, преподобный присел отдохнуть и сказал своему ученику: «Чадо! Будь наготове, ибо чудесное явление будет в сей час». И внезапно раздался голос: «Се Пречистая грядет!» Святой, услышав, быстро вышел из келии в сени. И вот свет великий, ярче солнечного, озарил его, и святой увидел Пречистую Богородицу с двумя апостолами, Петром и Иоанном, блистающую неизреченным светом. Не в силах вынести столь ослепительного света, святой пал ниц. Пречистая же своими руками коснулась его и произнесла: «Не бойся, избранник мой! Я пришла посетить тебя. Услышана твоя молитва об учениках твоих и об обители твоей. Не скорби более: отныне не будет в ней недостатка ни в чем и не только при жизни твоей, но и после твоей смерти я не покину обители сей!» Сказав это, Пречистая сделалась невидимой.

Святой был объят страхом и трепетом. Ученик же его Михей лежал, словно мертвый от страха. Очнувшись, он пал в ноги святому и спросил его: «Что это было, отче?» Святой же радовался душою, так что лицо его светилось от радости, но он ничего не мог ответить ученику своему, только вот что: «Потерпи, чадо, ибо и во мне дух мой трепещет от чудного видения». Немного успокоившись, святой попросил Михея призвать к нему учеников, Исаака и Симона. И когда те пришли, Сергий рассказал им все по порядку — о видении Пречистой Богородицы с апостолами и об обещаниях, которая дала Пречистая ему. И несказанная радость охватила всех, и вместе они отпели молебен Божией Матери и восславили Бога.

Средневековая Русь еще не знала подобных чудес. Явление Пресвятой Богородицы троицкому игумену — а об этом чудесном видении вскоре стало известно далеко за пределами монастыря — озарило невидимым светом не только Троицкую обитель, но и всю Русскую землю, свидетельствовало об особом покровительстве Божией Матери Руси, причем в самое тяжелое для Московского государства время.

В 1380 году страшная опасность нависла над Русской землей. Орды Мамая двинулись в русские пределы, намереваясь разорить Русь. Великий князь Дмитрий Иванович собрал множество воинов и выступил навстречу врагу — «за святые церкви, и за православную веру христианскую, и за всю землю Русскую», как писал древний летописец. Согласно преданию, накануне выступления из Москвы великий князь Дмитрий Иванович и другие русские князья пришли «к Святой Троице» — в Троицкий монастырь, к игумену Сергию, чтобы поклониться ему и взять от него благословение на предстоящий ратный подвиг. Житие святого и знаменитое «Сказание о Мамаевом побоище» так рассказывают об этом.

Когда князья пришли в обитель, преподобный уговорил их прослушать святую литургию, потому что был тогда день воскресный и читалась в церкви память святым мученикам Флору и Лавру. По окончании литургии Сергий со всей братией стал упрашивать великого князя отобедать с ними. Дмитрий был в замешательстве, так как к нему прибыли гонцы с известием о том, что татары уже приближаются к русским пределам. И начал он просить преподобного, чтобы тот отпустил его. Сергий же отвечал князю: «Это твое промедление обернется для тебя вдвойне поспешением. Ибо еще не пришел для тебя час примерять венец смертный, но лишь через несколько лет придет. Для многих же других теперь уже венцы смертные плетутся». Великий князь отобедал в монастыре. Игумен же Сергий велел в то время освящать воду с мощей святых Флора и Лавра. И когда встал великий князь от трапезы, преподобный окропил его священной водою и все воинство его, и осенил великого князя крестом Христовым. И сказал так: «Пойди, господине, на поганых с Богом, и Господь будет тебе помощником и заступником». И еще добавил тихонько: «Будет тебе, господине, победа над супостатами».

Князь же попросил игумена: «Дай мне, отче, двух воинов из братии твоей — Александра Пересвета и брата его Андрея Ослябю». Старец велел обоим поскорее изготовиться и отправиться с великим князем. Были эти два инока до пострижения известные ратники и не раз участвовали в сражении. Оба тотчас послушались преподобного и исполнили его повеление. И дал им игумен Сергий вместо оружия крест Христов, нашитый на схимах их, и повелел возложить на себя вместо шлемов золоченых. И передал великому князю, сказав: «Вот тебе мои воины и твои избранники». Пересвету же и Ослябе сказал так: «Мир вам, братья мои! Крепко сражайтесь за веру Христову и за все православное христианство с погаными!» И осенил крестовым знамением все воинство великого князя.

В самый день Куликовской битвы, 8 сентября 1380 года, когда русские полки были уже выстроены для битвы, к великому князю явился посланец с грамотами от преподобного игумена Сергия. И вот с какими словами обращался великий старец к князю и воинам: «Великому князю, и всем русским князьям, и всему православному войску — мир и благословение!» «Князь же великий, — пишет автор „Сказания о Мамаевом побоище“, — прослушав писание преподобного старца и расцеловав посланца с любовью, тем письмом укрепился, точно какими-нибудь твердыми бронями». А еще прислал Сергий великому князю Дмитрию «хлебец Пречистой Богородицы». Весть о посланниках Сергия быстро разнеслась по полкам и вдохновила воинов; надеясь на молитвы святого, они без страха готовы были устремиться в битву и принять смерть за православную веру и за родную землю.

Рассказывали, что во все время, пока происходило сражение, преподобный Сергий, собрав братию, стоял с ней на молитве и усердно просил Господа даровать победу православному воинству. Преподобный имел великий дар прозорливости: он ясно предугадал исход битвы и поведал братии о победе русских.

Современные историки ставят под сомнение факт посещения Дмитрием Донским троицкого игумена накануне Куликовской битвы, полагая иногда, что рассказ Жития о приходе Дмитрия к преподобному Сергию относится к событиям более раннего времени — а именно к 1378 году, кануну битвы между русскими и татарами на реке Воже. Трудно судить о том, в какой степени житийное предание основывается на реальных фактах. Но бесспорно, что сама Куликовская битва была немыслима без того духовного подъема, который переживала в те годы Русь и который связан с именем преподобного Сергия и именами его учеников и сподвижников. В сознании народа именно Сергий благословил великое национальное дело освобождения Руси от ордынского ига.

Куликовская победа сыграла огромную роль в истории России. Но она, увы, не привела ни к свержению ордынского ига, ни даже к кратковременному освобождению Руси от власти татар. Спустя всего два года после одержанной победы Русь подверглась нападению ордынского хана Тохтамыша, сжегшего и разорившего Москву. Преподобный Сергий удалился тогда в Тверь. Враги были уже недалеко от обители, но десница Божия уберегла Троицкий монастырь: Тохтамыш вскоре покинул русские пределы.

О последующих годах в жизни великого старца мы знаем не слишком много. Но известно, что преподобный и в конце своей жизни не оставлял своими заботами власть предержащих, участвовал в политической жизни Русского государства. В 1385 году он крестил еще одного сына князя Дмитрия Донского — Петра. В конце того же года святой по поручению великого князя отправился в Рязань, к рязанскому князю Олегу Ивановичу. В то время между Москвой и Рязанью шла война: в 1382 году Олег помог Тохтамышу, нарушив заключенный с Дмитрием договор; осенью того же года Дмитрий в отместку разорил и сжег Рязань; в свою очередь, Олег весной 1385 года захватил Коломну, что вызвало новый поход Дмитрия. Сергию удалось помирить противников: его кроткое слово оказалось сильнее воинского оружия; Олег согласился заключить договор с великим князем Московским.

Преподобный Сергий оставался духовником великого князя Дмитрия Ивановича. В 1389 году он был свидетелем при составлении его «духовной грамоты», то есть завещания. Дмитрий Донской умер 19 мая 1389 года. Сергий принял участие в его похоронах и в числе других оплакал великого князя, столь много сделавшего для родной страны. (Уже в наши дни, в 1988 году, великий князь Дмитрий Донской был причтен Церковью к лику святых.)

Сам великий подвижник пережил своего духовного сына на три года. Предвидя за шесть месяцев свою кончину, он поставил игуменом Троицкого монастыря своего ученика Никона. С этого времени великий старец предался совершенному безмолвию, готовясь к отшествию из жизни. В сентябре месяце он тяжело заболел. Чувствуя приближение смерти, преподобный призвал к себе братию и в последний раз обратился к ней с поучением и наставлением: он увещевал иноков пребывать в вере и единомыслии. В самые последние минуты святой пожелал причаститься Святых Таин. Он уже не мог сам подняться с постели; ученики поддерживали его под руки, когда он в последний раз вкушал Тела и Крови Христовых. Затем, воздев руки к небу, он усоп с молитвой на устах. Смерть его случилась 25 сентября 1392 года.

Тело святого было погребено в основанной им обители. Спустя тридцать лет после его кончины игумен Никон задумал построить храм во имя Пресвятой Троицы над могилой своего учителя. В самом начале работ, при копании рвов для каменного храма, 5 июля 1422 года, совершилось обретение нетленных мощей преподобного Сергия. Святые мощи были положены сначала в деревянный, а затем и в новопостроенный каменный храм.

Говоря о величайшем из русских святых, нельзя обойти молчанием и чудеса, совершенные им после смерти. Святой не раз являлся в видениях инокам Троицкой обители, не раз приносил исцеления страждущим, исцелял страшные недуги и врачевал раны. В тяжелые минуты он приходил на помощь ратным людям далеко за пределами монастыря. Его видели, например, защитники небольшой крепости Опочка в псковских пределах: святой старец оборонял город от подступивших к нему литовцев, и его молитвами враг был разбит. А вот что случилось в городе Свияжске, поставленном по приказу царя Ивана Грозного в 1551 году близ Казани (царь тогда готовился к завоеванию Казани). В том городе имелась икона святого Сергия, чудеса от которой подавались не только верующим, но и неверующим язычникам. Когда город уже был построен, к царским воеводам явились старейшины горных черемисов (чувашей) и поведали следующее: «За пять лет до постройки города, много раз слышали мы на этом месте колокольный звон, как это принято по русскому обычаю. Мы были в страхе и недоумении и посылали самых быстрых своих юношей, чтобы те посмотрели, что происходит там. И слышали они голоса, поющие, как во время церковной службы, а тех, кто поет, не было видно. Только видели некоего старца: он ходил по тому месту с иконой и крестом, и благословлял на все стороны, и кропил водой, как если бы размерял место, где ставить город. И наши юноши пускали в него стрелы, но стрелы не долетали до него и не причиняли ему вреда». Когда тем старейшинам показали изображение святого Сергия, они узнали его.

Особенно много чудес было совершено преподобным в тягостное время осады Троицкого монастыря поляками во время Великой Смуты. Не раз Сергий являлся защитникам обители, укрепляя их дух и побуждая их к защите монастыря. И враг ничего не мог поделать с немногочисленными защитниками Троицы, хотя числом превосходил их в несколько раз. Преподобный являлся также и казакам, осаждавшим Лавру вместе с поляками. Один из казаков из неприятельского стана пришел в монастырь и рассказал о том, что многие военачальники видели, как по монастырским стенам ходили два светозарных старца — чудотворцы Сергий и Никон Радонежские: один из них кадил монастырь, а другой кропил его святой водой. Затем они обратились к казацким полкам, укоряя их за то, что те вместе с иноверцами хотят разорить дом Пресвятой Троицы. Поляки стали стрелять в старцев, но стрелы и пули отскакивали в самих стрелявших и ранили многих из них. Некоторые из казаков, устрашенные этим видением, оставили лагерь врагов и ушли домой, дав обещание никогда более не поднимать оружие на православных. И в последующие столетия преподобный Сергий остался защитником и покровителем Русской земли.

Церковь празднует память преподобного игумена Сергия, Радонежского чудотворца, 25 сентября (8 октября), в день его кончины, и 5 (18) июля, в день обретения мощей.

Ростовский «Затвор» был знаменит своей библиотекой, в которой имелось множество книг — как славянских, так и греческих. (Последние, по-видимому, были редкостью в русских монастырях.) Стефан в совершенстве выучил греческий язык и научился хорошо читать и понимать греческие книги. Он продолжал свое образование, стараясь вникнуть в самую суть сокрытого от него знания. «С молитвою и молением он сподобился разума, и если видел мужа мудрого и старца разумного и духовного, то становился его совопросником и собеседником, и с ним ночевал и дневал, расспрашивая искомое пытливо; и притча разумная была понятна ему, и то, что было неизвестно и не протолковано, все им было разыскано и истолковано; и всякую повесть божественную хотел он слушать, слова, и речи, и поучения поведать». Так рассказывает о Стефане знаменитый древнерусский книжник Епифаний Премудрый (автор Жития Сергия Радонежского), также пребывавший в то время в ростовском «Затворе» и близко общавшийся со святым Стефаном. Епифаний впоследствии сокрушался, что ему не раз приходилось спорить со святым по поводу того или иного прочитанного ими текста и даже быть ему «досадителем». В монастыре Стефан стал также опытным книгописцем: «Святые книги писал весьма искусно и быстро».

За время пребывания в монастыре Стефан окончательно утвердился в мысли, к которой, по-видимому, пришел еще в родном городе: просветить язычников-зырян, приобщить их к христианской вере. Но для этого необходимы священные книги, понятные для невежественных язычников. «И обучился Стефан сам языку пермскому, и грамоту новую пермскую сложил, и азбуку ранее неизвестную пермского языка сочинил, как полагается, и книги русские на пермский язык перевел, и переложил, и переписал». Это был великий подвиг, подобный совершенному некогда святыми Кириллом и Мефодием, просветителями славян. Как полагают, изобретая азбуку для языка коми-зырян, Стефан использовал значки, вырезавшиеся зырянами на тонких четырехугольных палочках, которые служили им в качестве денег. Новоизобретенными знаками были переписаны основные богослужебные книги — по всей видимости, Часослов, Псалтирь и Служебник.

К тому времени, уже несколько лет пребывая в монастыре, Стефан был рукоположен в диакона. В 1379 году, перед началом своей проповеди, Стефан отправился за благословением к местоблюстителю митрополичьего престола коломенскому епископу Герасиму. Епископ весьма удивился его замыслу, но, видя его искреннее желание и готовность к подвигу, благословил Стефана. Тогда же он возвел его в сан священника и снабдил всем необходимым для освящения церкви. Стефан получил разрешение на свою деятельность и от гражданских властей и запасся охранной грамотой великого князя Дмитрия Ивановича. Однако никто из представителей властей не последовал за ним. Стефан отправился в Пермскую землю один. Более того, впоследствии ему не раз придется защищать пермяков от насилия княжеских тиунов и приставов.

Святой начал свою проповедь с Котласа (Пырас). Поначалу ему пришлось претерпеть много зла от язычников, рассказывает Епифаний: «озлобление, ропот, поругание, хулу, укоры, уничижение, досаждения, поношение, пакости, а иногда и угрозы: смертью угрожали ему, даже убить хотели, обступали его с дубинами и с длинными жердями, нанести смертельные удары хотя. Однажды собралось против него множество крамольников, и, принесши множество охапок сухой соломы и огонь, обложили они его кругом той соломой и хотели по воле своей сжечь». Однако Господь защитил его. Святой противопоставлял злу кротость и смирение; он сам не поднимал руки против язычников и сносил их брань и угрозы, но при том неустанно продолжал свою проповедь.

Вскоре, окрестив нескольких местных жителей, святой Стефан поставил церковь в устье реки Выми (притока Вычегды). Впоследствии он устроил в Усть-Выми монастырь, ставший главным центром новой епархии.

Житие рассказывает о таком случае. Однажды святой Стефан пришел к особо почитаемому святилищу пермяков, где стояли их идолы, сделанные из дерева. В это время там никого не было. Стефану удалось поджечь идолов, и святилище сгорело дотла. Святой не бежал прочь, но остался на том месте, ожидая язычников. Те, действительно, вскоре прибежали, объятые яростью, и устремились на него с топорами и дрекольем, помышляя убить. Стефан не стал ничего говорить им, но обратился с молитвой к Богу — и внезапно ярость народа, окружавшего его, сменилась успокоением. Никто даже не ударил его — отчасти потому, что кротость святого смирила их, отчасти, наверное, потому, что люди побоялись тронуть человека, пришедшего с грамотами из самой Москвы. И позднее они нередко рассуждали так: «Как можем мы бить или прогонять его, когда он имеет грамоты из Москвы? Вот если бы он первым вступил в борьбу и ударил кого-нибудь из нас, то мы бы растерзали его и тем могли оправдаться. Но он в ответ на наши обиды не скажет гневного и укорительного слова, все перенося с терпением, и мы не знаем, что нам делать с ним».

Как только святой Стефан замечал где-либо собравшихся язычников, он тут же спешил к ним и вступал в беседу, проповедуя о Христе. Иногда люди сами приходили к нему для беседы. Особенно часто являлись они в церковь, построенную святым, — даже не из-за молитвы, но из желания посмотреть на невиданную ими прежде красоту храма. (Так когда-то и сами русские уверовали в Христа, пленившись красотой церковной службы.) И так все большее число людей приобщалось к христианской вере.

Святой прошел не менее тысячи километров по земле Перми. Он разрушал святилища и срубал священные деревья зырян — все чаще уже при помощи самих вчерашних язычников, принимавших крещение. Старые божества не могли покарать его — и это в глазах народа служило доказательством истинности учения, принесенного святым Стефаном. У местных жителей был обычай украшать идолы лучшими шкурами пойманных на охоте зверей — соболей, куниц, горностаев, а также другими драгоценностями. Никто не смел прикасаться к ним — ослушника неминуемо поражала лютая болезнь. Святой же безбоязненно срывал драгоценности, принесенные, как он говорил, в дар бесам, и бросал все их в огонь. (Впрочем, одному из своих слуг он повелел сделать из драгоценных шкур штаны, онучи и «ноговицы» и носить их на посмеяние бесам.) Себе же святой ничего не брал — и это его бескорыстие также вызывало изумление пермяков, привыкших к жадности выходцев из Москвы.

Житие рассказывает о споре святого с неким волхвом-чародеем по имени Пам. Прежде тот считался первым во всей Пермской земле, проповедь же святого лишила его власти и богатства. Пам не раз подговаривал местных жителей прогнать Стефана из страны и возвратиться к вере отцов и дедов. «Что доброго может быть нам от Москвы? — говорил он. — Не оттуда ли нам идут тяготы, дани тяжкие и насилия, и тиуны, и доводчики, и приставники? Того ради не слушайте его, но меня лучше слушайте». Люди же отвечали, что Паму надлежит спорить не с ними, но с самим Стефаном: если он одолеет того, то и они оставят новое учение и вернутся к старым богам.

Стефан и Пам в течение целого дня препирались друг с другом, причем Стефан, согласно рассказу Жития, опроверг все доводы волхва о преимуществах его веры. Наконец, потеряв надежду одолеть христианского проповедника в словесном поединке, волхв предложил делом испытать, на чьей стороне истина, а именно пройти испытания огнем и водою: и Стефан, и сам волхв должны были войти в пламя — тот, кто выйдет целым и невредимым, докажет истинность своего учения. Затем оба должны были войти в одну прорубь на реке Вычегде (дело было зимой) и выйти из другой. Стефан согласился. Подожгли некую хижину, и, когда та запылала, святой, помолившись, взял за руку волхва и решительно направился в самое пламя. Но, оказывается, волхв был храбр только на словах: он испугался сильного пламени и не посмел войти в него. Святой схватил его за одежду и стал силой волочь в горящую хижину. Пам упирался, пятился назад и, наконец, упав на землю, стал вопить, что боится прикоснуться к огню. И так повторялось трижды. Преподобный, одержав победу над волхвом, обратился к народу, спрашивая, как надлежит поступить с осрамившимся кудесником. «Достоин он казни», — отвечали люди. Волхва схватили и подвели к Стефану. Стефан, однако, отказался казнить его, но изгнал его из страны. Об этом Паме известно, что он со своим родом ушел в Сибирь; согласно преданию, жители селения Алтым на Оби вели от него свое происхождение.

Число учеников Стефана непрестанно увеличивалось. Строились новые церкви, так что возникла нужда в особом епископе для Пермской земли. Около 1383 года Стефан отправился в Москву к великому князю Дмитрию Ивановичу и митрополиту Пимену, управлявшему тогда Русской Церковью, просить их о поставлении епископа для новообращенных людей. Митрополит Пимен рукоположил в епископа Пермского самого Стефана. При этом великий князь пожаловал Стефану часть своих доходов с Перми, право беспошлинной торговли в русских землях и сбор пошлин с приезжавших в Пермь купцов и промышленников. Новый епископ получил и богатые дары от великого князя.

В сане епископа святой Стефан трудился для пермской Церкви столь же усердно, как и раньше: он приводил к вере и крестил язычников, ставил церкви, поставлял священников, устраивал монастыри. Известны основанные им монастыри: два Архангельских — в Усть-Выми и Яренске, Спасский и Стефановский в районе Усть-Сысольска. Великой заслугой святого было распространение школ, в которых Стефан обучал своих учеников изобретенной им грамоте; он организовывал переписку книг, продолжил перевод на пермский язык богослужебных книг — причем не только со славянского, но и с греческого языка. (К сожалению, ни одной книги, написанной пермским языком, до нашего времени не сохранилось; уцелели лишь отдельные надписи.) Стефан стал великим благодетелем для всего пермского народа. Он заботился не только о духовных нуждах своей паствы, но и о ее материальном благополучии. Во время голода, охватившего пермские земли, святитель раздавал голодающим свои хлебные запасы и деньги, заботился о доставке хлеба из Устюга и Вологды. Он старался обезопасить Пермь от нападения ее беспокойных соседей — вогуличей (нынешние манси), вятчан, а также новгородских разбойников-ушкуйников. В 1386 году Стефан с этой целью посетил Новгород. Он бывал и в Москве. В 1391 году Стефан участвовал в соборе епископов, созванном митрополитом Киприаном. Вероятно, именно во время этой его поездки в Москву произошло известное чудо, свидетельствующее об особой духовной близости, установившейся между святым Стефаном Пермским и святым Сергием Радонежским. О чуде этом рассказывается в Житии Сергия.

Однажды святой, питавший великую любовь к преподобному Сергию, спешил в Москву по делам своей епархии. Дорога, по которой он ехал, проходила верстах в восьми от Троицкого монастыря. Не имея возможности заехать в обитель и предполагая посетить ее на обратном пути, святитель остановился, сошел со своей повозки и, прочитав обычную молитву, поклонился преподобному Сергию со словами: «Мир тебе, духовный брат!» Сергий в это время сидел вместе с братией за трапезой. Уразумев поклонение епископа, он поднялся со своего места и, также сотворив молитву, в свою очередь поклонился епископу: «Радуйся и ты, пастырь Христова стада, и благословение Господне да будет с тобою». На месте, где, по преданию, святой Стефан поклонился преподобному Сергию, была впоследствии возведена часовня Святого Креста с колодцем.

В последний раз пермский епископ посетил Москву на Пасху 1396 года (2 апреля). Вскоре, однако, он заболел и, проболев несколько дней, преставился 26 апреля. Епифаний Премудрый так описывает кончину святого: «И еще не отошли от уст его благодарение и молитва, и он, как бы спать захотев, начал задремывать, и, погрузившись в тихий сон, тихо и безмятежно испустил дух, преставившись к Господу». Святой был похоронен в соборе Спаса на Бору в московском Кремле (собор не сохранился). Останки его, по преданию, почивали там открыто до нашествия поляков; после этого они были скрыты. Возле гробницы святого хранился его святительский посох; впоследствии он был увезен поляками, но в середине XIX века возвращен в Россию и ныне находится в Перми.

Более десяти лет пробыл Савва настоятелем Дубенского монастыря. Будучи игуменом, он продолжал вести самую суровую жизнь: изнурял себя постом, избегал сытной и вкусной пищи, никогда не носил мягких одежд. Часто братия слышали, как он проливал горькие слезы и со стонами сокрушался о своих грехах.

25 сентября 1392 года преставился учитель преподобного Саввы святой Сергий. Еще за полгода до кончины великий старец избрал преемником своего ученика Никона. Однако вскоре после преставления святого Никон решил отказаться от игуменства: он принял затвор, желая пребывать в совершенном безмолвии. Братия обратились с просьбой к преподобному Савве принять на себя игуменство в Троицком монастыре, и после долгих уговоров преподобный согласился. Он вернулся в обитель и в течение шести лет руководил монастырем, во всем подражая святому Сергию. По прошествии шести лет Савва оставил управление обителью. Братия вновь возвели на игуменство преподобного Никона, Савва же остался в монастыре, желая пребывать в безмолвии и трудах.

Вскоре после этого в обитель приехал князь Юрий Дмитриевич, сын Дмитрия Донского, князь Звенигородский. С Троицким монастырем князь Юрий был связан тесными духовными узами: он приходился крестником самому Сергию Радонежскому, а преподобный Савва был его духовником. Юрий упросил своего духовного отца посетить его дом и благословить домашних. Савва согласился и отправился в Звенигород, думая вскоре вернуться в Троицкую обитель. Однако в Звенигороде князь Юрий стал настойчиво упрашивать его навсегда остаться в его отчине, устроить монастырь близ Звенигорода и игуменствовать в нем. Князь заранее облюбовал место для монастыря — на горе «Сторожи», или Сторожевской, в полутора верстах от Звенигорода. Место это полюбилось и преподобному Савве. Помолившись, он согласился остаться здесь. В короткое время была выстроена деревянная церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы, поставлены келии и собралась братия. По образцу Троице-Сергиева монастыря преподобный принял общежительный устав. Так устроился монастырь, получивший впоследствии название Савво-Сторожевского.

В 1399 году князь Семен Суздальский привел к Нижнему Новгороду татарского царевича Ентяка с тысячей татар. Татары обступили город и трижды приступали к нему. Нижегородцы же храбро защищались, хотя и несли тяжелые потери от татарских стрел. Наконец, люди заключили с татарами мир. Однако когда мир был уже заключен, татары вероломно нарушили его и разграбили город. Услыхав это, великий князь Василий Дмитриевич отправил против поволжских татар рать во главе со своим братом Юрием Звенигородским.

Накануне выступления князь Юрий Дмитриевич пришел в Сторожевскую обитель к своему духовному отцу испросить у него благословения на брань. Святой помолился и, взяв честный крест, осенил им князя, сказав: «Иди, благоверный князь, и Господь да будет с тобою. Врагов своих ты одолеешь и, благодатию Божией, здравым возвратишься в свое отечество!» И пророчество святого сбылось. Русская рать во главе с князем Юрием разбила татар и взяла их города — Болгар, Жукотин, Казань и другие, и с богатой добычей возвратилась домой. С этого времени, рассказывает Житие, князь Юрий еще больше стал почитать преподобного и сделал щедрые пожертвования в его монастырь. В 1405 году на средства князя был построен сохранившийся доныне великолепный белокаменный собор во имя Рождества Пресвятой Богородицы — один из признанных шедевров средневекового русского зодчества.

Между тем слава о монастыре преподобного Саввы росла. Все большее число иноков приходило к нему. Избегая земной славы, преподобный удалился от братии и в версте от монастыря, в глубоком овраге, под сенью густого леса, выкопал себе пещерку, где в уединении и безмолвии молился Богу. Несмотря на преклонный возраст, он не переставал трудиться для обители: сам носил воду и старался делать всю работу, которую надлежало исполнять иноку. Предание рассказывает, что игумен собственными руками выкопал колодец под горою, из которого братия впоследствии брали воду для обители.

Почувствовав приближение смерти, преподобный собрал братию, преподал им последние наставления и избрал своим преемником своего ученика, также по имени Савва. Скончался святой старец 3 декабря 1407 года.

Рассказывали, что спустя много лет после преставления, при великом князе Иване III Васильевиче, святой явился в сонном видении игумену Сторожевской обители Дионисию, бывшему искусным иконописцем, и при этом сказал ему: «Дионисий! Встань скорее и напиши лик мой на иконе». «Кто ты, господине, и как твое имя?» — спросил в недоумении Диониисий. Савва назвал себя. Дионисий призвал к себе старца Аввакума, который в молодые годы видел преподобного Савву, и расспросил его о том, как выглядел святой. Аввакум описал наружность святого, и Дионисий убедился, что ему, действительно, явился преподобный Савва. Вскоре он написал икону преподобного; с этого времени при гробе святого стали совершаться чудеса. Так началось церковное прославление преподобного Саввы Сторожевского.

Преподобный игумен Савва прославился как великий чудотворец. Множество совершенных при его гробе чудес не поддается подсчету. Приведем лишь два из них. Однажды в монастырь преподобного приехал сын боярский Иван Ртищев; он привез своего больного сына Георгия, который не мог вымолвить ни слова. Усердно помолившись Богу и попросив помощи у преподобного Саввы, Ртищев влил в уста сыну немного монастырского кваса. И произошло чудо: больной тотчас заговорил и вскоре исцелился от болезни. Пораженный Ртищев попросил у игумена обители немного кваса для дома, ибо, сказал он, «в доме у меня множество болящих». Вернувшись домой, Ртищев исцелил многих своих домашних и слуг, а затем и сам исцелился монастырским квасом от своей застарелой болезни.

Еще более замечательное чудо произошло в 1812 году, во время войны с Наполеоном. Французы тогда заняли Москву, а принц Евгений Богарне, пасынок Наполеона и вице-король Италии, стоял со своими войсками в Звенигороде. Его солдаты заняли для постоя Сторожевский монастырь и принялись грабить его, не щадя и церковного имущества. Сам Евгений Богарне занял одну из комнат монастыря. И вот однажды вечером — позже принц Евгений и сам не мог вспомнить, во сне это было или наяву, — ему явился старец в черном иноческом одеянии и, приблизившись, произнес: «Не вели войску своему расхищать монастырь, особенно уносить что-либо из церкви; если ты исполнишь мою просьбу, то Бог помилует тебя и ты возвратишься в свое отечество целым и невредимым». Войдя наутро в церковь и поглядев на икону преподобного Саввы, принц Евгений узнал старца. Устрашенный видением, он отдал приказ своим солдатам возвращаться в Москву. Храм же велел запереть своей печатью, чтобы все осталось в целости и невредимости.

Местное почитание преподобного Саввы, как уже было сказано, началось вскоре после его смерти. А в XV или в первой половине XVI века он был официально причтен Церковью к лику святых. В 1652 году, в царствование Алексея Михайловича, произошло торжественное открытие мощей преподобного. Рассказывали, что этому предшествовало еще одно совершенное им чудо: охотясь в звенигородских лесах, царь Алексей Михайлович однажды подвергся нападению огромного медведя; зверя прогнал некий старец, назвавшийся Саввой, иноком Сторожевской обители. Но тогда в обители не было инока с таким именем; взглянув позднее на образ преподобного, царь понял, кто был его спасителем. В 1680 году сын Алексея Михайловича, царь Федор Алексеевич, переложил святые и нетленные мощи из дубовой гробницы в серебряную позлащенную раку.

Церковь празднует память преподобного Саввы Сторожевского 3 (16) декабря и 19 января (1 февраля).

О жизни преподобного Кирилла известно немногое — главным образом, из его Жития, составленного со слов его учеников во второй половине XV века знаменитым писателем Пахомием Логофетом (Пахомием Сербом).

Родился будущий святой в 1337 году в Москве, в знатной семье, и был наречен в крещении Косьмой. С юных лет он был отдан в учение и хорошо разбирал священные книги. После того как родители его умерли, он перешел в дом своего родственника Тимофея Васильевича Вельяминова, бывшего окольничим при дворе великого князя Дмитрия Ивановича Донского. Вельяминов принадлежал к одному из самых знатных московских родов и обладал в Москве огромной властью. Он поручил своему молодому родичу управление домом. Косьма со старанием исполнял поручение, однако страстно желал иного: принять пострижение в иноки и посвятить всю свою жизнь служению Богу. Но трудно было ему исполнить задуманное: опасаясь гнева могущественного Тимофея Вельяминова, игумены московских монастырей, к которым он обращался, отказывались постричь его. Впрочем, Косьма держал свои помыслы в тайне, также опасаясь, что Вельяминов будет чинить ему препятствия.

Случилось так, что в то время в Москву пришел Стефан, игумен Махрищского монастыря, человек большой святости, которого все знали и почитали за его богоугодную жизнь. Узнав о его прибытии, Косьма устремился к нему и стал умолять исполнить его желание. Преподобный Стефан убедился в том, что это желание искреннее, и стал размышлять, как бы помочь молодому человеку. «Если расскажем Тимофею, то он не допустит этого, — размышлял игумен. — Если же начнем умолять его, то он не послушает нас». И тогда Стефан просто возложил на Косьму иноческие одежды и, без всякого пострижения, нарек ему имя — Кирилл. Затем, оставив его в доме, где остановился, отправился к боярину Тимофею. Тимофей Вельяминов, не меньше других почитавший преподобного Стефана, весьма обрадовался его приходу. Преподобный же, благословив боярина, сказал так: «Богомолец ваш Кирилл благословляет вас». «Какой Кирилл?» — удивился Тимофей. Игумен отвечал ему, рассказав, что бывший слуга его Косьма возжелал принять иночество. Услышав о пострижении своего управителя, боярин Тимофей пришел в страшный гнев и начал осыпать игумена Стефана бранью. «Повелено Христом Спасителем, — сказал ему на это преподобный, — если где примут вас и послушают, там пребывайте. А если кто не примет вас и не послушает слов ваших, то, выходя из дома или из города того, отрясите прах от ног ваших» (см. Матф. 10, 14). Жена Тимофея Ирина устрашилась этих слов и начала укорять своего мужа, говоря, что он оскорбил преподобного. Тимофей одумался и вскоре послал за игуменом Стефаном, умоляя его вернуться. Так они примирились, и боярин Тимофей, уступая преподобному, разрешил Косьме жить по своей воле.

Косьма (нареченный Кириллом) раздал все свое имущество нищим и стал умолять Стефана, чтобы тот совершил над ним обряд пострижения. Стефан же рассудил по-другому. Он привел будущего инока в незадолго до этого основанный Симонов монастырь, к игумену Феодору, племяннику преподобного Сергия Радонежского. Феодор и совершил обряд пострижения. Так Косьма окончательно сделался иноком Кириллом. В это время ему было уже более тридцати лет.

Началась многотрудная жизнь Кирилла в Симоновом монастыре. Игумен отдал его в послушание старцу Михаилу (будущему епископу Смоленскому), великому постнику и молитвеннику. Кирилл стал во всем подражать своему наставнику. Он умолял его позволить ему поститься больше иных братьев: вкушать пищу лишь через два, а то и через три дня. Но мудрый старец не разрешил этого, повелев Кириллу питаться вместе со всеми братиями, хотя и не до сытости. Тем не менее Кирилл находил возможность всячески изнурять плоть: он принимал лишь столько пищи, чтобы не умереть с голода и сохранить в себе силы для монашеских подвигов, со рвением исполнял всякую работу. Его отличали особая кротость, смирение, безропотное послушание. Часто преподобный проливал слезы, не мог без них даже хлеба вкусить — и было такое его житие, словно ангельское. Так пишет о преподобном Кирилле в период его пребывания в Симонове монастыре древний агиограф.

Игумен определил Кирилла в хлебопекарню, а затем на поварню. Преподобный проводил там в трудах много времени. А в то время в Симонов монастырь, к племяннику своему Феодору и к братии, нередко захаживал преподобный Сергий Радонежский. И вот стали замечать: сначала Сергий шел в хлебопекарню, к блаженному Кириллу, и в течение долгого времени беседовал с ним с глазу на глаз. Только затем Сергий навещал настоятеля обители. Так великому чудотворцу Сергию первому открылась святая жизнь преподобного Кирилла.

Видя, что братия почитают и хвалят его, Кирилл принял на себя новый подвиг — подвиг юродства: желая утаить свою добродетель, он притворился юродивым и стал предаваться глумлению и смеху. Святой возлюбил бесчестие больше чести: пусть лучше ругают и поносят его, полагал он, чем хвалят и почитают. И действительно: иные из братии стали думать, что преподобный повредился рассудком, иные — что он впал в тяжкие грехи. Архимандрит наложил на него епитимию (церковное наказание): жестокий сорокадневный пост на хлебе и воде — блаженный же Кирилл только обрадовался такому наказанию: свое обычное пощение он стал совершать под видом исполнения епитимии. И когда наказание заканчивалось, он вновь совершал какой-то проступок, за что вновь подвергался наказанию. Наконец, братия разгадали природу его юродства, и настоятель перестал налагать на него наказания. Тогда и преподобный Кирилл прекратил притворное юродство.

В служении на поварне и хлебопекарне преподобный провел девять лет. Иногда ему поручали переписывать книги. Затем архимандрит — вопреки желанию самого Кирилла — рукоположил его в священники. Преподобный стал совершать церковные службы, а в свободное время продолжал участвовать в монастырских работах.

В 1390 году Феодор Симоновский был поставлен в сан архиепископа Ростовского. На его место архимандритом Симонова монастыря был избран преподобный Кирилл. Впрочем, он не слишком долго настоятельствовал в монастыре. Кирилл предпочел оставить начальство обителью и предаться безмолвию. Он ушел в свою прежнюю келью и, несмотря на все уговоры братии, затворился в ней. Архимандритом Симоновским был поставлен иеромонах Сергий Азаков (впоследствии епископ Рязанский). Но случилось так, что многие люди — и иноки, и миряне — продолжали приходить к преподобному Кириллу, желая получить от него совет и благословение. Это вызвало зависть архимандрита Сергия, который посчитал, что приходящие к блаженному Кириллу тем самым принижают его как настоятеля обители; он начал злобствовать в отношении преподобного. Узнав о зависти архимандрита, Кирилл решил покинуть обитель. Сначала он удалился к церкви Рождества Богородицы — на так называемое «Старое Симоново», недалеко от «нового» Симоновского монастыря. Затем преподобный решил уйти еще дальше — в пустынь, удаленную от людей. О его окончательном уходе из Симонова монастыря Житие рассказывает так.

Преподобный Кирилл имел обычай: петь по ночам акафист Пресвятой Богородице. И вот однажды, когда он пел так, внезапно послышался дивный голос, вещавший с высоты: «Кирилл, уйди отсюда. Иди на Белое озеро и найдешь там покой, там тебе уготовано место, в котором спасешься». Когда же преподобный отворил оконце кельи, он увидел свет, сияющий с неба, к северу. Святой застыл в изумлении и вдруг увидел некую местность, находящуюся в далекой северной стране, так, словно она находилась неподалеку. Вскоре видение исчезло.

Всю ночь провел святой без сна, размышляя о чудесном видении. В то время в монастыре был инок Ферапонт, также постриженик Симоновский, друг преподобного Кирилла; ему приходилось прежде по торговым делам совершать поездки к Белому озеру. Кирилл спросил Ферапонта, есть ли на Белом озере место, где можно было бы предаться безмолвию. Ферапонт отвечал, что там много подобных мест. И тогда они договорились уйти из монастыря и вместе отправиться к Белому озеру.

Иноки отправились в долгий и многотрудный путь и, наконец, добрались до Белозерского края. Им пришлось обойти несколько мест, пока преподобный Кирилл не узнал то, которое было указано ему в чудесном видении. Находилось оно на берегу Сиверского озера. Преподобный поставил крест на этом месте и только тогда рассказал своему спутнику о видении, бывшем еще в Симоновом монастыре. Так в 1397 году было положено начало Кирилло-Белозерской обители.

Вскоре инокам пришлось расстаться. Ферапонт удалился верст на пятнадцать и поселился отдельно, на том месте, где впоследствии был поставлен знаменитый монастырь во имя Рождества Богородицы, известный как Ферапонтов. (В истории русской культуры Ферапонтов монастырь славен, прежде всего, своими знаменитыми фресками, написанными иконописцем Дионисием.) Кирилл же остался один, выкопал себе земляную келью и так стал жить, предаваясь молитве и посту.

Жизнь его протекала не только в постоянных трудах, но и в опасностях. Так, однажды преподобный уснул, и его едва не задавило упавшее огромное дерево. В другой раз, когда он расчищал землю и, собрав много хвороста, поджег его, внезапно начался сильный пожар; преподобный чудом вышел из огня невредимым.

Вскоре у него появились и последователи. Сначала два местных крестьянина случайно набрели на его хижину — это были Авксентий по прозвищу Ворон и Матфей по прозвищу Кукос. Они стали помогать святому, а затем поселились рядом с ним. Позже пришли два инока из Симонова монастыря — Зеведей и Дионисий, а также инок Нафанаил, ставший впоследствии келарем обители. Затем собрались и другие братия. (К концу жизни преподобного Кирилла обитель насчитывала уже 53 человека.) Со временем братия поставили небольшую деревянную церковь во имя Успения Пресвятой Богородицы, и так устроился монастырь, получивший впоследствии название Успенского Кирилло-Белозерского, или просто Кириллова монастыря.

Житие рассказывает о том, что не все из окрестных жителей приветствовали появление здесь преподобного (что, по-видимому, было вполне обычно в то время). Так, некий Андрей несколько раз хотел поджечь обитель, но каждый раз вмешательство Высшей силы мешало ему. В конце концов, этот Андрей раскаялся в своих помыслах и пришел с повинной к самому Кириллу. Слова преподобного так тронули его, что он принял пострижение в его обители. Также и разбойники намеревались напасть на монастырь преподобного старца, полагая, что он хранит какие-то богатства (ведь он, как узнали, некогда был архимандритом богатого Симонова монастыря).

Устав, введенный в обители преподобным Кириллом, отличался особой строгостью: братии запрещалось владеть каким-либо имуществом, от каждого требовалось строгое исполнение всех заповедей и правил. Но игумен не заставлял никого силой исполнять предписанное — достаточно было его слова и, главное, личного примера. Кротость и смирение — обычные добродетели русских святых — в полной мере были присущи и белозерскому старцу. Так, ненавидящему его иноку он говорил, уподобясь своему учителю Сергию: «Все соблазняются обо мне, почитая меня добрым. Ты один увидел истину, познав меня как человека злого и грешного. Ибо кто я такой, грешный и непотребный?» И эти слова совершенно исцелили инока от прежней злобы.

Сохранились послания преподобного Кирилла к князьям, сыновьям Дмитрия Донского. (Все они писались старцем в ответ на просьбы и послания самих князей.) Знаменательны слова, с которыми обращался Кирилл к великому князю Василию Дмитриевичу, правившему тогда Русской землей: «Если кто из бояр согрешит, то тем самым не всем людям пакость творит, но токмо себе единому; если же сам князь — то всем людям, которые под его властью, причиняет вред». Потому белозерский игумен и считал необходимым обращаться с поучениями и наставлениями к сильным мира сего. Того же Василия I он предостерегает от вражды к сродникам его, суздальским князьям — «дабы не погибли те в заблуждении в татарских странах».

Князя Андрея Дмитриевича Можайского, в владениях которого находилась Белозерская обитель, преподобный старец благодарит за милостыню, за щедрые и постоянные пожертвования, и также поучает: князь должен следить за тем, чтобы в вотчине его судьи судили праведно, чтобы не было «поклепов» и анонимных доносов, корчевничества (ибо «крестьяне ся пропивают, а души гибнут») и ростовщичества, разбоя и сквернословия. «А милостыньку бы по силе давали: понеже, господине, поститься не можете, а молиться ленитесь; вот милостыня, господине, ваш недостаток и восполнит».

С исключительным почтением относился к преподобному Кириллу и князь Юрий Дмитриевич Звенигородский. Как явствует из послания Кирилла, князь просил святого молиться за здоровье его заболевшей жены и намеревался сам посетить обитель. Кирилл, однако, воспретил князю навещать его: «Ибо твоей вотчины в сей стране нет, и как только ты, господине, поедешь сюда, то станут все говорить: Кирилла ради поехал»; в этом случае опасающийся «похвалы человеческой» игумен грозил покинуть монастырь.

До нашего времени дошли также двенадцать книг из личной келейной библиотеки преподобного Кирилла — первая известная нам русская частная библиотека. В одной из этих книг находится древнейшая на славянском языке подборка выписок по естествознанию, а также диетические рекомендации на разные времена года и руководство по практической медицине.

Преподобный Кирилл дожил до глубокой старости. Шестидесяти лет от роду пришел он на берег Сиверского озера и в течение тридцати лет пребывал здесь. Еще при жизни он прославился многими чудесами: как-то молитвой и крестом остановил пламя, грозившее уничтожить обитель; полутора хлебами и небольшим количеством рыбы накормил бояр и слуг в течение более чем двадцатидневного пути; предсказал рождение двух сыновей и дочери у бездетного до того князя Михаила Белевского; усмирил разбушевавшееся Белое озеро и тем спас от верной смерти рыбаков; многократно даровал исцеление с верой приходящим к нему. Почувствовав приближение смерти, великий старец собрал братию, заповедал им не разрушать принятый им общежительный устав и назначил своего преемника — игумена Иннокентия. До наших дней сохранилось завещание преподобного Кирилла. Скончался преподобный 9 июня 1427 года.

Еще при жизни святого монастырь приобрел значительные земельные владения. Часть из них была пожалована князем Андреем Дмитриевичем, часть куплена на собственные средства монастыря. Впоследствии Кирилло-Белозерский монастырь сделался богатейшим вотчинником Северной Руси и соперничал в этом отношении с Троице-Сергиевой лаврой. Возле самого монастыря возник посад, так что вскоре на месте убогой кельи пустынника и безмолвника вырос целый город, получивший имя преподобного, — Кириллов.

Церковь празднует память преподобного Кирилла Белозерского (Белоезерского) 9 (22) июня.

Выйдя из Троице-Сергиева монастыря, преподобный Павел в течение тридцати пяти лет странствовал по глухим пустынным местам, переходя от одной лесной обители к другой. Одно время он жил в уединенной келье близ Успенского Авраамиева монастыря, основанного преподобным Авраамием Чухломским, также учеником преподобного Сергия Радонежского; однако игумен монастыря изгнал Павла. Подвизался он также вблизи Городецкого Федоровского монастыря на Волге — того самого, в котором некогда скончался великий князь Александр Невский. В Житии преподобного Дионисия Глушицкого рассказывается о том, что «Павел пустынник» хотел обосноваться вблизи обители Дионисия, на реке Глушице (в вологодских пределах), однако преподобный Дионисий воспрепятствовал этому.

Наконец, великий отшельник приходит в обширный и глухой Комельский лес, расположенный на границе Вологодской и Костромской земель. Он остановился на речке Грязовице, избрав себе для жительства дупло липы. Три года провел он здесь в полном одиночестве, в подвигах, молитвах, посте, в созерцании, освобождающем ум от пристрастия ко всему земному.

«Но Господу было угодно, чтобы преподобный Павел послужил спасению других, наставляя их и своим словом, и примером подвижнической жизни», — пишет автор Жития святого. Павел оставляет дупло липы и еще раз переходит на новое место — к речке Нурме, в том же Комельском лесу. Здесь преподобный построил себе маленькую хижину и выкопал колодезь. Это случилось около 1393 года.

Преподобному было уже более семидесяти лет. Но ни возраст, ни изнурительные подвиги не сломили его. Пост становился еще суровее, молитвы еще продолжительнее. Он вел жизнь, подобную жизни первого человека до грехопадения, восклицает автор Жития святого. И действительно: птицы и звери мирно паслись возле жилища святого; к нему приходили зайцы и лисы и принимали из рук его пищу. Являлся даже медведь и смирно ожидал, когда святой старец покормит его. Преподобный Сергий Нуромский, еще один ученик преподобного Сергия Радонежского, грек по происхождению, также явился для уединенного жительства в Комельский лес и поселился неподалеку от преподобного Павла. Ему приходилось беседовать со святым отшельником; он видел Павла кормящим птиц, которые без боязни сидели на голове и плечах его.

Впрочем, появлялись в лесу и люди. Некоторые из них думали, будто преподобный хранит в своей хижине какие-нибудь драгоценности, и помышляли отнять его имущество. Но разве могли они причинить зло ему, тяготившемуся земными вещами!

В уединенный скит постепенно стали приходить иноки, искавшие спасения от мирской жизни. Преподобный долго отказывался принять их, говоря, что не достоин быть учителем кому бы то ни было, но все же уступил настойчивым просьбам. По примеру Троице-Сергиева монастыря он ввел в обители общежительный устав; впрочем, что особо отмечает Житие святого, преподобный Павел действовал лишь убеждением, никого не заставляя и не принуждая. Его поучения были исполнены удивительной простоты и мягкости. «Если кто скажет, что немощен и слаб он для подвигов духовных, — говорил преподобный, — я отвечу: а ты по силе своей положи начало подвигу, и Бог даст тебе помощь на все доброе».

Первоначально братия не имели своей церкви. Построение церкви, а с нею и образование монастыря сопровождалось особыми знамениями. Как-то ночью, на молитве, преподобный услышал звон на том месте, где впоследствии возник монастырь. И так продолжалось не раз и не два. В пасхальную же ночь, помимо звона, явился и свет, сиявший на месте будущей церкви. Преподобный убедился, что это знак свыше; он поведал обо всем братии и, взяв с собой ученика Алексея, отправился в Москву испросить благословение на открытие монастыря у митрополита Фотия. Митрополит сперва не исполнил просьбы святого и даже обошелся с ним весьма сурово. Вероятно, он принял подвижника за одного из тех людей, которые строили монастыри для того, чтобы проводить жизнь в покое и праздности. Однако вскоре Фотий убедился, что несправедливо обошелся со старцем. Он послал за ним; посланцы митрополита с трудом отыскали преподобного в одном из московских монастырей. На этот раз Фотий с честью встретил Павла в дверях своего дома и подробно расспросил обо всем. Наконец, митрополит благословил построение монастыря, причем вручил преподобному богатую милостыню, в том числе и свою одежду, которую смиренный отшельник едва согласился принять. Отказался Павел и от сана священника, так что в игумены обители был поставлен его ученик Алексей. Вернувшись на место своих подвигов, иноки поставили церковь во имя Пресвятой Троицы и основали монастырь. Учредительная грамота об основании Троицкого Комельского монастыря датируется 1414 годом.

Устав, введенный в монастыре преподобным Павлом, отличался особой строгостью. Монахи не имели никакой собственности — ни злата, ни сребра, ни даже еды или питья. В кельях позволялось держать только иконы и книги, а также воду для умывания рук; если же кто-то хотел пить, он должен был идти в трапезную. Особо настаивал преподобный на необходимости безмолвия, которое называл матерью всех добродетелей: праздных разговоров не позволялось вести ни за трапезой, ни за работой. Мать же всех зол — праздность, говорил Павел, а потому никто не должен был пребывать без дела. Сам преподобный, несмотря на глубокую старость, продолжал трудиться не покладая рук. Также проповедовал преподобный полное воздержание от крепких напитков, запрещая пьянство.

По построении монастыря, поручив игумену Алексею управление обителью, преподобный удалился в отходную келью и предался безмолвию и молитве. Но это не значило, что он отделил себя от остального мира: для всякого приходящего к нему у старца находились слова утешения и совета. Два раза в неделю, по субботам и воскресным дням, он приходил на общую молитву; тогда же присутствовал и на общей трапезе, но вкушал только немного хлеба, воды и овощей. Мяса, молока, рыбы он не ел никогда: вся жизнь его была пост и воздержание.

Святой дожил до глубокой старости, какая редко дается человеку. Он скончался 112 лет от рождения, 10 января 1429 года. С великой честью и подобающим благоговением братия похоронили тело своего наставника близ церкви Святой Троицы. В 22 года принял преподобный Павел иноческое пострижение; около пятидесяти лет провел в разных монастырях и пустынях и около сорока лет прожил в Комельском лесу. Итак, девяносто лет своей жизни он посвятил иноческим трудам — едва ли отыщется где-либо подобный пример иноческого долголетия.

Уже вскоре после преставления преподобного от его мощей начались совершаться различные чудеса: исцеления больных, возвращение к нормальной жизни буйных и погрязших в пьянстве людей.

В 1540 году игумен Протасий с братией решил поставить над гробом преподобного Павла каменную церковь. При копании рвов были обретены мощи учеников преподобного, а затем и гробница самого Павла. Ее не стали вскрывать (согласно Житию, по велению самого преподобного, явившегося в сонном видении игумену Протасию). Церковное празднование святому было установлено на церковном соборе 1547 года. Церковь празднует память преподобного Павла Комельского, или Обнорского, 10 (23) января.

Спасо-Каменная обитель была еще одним духовным центром Северной Руси, испускавшим живительные лучи святости. Первым ее игуменом, известным нам по имени, был выходец с Афона Дионисий (Дионисий Святогорец). Он и постриг пришедшего к нему отрока Дмитрия, дав ему новое имя в иночестве — Дионисий. В этой обители преподобный провел девять лет.

О дальнейшей жизни преподобного Дионисия рассказывается в его Житии, составленном в конце XV века иноком основанного им Глушицкого монастыря Иринархом. Сам Иринарх никогда не видел святого, но внимательно слушал рассказы людей, хорошо его знавших, а также пользовался различными записями, которые велись в монастыре.

Получив благословение своего учителя, Дионисия Святогорца, преподобный Дионисий, вместе со своим братом Пахомием, покинул Спасо-Каменную обитель и стал обходить окрестности Кубенского озера, ища местность, подходящую для уединенной иноческой жизни. Наконец, они пришли в селение, которое называлось Лучица, или «Святая Лука», на берегу Кубенского озера, у устья речки Кубени. Здесь когда-то существовал монастырь во имя святого евангелиста Луки, но он давно пришел в запустение. Дионисий и Пахомий построили себе келью, а вскоре соорудили и церковь во имя святителя Николая, которую и освятили по благословению ростовского епископа Григория. (Это произошло в 1393 году.) Вероятно, тогда же преподобный Дионисий был рукоположен епископом Григорием в священнический сан. Так устроился монастырь.

Спустя некоторое время Дионисий задумал ввести в монастыре общежительный устав. Житие рассказывает, что его брат Пахомий, глядя на труды святого, начал сторониться его. Почувствовав это, Дионисий решил покинуть Лучицу. «Брат! Я хочу, если изволят Бог и Пречистая Богородица, создать общежительный монастырь, — обратился он к Пахомию. — Слышал я, что верстах в пятнадцати к востоку от Кубенского озера, на реке Глушице, есть подходящая пустынь. Я отправляюсь туда, а ты оставайся здесь с другим братом. Бог да будет вам помощником, прибежищем и силой против врагов».

Так Дионисий отправился на реку Глушицу. Не дойдя до упомянутой им пустыни, он остановился на ночлег. И вот в сонном видении он услышал звон, как бы призывающий его к молитве. Преподобный поставил здесь крест, который носил с собой, и разметил место для будущего монастыря.

Прежде всего, он поставил небольшую келью. Она находилась вблизи дерева — черемухи. Плоды этого дерева впоследствии прославились чудодейственной силой. Преподобный стал вести иноческую жизнь, предаваясь посту и молитве. Вскоре к нему пришел некий инок. Дионисий очень обрадовался ему и умолил поселиться вместе с ним. За первым иноком последовали и другие. Замысел преподобного об устроении монастыря начал осуществляться.

В 1400 году преподобный Дионисий послал одного из братий к князю Дмитрию, владевшему землями вокруг Кубенского озера. «О христолюбивый князь, — молил его преподобный. — Пришли работников, чтобы убрать деревья в той пустыни на реке Глушице, где создается обитель во имя Пречистой Богородицы». Князь Дмитрий обрадовался тому, что в его владениях возникает новый монастырь, и направил работников в распоряжение Дионисия. Место было расчищено, поставили и кельи для братии.

Спустя два года Дионисий отправился к ростовскому епископу Григорию, чтобы взять благословение на создание обители. Григорий с радостью благословил его. В 1403 году приступили к строительству монастыря. Прежде всего, поставили небольшую церковь во имя Покрова Пресвятой Богородицы; затем были построены все необходимые службы.

Спустя несколько лет число братий настолько увеличилось, что первоначальная маленькая церковь не могла вместить всех иноков. Братия упросили игумена Дионисия благословить строительство новой, большей церкви. Ее построили в 1412 году, через девять лет после строительства первой.

Преподобный Дионисий был замечательным иконописцем. Он сам писал иконы для монастыря. (Впоследствии в монастыре хранились две иконы, по преданию написанные им, — одна Покрова, а другая Знамения Божьей Матери.) Работал он и как кузнец, своими руками выковывая рипиды — металлические круги на длинных рукоятках с изображением херувимов, которые выносятся во время архиерейского богослужения.

Умножение братии свидетельствовало о расцвете монастыря. Но многолюдие утомляло святого. Он тайно покинул обитель и ушел примерно на четыре версты от нее. На самом берегу реки Глушицы он нашел красивое и возвышенное место, подходящее для устройства небольшой пустыни. Здесь росла огромная сосна, почему и все место то называлось Сосновец. Преподобный не навсегда покинул свою первую обитель. Он часто навещал ее. Братии же сказал, что хочет поставить церковь в Сосновецкой пустыни и что именно там будет похоронено его тело. Так на Сосновце была поставлена церковь во имя святого Иоанна Крестителя и устроена обитель. Преподобный переселил сюда часть братии, распорядившись, чтобы они получали все необходимое из большой лавры (так стали называть Покровский Глушицкий монастырь). На Сосновце же задолго до своей кончины преподобный Дионисий своими руками выкопал себе могилу, чтобы она каждый день напоминала ему о бренности земной жизни.

Житие так описывает внешность святого. Телом он был мал и излишне сух, но голову имел большую, брови округлые, лицо длинное, щеки впалые, глаза спокойные. Борода у него была до груди, не густая, тонкая. Волосы светло-русые, наполовину седые.

На Глушице произошла встреча преподобного Дионисия с другим великим подвижником — преподобным Павлом Комельским. Житие святого так рассказывает об этом. Еще в 1393 году пустынник Павел решил поселиться вблизи Глушицкой обители. Он поставил себе небольшую келью, лето прожил в ней и задумал поставить церковь. Узнав об этом, Дионисий стал умолять его удалиться, ибо не подобает ставить монастыри так близко друг к другу. Преподобный Павел внял его молитвам и отправился в путь. Впоследствии он основал монастырь в Комельском лесу на реке Нурме.

В обители преподобного Дионисия трудились и другие великие подвижники. Так, из города Галича к Дионисию пришел Григорий, бывший прежде архимандритом Ростовского Спасского монастыря. Десять лет провел он в затворе в келье на Сосновце, занимаясь переписыванием священных книг, а затем, по благословению игумена Дионисия, ушел на реку Пельшму, где основал общежительный монастырь. Учеником преподобного Дионисия был и Амфилохий, пришедший из Устюга; впоследствии он сменил своего учителя в качестве настоятеля Глушицкой обители и прославился как чудотворец. К лику святых причтены и другие ученики преподобного Дионисия — Тарасий, бывший прежде игуменом в Перми Великой, Макарий и Феодосий, постриженные самим преподобным.

Святой Дионисий поистине был светильником христианской веры для всего того края. Он поставил еще несколько церквей в окрестностях Глушицкого монастыря. В двух верстах к северу от лавры им была построена церковь во имя Леонтия Ростовского, а при ней основан женский монастырь; в 18-ти верстах к югу, вниз по реке Глушице, близ берега реки Сухоны, — Воскресенский храм. Тогда же жители села Двинцы попросили преподобного устроить церковь и у них. Преподобный прислушался к их просьбе и создал церковь во имя святителя Николая; все эти церкви он снабдил иконами и всем необходимым для службы.

Преставился великий подвижник на семьдесят пятом году жизни, 1 июня 1437 года, оставив своим преемником преподобного Амфилохия. Похоронен он был в могиле, выкопанной своими руками за семь лет до этого. В 1547 году, на церковном соборе, созванном митрополитом Московским Макарием, преподобный Дионисий был причтен к лику святых; в XVI же столетии была построена и первая церковь в его имя.

Церковь празднует его память в день кончины 1 (14) июня.

Взяв крест и кадило, игумен пришел с чернецами к келье. Сенцы же в келью уже были заперты. И вот смотрит игумен в окно — а старец сидит и пишет. Тогда игумен сотворил молитву: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас грешных!» И старец в ответ ту же молитву сотворил. И так трижды игумен помолился, и трижды старец ему отвечал. И спросил Феодосий старца: «Кто ты есть — человек ли или бес? Как твое имя?» А старец ему отвечает теми же словами: «Человек ли ты или бес? Как твое имя?»

Игумен Феодосий повелел содрать в сенцах крышу и ломать дверь в келью. И, войдя в келью, начал кадить фимиамом. Старец же от фимиама прикрывался, а сам осеняет себя крестным знамением. И опять спросил его игумен: «Как ты пришел к нам? Откуда еси? Кто ты за человек?» И старец опять отвечает ему теми же словами: «Как ты пришел к нам? Откуда еси? Кто ты за человек?» И молвил братии Феодосий: «Не бойтесь его. Бог послал нам этого старца».

Когда же позвонили к обедне, поп Макарий пошел в церковь и стал совершать службу. И начали петь молитвы, и старец стал петь со всеми, и пропел всю службу до конца. Феодосий дал ему просвирку и позвал в трапезную хлеб есть. И когда поели, так сказал старцу: «Оставайся у нас, живи с нами». Михаил остался жить в монастыре. Вскоре все полюбили его за кроткий нрав, строгое иноческое житие и особый дар проницательности. Жил он в отдельной келье, но до конца своих дней не имел в ней ни постели, ни изголовья: спал на песке, а келью топил мусором да конским «наземом».

Так никто бы и не узнал его имени и высокого происхождения, если бы однажды в монастырь не приехал углицкий князь Константин Дмитриевич, сын Дмитрия Донского, брат тогдашнего великого князя Московского Василия Дмитриевича. Князя сопровождала жена. Это произошло в 1314 году, на Преображение (6 августа). Когда князь, привезший в монастырь богатые дары, обедал в трапезной, старец читал вслух Книгу Иова Праведного. Князь прислушался к его голосу, взглянул пристальнее и вдруг сказал: «А ведь это Михайло, Максимов сын» И старец в ответ молвил князю: «Бог знает!» «Почему же ты, сынко, не назвал нам своего имени?» — спросил его игумен Феодосий. И опять молвил в ответ старец: «Бог знает». Но с тех пор он стал называть свое имя — Михаил. Князь же Константин так сказал игумену и старцам про Михаила: «Берегите его — этот человек нам свойственник».

Старец Михаил уже при жизни прославился в монастыре как чудотворец. Однажды в сильную засуху река Веряжа вся пересохла. Монахи испытывали трудности с водой. И вот пономарь увидел Михаила на берегу Веряжи: он сидел на песке и писал такие слова: «Чашу спасения прииму, имя Господне призову. Тут будет кладезь неисчерпаемый». Пономарь рассказал об этом игумену. Пришли на берег и увидели слова, написанные Михаилом. И стали копать, и забила вода ключом. С тех пор на месте, указанном Михаилом, появился неисчерпаемый источник воды.

С именем блаженного Михаила предание связывает и построение каменной церкви в Клопском монастыре в 1419–1420 годах. В то время в Новгород опять приехал князь Константин Дмитриевич, поссорившийся со своим братом великим князем Василием. Князь пришел в монастырь, чтобы взять благословение для поездки в Москву. И Михаил отвечал ему: «Будешь в Москве у своих братьев. А ныне построй в монастыре каменную церковь Святой Троицы, а Бог тебе, чадо, устроит за это каменные палаты, невидимые на небесах». В монастыре нашлись и мастера, пригодные к каменному делу. Князь договорился с мастерами: заплатил им задаток — тридцать рублей, а по завершении строительства — сто рублей (сумма весьма внушительная по тем временам). И так заложили церковь 21 мая, а завершили 26 октября, в день святого Димитрия Солунского. Лишь после этого князь Константин отправился в Москву, и между братьями произошло примирение, как и предсказал Михаил.

29 сентября 1425 года, накануне Покрова дня, преставился игумен Феодосий. Незадолго до этого Михаил пропал из монастыря; вместе с ним исчез и олень, живший в обители. В течение трех дней игумен Феодосий лежал непогребенным: посылали за новгородским архиепископом, но тот так и не явился в монастырь. На четвертый день многие новгородцы, священники и черноризцы собрались, чтобы похоронить клопского игумена. И вот когда понесли тело его к могиле, увидели: пришел и Михаил, а за ним олень идет, ничем не привязан; только у Михаила клочок мха в руке, и олень за клочком мха следует. И предсказал Михаил, что лежать ему возле могилы Феодосиевой.

В своих пророчествах и предсказаниях Михаил бывал суров к сильным мира сего. Он всегда отстаивал интересы монастыря, который как раз в годы пребывания в нем блаженного Михаила не раз вступал в конфликт с новгородскими боярами-землевладельцами. Житие рассказывает о таком случае.

Однажды могущественный новгородский посадник Григорий Кириллович Посахно разгневался на монастырь и запретил пасти монастырских коней и коров на пастбищах, которые считал своими, а также ловить рыбу в реке Веряже. «А начнете ловить, — грозил он игумену и монахам, — прикажу рыболовам вашим руки и ноги переломать!» Михаил же отвечал посаднику: «Сам будешь без рук и без ног и в реке едва не утонешь!» И действительно, когда посадник попытался исполнить свою угрозу и погнался за монастырскими рыбаками, он сам свалился в воду и едва не утонул; подоспевшие слуги вытащили его из воды, однако у посадника, по пророчеству блаженного, отнялись руки и ноги. Наутро посадника привезли в монастырь, однако Михаил запретил впускать его и даже не принял подношений, которые привезли люди Григория. «Пускай поездит по монастырям, попросит у Бога милости», — такие слова Михаила передали посаднику. В течение года и полутора месяцев Григорий Посахно ездил по новгородским обителям, но получил исцеление, как и следовало ожидать, лишь в Клопском монастыре. «Того, кто зачинает рать, Бог накажет», — поучал Михаил исцеленного посадника.

XV век — время жестокого противоборства Москвы и Новгорода. (Особенно острые формы борьба за подчинение Новгорода Москве приобрела уже после смерти блаженного Михаила, в 70-е годы XV столетия, то есть именно тогда, когда составлялось Житие святого.) Знаменательно, что сам Михаил, как и весь Клопский монастырь (и особенно автор Жития святого Михаила), почти всегда оказывается на стороне Москвы. Позднейшее предание приписывает блаженному Михаилу пророчество о рождении Ивана III, будущего покорителя Новгорода, и о разорении Великого города. В самый день рождения сына у великого князя Василия Васильевича (22 января 1440 года) он будто бы говорил новгородскому архиепископу Евфимию Вяжищскому: «Родился у великой княгини сын Иоанн. Будет сей наследником отцу своему и захочет разорить обычаи земли нашей Новгородской, и будет граду нашему от него погибель; злата и серебра соберет много и будет страшен господарь всей земли Русской».

В те годы на Руси продолжалась междоусобная война между потомками Дмитрия Донского: великим князем Василием Васильевичем (Василием II, или Василием Темным) и его двоюродным братом Дмитрием Шемякой. В 1446 году Василий был ослеплен своим противником, но, в конце концов, все-таки одержал победу и окончательно утвердился на московском престоле. В 1450 году Дмитрий Шемяка бежал в Новгород. Он пришел в Клопский монастырь, рассказывает Житие Михаила Клопского, взять благословение у блаженного старца. «Михайлушко! Скитаюсь вдали от своей отчины, согнали меня с великого княжения», — жаловался он ему. («Михайлушко!» — так ласково многие обращались к преподобному.) «Всякая власть дается от Бога», — отвечал ему Михаил. И князь Дмитрий стал просить блаженного: «Михайлушко, моли Бога, чтобы мне добиться великого княжения». Михаил же отвечал ему: «Добьешься, княже, трехлокотного гроба!» Не вняв предупреждению святого старца, Шемяка в 1452 году предпринял новую попытку отнять великое княжение у Василия Темного, но вновь потерпел поражение и бежал в Новгород. Опять он приходит в Клопский монастырь. Накормив братию, он отдал со своего плеча шубу блаженному Михаилу. И когда стали прощаться, Михаил погладил князя по голове и ласково промолвил: «Княже, земля по тебе стонет». И трижды повторил это. Так и случилось. 19 июля 1453 года, накануне Ильина дня, князь Дмитрий Шемяка скончался. (Говорили, что был он отравлен: привез-де отраву из Москвы дьяк Стефан Бородатый и дал посаднику Исаку Борецкому, а Борецкий будто бы подкупил повара князя Дмитрия, по имени Поганка, и тот дал отраву князю в курятине.)

Вскоре после этого, в декабре, Михаил разболелся. Он все еще ходил в церковь, но стоял возле церкви, во дворе, рядом с могилой игумена Феодосия. И спрашивали его, почему он не входит в церковь, Михаил же отвечал: «Тут хочу полежать». 11 января он причастился Святых Таин и, взяв с собой кадильницу и фимиам, пошел в келью. Игумен послал ему еду и питье, но когда пришли, оказалось, что келья уже заперта. Открыли — и фимиам еще курился, а блаженного Михаила уже не было в живых. Тогда стали искать место, где бы похоронить его, и везде земля была мерзлой, трудной для копания могилы. И вспомнили о словах блаженного, что хочет он лежать возле игумена Феодосия; попробовали там землю, и земля оказалась талой. Здесь и похоронили его с честью.

Рассказывали, что и после смерти святой продолжал совершать чудеса. Так, он предсказал посаднику Ивану Немиру будущее разорение Новгорода войсками Ивана III, разгром на Шелони (1471 год), казни и пленение новгородцев.

Точный год смерти преподобного Михаила Клопского неизвестен (называют и 1453, и 1456 годы). Церковная память ему была установлена на московском соборе 1547 года, при митрополите Макарии, причем сразу общецерковная, а не только местная. Церковь празднует его память в день его преставления, 11 (24) января.

Преподобный Савватий Соловецкий был иноком Кирилло-Белозерского монастыря. О его предшествующей жизни мы ничего не знаем: неизвестно, ни кем он был, ни откуда пришел в обитель преподобного Кирилла Белозерского, ни где принял пострижение. Неизвестно и когда именно он появился в Белозерском монастыре. Житие преподобного сообщает, что он подвизался в обители «во дни благочестивого князя Василия Васильевича», то есть Василия Темного, следовательно, после 1425 года (начало княжения Василия II). Иногда называют и более точную дату: 1436 год. Однако следует сразу отметить, что хронологические ориентиры, содержащиеся в Житиях преподобных Зосимы и Савватия, весьма смутны и во многом противоречивы.

Житие Савватия так рассказывает о начале подвигов преподобного: «Услыхав о том, что в Новгородской же области находится озеро Нево (то есть Ладожское), а на нем остров, называемый Валаам, где находится монастырь во имя Преображения Господня, иноки которого пребывают в строгих подвигах, день и ночь благоугождая Богу и питаясь трудами рук своих, преподобный Савватий стал просить игумена и братию Кириллова Белоезерского монастыря о том, чтобы его с благословением отпустили в монастырь Валаамский на жительство». Игумен дал ему свое благословение, и вскоре преподобный переселился в Валаамский Спасо-Преображенский монастырь.

На Валааме, также как и в Кирилловом монастыре, Савватий вел добродетельную и подвижническую жизнь. Однако, тяготясь общением с братией (которые, согласно Житию, высоко почитали и постоянно восхваляли его), Савватий задумывается об уходе из монастыря и отыскании безмолвного и уединенного места для поселения. Еще раньше он слыхал о пустынном и безлюдном Соловецком острове на Белом море (главном из шести Соловецких островов, расположенных при входе в Онежскую губу Белого моря). Преподобный решает переселиться туда. Он обращается с просьбой к игумену Валаамского монастыря, однако настоятель и братия отказывают ему.

Тогда Савватий ночью тайно покидает Валаамскую обитель. Он устремляется на север и достигает побережья Белого моря. Многих расспрашивает он о безлюдных Соловецких островах. Местные жители рассказывают ему, что остров Соловецкий (Соловки) удобен для проживания: на нем имеются пресная вода, рыбные озера, леса; однако связь его с материком очень затруднительна из-за его удаленности и трудности плавания по Белому морю. Лишь иногда, в хорошую погоду, к островам подходят рыбаки на своих лодках, но затем всегда возвращаются восвояси. Когда жители тех мест узнают о намерении Савватия поселиться на Соловецком острове, они начинают всячески отговаривать его, а иные даже осмеивают его.

Между тем преподобный пришел к устью реки Выги, впадающей в Онежскую губу Белого моря. На этом месте, называемом Сороки, издавна находилась часовня. Здесь Савватий встретился с иноком Германом, жившим при часовне уединенной жизнью. Савватий рассказал ему о своем желании, и оба подвижника решили вместе поселиться на Соловках. Положившись на Бога, они приготовили лодку, захватили с собой немного пищи и одежды, а также орудия, необходимые для работы. Дождавшись тихой погоды, иноки начали свое плавание и в два дня пути благополучно достигли острова.

Подвижники отошли немного в глубь острова и нашли там весьма красивую местность, пригодную для поселения. Здесь преподобные водрузили крест, построили келью и начали жить в трудах и молитве. (Место их первоначального поселения находится в 12-ти верстах от нынешней Соловецкой обители, близ горы Секирной; впоследствии здесь была сооружена пустынь с часовней во имя преподобного Савватия.)

Житие рассказывает о столкновениях подвижников с местными жителями-рыбаками, также начинавшими селиться на Соловецких островах. Это обычное явление того времени, когда монастырская колонизация труднодоступных северных районов шла рука об руку с колонизацией крестьянской. Согласно рассказу Жития, лишь вмешательство Высших сил заставило местных рыбаков прекратить чинить препятствия преподобным. «Бог назначил сие место для пребывания иноков», — такие слова услышала некая местная женщина, жена рыбака, и муж ее поспешил покинуть остров.

По прошествии некоторого времени Герман покинул остров и переселился на реку Онегу, Савватий же остался один. Почувствовав приближение смерти, он стал размышлять о том, как бы ему причаститься Святых Таин. На острове не было священника, и Савватий решил вернуться на материк. На лодке он переплыл море и, достигнув берега, отправился к устью реки Выги. Случилось так, что в пути Савватий повстречал некоего игумена Нафанаила, который со святыми дарами следовал в отдаленную деревню, чтобы причастить находившегося при смерти больного. Сначала Нафанаил хотел причастить Савватия на обратном пути и предложил ему подождать в церкви на Выге. «Отче, не откладывай до утра, — отвечал преподобный, — ведь мы не знаем того, будем ли сегодня дышать воздухом, а тем более, как мы можем знать о том, что случится потом». Не осмеливаясь более противоречить угоднику Божию, рассказывает Житие, Нафанаил причастил преподобного и стал умолять его дождаться своего возвращения на Выге; Савватий согласился. Он благополучно достиг церкви и затворился в келье, находившейся при ней. Здесь его повстречал некий купец, новгородец по имени Иоанн, плывший по Выге со своими товарами. Преподобный благословил его и попросил остаться на ночь; Иоанн сперва стал отказываться, но тут на реке началась буря, и купец увидел в ней знак Божий. Той же ночью преподобный скончался: наутро Иоанн пришел к нему в келью и нашел его сидящим во всем иноческом облачении. Вскоре вернулся игумен Нафанаил; вдвоем они предали тело преподобного Савватия земле.

Это случилось 27 сентября, однако в каком именно году, неизвестно (источники называют 1425, 1435 или даже 1462 год). Святые мощи пребывали здесь же, на Выге, до того времени, когда были перенесены на Соловецкий остров (по разным данным, 1465 или 1471 год). Житие святых Зосимы и Савватия рассказывает о чудесах, которые происходили у гроба преподобного. Так, брат Иоанна, Феодор, однажды был спасен молитвами святого Савватия от страшной бури, разыгравшейся в море.

В возрасте двадцати лет Парфений оставил отцовский дом и удалился в Покровский Высоцкий монастырь близ Боровска. Настоятель монастыря Маркелл постриг юношу и нарек ему новое имя — Пафнутий. Наставником Пафнутия стал священноинок Никита, бывший ученик преподобного Сергия. Этот Никита был прежде игуменом Серпуховского Высоцкого монастыря, но затем, состарившись и страдая болезнью глаз, удалился на покой в Боровскую обитель. Впрочем, спустя несколько лет Никита отправился на север и основал в Костроме Богоявленский монастырь.

В течение семи лет Пафнутий находился в послушании у благочестивого старца и научился от него всем иноческим добродетелям. Когда игумен Маркелл преставился, братия избрала его настоятелем обители.

Игумен Пафнутий возглавлял Боровский Высоцкий монастырь в течение тринадцати лет. Затем он сильно и надолго заболел, так что во время болезни принял схиму (высшую степень монашества). По выздоровлении, в 1444 году, преподобный решает покинуть обитель. Он отказывается от игуменства и переселяется с одним иноком на новое место, отстоявшее на три версты от Боровска. Оно находилось при впадении в реку Протву небольшой речки Истерьмы, на высоком, поросшем густым лесом берегу. Вскоре к преподобному переселяются и многие из прежних иноков Высоцкой обители. Строятся кельи, а затем и деревянная церковь во имя Рождества Пресвятой Богородицы. (Впоследствии в монастыре ставится и каменная церковь; ее украсят иконы и росписи, выполненные знаменитым русским иконописцем Дионисием.) Так возник новый Рождественский монастырь.

Место, которое занимал монастырь, находилось уже вне пределов Боровского княжества. Прозябание прежнего Высоцкого монастыря и расцвет нового Рождественского вызвали гнев со стороны боровского князя Василия Ярославича. Житие преподобного Пафнутия, написанное учеником святого, будущим архиепископом Ростовским Вассианом Саниным, рассказывает о том, что князь даже подсылал своих слуг разорить или сжечь обитель Пафнутия. Одним из таких злодеев был новокрещенный татарин Ермолай. Пафнутий, однако, ласково поговорил с ним, и нрав татарина чудесным образом совершенно переменился; он не причинил обители никакого зла. Примирение между князем и игуменом произошло после 1445 года, когда в несчастном для русских сражении у Суздаля боровский князь Василий попал в плен к татарам вместе с великим князем Василием Васильевичем (будущим Василием Темным). Преподобный много молился об избавлении русских князей из плена; князь же Василий Ярославич, в свою очередь, раскаялся в прежней злобе.

Монастырь преподобного Пафнутия не отличала чрезмерная суровость аскетического жития, подобная образу жизни некоторых отшельников и пустынников того времени. Преподобный не требовал от братии невозможного, но зато чрезвычайно строго следил за соблюдением устава. Сам он всегда предавался посту, в некоторые дни совсем отказываясь от еды, а в другое время вкушая лишь немного простой постной пищи, но братии старался угодить, часто повелевал приготовить для трапезы то, что могло понравиться инокам. (Впрочем, в монастыре, разумеется, никогда не ели мяса.) Да и во всем прочем преподобный довольствовался самым малым. Одежда его была такою, замечает его ученик Иннокентий, автор «Сказания о преставлении преподобного Пафнутия», что мало кому из нищих пригодилась бы.

Внешность святого была не слишком выразительной: сгорбленный и малорослый, с большой седой бородой, в плохой одежде. Но он обладал поразительным даром воздействия на любого, с кем ему приходилось общаться. «Беседа же его была проста, — продолжает свой рассказ Иннокентий, — усладительно беседовать с ним было не только инокам, но и мирянам и странникам. Не робел он никогда перед лицом княжеским, дары богатых не могли улестить его, и сильным мира сего он повелевал неукоснительно соблюдать законы и заповеди Божии. С простыми людьми так же, как и с великими, беседовал и братьями их называл. И никто после беседы с ним никогда не уходил от него неутешенным».

Учениками преподобного Пафнутия были многие выдающиеся церковные деятели средневековой России — преподобный Иосиф Волоцкий, основатель Иосифо-Волоколамского монастыря, писатель и публицист, один из наиболее почитаемых русских святых; его брат Вассиан Санин, архимандрит Ростовский, списатель Жития святого Пафнутия; старцы Иннокентий, Исайя и другие. Непосредственное нравственное влияние Пафнутия испытал и прославленный иконописец Дионисий, однажды нарушивший запрет боровского игумена и из-за этого жестоко заболевший.

Две черты, прежде всего, отличают характер преподобного. Во-первых, это рачительность хозяина. Пафнутий неустанно заботится о монастыре, о монастырском хозяйстве. Он и сам работает не покладая рук, с усердием исполняя самые тяжелые монастырские послушания: рубит лес, носит дрова, копает землю, занимается плетением рыболовных сетей. Юный Иосиф Санин, придя в монастырь, застает игумена за рубкой дров в лесу, а рассказ о кончине преподобного начинается с того, что игумен указывает своему ученику Иннокентию, как именно следует поправить прорванную запруду в монастырском пруду. Эта рачительность станет отличительной особенностью русских монастырей более позднего времени.

Другая черта Пафнутия Боровского — его строгость, даже суровость, прежде всего, по отношению к власть предержащим. Он и ученикам своим внушал благоговейный страх, хотя как раз для братии всегда находил слово утешения. Старец Досифей Топорков, племянник Иосифа Волоцкого, записал впоследствии некоторые рассказы преподобного Пафнутия о давно прошедших временах — например, о море в Москве в 1327 году или о великом московском князе Иване Даниловиче Калите. Великий старец обладал способностью по лицу человека узнавать скрытые душевные страсти и помыслы, а потому ничто не могло укрыться от его взора. Преподобный Иосиф Волоцкий вспоминал о своем учителе, что он, когда нужно, бывал милостив и снисходителен, но подчас бывал суров и гневен. Князь Юрий Васильевич Дмитровский, бывший духовным сыном преподобного Пафнутия, рассказывал, что когда он шел на исповедь к преподобному, его охватывал такой трепет, что подчас подгибались колени. Игумен мог отослать даже очень богатый дар, принесенный в монастырь от князя или боярина, если тот чем-то вызвал его неудовольствие, мог не принять навестившего его властителя, не делая исключения даже для великого князя. Но при всем том он вызывал такое уважение у сильных мира сего, что обильные дары от бояр и князей щедро текли в его обитель. Покровителем Боровского монастыря был сам великий князь Иван III, «государь всея Руси».

Преподобный Пафнутий дожил до глубокой старости. Ему исполнилось 83 года, из которых 63 года он посвятил иноческим подвигам. Святой старец предвидел свою смерть за неделю. О его последних днях подробно рассказал его ученик Иннокентий, написавший «Сказание о смерти преподобного Пафнутия Боровского» — одно из лучших произведений древнерусской агиографической литературы.

Последние недели жизни старец посвятил исключительно молитве. Земные дела уже не могли занимать его. Когда он, вместе со своим учеником Иннокентием, видит непорядок в запруде, устроенной им же при монастыре, он дает поручения Иннокентию: «Я же не могу этим заниматься, потому что ждет меня другое, неотложное дело». И это кажется удивительным Иннокентию, привыкшему к ежечасному вниманию святого ко всем необходимым в монастыре работам. Князю Михаилу Андреевичу Верейскому, постоянному милостиннику Боровского монастыря, он спешит передать, чтобы тот не приезжал в обитель, как было уговорено ранее, «ибо приспели мне иные заботы». Несмотря на тяготы болезни преподобный выходит в церковь на святую литургию; он с трудом опирается руками на свой посох, приклонив голову, но отказывается сесть. В тот день по окончании вечерни священник начал читать панихиду, как было заведено в монастыре. Братия хотели увести игумена, но тот решил остаться: «Я должен более других слушать, потому что мне это нужнее всего, впредь уже не смогу слушать». Старец исповедался и причастился Святых Таин; все это время он проводил в жестоком посте и молитве.

Прослышав о болезни преподобного, в монастырь спешат посланцы от князей — от князя Михаила Верейского, от самого государя Ивана III, от митрополита Геронтия. Старец отказывается принять их и даже не распечатывает присланную великим князем грамоту: «Уже ничего не хочу от мира сего: и почестей не желаю, и ничто не страшит меня в мире этом», — говорит он Иннокентию. Тот пытается уговорить преподобного ответить хотя бы великому князю, ибо опасается его гнева. «Истинно говорю вам, — отвечает святой, — если не прогневаете Единого, ничего не причинит вам гнев человеческий. Если же Господа прогневаете, никто вам помочь не сможет». В монастырь приносят дары — от тверских князей, от великой княгини Софьи Палеолог, жены Ивана, от многих бояр и даже от простых людей, но старец повелевает ничего не принимать, но отсылать обратно.

Иннокентий просит своего учителя дать завет монастырю: как жить после его смерти и кому быть игуменом. После долгого молчания старец дал ответ, который дословно приводит Иннокентий в своем Сказании: «Блюдите сами себя, братья, если чин церковный и монастырские порядки хотите сохранить: церковного пения никогда не оставляйте; свечи возжигайте; священников держите честно, как и я, не лишайте их положенного им; пусть не оскудевают божественные службы — ведь ими все держится; трапезную от странников не затворяйте; о милостыни пекитесь, просящего с пустыми руками не отпускайте; бесед с приходящими мирянами избегайте; в рукоделье трудитесь; храните сердце свое с неизменным усердием от лукавых помыслов; после повечерницы в разговоры друг с другом не вступайте — пусть каждый в своей келье безмолвствует; от общей молитвы ни по какой причине, кроме болезни, не уклоняйтесь; весь устав монастырский и правило церковное блюдите со смирением и покорностью, и молчаливостью, и, попросту сказать, поступайте так, как видите меня поступающим. Если всем этим, заповеданным мной, не будете пренебрегать — не лишит Господь места сего всех благостей своих. Но знаю я, что по отшествии моем в монастыре будет смутьянов много, чувствую — душу мою смутят и среди братии раздор поднимут. Но Пречистая усмирит их, и бурю отвратит, и дому Своему и живущим в нем успокоение подаст».

Преподобный Пафнутий скончался 1 мая 1477 года, в четверг, за час до захода солнца. На следующий день братия похоронили его, как он и завещал, без мирян. Горе всех иноков обители преподобного было так велико, что никто не мог вымолвить ни слова от рыдания и даже пропеть полагавшиеся погребальные песни. Лишь после того, как тело было предано земле, о смерти святого дали знать в город, в котором давно уже все находились в тревожном ожидании. Все пришли в движение: в течение всего дня народ приходил в монастырь, чтобы поклониться гробу святого.

Местное празднование преподобному Пафнутию было установлено в 1531 году. Его особо почитали в великокняжеской семье, он сделался как бы фамильным святым московских князей.

Царь Иван Грозный считался рожденным по молитвам святого Пафнутия (его отец, Василий III, долго не имел детей и объезжал разные монастыри, ближние и дальние, надеясь на заступничество их святых покровителей). Сам Иван Грозный называл имя Пафнутия Боровского в ряду величайших московских святых — Сергия Радонежского и Кирилла Белозерского. Общецерковное прославление святого было установлено на соборе 1547 года.

Церковь празднует память преподобного Пафнутия Боровского в день его кончины 1 (14) мая.

В русской духовной жизни этого времени наметились два основных пути преодоления кризиса монашества. Один из них основывался, главным образом, на укреплении дисциплины в обителях, полном отказе от личной воли и беспрекословном подчинении каждого инока воле игумена, на всемерной благотворительности, возможной лишь при значительной земельной собственности. Второй — напротив, на добровольном отказе от всякой собственности и полном сосредоточении на нравственном совершенствовании. Два этих пути связаны с именами двух великих русских святых. Первый — с именем преподобного Иосифа Волоцкого; второй — преподобного Нила Сорского.

«В Ниле Сорском, — писал Г. П. Федотов, — обрело свой голос безмолвное пустынножительство русского Севера. Он завершает собой весь великий XV век русской святости. Единственный из древних наших святых, он писал о духовной жизни и в произведениях своих оставил полное и точное руководство духовного пути. В свете его писаний скудные намеки древних житий северных пустынников получают свой настоящий смысл».

О жизни преподобного Нила нам известно немногое. Житие его если и существовало когда-то, то до нашего времени не сохранилось. Но из собственных сочинений преподобного, а также из некоторых памятников более позднего времени мы узнаем основные вехи его биографии.

Родился Нил в Москве около 1433 года. Его имя в миру — Николай Федорович Майков. Если верно, что его брат Андрей — одно лицо с дьяком великих князей московских, известным дипломатом Андреем Федоровичем Майковым (принявшим в конце жизни иночество с именем Арсений), то Нил по рождению принадлежал к высшим слоям московской служилой знати. Он получил хорошее образование и одно время занимал какую-то судейскую должность: по его собственным словам, был «скорописец, рекше подъячей».

Чиновная карьера, однако, не прельстила его, и Николай решает посвятить свою жизнь служению Богу. Он принял пострижение с именем Нил в Кирилло-Белозерском монастыре (это произошло ранее 1460 года). Учителем Нила в монашестве стал знаменитый старец Паисий Ярославов, постриженник вологодского Спасо-Каменного монастыря, один из наиболее уважаемых церковных деятелей того времени. (В 1479 году он, по просьбе великого князя Ивана III, станет восприемником от купели его сына Василия, будущего Василия III, и в том же году, правда, ненадолго, будет поставлен игуменом Троице-Сергиева монастыря.)

Нил провел в Кирилловом монастыре не менее пятнадцати лет (монастырские грамоты 1460–1475 годов называют его среди кирилловских старцев). Со временем у него появился ученик — Иннокентий (в миру князь Иван Охлябинин), ставший впоследствии основателем Иннокентиева Комельского монастыря и также причтенный к лику святых. Вместе с Иннокентием Нил решает совершить паломничество к святым местам Греции. Немалое время русские иноки провели в православных монастырях на Афоне («Святой Горе»), а также «в странах Цариграда», то есть в Константинополе и его окрестностях. Здесь Нил познакомился с безмолвной жизнью «духовных старцев» — греческих монахов-созерцателей, приверженцев так называемого исихазма, «умного делания», искусства сосредоточения на духовном, освобождения от всяких земных помыслов, достигаемого путем особых молитвенных и дыхательных упражнений.

По возвращении на Русь Нил решает оставить Кириллов монастырь. Сначала он построил себе келью поблизости от монастыря и жил в ней, однако соседство с многолюдной и шумной обителью, занимавшейся обширной хозяйственной деятельностью, нарушало его уединение. Вместе со своим учеником Иннокентием Нил удаляется на расстояние 15 верст от монастыря и находит подходящее для поселения место в глухом, болотистом и комарином лесу на берегу речки Соры (или Сорки). «Благодатию Божию, — писал он впоследствии, — обретох место моему угодно разуму, занеже мирской чади маловходно» (то есть для мирян труднодоступно). Историк С. П. Шевырев, посетивший Нилову пустынь в середине XIX столетия, так описывал ее природу: «Дико, пустынно и мрачно то место, где Нилом был основан скит. Почва ровная, но болотистая, кругом лес, более хвойный, чем лиственный. Трудно отыскать место более уединенное, чем эта пустыня». Сюда переходят некоторые из иноков, искавшие его духовного руководства. Так возник скит, в котором прошла вся оставшаяся жизнь преподобного Нила.

Распорядок жизни обитателей скита был прост, но суров. В кельях жили по одному. Лес на территории скита рубить запрещалось. Из одной кельи могло быть видно не более одной-другой. В кельях не разрешалось держать ничего, кроме книг, икон и самого необходимого. Слуг иметь не позволялось. Скот также не держали. Питаться монахи должны были от трудов рук своих, но «рукоделием» разрешалось заниматься только таким, чтобы не покидать своей кельи. Милостыню дозволялось принимать лишь умеренную и в крайних случаях. Помогать друг другу надлежало не материальными благами, но лишь «рассуждением духовным». Встречаться обитатели скита должны были два раза в неделю, собираясь в церкви для всенощной в среду вечером (если на неделе не было какого-то праздника) и в воскресенье. Если же на неделе случался праздник, требующий всенощной, то встречались, помимо воскресенья, в этот день.

Нил постарался не допустить перерастания своего скита в обычный общежительный монастырь: он принимал лишь тех, кто уже прошел выучку в общежительном монастыре (в самом ските никого не постригали). Кроме того, непременным условием приема в скит Нил поставил грамотность инока. Он не порывал полностью с традиционным монашеством. Выработанное им направление монашеской жизни Нил определял как «средний» путь — средний между полным уходом от мира, отшельничеством, и киновией (общежительным монастырем).

Преподобный Нил пользовался громадным авторитетом в русском обществе. Известно, что с большим уважением относился к нему и к его учителю Паисию Ярославову сам великий князь Иван III. В конце XV века, по мере приближения 1492 года (7000-го, по принятому в то время счету лет от «Сотворения мира»), во всех слоях русского общества нарастали тревожные ожидания близящегося конца света. Новгородский архиепископ Геннадий Гонзов в письме к ростовскому епископу Иосасафу спрашивал у него: нельзя ли пригласить в Новгород для совета по этому поводу старцев Паисия и Нила — видимо, считая их самыми авторитетными и образованными среди тогдашних церковных деятелей. Геннадий намеревался поговорить с Паисием и Нилом еще и о «ересях», а именно о появившейся в то время в Новгороде ереси «жидовствующих»; у него не хватало авторитетных книг для дискуссии с хорошо образованными и начитанными еретиками, а в Кирилловом монастыре и у Нила, как он знал, имелась прекрасная библиотека с редкими сочинениями.

В 1490 году в Москве был созван церковный собор, в котором приняли участие и Нил, и Паисий Ярославов. Собор осудил еретиков, но обошелся с ними сравнительно мягко. Полагают, что «заволжские старцы» не были сторонниками жестоких, кровавых расправ над инакомыслящими, к которым призывали Геннадий Гонзов, а позднее Иосиф Волоцкий. Впрочем, может быть, это мнение неосновательно: известно, что позднее Нил всячески поддерживал Иосифа Волоцкого в его борьбе с еретиками и даже лично переписал несколько глав из его знаменитой книги «Просветитель», посвященной обличению ереси.

Согласно позднейшему источнику, Нил Сорский участвовал в работе еще одного собора — 1503 года, причем выступил на нем с резким осуждением монастырского землевладения: «Нача глаголати, чтобы у монастырей сел не было, а жили бы чернецы по пустыням, а кормились бы рукоделием». Нила поддержали «пустынники белозерские», и потребовалось вмешательство преподобного Иосифа Волоцкого, чтобы отстоять нерушимость монастырского землевладения. Однако, по мнению ряда современных исследователей, это известие о выступлении Нила на соборе 1503 года есть позднейший вымысел, порожденный последующими ожесточенными спорами сторонников и противников монастырского землевладения. Известно, что Нил считал недопустимым «стяжание» монастырями сел и имений. Но путь принуждения и даже вообще какой бы то ни было борьбы за исправление пороков окружающего общества (даже монашеского) был чужд преподобному. Своему ученику Гурию Тушину Нил советовал просто удаляться от тех, кто мыслит по-мирскому и озабочен «бессловесными» попечениями — преумножением монастырских богатств и стяжанием имений: на таковых не подобает ни словом нападать, ни поносить их, ни укорять; но следует предоставлять все Богу — «силен бо Бог исправити их». Но вот последователи Нила Сорского (они получат название «нестяжателей») будут настойчиво выступать за отмену монастырского землевладения — и в течение последующих десятилетий их борьба со сторонниками владения монастырями сел и «имений», так называемыми «осифлянами» (последователями Иосифа Волоцкого), составит основное содержание идейной борьбы в русской публицистике и общественной мысли.

Основное внимание преподобный Нил Сорский уделял совершенствованию внутренней жизни инока — «мысленному деланию», борьбе со страстями. Телесная аскеза, умерщвление плоти, которому уделяли столько внимания прежние подвижники, есть, по его мнению, лишь приуготовление к «деланию сердечному»: «Телесное делание лист точию, внутреннее же плод есть», — писал он. Нил различал восемь «страстных помыслов»: чревоугодие, блуд, сребролюбие, гнев, печаль, уныние, тщеславие и гордыню. Для их преодоления необходима напряженная внутренняя работа, полное сосредоточение, непрестанная молитва. Все это настоящее искусство, основу которого составляет соединение молитвы с особым ритмом дыхания. Задержка дыхания и сосредоточение внутреннего воображения («ума») в сердечной области сопровождаются непрерывным повторением Иисусовой молитвы («Господи Иисусе, Сыне Божий, помилуй мя»). Результатом является неизреченная радость, состояние исступления, «небесного царства» в сердце. Эта теория «умного», или «мысленного», «делания» заимствована Нилом у византийских ученых-исихастов.

Преподобный Нил исключительно высоко ценил книжную премудрость. Постоянное обращение к «Божественным писаниям», говорил он, является условием достижения «небесного царствия». Но святому было чуждо начетничество, характерное для многих русских книжников того времени. Он призывал разборчиво относиться к письменному слову: «Писаний много, но не все они божественные».

Сам Нил оставил после себя значительное литературное наследство. Среди написанных им произведений Устав, Предание ученикам (впрочем, сам Нил называет их не учениками, а «братьями моими присными, яже суть моего нрава: тако бо именую вас, а не ученики; един бо нам есть Учитель»), несколько посланий, молитвы. Преподобный составил, отредактировал и собственноручно переписал начисто трехтомный «Соборник» — расположенное по дням празднования собрание житий святых, переведенных с греческого языка. Он стремился создать наиболее исправный текст житий, сверяя различные их списки. «Писал же с разных списков, стараясь найти правильный, — указывал он сам в предисловии к „Соборнику“. — И обнаружил много неисправностей в этих списках. И сколько возможно было моему худому разуму, я исправлял, а что невозможно было исправить, то оставлял для имеющих разум больший моего, чтобы те исправили неисправленное и дополнили недостаточное».

Удивительно сильное впечатление оставляет небольшое по объему «Завещание», составленное им незадолго до смерти: преподобный просит своих учеников бросить его тело в лесу — на съедение зверям и птицам, «понеже согрешило есть к Богу много и недостойно есть погребения». «Если же не сделаете этого, — продолжает он, — то, выкопав яму глубокую на месте, на котором живем, со всяким бесчестием погребите меня». Книги же свои и крест — единственное свое имущество — он завещал братии, а также Кирилловой обители.

Скончался преподобный Нил Сорский 7 мая 1508 года. Ученики похоронили его под полом церкви святого Иоанна Предтечи в созданном им ските.

Нил не был причтен к лику святых ни в XVI веке, когда, при митрополите Макарии, к общецерковному или местному прославлению были приняты многие русские святые, основатели монастырей, ни в следующем столетии. Канонизация преподобного произошла лишь в XVIII веке — возможно, потому, что к этому времени уже давно отошли в прошлое прежние споры относительно монастырского землевладения и отпали всякие препятствия к церковному прославлению главного русского проповедника монашеской и монастырской бедности.

Церковь празднует память преподобного Нила Сорского в день его кончины, 7 (20) мая.

Иосиф (в миру — Иван Санин) родился 12 ноября 1439 или 1440 года в селении Язвище (или, по названию находящейся в нем церкви, Покровском) близ города Волока Ламского (ныне Волоколамск). Село это было пожаловано его прадеду, Александру Сане, выехавшему из Литвы в Россию. Отца святого звали Иваном, мать — Мариной. Весь этот род волоколамских дворян отличался особой набожностью и был как бы предназначен к тому, чтобы дать миру великого святого. И дед с бабкой, и оба родителя Иосифа, и все его братья умерли иноками. (Прежде пострижения отец Иосифа Волоцкого служил при дворе удельного князя Бориса Васильевича Волоцкого, брата великого князя Ивана III.) Известными церковными деятелями стали и племянники Иосифа. Всего в роду святого насчитывают восемнадцать монашеских имен и всего одно мирское.

Когда мальчику исполнилось семь лет, родители отдали его для обучения грамоты в Крестовоздвиженский монастырь (в городе Волоке), почтенному и опытному старцу Арсению по прозвищу Леженко. Грамота далась отроку легко: за один год он изучил Псалтирь, а на другой так освоил все книги Священного писания, что стал чтецом и певцом в церкви.

По достижении двадцати лет Иван, вместе со своим сверстником и соседом Борисом Кутузовым, также выходцем из семьи богатых вотчинников Волока Ламского, решил покинуть мир и уйти в монастырь. С благословения родителей он удалился в Саввин Тверской монастырь, к старцу Варсонофию Неумою. Однако, придя в обитель, юноша был поражен грубым мужицким сквернословием в трапезной монастыря. Он выбежал из трапезной не евши, рассказывает Житие святого, «ибо ненавидел от младых ногтей сквернословие, и кощунство, и неуместный смех». Старец Варсонофий понял, что творилось в душе юноши. «Тебе неудобно будет жить в здешних монастырях, — прямо сказал он ему. — Но иди, Богом возлюбленное чадо, к преподобному игумену Пафнутию в Боровск. Там получишь желаемое».

Так юноша оказался в Боровске. Игумена Пафнутия он застал в трудах: наравне со всей братией старец рубил и носил дрова. Лишь поздно вечером он отправился к богослужению. Иван припал к ногам старца и стал умолять принять его в монастырь. Преподобный Пафнутий увидел искренность и обдуманность его желания и постриг юношу Ивана в иноки, дав ему при пострижении новое имя — Иосиф. Это случилось 13 февраля 1460 года.

Преподобный Иосиф отличался физической силой и выносливостью. Он прошел все монастырские послушания: работал на поварне, хлебопекарне (а это все были нелегкие работы, потому что монастырь кормил не только братию, но и множество богомольцев, странников и нищих), ходил за больными. После ухода Иосифа из дома отец его и мать остались старыми и немощными, вскоре отца разбил паралич. Узнав о случившемся, Иосиф рассказал обо всем старцу Пафнутию, и тот позволил ему взять отца к себе в келью. Отца Иосифа постригли в монахи (с именем Иоанникий); в течение пятнадцати лет преподобный кормил беспомощного родителя и ухаживал за ним. Мать преподобного, по совету старца Пафнутия, также приняла пострижение в монастыре святого Власия на Волоке (с именем Мария).

Иосиф отличался незаурядной внешностью. Он был невысок ростом, но чрезвычайно красив лицом; волосы имел темно-русые, носил округлую, но не слишком длинную бороду. Главное же, это был человек большого ума; он отличался исключительной памятью, знал наизусть множество текстов Священного писания, имел сильный и очень приятный голос. «Была же у Иосифа в языке чистота, в очах быстрость, в голосе сладость, в чтении умиление, достойное удивления великого; не было в те времена нигде подобного ему», — свидетельствует современник. Неудивительно, что Иосиф привлек к себе внимание самого великого князя Ивана III, всегдашнего покровителя Пафнутиева Боровского монастыря.

1 мая 1478 года скончался преподобный Пафнутий Боровский. По повелению великого князя и благословению митрополита Геронтия, Иосиф стал игуменом Боровского монастыря. Но он недолго оставался в обители. Иосиф, вероятно, чувствовал, что не всем пафнутиевским старцам пришлось по душе его назначение. Да и его самого тяготила некоторая неопределенность монастырского устава, отсутствие полного общежительства. Он намеревался ввести в обители большие строгости, добиться полного исполнения общежительного устава, однако большинство братий отнюдь не готовы были к этому. Иосифа поддержали лишь семеро иноков, двое среди которых приходились ему родными братьями. Было решено, что Иосиф отправится в поездку по различным русским обителям, чтобы выбрать в них то, что может оказаться на пользу их собственному монастырю. В этом путешествии Иосифа сопровождал старец Герасим Черный. Иосиф тайно вышел из обители и во время всего дальнейшего путешествия скрывал свое настоящее звание, выдавая себя за ученика старца Герасима.

Он путешествовал в течение года или больше и обошел за это время многие монастыри, но среди них только Кирилло-Белозерский произвел на него сильное впечатление: «не словом общий, а делом». Особенно по нраву пришлась ему благоговейная чинность монахов в церкви и трапезной. Остальные посещенные им монастыри, увы, не отличались ни строгостью устава, ни нравами иноков. В Тверской области, в Саввином монастыре — том самом, где он когда-то хотел принять пострижение, с Иосифом чуть было не приключилась беда. В церкви во время всенощной не оказалось чтецов, которые могли бы прочесть Евангелие, и Иосиф, по принуждению своего спутника Герасима, взялся за чтение. Сперва он читал по слогам, словно новичок, не слишком привыкший к чтению, но затем взялся за дело во всю силу своего искусства. Пораженный его силой голоса и искусством, игумен послал сказать тверскому князю, чтобы тот не выпускал из своей земли такого умельца. Иосифу и его спутнику пришлось тайно бежать за пределы княжества.

В Боровском же монастыре монахи не знали, что и подумать о своем игумене: одни говорили, будто он убит, другие, что бежал неведомо куда. Стали просить великого князя Ивана III дать им нового игумена, но Иван отказался. Наконец, Иосиф вернулся — к общей радости иноков, которым трудно было жить без настоятеля. Впрочем, преподобный не мог долго оставаться на месте, «ибо возгорелось сердце его огнем Святого Духа», свидетельствует Житие. Для того, чтобы воплотить в жизнь свои идеи реформирования монастырской жизни, требовалось создать новый монастырь.

Иосиф вновь тайно покидает Боровскую обитель, на этот раз окончательно. Вместе со своими единомышленниками он отправляется в знакомые ему с детства леса Волоцкого княжества, к князю Борису Васильевичу, брату Ивана III. Князь с радостью встречает хорошо известного ему игумена и передает ему для монастыря землю в сосновом бору в двадцати верстах от Волока Ламского, у слияния рек Сестры и Струги. Согласно рассказу Жития, братии даже не пришлось расчищать место для строительства обители: внезапно поднявшийся вихрь, чудесным образом не причинив людям вреда, повалил могучие деревья.

С самого начала эта обитель задумывалась преподобным не как уединенный от людей скит или пустынь, но как общежительный монастырь, который должен был стать образцовым для прочих русских монастырей. Если некогда игумену Сергию самому приходилось строить церковь и кельи в своем монастыре, то преподобный Иосиф сразу же получает щедрую помощь от князя Бориса Волоцкого. 6 июня 1479 года была заложена первая деревянная церковь во имя Успения Божией Матери (как и в Боровском монастыре); сам преподобный вместе с князем Борисом первыми взяли на плечи бревно и положили его в основание обители. На праздник Успения, 15 августа, церковь была уже освящена. Прошло несколько лет, и в 1484 году, вместо деревянного, начали строить каменный храм. Он был завершен в 1486 году. Расписывал храм величайший русский иконописец Дионисий, а также его сыновья Владимир и Феодосий; среди помощников Дионисия были и племянники Иосифа Волоцкого Досифей и Вассиан.

Церковь поражала великолепием. По свидетельству источников, ее строительство обошлось в тысячу рублей — по тем временам это колоссальная сумма (к примеру, каменный храм в Кирилловом монастыре, построенный примерно в те же годы, обошелся в двести рублей). Уже одно это говорит о богатстве Иосифова монастыря. Первоначально средства шли, главным образом, от князя Бориса Васильевича; вслед за ним в монастырь спешили внести пожертвования прочие князья и бояре. Некоторые из них принимали пострижение и становились иноками Волоцкого монастыря. В качестве пожертвований монастырь получал и села, населенные крестьянами. Уже в год основания он получил от князя Бориса деревню Спировскую; впоследствии земельные пожалования не прекращались. Иосиф показал себя рачительным хозяином, обладающим практическим умом и, что называется, деловой сметкой. Он не только охотно принимает пожертвования, но и умеет заставить знатных и обеспеченных людей передавать свои средства в монастырь — то как плату за помин души, то как вклады знатных постриженников, то как предсмертные завещания. Иосиф не стесняется даже торговаться относительно требуемых монастырем сумм. В послании княгине Марии Голениной, которой деньги, затребованные монастырем на помин души, показались чрезмерно большими, преподобный так объясняет их необходимость: «Надобно церковные вещи приготовлять, святые иконы и святые сосуды, и книги, и ризы, и братию кормить, и нищих кормить, и странников, и путешествующих». На все это, по его расчетам, в год расходуется по полутораста рублей (в другом послании он называет цифру: триста рублей).

И действительно: масштабы благотворительной деятельности монастыря поражают. Во время голода Иосиф широко растворяет монастырские житницы: кормит в день до семисот человек; детей, брошенных родителями у монастырских стен, собирает в устроенный им приют; когда хлеб заканчивается, приказывает покупать на последние деньги хлеб и даже влезает в долги, занимая деньги на покупку хлеба для голодающих под высокие проценты, что вызывает неудовольствие братии. «Не только голод пробуждает благотворительную деятельность Иосифа, — пишет Г. П. Федотов. — Для окрестного населения монастырь его всегда являлся источником хозяйственной помощи. Пропадет ли у крестьянина коса или другое орудие, украдут ли лошадь или корову, он идет к „отцу“ и получает от него „цену их“. До нас дошло письмо Иосифа одному боярину „о миловании рабов“. Он слышал о том, что его рабы „гладом тают и наготою стражают“, и убеждает его заботиться о подвластных, хотя бы в собственных интересах. Как обнищавший пахарь даст дань? Как сокрушенный нищетою будет кормить семью свою? Угроза Страшным судом Божиим, где „сицевые властители имуть мучимы быти в веки“, подкрепляет силу его назидания». Сохранилось и другое письмо преподобного — князю Димтровскому: Иосиф требует, чтобы во время голода были установлены твердые цены на хлеб, иначе нет возможности помочь голодающим. Лучше кого бы то ни было преподобный осознавал социальную значимость монастырей и иночества в целом и прямо писал о необходимости всячески увеличивать богатства монастырской общины, прежде всего, как средства благотворительности. Но не только благотворительности.

Преподобному приходилось отстаивать необходимость владения селами для монастырей и в спорах с другими реформаторами Церкви (в частности, преподобным Нилом Сорским). По свидетельству источников (правда, довольно поздних), на церковном соборе, созванном в 1503 году, Иосиф резко выступил против попыток ограничить монастырское землевладение: «Если у монастырей сел не будет, то как знатному и благородному человеку постричься? А если не будет знатных старцев, то откуда взять на митрополию, или на архиепископию, или на епископию? Ведь если не будет знатных старцев и благородных, то вере будет поколебание». Он стремится превратить свой монастырь в своего рода школу для будущих иерархов Русской Церкви, какой была некогда Печерская обитель преподобного Феодосия, «начальника» иноческой жизни на Руси. И в самом деле, из Иосифова монастыря выйдут многие крупные церковные деятели средневековой России, епископы и митрополиты.

Богатство обители и известный аристократизм его иноков не снижали аскетической строгости царивших в нем порядков. Иосифо-Волоколамский монастырь прославился в первую очередь своей строжайшей дисциплиной, неукоснительным соблюдением монастырского устава, составленного самим Иосифом. Сам игумен подавал пример братии. Он, настоятель богатейшей в России обители, до конца своих дней ходил в худых и заплатанных ризах, не гнушался самой черной работой. Знаменитый русский историк В. О. Ключевский приводит такую зарисовку, характерную для повседневной жизни преподобного. «При устроении монастыря, когда у него не было еще мельницы, хлеб мололи ручными жерновами. Этим делом после заутрени усердно занимался сам Иосиф. Один пришлый монах, раз застав игумена за такой неприличной его сану работой, воскликнул: „Что ты делаешь, отче! пусти меня“, и стал на его место. На другой день он опять нашел Иосифа за жерновами и опять заместил его. Так повторялось много дней. Наконец монах покинул обитель со словами: „Не перемолоть мне этого игумена“».

Ученики преподобного — во всяком случае, наиболее близкие к нему — стремились во всем походить на своего учителя. Крутицкий епископ Савва Черный, автор одной из редакций Жития святого, так рассказывает о подвигах братии: «И видели, как эти чудные Христовы страдальцы своей волей сами себя мучили: ночью на молитве стояли, а днем на дело спешили, друг с другом состязаясь. Работа же их шла по наставлению и учению Иосифову — с молчанием и с молитвой, и не было среди них никакого празднословия. Какому же и быть среди них празднословию, когда друг другу в лицо никогда не глядели?.. Все были в обуви из лыка (то есть лаптях. — Авт.) и заплатанных одеждах: из вельмож кто, из князей или бояр — на всех равная одежда и обувь, ветхие и со многими заплатами». По благословению игумена иные принимали на себя особые подвиги: «Один панцирь носил на голом теле под свиткою (заметим в скобках, что панцирь в то время стоил огромных денег и был доступен лишь аристократии. — Авт.), а другой — железа тяжелые. И поклоны клали: один тысячу, другой две тысячи, а третий три, а иной только сидя сон вкушал. Так же и во всех службах трудились — сколько кто может — все с благословением и советом отца Иосифа». Согласно уставу, был введен жесткий контроль за жизнью насельников монастыря, устанавливались наказания нарушающим предписанные нормы поведения. Впрочем, эти наказания не шли ни в какое сравнение с добровольно взятыми на себя тяготами: 50—100 поклонов, «сухоядение», в исключительных случаях посажение «в железа».

Но не сама по себе суровость аскезы, не изнурения плоти, но строгость в соблюдении установленных правил, дисциплина, повиновение игумену составляют основу монастырского устава Иосифа Волоцкого и главную особенность основанного им монастыря. По словам Г. П. Федотова, лишь совершенный запрет горячительного пития и доступа в ограду монастыря женщин и «голоусых» отроков отличали волоколамский быт от быта обычных русских монастырей того времени. (Иосиф отказывает в свидании даже собственной матери, когда та приходит в его обитель.) Не желая отталкивать от монастыря богатых постриженников из князей и бояр, лишь немногие из которых способны были разделить его собственные труды и подвиги, Иосиф допускает для них существенные послабления в уставе (но только по благословению игумена). Он разделяет монахов на три «узаконения» — три категории: первые, из «черных людей», на трапезе, кроме больших праздников, получают только хлеб и довольствуются самой ветхой одеждой. Вторые имеют горячее варево, носят лучшую одежду, кожаную обувь, зимой получают шубу. Третьи, из самых высших слоев общества, получают и рыбное кушанье, и калачи и по две одежды. Но все три категории под одеждой обязуются носить власяницы. В трапезной запрещены всякие разговоры. Во время службы каждый занимает строго определенное для него место, дежурные старцы следят за правильным стоянием на службе и будят задремавших. Запрещены и разговоры в кельях.

Иосиф предписывает и правила внешнего поведения иноков: «Прежде о телесном благообразии и благочинии попечемся, потом же и о внутреннем». Внешнее благочиние — условие для обретения спасения. Он наставляет и мирян, как им надлежит вести себя. В своей главной книге — «Просветителе», Иосиф дает такие правила повседневного поведения: «Ступание имей кротко, глас (голос) умерен, слово благочинно, пищу и питие немятежно, потребне (умеренно) зри, потребне глаголи, будь в ответах сладок, не излишествуй беседою, да будет беседование твое в светле лице, да даст веселие беседующим тебе».

Не все из приходящих в монастырь выдерживали; иные уходили прочь, говоря: «Жестоко есть сие житие; и в нынешнем роде кто может таковое снести?» Но оставшиеся, по словам Г. П. Федотова, «спаялись в крепкую дружину и долго после смерти Иосифа продолжали свои подвиги, память о которых отлагалась в своеобразной волоколамской литературе, составляющей настоящий Волоколамский патерик — единственный настоящий патерик северной Руси». (Напомним, что Патерик, или «Отечник», представляет собой книгу сказаний о подвигах иноков какого-либо отдельного монастыря.)

Деятельность преподобного Иосифа вышла далеко за рамки основанной им обители. Его с полным правом можно назвать одним из самых влиятельных людей в России конца XV — начала XVI века. Едва ли не более всего Иосиф Волоцкий известен в русской истории своей борьбой с ересью, распространившейся в конце XV века в Новгороде, а затем и в Москве и получившей название «ереси жидовствующих». По словам самого Иосифа, ересь эта была завезена в Новгород неким иудеем Схарией (Захарией), который увлек в свою веру некоторых из новгородских священников: впоследствии от них научились другие, и так ересь распространилась сначала в Новгороде, а затем, вместе с переехавшими новгородцами, и в Москве. Причем ее приверженцами стали не только, и даже не столько рядовые священники, сколько многие иерархи Церкви и люди из окружения самого великого князя Ивана III. Впрочем, современные исследователи ставят под сомнение взгляды Иосифа на истоки появления ереси в Новгороде, считая «жидовина» Схарию личностью более мифической, нежели реальной. Название же свое ересь получила из-за приверженности новгородских и московских еретиков к неканонической литературе, в том числе и иудейской (переведенной с древнееврейского языка), а также астрологии и каббалистике. (Первоначально это, по-видимому, было вызвано спорами по поводу приближающегося «конца света», которого ожидали в 1492 году, 7000-м по принятому в то время счету лет от «Сотворения мира»; в подобной литературе новгородские вольнодумцы искали опровержения общепринятых расчетов.) Но так или иначе, а сторонники ереси, действительно, вскоре (после присоединения Новгорода к Москве и массовых переселений новгородцев) заняли многие важные посты в церковной иерархии. Сторонником ереси был видный дипломат и государственный деятель дьяк Федор Курицын; благосклонно относилась к еретикам-вольнодумцам невестка великого князя Ивана III Елена Волошанка (вдова его покойного сына Ивана Ивановича Молодого); да и сам великий князь, как полагают, до определенного времени благоволил еретикам. Тайным еретиком называли и митрополита Зосиму Брадатого, занимавшего кафедру в 1490–1494 годах.

Борьбу с ересью «жидовствующих» начал новгородский архиепископ Геннадий, который вскоре привлек к ней и волоцкого игумена. (Волок в церковном отношении подчинялся Новгороду.) Иосиф выказал себя неукротимым и бескомпромиссным борцом за чистоту православия. Он пишет послания епископам, обличительные полемические сочинения против еретиков. Между 1492 и 1504 годами Иосиф в основных чертах завершает работу над главным трудом своей жизни — «Сказанием о новоявившейся ереси новгородских еретиков», получившем название «Просветитель». Еще в 1490 году ересь была осуждена церковным собором, но не разгромлена окончательно. Иосиф считает принятые меры совершенно не достаточными. Он не признает даже раскаяния еретиков, считая такое раскаяние лицемерным и требуя жестокого наказания — пожизненного отлучения от Церкви и заточения в темницу. В 1502 или 1503 году преподобный встречается с великим князем Иваном III, убеждая его в необходимости казней еретиков; при этом сам великий князь признается волоцкому игумену, что знал о ереси и потворствовал ей. Иосифа поддерживают и другие церковные иерархи. В 1504 году в Москве созывается новый церковный собор, на котором новгородские и московские еретики осуждены на казнь. В Москве и Новгороде запылали костры. «Тоя же зимы князь велики Иван Васильевич и сын его князь велики Василей Иванович всеа Русии со отцем своим Симоном митрополитом и с епископы и с всем собором обыскаша еретиков и повелеша лихих смертною казнью казнити. И сожгоша в клетке диака Волка Курицына (брата Федора Курицына. — Авт.), да Митю Коноплева, да Ивашка Максимова декабря 27, а Некрасу Рукавову повелеша языка урезати и в Новегороде Великом сожгоша его. И тое же зимы анхимандрита Касиана Юрьевского сожгоша и его брата, и иных многих еретиков сожгоша, а иных в заточенье заслаша, а иных по манастырем», — свидетельствует летописец. (Федор Курицын, против которого были направлены главные обвинения Иосифа, либо умер еще раньше, либо по какой-то причине избежал наказания.)

Житие святого Иосифа сообщает о том, что суровость преподобного по отношению к еретикам вызвала ропот недовольства среди многих епископов и старцев. До нас дошло «Слово об осуждении еретиков» Иосифа Волоцкого, включенное в расширенную редакцию его «Просветителя», где преподобный оправдывает казни приверженцев ереси ссылками на Священное писание и святоотеческую литературу. Особая роль в расправе над еретиками, по его словам, принадлежит великому князю. Иосиф показал себя решительным сторонником укрепления власти великого князя — сначала Ивана III, а затем его сына Василия III. (При том, что прежде он с осуждением отзывался об Иване, благоволившем еретикам.) Иосифа Волоцкого по праву считают одним из идеологов российского самодержавия. Ему принадлежит формула самодержавной власти православного государя: «Царь естеством подобен всем человеком, властью же подобен высшему Богу».

Преподобного Иосифа отличала суровость и нетерпимость не только по отношению к еретикам, но и по отношению ко всем своим противникам. Известны его столкновения по поводу церковного землевладения с преподобным Нилом Сорским. Иосиф считал возможным обвинять Нила едва ли не в ереси. Так, ему стало известно, что Нил, редактируя жития святых для своего трехтомного «Соборника», исключил некоторые, не внушившие ему доверия чудеса; следовательно, делал вывод Иосиф, заволжский старец не верит в чудотворцев. Впрочем, сомнения Иосифа вызвали резкую отповедь со стороны учеников Нила, в частности знаменитого старца Вассиана Патрикеева (в миру князя Василия Ивановича Косого).

Известно и столкновение Иосифа с новгородским архиепископом Серапионом (также причтенным к лику святых Русской Церковью). Причиной конфликта стал переход Иосифо-Волоколамского монастыря под покровительство великого князя Василия III, вызванный ссорой игумена с удельным князем Федором Борисовичем Волоцким. (Преподобный Иосиф жаловался на обиды, чинимые монастырю князем Федором: тот отбирал у монастыря деньги, не возвращал долги, а «старцев добрых хотел кнутием бити».) Переход этот состоялся без благословения новгородского архиепископа (под юрисдикцией которого находился монастырь) и даже вопреки его воле. Разгневанный Серапион наложил проклятие на Иосифа, отлучив его от Церкви. Преподобный обратился к защите митрополита и великого князя. Вопрос о новгородском архиепископе обсуждался на церковном соборе 1509 года: владыка был лишен сана, отправлен в заточение, а затем сослан в Троице-Сергиев монастырь, Иосиф же оправдан. Впоследствии между Иосифом и Серапионом произошло примирение.

Между тем преподобный достиг преклонных лет: ко времени созыва собора 1509 года ему было под семьдесят. Незадолго до своей смерти Иосиф, с согласия братии, назвал имя своего преемника на посту настоятеля волоколамской обители — им стал его ученик Даниил, впоследствии поставленный митрополитом Московским. Заботу же о монастыре преподобный поручил самодержцу и государю всей Русской земли великому князю Василию III.

К тому времени преподобный тяжело болел. Он сам возложил на себя схиму, причастился Святых Таин. Преподобный не мог даже сидеть, и братия носили его на службу и клали в церкви в особом, укрытом от посторонних взглядов месте, чтобы он мог слышать святую службу.

Преставился преподобный 9 сентября 1515 года, в 10-м часу ночи, когда братия пели в церкви. По свидетельству Жития, хоронил его пешношский игумен Вассиан, дядя преподобного Иосифа. Он же утешал осиротевших иноков, «хотя и сам не мог удержаться от рыданий и слез», по свидетельству агиографа. Погребен преподобный в своей обители, в соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы, против алтаря.

Местное празднование преподобному Иосифу было установлено в 1578 году и подтверждено в 1589 году. Общецерковное же празднование установлено 1 июня 1591 года.

Церковь празднует память преподобного Иосифа Волоцкого в день его кончины, 9 (22) сентября.

По замечанию Г. Флоровского, Максим Грек «не был гуманистом в западном смысле этого слова, но его можно назвать византийским гуманистом». Он отрицательно относился к Аристотелю, отвергал западную схоластику и латинство. Впоследствии он так отзывался о тогдашней итальянской учености: «Иди мыслию в итальянские училища и увидишь, как там Аристотель, Платон и другие философы потопляют многих, подобно текущим потокам. Там никакой догмат не считается верным: ни человеческий, ни Божественный, если не подтверждается силлогизмами Аристотеля». И тем не менее именно пребывание в Италии определило высочайший уровень Максима Грека как ученого-энциклопедиста.

Михаил Триволис побывал также в Болонье, Падуе, Милане и Венеции. В 1498 году он поселился в Мирандоле, где служил учителем греческого языка у Джованни Франческо Пико делла Мирандола, последователя Савонаролы. Очевидно, под влиянием идей Савонаролы Михаил Триволис принимает решение постричься в доминиканском монастыре Сан Марко во Флоренции, настоятелем которого некогда был Савонарола.

Пробыв два года в католическом монастыре, Михаил круто переменяет свою жизнь. Еще от Иоанна Ласкариса он слышал о книжных богатствах афонских монастырей. В 1504 году он покидает Италию и отправляется в Грецию, на Афон (Святую пору), где в 1505 году принимает пострижение в Благовещенском Афонском Ватопедском монастыре с именем Максим, данным ему в честь преподобного Максима Исповедника. Здесь, на Афоне, инок предается чтению трудов Святых Отцов. Любимой его книгой становится «Точное изложение православной веры» святого Иоанна Дамаскина.

На Афоне создаются и первые собственные сочинения инока Максима. Непосредственным же его послушанием становится сбор пожертвований в пользу афонских монастырей. С этой целью преподобный разъезжает по городам и селениям Греции.

Так проходит около десяти лет, после чего жизнь преподобного вновь круто изменяется. В 1515 году великий князь Московский Василий III отправил на Афон послов с просьбой прислать ему искусного переводчика книг. Речь шла первоначально о старце Савве, но тот был уже стар годами, и иноки Афона решили послать вместо него Максима, который также был «искусен Божественному Писанию и годен к толкованию и переводу всяких книг». Максим получает грамоту от константинопольского патриарха к митрополиту Московскому Варлааму и, вместе с двумя другими афонскими монахами, Неофитом и Лаврентием, отправляется сначала в Кафу (ныне Феодосию) в Крыму, а оттуда — на Русь.

4 марта 1518 года Максим вместе со своими спутниками прибыл в Москву, где был с великой честью принят Василием III. Афонским гостям назначили для пребывания Кремлевский Чудов монастырь.

Первой книгой, предложенной ему для перевода, стала Толковая Псалтирь. Преподобный попал в затруднительное положение. Дело в том, что он в то время еще не знал славянского языка. В помощники к нему были определены Дмитрий Герасимов и Власий Игнатов, которые служили переводчиками в Посольском приказе с латинского и немецкого языков. Перевод осуществлялся так: Максим переводил с греческого на латынь, а его помощники — уже на русский язык. Со слов переводчиков текст записывали писцы — инок Троице-Сергиева монастыря Силуан и знаменитый книгописец того времени Михаил Медоварцев.

Работа была завершена через год и пять месяцев. Перевод был направлен на рассмотрение митрополиту Варлааму, который оценил его исключительно высоко. Великий князь щедро одарил Максима и поручил ему новый перевод, на этот раз толкование на Деяния Апостольские.

Спутники Максима, Неофит и Лаврентий, тогда же были отпущены на Афон. Обращался с такой просьбой к великому князю и Максим, однако получил отказ. Московские власти объясняли отказ необходимостью новых переводов. Но была и другая причина, о которой позднее афонскому старцу откровенно поведал его московский знакомый Иван Никитич Берсень Беклемишев: «Пришел еси сюда, а человек еси разумной, и ты здесь уведал наше добрая и лихая, и тебе, там пришед, все сказывати». Так Максим Грек остался в России.

Здесь он по-прежнему занимается переводческой деятельностью. Вскоре Максим выучил русский язык. Среди его переводов на первом месте стоят книги Священного писания, толкования на них, сочинения Отцов Церкви. Максим занимался и исправлением уже существующих переводов. В русских книгах он обнаружил множество ошибок и даже нелепостей, которые решительно исправлял. Перу Максима принадлежат и многочисленные оригинальные сочинения, написанные им по разным поводам.

Максим явился первым в России по-настоящему энциклопедически образованным ученым. Его влияние на книжную культуру древней Руси, на русских книжников того времени огромно. В келье ученого афонца собирается кружок образованных и влиятельных при дворе лиц. Среди них князь-инок Вассиан Патрикеев, князья Петр Шуйский и Андрей Холмский, бояре Иван Тучков, Василий Сабуров, Федор Карпов.

В этих беседах речь шла о различных сторонах русской действительности. Содержание бесед и высказывания ученого грека становились известными и за пределами Чудова монастыря. Многие его суждения, несмотря на их очевидную справедливость, вызывали неприязнь у русских иерархов и ревнителей старины. Максим говорил о приверженности русских к обрядовой стороне вероучения и о непонимании ими основных истин православия, о многочисленных суевериях. Обвиняли Максима и в недостаточном почтении к местным русским чудотворцам, в осуждении русских священных книг. «Здесь на Руси книги не прямы, — говорил Максим, — а иные книги переводчики перепортили, не умели их переводить, а иные книги писцы перепортили, ино их надобно переводити».

В 1521 году кафедру был вынужден оставить митрополит Варлаам, благоволивший к афонскому старцу. Его место в 1522 году занял Даниил, ученик Иосифа Волоцкого, один из явных недоброжелателей Максима. Отношение к Максиму со стороны великого князя также испортилось, особенно после того, как преподобный осудил процедуру избрания московского митрополита в Москве, а не в Константинополе. Василию III стало известно и о некоторых не вполне лестных высказываниях Максима в свой адрес. Воспользовавшись изменением в отношении к Максиму со стороны великого князя, недоброжелатели обвинили афонца и в политической неблагонадежности, в частности в связях с турецким правительством. В 1522 году в Россию прибыл турецкий посол Скандер, грек по национальности. Максим виделся с ним и имел беседы. Впоследствии это также было поставлено ему в вину. Особые подозрения великого князя вызвали и частые беседы Максима Грека с И. Н. Берсенем Беклемишевым и дьяком Федором Жареным, которые высказывали открытое недовольство порядками, сложившимися при дворе Василия III.

В 1525 году Максим Грек был привлечен к следствию по политическому делу Берсеня Беклемишева. (Берсень был обезглавлен, а дьяку Федору Жареному «урезали язык».) В том же году Максима привлекли и к церковному суду — уже по обвинению в ереси.

Главным обвинителем на суде выступил митрополит Даниил. В вину преподобному были поставлены «еретические» (а на деле просто не вполне удачные или прямо ошибочные) выражения, которые вкрались в его переводы из-за недостаточного знания славянского и русского языков. Особенно тяжким казалось обвинение в замене слов: «Христос взыде на небеса и седе одесную Отца» словами: «седел еси одесную Отца». (Из-за плохого знания славянской грамматики преподобный не сумел разобраться в том, что «седел еси» обозначает состояние законченное; получалось, согласно обвинению, что он «Христово сидение одесную Отца мимошедши писал». Максим отвечал, что разницы между этими выражениями никакой нет, а это было расценено обвинителями как упорство в еретичестве. Позднее, однако, святой признал свою ошибку и объяснил ее плохим знанием славянского языка.)

По приговору суда преподобный был сослан в Иосифо-Волоколамский монастырь. Митрополит Даниил предельно точно определил условия содержания узника в своем послании к волоцким монахам: «И заключену ему быти в некоей келии молчательне да не беседует ни с кем же, ни с церковными, ни с простыми, ни монастыря того, ниже иного монастыря мнихи точию в молчании сидети и каятисъ в своем безумии и еретичестве».

Шесть лет провел преподобный в тесной, сырой, смрадной и угарной келье, где терпел мучения от дыма, голода и холода. Но самым тяжелым для святого было отлучение от принятия Святых Таин: «Юза ему соборная наложена есть, яко во отлучении и необщении быти ему свершене».

В 1531 году Максим вновь был затребован на церковный суд, созванный на этот раз для осуждения Вассиана Патрикеева, главного идеолога нестяжательства. Вновь прозвучали обвинения в искажении священных книг, в еретичестве, изменнических действиях и даже в колдовстве, что вовсе уже было нелепостью по отношению к Максиму Греку. Впрочем, старец держался на суде со смирением и просил судей о прощении. На этот раз решение суда оказалось более мягким: старца перевели из Иосифо-Волоколамского монастыря в Тверской Отрочь монастырь, под наблюдение епископа Акакия. Со старца были сняты оковы, сам епископ относился к нему с должным уважением и сострадательностью. Находясь в Твери, Максим написал несколько произведений, в том числе «Исповедание православной веры», в котором постарался оправдать себя от возведенных на него обвинений.

В 1532 году Максим начал составлять сборник своих сочинений. Эти сочинения он давал переписывать желающим или даже сам переписывал их по просьбе близких ему людей. До настоящего времени сохранилось несколько сборников с собственными автографами писателя.

Тяжкая участь афонского инока обратила на себя внимание патриархов Восточной Церкви. Константинопольский патриарх Дионисий, извещая в 1544 году великого князя Ивана IV (тогда ребенка) о своем избрании на вселенский престол, настоятельно просил его от себя и от иерусалимского патриарха Германа и священного собора отпустить «убогого инока Максима» на Святую Гору, чтобы он мог быть погребен в месте своего пострижения. С аналогичной просьбой в 1545 году в Москву пришла грамота и от александрийского патриарха Иоакима. Сам преподобный также просил великого князя отпустить его на Афон, но все тщетно.

Обратился преподобный и к святителю Макарию, моля его отменить хотя бы бесчеловечное лишение его святого причастия. Хотя и не сразу, отлучение от Святых Таин было снято, но свободу Максиму не вернули. «Узы твои целуем, как одного из святых, пособить же тебе не можем», — отвечал преподобному митрополит Макарий через своего протосинкелла Алексия. Лишь позднее, в 1551 году (согласно другому предположению, в 1547–1548 годах), по ходатайству троицкого игумена Артемия, преподобный Максим был освобожден и по приказу царя Ивана Грозного переведен из Твери в Троице-Сергиев монастырь.

В 1553 году Троицу посетил царь Иван Грозный, направлявшийся на богомолье в Кириллов монастырь. К этому времени отношение к Максиму в окружении царя коренным образом изменилось; ученого афонца вновь окружали почет и уважение. Царь имел беседу с Максимом Греком. Князь Андрей Курбский впоследствии рассказывал, будто Максим предостерег Ивана от продолжения путешествия и предложил ему вернуться в столицу. «Во время казанской осады, — будто бы говорил он царю, — пало много воинов христианских; вдовы их, сироты, матери обесчадившие в слезах и скорби пребывают; так гораздо тебе лучше пожаловать их и устроить, утешить их в беде, собравши в свой царственный город, чем исполнять неразумное обещание. Если послушаешь меня, то будешь здоров и многолетен с женою и ребенком». Иван не внял увещеваниям старца и отправился в Кириллов. Как известно, на обратном пути он потерял своего первенца, восьмимесячного младенца Дмитрия.

Преподобный Максим скончался в 1556 году. Датой его смерти считается 21 января — день, в который Церковь отмечает его память. Однако день памяти преподобного Максима Грека приурочен к дню поминовения его небесного покровителя — преподобного Максима Исповедника. Возможно, более точным является указание позднего старообрядческого Жития святого, согласно которому преподобный умер в декабре 1555 года. Тело святого было похоронено у северо-западной стены Свято-Духовского храма Троице-Сергиевой лавры.

Почитание преподобного началось вскоре после его смерти. В XVII веке, при патриархе Никоне, у гроба святого совершаются чудеса. Некий богомолец, присевший на его гробницу, был сброшен оттуда силой Божией и при падении расшибся так, что дол-го не мог подняться. Лишь после того, как по преподобному Максиму была отслужена панихида, больной получил исцеление. Во время осады Юрьева (Тарту) в 1590 году преподобный явился во сне благоверному царю Федору Ивановичу и уберег того от возможной гибели от вражеского ядра.

В 1591 году по благословению патриарха Иова мощи преподобного были освидетельствованы и найдены невредимыми. В день открытия мощей у гроба святого исцелилось шестнадцать человек.

В 1694 году имя Максима Грека вносится в «Иконописный подлинник». Святого следовало изображать так: «сед, брада широка и плеча закрыла до персей, в камилавке, ризы преподобничи, книга в руках. В книге слова: „Вера кроме благих дел мертва есть“». Особо почитался Максим Грек старообрядцами. В старообрядческой среде в начале XVIII века было составлено и его Житие.

В 1796 году митрополит Московский Платон велел поставить над гробом святого Максима новую раку и каменную палатку, а в 1833 году архимандрит Троице-Сергиевой лавры Антоний выстроил часовню, в которой, по усердию богомольцев, во всякое время служилась панихида. В конце XIX века Житие преподобного было издано в составе Троицкого патерика, а в 1908 году — и отдельно, в типографии Троице-Сергиевой лавры. Еще до официальной канонизации память преподобного Максима праздновалась в Соборе Радонежских святых (6 июля) и Соборе Тверских святых (в первое воскресенье после 29 июня). В 1988 году, на Поместном соборе Русской Православной Церкви, посвященном юбилею 1000-летия Крещения Руси, Максим Грек был причтен к лику святых. Память его празднуется 21 января (3 февраля).

В этой прославленной обители Макарий, выражаясь словами современного агиографа, «начинает свои первые монашеские подвиги бдения, смирения, молитвы и послушания; приобщается к книжной мудрости русского ученого монашества; имея перед глазами иконы, писанные прославленным древнерусским иконописцем Дионисием, приобретает навыки иконописания, столь пригодившиеся ему впоследствии». Последовательно Макарий проходит духовные степени чтеца, иподиакона, диакона и, наконец, священника. Его отличает «жестокое житие», о котором позднее вспоминал один из его современников.

В 1523 году Макарий переселяется в Можайск. 15 февраля митрополит Даниил ставит его архимандритом в Лужецкий монастырь Рождества Пресвятой Богородицы, основанный преподобным Ферапонтом Можайским в XV веке. Здесь святой провел более трех лет. Он обратил на себя внимание великого князя Василия III, который нередко посещал подмосковные монастыри, моля Бога «о чадородии», то есть о даровании ему наследника. Летописи свидетельствуют о том, что великий князь весьма почитал лужецкого архимандрита. Полагают, что Макарий был в числе тех церковных деятелей, кто одобрил развод Василия с его первой женой Соломонией Сабуровой и благословил великого князя на второй брак с Еленой Глинской (1525/26 год).

4 марта 1526 года архимандрит Макарий был поставлен архиепископом Великого Новгорода и Пскова. Эта старейшая русская архиерейская кафедра пустовала к тому времени более семнадцати лет (после низложения архиепископа Серапиона). Отправляя святителя в Новгород, великий князь возвратил ему сокровищницу прежних новгородских архиепископов, задолго до того вывезенную из Новгорода в Москву, а также передал неких своих бояр. 29 июля того же года архиепископ Макарий прибыл в Новгород и был торжественно встречен новгородскими наместниками, архимандритами и игуменами монастырей, священническим чином и всем «народом градным».

Шестнадцать лет владыка Макарий возглавлял Новгородскую епархию и заслужил горячую любовь как новгородцев, так и псковичей. «Воссел же святой на архиепископском престоле, — пишет псковский летописец, — и была людям радость великая не только в Великом Новгороде, но и во Пскове, и повсюду. И был хлеб дешев, и монастырям облегчение в податях, и людям заступление великое, и сиротам кормитель был». «При сем архиепископе владыке Макарии, — вторит ему новгородский летописец, — во всей архиепископии его послал Господь Бог милость Свою на люди Своя, молитвами его времена тихи и прохладны, и обилие великое…»

Следуя уставам преподобных Пафнутия Боровского и Иосифа Волоцкого, а также исполняя постановления московского собора 1503 года, новгородский архиепископ принимает решение о введении единообразного иноческого общежитийного устава во всех новгородских монастырях. Святитель снижает поборы с черного и белого духовенства, разграничивает мужские и женские обители. В годы его святительства начинается миссионерская деятельность среди соседних с Новгородской землей северных народов. По благословению архиепископа Макария среди язычников-лопарей (саамов) проповедует преподобный Трифон Печенгский, основатель Печенгского Кольского монастыря; по инициативе самого Макария, к саамам направляется иеромонах Илья; преподобный Феодорит Кольский, продолжая их труды, обращает в христианство две тысячи язычников и переводит на язык лопарей Евангелие.

Святитель Макарий по-отечески заботится о своей пастве. Во время приключившихся в Великом Новгороде народных бедствия — мора и засухи — он созывает клир и сам служит молебны с чином омовения мощей и затем велит кропить водой в окрестностях; после этого мор прекращается. Святитель сам хоронит сгоревших в тюрьме во время пожара, собирает деньги для выкупа соотечественников у татар, посылает великому князю часть свечи от мощей преподобного Варлаама Хутынского, чудесным образом возгоревшейся ночью, поет молебны по случаю победы над татарами. Он неустанно ходатайствует за опальных новгородцев в Москве и отмаливает многих от уз и темницы; добивается освобождения томящихся в псковских тюрьмах молодых татарок, обращает их в христианство и препоручает попечению священников, которые выдают бывших иноверок замуж.

Большую заботу проявляет святитель о строительстве храмов в своей епархии. Он украшает кафедральный Софийский собор новыми иконами, новыми царскими вратами и богато украшенной завесой, устраивает амвон искусной работы. Для главного кафедрального собора Новгорода отливается большой колокол. С внешней стороны на соборе были написаны образы Святой Троицы и Софии Премудрости Божией «на поклонение всем православным христианам». Всего при святителе Макарии только в Новгороде строятся, перестраиваются, украшаются после пожаров около сорока храмов; все они снабжаются утварью, книгами и сосудами из мастерских, учрежденных святителем. Среди новопостроенных церквей — храм святителя Николая на владычном дворе, возведенный по повелению архиепископа Макария в 1542 году. По указанию архиепископа в Пскове строится архиепископский дворец.

Будучи «иконником искусным», святитель Макарий лично поновляет великую святыню Новгородской земли — икону Знамения Божией Матери, обветшавшую за долгие годы. По окончании работы преосвященный архиепископ проводил с честью «Пречистую Богородицу с крестным ходом, при стечении большого количества новгородцев в храм Пресвятой Богородицы».

О широте интересов святителя Макария свидетельствует его инициатива по строительству первой водяной мельницы на Волхове, о чем рассказывает псковский летописец: «И по прошествии нескольких лет святительства своего в Великом Новгороде замыслил архиепископ Макарий мельницу поставить, где испокон веков не бывало. И по благословению архиепископа Макария начали монастыри и концы (районы. — Авт.) Великого Новгорода возить на судах камень и насыпать запруды». Эксперимент, правда, закончился неудачей: поднявшаяся весной вода смыла запруду.

Величайшей заслугой святителя Макария стало создание под его руководством грандиозного литературного свода энциклопедического характера — 12-томных Великих Миней Четьих, вобравших в себя почти все богатство тогдашней русской литературы. К работе над составлением столь внушительного памятника святитель приступил еще в 1529/30 году и в течение двенадцати последующих лет вместе со своими помощниками собрал «все книги чтомые», «которые в Русской земле обретаются». 12 громадных по объему и формату месячных книг (с сентября по август) стали, по выражению современного церковного историка, «полной энциклопедией» тогдашней духовной образованности. В них вошли не только жития святых, отмечаемых в тот или иной день, похвальные слова им, рассказы о совершенных ими чудесах, но и большая часть книг Священного писания с толкованиями, творения Отцов Церкви, русских духовных писателей и т. д. По инициативе новгородского архиепископа составлялись и жития новых русских святых, выполнялись новые переводы с греческого языка, прежние переводы редактировались с привлечением греческих оригиналов. Святитель не жалел собственных средств для выполнения этой работы. Он привлек к ней крупнейших книжников того времени, в том числе знаменитых русских писателей Ермолая-Еразма, Василия Тучкова, дьяка Дмитрия Герасимова, серба Льва Филолога и других. «А писал есмь сия святыя великия книги в Великом Новегороде, како есми тамо был архиепископом, а писал есми и собирал и в едино место их совокуплял дванадесять лет многим имением и многими различными писари, не щадя сребра и всяких почастей, но и паче же многи труды и подвиги подъях от исправления иностранских и древних пословиц преводя на русскую речь и сколько нам Бог дарова уразумети, толико и возмогох исправити», — писал сам святитель Макарий в предисловии к своему труду.

Первая редакция труда святителя была завершена к 1541 году. 12 томов так называемого Софийского комплекта святитель Макарий вложил «на помин души» своих родителей в Новгородский Софийский собор. Позднее, когда святитель занял митрополичью кафедру и переехал в Москву, работа продолжилась. К ней были подключены многие писцы не только в Новгороде и Москве, но и в других книжных центрах Руси. Новые редакции Великих Миней Четьих значительно превосходили по объему первую, Софийскую. Один комплект святитель внес как вклад «на память своей души и по своих родителех в вечный поминок» в Успенский Кремлевский собор в 1552 году (так называемый Успенский комплект), а второй преподнес царю Ивану Грозному в 1554 году (Царский комплект). Каждая из минейных книг насчитывает от 1500 до 2000 листов форматом в большой лист. О грандиозности труда святителя Макария свидетельствует тот факт, что до сих пор Великие Минеи Четьи так и не изданы типографским способом. Еще в XIX веке была предпринята попытка их издания: почти за сорок лет вышло в свет 23 внушительных тома большого формата, но это менее половины всего собранного святителем.

Собирание материалов для Великих Миней Четьих и их составление и редактирование не исчерпывают всей литературной деятельности святителя за время его новгородского архиепископства. Около 1539 года по его инициативе был составлен так называемый Владычный летописный свод Макария, продолживший прежние новгородские летописи. В 1540 году вместе со священником Агафоном Макарий составляет новую пасхалию на восьмую тысячу лет (по счету лет от «Сотворения мира»).

В 1542 году шестидесятилетний святитель становится митрополитом Московским: 16 марта он был наречен на митрополию собором епископов, а 19 марта 1542 года «поставлен на престол первосвятительства великой России».

Это было трудное время в истории страны. Пользуясь малолетством царя Ивана IV, власть оспаривали друг у друга различные боярские кланы. Прежний митрополит Иоасаф был свергнут Шуйскими и сослан в Троице-Сергиеву лавру. В сентябре 1543 года в центре боярской схватки оказался уже митрополит Макарий. 9 сентября члены Боярской думы учинили потасовку прямо в Столовой палате: на глазах самого царя и митрополита был схвачен и избит едва не до смерти боярин Федор Семенович Воронцов. Макарий с большим трудом сумел «отмолить» Воронцова от смерти; дважды ему пришлось ходить к Шуйским, при этом сторонники Шуйских едва не набросились на него самого: один из них наступил на край одежды святителя и «мантию на митрополите изодрал».

К счастью, митрополит Макарий сумел избежать судьбы своих предшественников: он не только удержался на святительском престоле, но и добился значительного усиления авторитета московского митрополита. 16 января 1547 года митрополит Макарий впервые в русской истории совершил в Успенском соборе чин венчания на царство великого князя Ивана Васильевича (будущего Ивана Грозного). Святитель торжественно, в присутствии всего освященного собора, возложил на юного государя бармы и царский венец («шапку Мономаха»), обратившись к нему с особым поучением, в котором обосновывалась особая роль Богом избранного православного государя. Спустя всего полмесяца в том же Успенском соборе митрополит Макарий венчал царя Ивана и его супругу Анастасию Романовну.

1547 год ознаменовался для святителя и тяжкими испытаниями. 21 июня Москву поразил страшный пожар, получивший у современников название «Великий». Он начался на Арбате; сильный ветер моментально пронес огонь через все Занеглименье. Огонь перекинулся в Кремль: сгорели верх Успенского собора, крыши на царском дворе, казенный двор, Благовещенский собор, Оружейная палата со всем оружием, Постельная палата с казною, митрополичий двор, Чудов и Вознесенский монастыри, все дворы в Кремле и Китай-городе. Порохом разорвало крепостные стены. Погибло множество народа (1700 человек, по подсчетам летописца). Митрополит Макарий едва не задохнулся в Успенском соборе от дыма. Его с трудом вызволили из церкви; святитель нес с собою образ Божией Матери, написанный святителем Петром. Сопровождавшие святителя Кекса Татищев и священник Успенского собора Иван Жижелев сгорели на соборной площади; митрополит же уцелел и ушел на крепостную стену, на тайник, проведенный к Москве-реке. «И там от тяжкого дыма и от великого жара невозможно стало находиться, — свидетельствует летописец, — и начали спускать митрополита с башни, обвязав веревками, к Москве-реке; и оборвались веревки, и расшибся митрополит». Едва отдышавшегося святителя отвезли в Новинский монастырь, находившийся к западу от Москвы. Здесь его на следующий день навестили царь и бояре. Во время пожара Макарию опалило глаза, так что правый глаз совсем перестал видеть.

За пожарами последовали мятежи черных людей. Происшедшее столь сильно подействовало на митрополита Макария, что он помышлял даже оставить митрополичью кафедру и удалиться в Пафнутиев Боровский монастырь, в котором некогда принял пострижение. Впрочем, уже вскоре святитель возвращается к активной деятельности.

Макарий стал инициатором проведения важных церковных реформ. В том же 1547-м, а также в 1549 годах митрополит созывает церковные соборы, на которых проводится большая работа по канонизации русских святых. До святителя Макария почитание святых на Руси осуществлялось по благословению и властью местного архиерея. В результате множество местных святых почиталось в одной епархии, но не почиталось в другой. На церковных соборах 40-х годов XVI века к лику святых были причтены почти сорок новых русских чудотворцев. Это потребовало написания новых житий и служб им. Составленная по инициативе святителя «Книга новых чудотворцев» стала своеобразным дополнением к Великим Минеям Четьим.

В феврале 1551 года под руководством митрополита Макария созывается новый собор, получивший название Стоглавого, или Стоглава. (Собор был созван по поводу обращения царя с рядом вопросов и изложил свои решения в 100 пунктах, или «главах», отчего и получил свое название.) Вопросы, которых касался собор, были самыми разными: от укрепления церковной дисциплины и нравственности монахов, развития духовного образования, благотворительности до внешнего вида христианина и регламентации его поведения. Помимо прочего, собор, под страхом проклятия, запретил троеперстное знамение и так называемую «трегубую аллилуйю», то есть ввел обязательное совершение крестного знамения двумя перстами и двукратное повторение «аллилуйи». (Это стало причиной того, что решения Стоглава впоследствии рассматривались в качестве образцовых старообрядцами, но были преданы забвению официальной Церковью после Никоновских реформ.) По словам современного историка, «если бы Макарий принялся искоренять троеперстие с такой же нетерпимостью, с какой Никон ополчился на двоеперстие 100 лет спустя, церковная смута была бы неизбежна». Однако, к счастью, митрополит Макарий сумел удержаться от последовательного проведения в жизнь этих решений собора. На этом же соборе была подтверждена незыблемость монастырского землевладения.

Роль святителя Макария в преобразованиях 50-х годов XVI века чрезвычайно велика. Без его благословения не принималось ни одно решение; святитель входил в число тех близких царю лиц, которые разрабатывали многочисленные реформы, затронувшие самые разные стороны государственного управления. Покидая Москву, царь поручал ее боярам, приказывая им со всеми своими делами «приходити к Макарию митрополиту». Во время казанского похода, отправляясь из Москвы, Иван наказывал митрополиту «во всем беречи царство», поучать и вразумлять бояр. Митрополит участвовал в дипломатических переговорах, принимал посольства других держав.

В 1552 году митрополит Макарий благословил царя Ивана Васильевича на казанский поход: «Благодать Святого Духа да будет с тобою, царем православным, и со всем христолюбивым воинством твоим», передают летописи слова святителя, с которыми тот обратился к государю во время молебна в Успенском соборе московского Кремля. Митрополит предрек победу русскому воинству. В память о взятии Казани в Москве, на Красной площади, был воздвигнут каменный храм Покрова Пресвятой Богородицы, «что на рву» (получивший впоследствии у москвичей название собора Василия Блаженного) — признанный шедевр русской и мировой архитектуры. (Первоначально, в 1554 году, построена была деревянная церковь.) Каменный храм был освящен митрополитом Макарием 1 октября 1559 года.

В Покровском соборе святителем Макарием был устроен и освящен придел в честь Входа Господня в Иерусалим. С этого времени митрополит стал совершать торжественное шествие на осляти с выходом за стены Кремля на Красную площадь.

В 1555 году была учреждена новая Казанская епархия. Митрополит Макарий рукоположил первого казанского архиепископа — святителя Гурия, также причтенного Церковью к лику святых.

В Москве продолжается грандиозная литературно-организационная деятельность митрополита Макария. Его стараниями составляется так называемый «Летописец начала царства», обосновывающий величие всемирно-исторической миссии православного русского государя. В последние годы жизни святитель руководит работой над написанием Степенной книги царского родословия (ее предполагаемый автор — протопоп Благовещенского собора Андрей, ставший после смерти Макария митрополитом Московским, с именем Афанасий).

С именем святителя Макария связано и начало русского книгопечатания: по его благословению в Москве был организован Печатный двор (типография), во главе которой встал диакон кремлевской церкви святого Николы Гостунского Иван Федоров. Первая книга Ивана Федорова — Апостол — начала печататься еще при жизни святителя, но увидела свет уже после его смерти, 1 марта 1564 года.

При святителе Макарии было созвано несколько церковных соборов для борьбы с ересями и осуждения еретиков. В 1549 году был осужден чудовский архимандрит Исаак Собака; в 1553 году прошел процесс над еретиком Матвеем Башкиным. На соборе 1554 года подвергся осуждению и был сослан в Соловецкий монастырь старец Артемий, один из последних вождей «нестяжательства»; позднее прошли процессы над его учениками.

До последних дней своей жизни митрополит Макарий сохранял влияние на царя. По словам русского историка С. Б. Веселовского, святитель «принадлежал к тем немногим избранным натурам, которые одним своим присутствием облагораживают и поднимают окружающих их людей и своим молчаливым упреком действуют сильнее, чем резким осуждением». В начале 60-х годов, когда начинаются массовые репрессии, предвестники будущей опричнины, святитель заступается за опальных вельмож; он широко пользуется традиционным правом «печалования», беря под свою защиту тех, на кого обрушивается гнев царя (хотя, конечно, далеко не всегда ему удается умилостивить государя). Известно, что уже после смерти святителя, учреждая опричнину — политику разделения страны и открытого террора, Иван Грозный высказывал свою «обиду» на церковные власти: «Захочет государь кого из бояр своих или из приказных людей за провинности казнить — а они за тех перед государем заступаются».

Рассказывают, что святитель Макарий провидел грядущую опричнину и тяжкие бедствия Русской земли. Летописец так повествует об этом. «В некую ночную пору стоял святитель на обычной молитве и возгласил громким голосом: „Ох мне, грешному, грешнее всех людей! Как мне видеть сие?! Грядет нечестие и разделение земли! Господи, пощади, пощади! Утоли гнев Свой! Если не помилуешь нас за грехи наши, то хоть не при мне, после смерти моей! Не дай мне, Господи, видеть этого“. И пролил горькие слезы. И слышал это келейник его, и удивлялся, и думал про себя: „С кем это говорит он?“ И, не видя никого, удивлялся. Макарий же так говорил о том: „Грядет нечестие, и кровопролитие, и разделение земли“».

В той же летописи рассказывается и о другом эпизоде, имевшем место, по-видимому, в последние годы жизни святителя. «Тогда же, в некое время, послал царь и великий князь Иван Васильевич к отцу своему и богомольцу митрополиту Макарию попросить для себя душеполезные книги. И послал ему Макарий чин погребальный (то есть книгу, содержащую описание обряда похорон. — Авт.). Князь же великий втайне разгневался на него и сказал: „Прислал ко мне чин погребальный. А в наши царские чертоги такие книги не вносятся!“ И отвечал Макарий ему: „Я, богомолец твой, послал попросту, по приказу твоему, ведь велел прислать книгу душеполезную; а та книга всех полезнее: кто ее со вниманием почитает, тот вовеки не согрешит“».

О кончине святителя подробно рассказывает особое «Сказание о последних днях митрополита Макария», составленное вскоре после его смерти. В середине сентября 1563 года, на память мученика Никиты, святитель совершал крестный ход, во время которого простудился и заболел. Вечером он «нача сказывати старцам своим, что изнемогает сильно, тело его студеное со болезнью одержимо есть». Святитель повелел послать в Пафнутиев Боровский монастырь, прося прислать старца, чтобы тот ухаживал за ним. К нему послан был старец Елисей, который «обычай имел: утешать всех болящих и скорбных». 4 ноября святитель был в Успенском соборе, где прикладывался к святым иконам и гробницам московских чудотворцев. «И слезы сердечные от очей его текли, и много часов плакал перед образом Пречистой Богородицы Владимирской, и все предстоящие дивились чудному его молению. И, помолившись, святитель у всех смиренно испросил себе прощения». 3 декабря митрополита навестил царь Иван Грозный. Святитель высказал ему свое намерение уехать в монастырь своего пострижения — Пафнутиев, однако царь уговорил его остаться.

Святитель преставился 31 декабря 1563 года и был похоронен с великими почестями в присутствии самого царя на следующий день в Успенском соборе московского Кремля, где хоронили всех митрополитов Московских.

Как полагают современные исследователи, подробное «Сказание о последних днях митрополита Макария» представляло собой подготовительные материалы для последующей канонизации святителя. Однако канонизации не произошло — сначала из-за той тяжелой ситуации, в которой оказалась Церковь и вся страна в годы опричнины и Смуты начала XVII века; затем, по-видимому, из-за реформ патриарха Никона, которые шли вразрез с постановлениями Стоглавого собора, созванного святителем. Лишь в наши дни, на церковном соборе 1988 года, митрополит Макарий был причтен к лику святых. Как отмечалось в подготовительных материалах к канонизации, это решение было принято «на основании его святости жизни, явленной через его дар прозорливости, а также на основании больших заслуг перед Церковью».

Память святителя Макария, митрополита Московского и всея России, празднуется Церковью 30 декабря (12 января).

Биографические сведения о блаженном Василии скудны и крайне легендарны. «Многословное и витиеватое Житие св. Василия не дает никакого представления о его подвиге, — отмечал Г. П. Федотов. — Его образ сохранен в народной московской легенде, известной и в поздних записях. Она полна исторических небылиц, хронологических несообразностей, местами прямых заимствований из греческого Жития св. Симеона. Но это единственный источник для знакомства с русским народным идеалом „блаженного“. Не знаем только, в какой мере он соответствует московскому святому XVI века».

Согласно легенде, святой родился в первые годы княжения великого князя Ивана III, около 1464 года, в подмосковном селе Елохове (ныне в черте Москвы). Отца его звали Иаковом, а мать — Анной. Еще в детстве Василий проявил присущий ему дар прозорливости: он был отдан в учение сапожнику и однажды посмеялся и прослезился над купцом, заказавшим себе сапоги, — ибо купца того ожидала скорая смерть. (Это известный народный сюжет, встречающийся и в сказках, и в духовной письменности.)

В шестнадцать лет Василий окончательно покидает дом и начинает вести бродячую жизнь, принимая на себя подвиг юродства. Он не имеет никакого пристанища, живет на улицах, иногда ночует у боярской вдовы, ходит нагим. (Известно прозвище Василия — Нагой.) Он непрерывно совершает предосудительные поступки — безумные, с точки зрения здравого смысла, и безнравственные, с точки зрения господствующей морали. Но в этом и заключается подвиг юродства, противопоставление глубинной христианской правды и поверхностного здравого смысла. (Говоря словами апостола Павла, «Бог избрал немудрое мира, чтобы посрамить мудрых» (1 Коринф. 1: 27) и «Мы сделались позорищем для мира. Мы безумны Христа ради, а вы мудры во Христе; мы немощны, а вы крепки; вы в славе, а мы в бесчестии» (1 Коринф. 4: 9, 10).) Но всякий раз безумство Василия оборачивается высшей мудростью. Так, на рынке он уничтожает доброкачественные товары, хлеб и квас, но эти товары принадлежат недобросовестным торговцам. Он швыряет камни в дома добродетельных горожан и целует углы домов, в которых творятся «кощуны», то есть непотребства. Оказывается, у первых снаружи виснут бесы, силящиеся, но не могущие войти внутрь; у вторых же плачут ангелы. Данное царем золото он отдает не нищим, а купцу в чистой одежде — этот купец потерял все свое состояние, но не решается просить милостыни. Поданное царем питье он выливает в окошко, чтобы потушить пожар в далеком Новгороде. Наконец, он разбивает чудотворный образ Божией Матери у Варварских ворот — и это потому, что на доске, под святым изображением намалеван черт. «Дьявола он всегда умеет раскрыть во всяком образе и всюду его преследует, — пишет Г. П. Федотов. — Так, он узнал его в нищем, который собирал много денег у людей, посылая в награду за милостыню „привременное счастье“. В расправе с нищим-бесом есть мораль, острие которой направлено против благочестивого корыстолюбия: „Собираеши счастьем христианские души, в сребролюбивый нрав уловляеши“».

Более семидесяти лет провел блаженный Василий в юродстве. Его высоко почитал митрополит Макарий. Царь Иван Грозный, вместе со своей супругой царицей Анастасией, посетил блаженного незадолго до его смерти и, по свидетельству Жития, получил от него благословение. Однако легенды, напротив, делают акцент на обличениях грозного царя блаженным. Так, однажды в храме, во время литургии, Василий укоряет царя за то, что мыслями тот был на Воробьевых горах, где строился царский дворец. Хотя храм был полон народа, блаженный говорит, обращаясь к царю, что «за литургией никого не было, но токмо трое: первый митрополит, вторая благоверная царица, и третий он, грешный Василий».

Василий, умерший в начале 50-х годов XVI века, не был свидетелем опричного террора Ивана Грозного. Однако легенды делают его современником более поздних событий. Так, он оказывается в Новгороде во время страшного новгородского погрома зимой 1569/70 года. Оказавшись в какой-то пещерке под мостом у Волхова, Василий зазывает к себе царя и угощает его сырой кровью и мясом. В ответ на отказ царя Василий одной рукой обнимает его, а другой показывает на небесах возносящиеся души невинных праведников. Царь в ужасе приказывает остановить казни, и страшные яства превращаются в вино и сладкий арбуз. Другой анахронизм связан, по-видимому, с последующим почитанием блаженного. Согласно рассказу Жития, Василий перед смертью благословляет сына Грозного царевича Федора (родившегося уже после кончины святого) и предсказывает ему будущее царствование.

Умер Василий Блаженный, как полагают, около 1552 года, 2 августа, на восемьдесят восьмом году жизни. Его отпевал сам митрополит Московский Макарий; если верить рассказу Жития, это происходило в присутствии царя. Похоронили Василия близ церкви Святой Троицы, «что на рву»; впоследствии на месте этой церкви был возведен знаменитый каменный храм Покрова, посвященный Казанской победе.

В 1588 году, при царе Федоре Ивановиче, были открыты мощи блаженного, начавшие источать чудеса. Народ стремился прикоснуться к святым мощам и получить исцеление от недугов. По повелению царя Федора Ивановича, горячо почитавшего святого, над его гробницей был построен храм (впоследствии соединенный с Покровским собором как особый Васильевский придел), а также сооружена серебряная, вызолоченная, украшенная жемчугом и драгоценными камнями рака и установлено празднование памяти блаженного 2 августа. О горячем и искреннем почитании московского угодника свидетельствует переименование в народе всего Покровского собора: москвичи стали называть его храмом Василия Блаженного, и это название сохранилось до сих пор.

Церковь празднует память святого и праведного Василия блаженного, чудотворца Московского, 2 (15) августа.

В 1533 году Василий III скончался, оставив великим князем своего малолетнего сына Ивана. Но вся власть в государстве перешла к его вдове, великой княгине Елене Глинской. В 1537 году Андрей Старицкий, опасаясь ареста, бежал в Новгород и попытался поднять там мятеж, однако был схвачен и вскоре умер в заточении. Начались расправы над его сторонниками. Иван Умной-Колычев после пыток был подвергнут торговой казни — избит батогами на площади и брошен в темницу; среди казненных оказались и трое Колычевых, троюродные братья Федора. Неизвестно, имел ли какое-то отношение к мятежу Федор Колычев, но, как отмечают историки, казни новгородских дворян совпали по времени с крутым поворотом в его судьбе. Федор решает покинуть царскую службу и уйти от мира, приняв пострижение в монастыре. Согласно житийному рассказу, он втайне от всех покинул дом, не захватив с собой никакого имущества, кроме разве что самых необходимых одежд.

Святой направляется на север, в пределы родной ему Новгородской земли. Сначала он пришел к Онежскому озеру, в деревню Кижи, где, согласно рассказу Жития, нанялся пасти овец у некоего местного крестьянина, по имени Суббота. «Так Бог предназначил о нем, чтобы прежде овец словесных он добре упас бессловесных», — замечает по этому поводу агиограф. Проведя некоторое время в Кижах, Федор перебрался затем в Соловецкий монастырь, в то время еще далеко не такой богатый и прославленный, как впоследствии. Все это время, и в Кижах, и на Соловках, он скрывал свое имя и знатное происхождение — надо полагать, из смирения, но, может быть, и из иных соображений. Родители святого повсюду разыскивали его, но так и не смогли найти и потому сильно расстраивались.

В течение полутора лет Федор исполнял монастырские послушания, не принимая постриг: он рубил дрова, копал в огороде землю, ловил рыбу, переносил камни, нередко выносил за всеми нечистоты. «И было удивительно видеть, как благородный и славный отпрыск таких родителей, в мягкости и покое воспитанный, такому трудному делу себя отдал, — пишет автор Жития святого. — Много раз неразумные люди унижали и били его, но он, нравом во всем подражая Владыке своему Христу, унижаем — не гневался, били его — радовался, со смиренной мудростью все терпел».

Наконец, по прошествии полутора лет, Федор Колычев приниял пострижение с именем Филипп. Игумен Алексей отдал его в послушание опытному иеромонаху Ионе Шамину. Инок Филипп продолжил свои труды: он работал в поварне, затем в монастырской кузнице. По совету своего наставника Филипп на время покинул монастырь и удалился в лесной скит, получивший впоследствии название «Филипповой пустыни». Здесь он построил келью, где предавался уединенным молитвам. По прошествии некоторого времени Филипп возвратился в обитель к прежним своим трудам. Около 1548 года игумен Алексей отказался по своей немощи от управления обителью и, с согласия братии, предложил игуменство Филиппу. Филипп направился за поставлением в Новгород, к архиепископу Феодосию; тот рукоположил соловецкого инока в священники и передал ему посох игумена. Правда, к руководству обителью святитель приступил не сразу. По свидетельству Жития, Филипп вновь удалился в свою отдаленную келью и навещал монастырь лишь изредка. Управление обителью принял на себя игумен Алексей, и лишь после его смерти (последовавшей через полтора года) братия уговорила Филиппа занять, наконец, место игумена.

К этому времени, как считают историки, произошли изменения в судьбе его родичей в Москве: после венчания на царство Ивана Грозного (1547 год) Колычевы были прощены и возвращены к управлению страной; двое Колычевых (в том числе дядя Филиппа Иван Умной-Колычев) вошли в Боярскую думу. К тому же времени относится смерть отца Филиппа, Степана Стенстура; святитель вступил в права наследства и потратил все полученные им средства на Соловецкую обитель.

Восемнадцатилетнее игуменство Филиппа в Соловецком монастыре принесло славу и ему самому, и обители, которую он возглавлял. Жизнь Соловецкого монастыря совершенно меняется. По мнению игумена, лишь экономическое процветание может обеспечить обители успешное выполнение своей христианской миссии в далеком северном крае. Монастырь значительно увеличивает добычу соли — главного источника пополнения средств, необходимых для пропитания братии, а также для строительства. Уже в начале своего игуменства Филипп обращается к властям с челобитной, жалуясь на то, что на Соловках «братии прибыло много, а прокормитца им нечем». Царь разрешает увеличить беспошлинную продажу соли с 4 до 10 тысяч пудов. Монастырь получает в свое распоряжение соляные варницы, а также значительные земельные владения на материке. Осваиваются природные ресурсы самих Соловецких островов. Десятки озер соединяются каналами в единую водную систему, главным резервуаром которой становится Святое озеро у самых стен монастыря. Озерная вода стекала в море по водостокам, проложенным под монастырем, вращая на своем пути колеса водяных мельниц. Из канала вода шла также в монастырскую поварню, квасоварню, прачечную. Каналы служили и для осушения болот; в лесах прорубаются просеки, по всему острову прокладываются дороги.

В различных местах острова устраиваются кузницы, кирпичные заводы, кожевенная, гончарная и чоботная мастерские. Игумен организует в монастыре литье колоколов, изготовление свечей и икон. Сооружается каменная пристань; в перегороженной морской губе устраивается садок для живой рыбы. Монастырь обзаводится собственным стадом коров, для содержания которых отводится один из малых Соловецких островов. С материка завозятся и успешно приживаются на острове северные олени.

На благоустройство монастыря игумен тратит значительные личные средства. (Даже уже после отъезда в Москву он присылает в монастырь деньги с наказом завершить начатое им устройство прудов и запруд.) Как рачительный хозяин Филипп заботится о дальнейшем процветании обители: он приглашает на монастырские земли крестьян, дает им льготы, помогает прижиться на новом месте, а затем неукоснительно собирает положенные оброки, расширяет морской промысел.

Общежительный устав соблюдается при нем без каких бы то ни было послаблений. Однако Филипп отнюдь не стремится к особой строгости и излишнему аскетизму. Быт монахов, условия их жизни значительно облегчаются: при Филиппе, с удовлетворением отмечает соловецкий летописец, в рационе иноков появляются «шти с маслом да и разные масленые приспези, блины и пироги и оладьи, и крушки рыбные, да кисель, да и яишница стали в монастырь возить огурцы и рыжики».

Разворачивается небывалое каменное строительство. В 1552 году началось строительство каменного храма Успения Божьей Матери с трапезной и палатами. В 1558–1566 годах возводится грандиозный Спасо-Преображенский собор, значительно превосходящий по высоте Успенский собор московского Кремля. Начинается составление знаменитой Соловецкой библиотеки, превратившейся со временем в одно из самых значительных книжных собраний страны. В целом монастырь становится крупнейшим культурным, религиозным и экономическим центром русского Севера.

Можно сказать с уверенностью, что если бы Филипп так и окончил свои дни игуменом Соловецкого монастыря, он все равно был бы причтен Церковью к лику святых. Но ему уготована была иная, трагическая судьба. Церковь прославляет его как великого святителя и как исповедника, принявшего мученическую смерть за верность своим христианским убеждениям.

Соловецкий монастырь не обходили стороной политические бури, бушевавшие в России с середины правления царя Ивана Грозного. Еще в 1554 году сюда был сослан осужденный церковным собором старец Артемий, один из лидеров «нестяжателей». Можно догадываться, что игумен Филипп был в то время не на стороне обвинителей: старцу Артемию удалось бежать с Соловков — а это едва ли было возможно, если бы игумен позаботился о строгом содержании узника. По некоторым сведениям, в 1560 году в Соловецкий монастырь был сослан благовещенский протопоп Сильвестр, бывший прежде духовником царя Ивана и одним из фактических правителей страны. Расправа над Сильвестром и другими членами негласного правительства Ивана Грозного (так называемой «Избранной рады») знаменовала новый этап в жизни страны — переход к политике террора и насилия, установление открытой диктатуры царя, не сдерживаемого никакими политическими или нравственными нормами.

В начале 1565 года Иван объявляет об учреждении в стране опричнины: страна разделяется на две части — одна (она получает название земщина) управляется боярами, полностью подотчетными царю; другая превращается в особый удел царя (опричнину); тысячи людей изгоняются из своих имений, попавших в опричнину, начинаются массовые казни, поражающие своей жестокостью и бессмысленностью; опричники, взятые в государев удел, безнаказанно чинят насилия над оставшимися в земщине. Церковь лишается своего традиционного права печалования, то есть заступничества перед царем за осужденных и попавших в опалу.

В 1566 году митрополит Московский Афанасий оставил кафедру — формально из-за своей «немощи», на деле же не в силах терпеть творящихся беззаконий. Его преемником должен был стать казанский архиепископ Герман Полев, однако он лишь два дня занимал святительский престол и вынужден был также покинуть его. Тогда-то царь и вспомнил о соловецком игумене. Филипп был вызван в Москву, где ему предложили занять святительский престол.

Но Филипп не сразу согласился на предложение царя и Освященного собора русских епископов. Прежде он выставил условие: отмену опричнины и воссоединение государства, «как прежде было». В случае отказа, заявлял соловецкий игумен, «ему в митрополитах быти невозможно; и хотя его и поставят в митрополиты, и ему за тем митрополию оставити». Царь гневно отвечал, что опричнина-де является его личным и семейным делом, «домовым обиходом», в который митрополиту вмешиваться негоже. Все же царю пришлось пойти на уступку: митрополит возвращал себе право «советоваться» с государем, «как прежние митрополиты советовали», иными словами, право «печалования» за опальных, что должно было привести к ослаблению террора. В свою очередь, Филипп согласился не вмешиваться в опричнину и не покидать митрополию. Это обязательство было собственноручно подписано им 20 июля 1566 года. Через четыре дня Филипп переехал на митрополичий двор, а 25 июля был посвящен в сан митрополита.

Поначалу репрессии в стране, действительно, несколько ослабли. Но — ненадолго. Грозный повсюду видел измены и готовил новые казни. В конце 1567 года он предпринял было поход в Ливонию (в то время продолжалась Ливонская война). Филипп благословил его, однако поход этот не принес результатов. Причину неудачи царь видел в очередных «изменах» бояр. Начал раскручиваться новый виток массовых репрессий, и Филипп не выдержал. Он решил обратиться к царю с требованием прекратить кровопролитие. Сначала Филипп призывает царя к благоразумию в беседах наедине, с глазу на глаз, затем пытается воздействовать с помощью других епископов, членов Освященного собора, — но все втуне. И тогда святитель решается публично выступить против политики государя, наверное, понимая, что подобное выступление может стоить ему жизни.

Открытое столкновение произошло 22 марта 1568 года. В тот день, как рассказывает Житие, царь во главе отряда опричников приехал в Москву из Александровой слободы (где по преимуществу пребывал в те годы). Похоже было, будто в город вошло вражеское войско: «Явился страшный царь со всем своим воинством вооруженным. Все вооружены, все на одно лицо, и едины нравом, как и делами. Все как один в черных одеждах». В это время святитель был на службе в Успенском соборе. Когда царь вошел в собор, святитель, не убоявшись, обратился к нему с грозным предупреждением.

«До каких пор будешь ты проливать без вины кровь твоих верных людей и христиан?.. Татары и язычники и весь свет может сказать, что у всех народов есть законы и право, только в России их нет. Подумай о том, что хотя Бог поднял тебя в мире, но все же ты смертный человек, и Он взыщет с тебя за невинную кровь, пролитую твоими руками». Так передают слова митрополита Филиппа немцы-опричники Таубе и Крузе, бывшие в то время в окружении царя. И в целом слова их близки к тем, которые вкладывают в уста святителю авторы Жития, составленного несколько десятилетий спустя.

Царь попытался прервать обличения святителя: «Что тебе, чернецу, за дело до наших царских советов?! Того не знаешь, что меня мои же поглотить хотят». На это последовал ответ: «Наше молчание грех на твою душу налагает и всенародную приносит смерть!»

Царь в гневе покинул собор.

Таубе и Крузе рассказывают, что на следующий же день было схвачено много людей из окружения митрополита: одних повесили, других избили железными палками, третьих обезглавили или предали иным мучительным казням. Их слова подтверждает синодик опальных царя Ивана Грозного, составленный много лет спустя по донесениям опричников: в него входят имена митрополичьих старцев и бояр.

Но казни не остановили митрополита. Еще по крайней мере дважды он обличает царя. Так, в воскресенье, когда святитель совершал литургию в Успенском соборе, явился царь, облеченный в черные ризы, какие носили опричники. (Подобную одежду, по типу монашеской, миряне не имели права носить.) Трижды Иван испрашивал благословение у митрополита, но все три раза Филипп отказывал ему. 28 июля царь с опричной свитой неожиданно явился в Новодевичий собор, чтобы участвовать в крестном ходе в честь Смоленской иконы Божией Матери. Один из опричных бояр, войдя в храм, не снял тафьи (головного убора, который русские носили по образцу татар), что строго запрещалось специальным решением Стоглавого собора. Митрополит не замедлил с выговором; Иван же воспринял слова его как личное оскорбление и в гневе покинул собор. В свою очередь, и Филипп демонстративно оставил митрополичий двор и переселился в монастырь Николы Старого в Китай-городе. Впрочем, все атрибуты митрополичьей власти он захватил с собой.

Авторитет святителя в русском обществе был чрезвычайно высок. Иван Грозный не решился просто схватить его, но предпочел найти формальные основания для смещения с кафедры и ареста. Еще зимой в Соловецкий монастырь была отправлена внушительная делегация, в состав которой входили опричный боярин князь Василий Темкин-Ростовский, суздальский епископ Пафнутий, андроньевский архимандрит Феодосий, дьяк Дмитрий Пивов и еще несколько человек. Комиссия должна была найти свидетельства неблаговидного поведения Филиппа в период соловецкого игуменства. Путем угроз и принуждения комиссия добилась от некоторых из иноков, в том числе и от преемника и ученика Филиппа, игумена Паисия, более или менее желательных признаний. Недобросовестные свидетели были вывезены в Москву.

4 ноября 1568 года состоялся суд над святителем. Митрополит сохранял полное самообладание. Он не стал оправдываться от заведомо бессмысленных обвинений и заявил о готовности немедленно сложить с себя сан. Однако царь рассудил иначе. Он велел Филиппу вновь надеть на себя святительские одежды и заявил, что желает послушать еще раз его богослужение. 8 ноября, в день Архангела Михаила, святитель в последний раз вошел в Успенский собор московского Кремля. Во время богослужения в храм ворвались опричники во главе с Алексеем Басмановым. «Вошедши в собор, — рассказывает Житие святого, — Басманов приказал в слух всего народа прочитать судебный приговор о низложении митрополита. Потом опричники бросились на святого, как дикие звери, совлекли с него святительское облачение, одели его в простую, разодранную монашескую одежду, с позором выгнали из церкви и, посадив на дровни, повезли в Богоявленский монастырь, осыпая бранью и побоями». Святителя поместили в «смрадную хлевину». Спустя несколько дней царь повелел перевезти его в монастырь Николы Старого. Были казнены и родственники митрополита. Голову одного из них, Михаила Колычева, зашитую в кожаный мешок, Иван Грозный, по преданию, прислал в темницу Филиппу.

Вскоре, по воле царя, святитель был переведен в Тверской Отрочь монастырь. Около года провел он в заточении, снося от тюремщиков многие притеснения. Царь не забыл про него. В декабре 1569 года, когда опричное войско двинулось на Новгород, царь направил к свергнутому митрополиту одного из своих приближенных, Малюту Скуратова, желая, чтобы святитель благословил страшный новгородский погром. Филипп отказался. Взбешенный Малюта набросился на святого, повалил его на постель и задушил «подглавием», то есть подушкой. Инокам же было объявлено, что святитель Филипп, небрежением монастырских властей, угорел от печного дыма. Произошло это 23 декабря 1569 года.

В 1591 году игумен Соловецкого монастыря Иаков и братия обратились к царю Федору Ивановичу с просьбой разрешить им перевезти тело святого Филиппа в Соловецкую обитель. Разрешение такое было дано. Во время перенесения мощей произошли первые чудеса и исцеления. Первоначально святые мощи были положены под папертью соловецкого храма, на том месте, где, в бытность свою игуменом монастыря, святой своими руками выкопал себе могилу, рядом с могилой его наставника в иночестве старца Ионы. В 1646 году тело святого Филиппа перенесено было в самый храм, однако пребывало там недолго.

В 1652 году, при царе Алексее Михайловиче и новгородском митрополите Никоне (будущем патриархе), нетленные мощи святителя Филиппа были перенесены еще раз — теперь уже в Москву, в Успенский собор, усыпальницу митрополитов Московских и всея Руси. Во время литургии, происходившей в Соловецком монастыре, Никон прочитал грамоту царя Алексея Михайловича (на самом деле составленную им самим), в которой тот молил святого «разрешити согрешение прадеда нашего царя и великого князя Иоанна».

Церковь празднует память святого Филиппа, митрополита Московского, 9 (22) января, 3 (16) июля, а также 5 (18) октября, вместе со святителями Московскими Петром, Алексием, Ионой и Гермогеном.

В шестнадцать лет ее выдали замуж за Георгия Осорьина (Осоргина), «мужа добродетельного и богатого». Юлиания поселилась в вотчине мужа, селе Лазаревском, в четырех верстах от Мурома. Свекор и свекровь, видя ее добродетель и хозяйственный ум, поручили ей вести весь их дом. Она же почитала родителей своего мужа и во всем была послушна их воле.

Между тем муж ее, как это было в обычае того времени, крайне редко бывал дома, но постоянно находился на воинской службе — главным образом, в Астрахани: то по году, то по два или даже по три года. Супруга его вела благочестивую и праведную жизнь. Она же «в те времена все ночи без сна проводила, — пишет автор Жития, — в молитвах и в рукоделии: в прядении и вышивании. И, продав то, что наработала, вырученные деньги нищим раздавала и отдавала на церковные строения. Ночью часто милостыню тайно раздавала, днем же домашнее хозяйство вела». (Юлиания не могла распоряжаться семейным имуществом и потому жертвовала в качестве милостыни только то, что зарабатывала своими руками.)

Вообще нищелюбие, щедрость — главная добродетель праведной Юлиании Лазаревской. Она творит милостыню и при жизни своих свекра и свекрови, и после их смерти, и после смерти мужа, когда становится полноправной хозяйкой в доме. Когда в стране (еще в годы царствования Ивана Грозного) начинается голод, Юлиания кормит нищих, причем делает это тайно: у свекрови она берет больше хлеба, чем раньше, якобы для себя (объясняя это тем, что после родов она обессилела и не может наесться), и весь его раздает голодающим. Во время страшного мора, когда двери большинства богатых домов были закрыты из-за боязни заражения, Юлиания не гнушается сама лечить больных: своими руками она омывает их в бане, а умерших хоронит за свой счет и заказывает по ним сороковины.

Юлиания заботится и о своих слугах, исполняя таким образом свой христианский долг помещицы и госпожи. Она не принимает от своих служанок никаких услуг личного характера: не позволяет им ни снимать с нее обувь, ни приносить воды, но делает все сама.

С мужем своим она прожила долгие годы. У Юлиании, как и у подавляющего большинства женщин того времени, было множество детей, однако в домашних своих она была, увы, далеко не счастлива. Дети часто ссорились между собой; Юлиания с трудом мирила их, но не всегда добивалась успеха. Некий слуга из ее дома убил ее старшего сына. Потом и другой сын погиб на царской службе. Юлиания молила мужа отпустить ее в монастырь, ибо хотела принять монашеский подвиг, однако тот не согласился. По взаимному согласию, супруги решили жить вместе, но не иметь плотского общения. Праведница стелила мужу обычную постель, сама же ложилась отдельно, на печи, без всяких перин; подражая жизни монахов-аскетов, она порой проводила ночи почти совсем без сна или подкладывала под тело поленья и острые железные ключи, которые не давали ей нежиться и спать долго. Ночью, когда все в доме спали, она часто молилась, а утром шла в церковь, к ранней службе и вообще вела исключительно богоугодную жизнь.

После смерти мужа Юлиания продолжила свои подвиги. Имущество перешло к детям, свою же долю вдова почти целиком раздала нищим. Часто не имея за душой ни копейки, она занимала деньги у собственных детей, будто бы на зимнюю одежду, и все жертвовала неимущим. Все больше она вела жизнь монахини. Сын святой рассказывал, что она непрестанно, с четками в руках, произносила молитву Иисусову, и даже во сне губы ее шептали слова молитвы.

«Но подвиг жизни Юлиании — подвиг любви, — пишет Г. П. Федотов, — и только перед смертью она дает полную свою меру». В 1601–1603 годах Русскую землю поразил чудовищный трехлетний голод, один из самых страшных в нашей истории. Внезапно ударившие морозы побили весь хлеб, и это бедствие повторилось на следующий год. Посевы не взошли и на третий год, и начавшийся еще осенью 1601 года голод принял катастрофические размеры. Как свидетельствуют летописцы, а также иностранцы, бывшие в то время в России, люди ели траву, кору деревьев, сено; отмечены были и многочисленные случаи людоедства. По всей стране число умерших исчислялось десятками тысяч.

Не обошел голод и муромские пределы. Юлиания распродала весь скот, одежду, утварь, чтобы накормить слуг, но продолжала подавать милостыню, делясь с нищими последним, что оставалось в доме. Сама она дошла до крайней степени нищеты и вынуждена была переселиться в свою нижегородскую вотчину. Юлиания отпустила всех своих слуг, ибо кормить их было нечем. Некоторые, впрочем, остались у своей госпожи. По просьбе святой, они собирали для нее лебеду и древесную кору — и из этого Юлиания пекла хлеб, которым кормилась сама с детьми и слугами и который раздавала нищим; «и молитвами ея бысть хлеб сладок». Число нищих все увеличивалось; соседи удивлялись тому, что они упорно приходят к дому Осорьиной: «Что ради в Ульянин дом ходите? Она и сама гладом измирает». Нищие же отвечали, что такого сладкого хлеба, как у Юлиании, они никогда прежде и не едали. «И так претерпела она в нищете два года, и не опечалилась, ни на что не возроптав, и не согрешила даже в мыслях своих, и не возроптала в безумии на Бога. И не изнемогла от той нищеты, но более прежнего весела была».

Годы, однако, брали свое. В конце декабря 1603 года праведница начала болеть. Она пролежала в болезни шесть дней, 2 января (уже 1604 года) утром причастилась, призвала детей и слуг своих, попрощалась с ними и в тот же день преставилась с миром. Тело ее перевезли в муромскую вотчину, село Лазаревское, и похоронили 10 января у церкви святого Лазаря, возле могилы ее мужа. Впоследствии над ее могилой была поставлена отапливаемая церковь во имя архистратига Михаила; печь была расположена прямо над гробом святой.

Открытие святости праведной Юлиании произошло самым обыденным образом, неожиданно даже для ее родных. Спустя одиннадцать лет после ее кончины, 8 августа 1615 года, преставился сын Юлиании Георгий. Когда начали копать ему могилу, в притворе между церковью и печью натолкнулись на гроб святой; он был цел и ничем не поврежден. Сразу даже не поняли, чей это гроб. Женщины, бывшие на погребении, приоткрыли гроб и увидели, что он полон благовонного мирра. Родственники Юлиании, рассказывает ее сын Дружина, не решились осмотреть святые мощи, но зачерпнули небольшой сосуд мирра и отвезли его в Муром, в соборную церковь. В тот же день многие слышали звон, как будто при пожаре; в церкви же никто не звонил. Тогда-то и начались чудотворные исцеления от мирра; когда же мирро раздали, от гроба стала исходить персть (прах), будто песок. Люди собирали и эту пыль, обтирались ею и тем получали облегчение от болезней. «Мы же сего не смеяхом писати, — завершает Дружина Осорьин повествование о своей матери, — яко же не бе свидетельства» (то есть церковного освидетельствования чудотворных мощей).

Впоследствии чудеса при Лазаревской церкви продолжились. Святая исцеляла молящихся от язв, от нестерпимой зубной боли, от слепоты и беснования, но более всего от лихорадки. Так началось местное прославление праведной Юлиании Лазаревской, или Муромской.

Официальной, торжественной канонизации святой так и не произошло, однако в 1903 году имя ее было внесено в месяцесловы. «Почитание св. Юлиании, — писал Г. П. Федотов в 1931 году, — растет в наше время в связи с литературным распространением ее жития, популяризированного многими русскими писателями. Юлиания Лазаревская — святая преимущественно православной интеллигенции. В ней находит свое оцерковление ее традиционное народолюбие и пафос социального служения. Хотя Юлиания прошла через суровую аскезу и мечтала о монашестве, но не внешние причины помешали ей принять его. Она осталась верной своему личному христианскому призванию служения миру и деятельной христианской любви».

Гермоген начал службу клириком казанского Спасо-Преображенского монастыря, основанного святителем Варсонофием, позднее епископом Тверским. Под 1579 годом источники застают его уже в качестве священника известной казанской церкви святого Николая в Гостином дворе. В этом году произошло знаменательное событие: явление чудотворной иконы Казанской Божией Матери, и именно Гермогену выпала честь первым из священнослужителей принять в свои руки чудесно обретенную святыню. Гермоген сам описал все обстоятельства явления чудотворного образа: в самом конце июня 1579 года, вскоре после опустошительного пожара, десятилетняя стрелецкая дочь Матрона увидела во сне чудесно сияющую икону Пресвятой Богородицы; исходящий от иконы голос велел ей объявить о видении и о том, что сама икона скрыта в земле по соседству со сгоревшим дотла двором стрельца Данилы Онучина. Видение повторилось несколько раз. Казанские воеводы и архиепископ Казанский Иеремия сначала не поверили девочке. Тогда мать ее сама взяла заступ и стала копать землю среди выгоревшего двора. Вскоре на помощь ей пришли соседи, но только сама девочка сумела отыскать икону, бережно завернутую в полуистлевшую тряпицу, под развалинами сгоревшей печи. Вся православная Казань пришла в движение: звонили в колокола, архиерей с собором священников вышел встречать чудесно обретенный образ. Гермоген, в приходе которого была обнаружена святыня, лично понес ее в церковь святого Николы, и уже в ходе этого шествия были совершены первые чудесные исцеления. Вскоре краткое Сказание о явлении чудотворной иконы и о чудесах от нее, составленное Гермогеном, было отослано в Москву, к царю Ивану Грозному. (Впоследствии Гермоген составил и более подробное Сказание о явлении Чудотворной иконы Пресвятыя Богородицы во граде Казани.)

В 1587 году, предположительно после смерти жены, Гермоген принял пострижение в монахи. Полагают, что это произошло в московском Чудовом монастыре. Вскоре он получает сан игумена, а затем и архимандрита казанского Спасо-Преображенского монастыря. В этом качестве святитель провел едва ли более двух лет и 13 мая 1589 года был поставлен в сан архиепископа Казанского и Астраханского с предоставлением ему (первому из архиереев казанских) митрополичьего титула.

В течение семнадцати лет святитель возглавлял епархию, основанную в крае, относительно недавно присоединенном к России. Прежде всего, его усилия были направлены на вовлечение в лоно христианской Церкви инородческого населения Поволжья (главным образом, татар мусульман). Митрополит стремился не столько к количественному увеличению числа новообращенных, сколько к внутреннему усвоению ими начал христианской жизни; его чрезвычайно угнетало то обстоятельство, что многие из новообращенных лишь на словах называли себя христианами, полностью сохраняя прежний уклад жизни. При этом святитель считал возможным использовать не только силу убеждения, но и насильственные методы воздействия на новообращенных. По его просьбе, казанским воеводам был дан приказ переписать всех новокрещеных татар с их женами, детьми и слугами и переселить их в отдельные слободы, окруженные русским населением, предотвратив всякую возможность их общения с мусульманами. Власти должны были зорко наблюдать за поведением таких переселенцев; для усмирения непокорных допускалось использование принуждения: заточение в тюрьму, посажение в железа, в цепи, битье кнутом. В 1591 году митрополит созывает всех новокрещенцев в соборную церковь Казани и здесь поучает их в продолжение нескольких дней. Гермоген добивается закрытия татарских мечетей, возникших вопреки царским указам, по небрежению прежних воевод, и запрещения строительства новых. Татарам и немцам запрещалось брать в услужение православных, запрещены были и браки между православными и мусульманами или немцами. (В Казани в то время жило много немцев-лютеран.)

Тем же целям усиления христианского влияния на население Казани служило и возведение новых и украшение старых христианских храмов. По инициативе митрополита строится собор Пресвятой Богородицы с приделами Успения Божьей Матери и святого Александра Невского в Казанском девичьем монастыре — том самом, в котором хранилась чудотворная икона Казанской Божией Матери. (В связи с этим строительством Гермоген и составляет пространное Сказание о явлении чудотворной иконы.) В Спасо-Преображенском монастыре возводится великолепный собор во имя Преображения Господня. Строятся также церкви Архангела Михаила и Димитрия Солунского в окрестностях Казани. Богато украшается иконами соборный Казанский храм. Ко времени Гермогена относятся учреждение казанского Федоровского монастыря и строительство каменного Сергиевского храма в женском Иоанно-Предтеченском монастыре в Свияжске.

Не меньшее внимание уделяет святитель прославлению местных казанских святых. Он обращается к патриарху Иову с ходатайством об установлении особого дня поминовения русских воинов, павших при взятии Казани, а также о прославлении мучеников казанских, пострадавших за веру, — Иоанна Нового, Стефана и Петра. (Мученик Иоанн был захвачен в плен в 1529 году при нападении татар на Нижний Новгород; в Казани его пытались насильно обратить в ислам, однако Иоанн отказался, за что и был казнен. Стефан и Петр — татары, жители Казани, принявшие христианство и пострадавшие за свое исповедание в 1552 году.) Патриарх ответил немедленным согласием: ежегодное поминовение казанских героев было установлено в первую субботу после Покрова Пресвятой Богородицы; имена героев и мучеников занесены в общий синодик для поминовения в Неделю православия, а особое поминовение казанских мучеников установлено митрополитом Гермогеном 24 января. В 1592 году Гермоген участвует в перенесении мощей святителя Германа Казанского из Москвы в Свияжск, в церковь Успения свияжского Богородицкого монастыря. В 1595 году, при перестройке казанской церкви Спасо-Преображенского монастыря, им были обретены мощи святителей Гурия, первого архиепископа Казанского, и Варсонофия, основателя Спасо-Преображенского монастыря и епископа Тверского. Перу Гермогена принадлежит Житие этих прославленных казанских чудотворцев.

Уже в эти годы деятельность казанского митрополита выходит далеко за пределы Казанской епархии. В 1595 году он принимает участие в открытии в Угличе мощей благоверного князя Романа Угличского. В 1598 году участвует в избрании на царство Бориса Годунова. Впоследствии святителю придется все чаще выступать в качестве не только церковного, но и политического и государственного деятеля.

В начале XVII века Россию потрясли события, получившие впоследствии название Великой Смуты. Глубочайший экономический и социальный кризис усугубился кризисом династическим: пресечение династии Рюриковичей, в течение нескольких столетий правившей Россией, вызвало появление Самозванца, объявившего себя сыном Ивана Грозного, законным наследником русского престола царевичем Дмитрием, чудесным образом спасшимся от рук убийц, якобы подосланных Борисом Годуновым. (Истинный царевич Дмитрий погиб при не выясненных до конца обстоятельствах в Угличе в 1591 году.) Правительство Годунова провело расследование, в результате которого выяснилось, что под именем «царевича Дмитрия» скрывается галицкий дворянин Юрий Отрепьев, постригшийся в монахи с именем Григория, но сложивший с себя сан (отсюда его прозвище, с которым он вошел в русскую историю, — Расстрига). В начале 1602 года Самозванец объявился в Польше, где его немедленно поддержали польские магнаты, надеявшиеся разбогатеть на войне с Москвой, а также католическая церковь. В 1604 году начинаются военные действия. Лжедмитрия поддержали южные окраины Русского государства, население которых было недовольно политикой, проводимой Годуновым. В стране вспыхнула гражданская война.

В эти годы иерархи Русской Церкви (в том числе и митрополит Гермоген) всемерно поддерживают царя Бориса Годунова, предавая анафеме «расстригу Гришку Отрепьева». Однако 13 апреля 1605 года царь Борис внезапно умер. Власть перешла к его сыну, шестнадцатилетнему Федору Годунову. В мае армия изменила новому царю и перешла на сторону Самозванца. 10 июня царь Федор Годунов и его мать были задушены сторонниками Лжедмитрия, а спустя десять дней Самозванец вступил в Москву, где был восторженно встречен толпами народа.

Вместе со всей страной «законного царя Дмитрия Ивановича» приняла и Церковь. Исключение составил лишь святитель Иов, до конца поддерживавший Годуновых. За это старого и недужного телом, но не сломленного духом патриарха лишили сана и сослали в Старицкий монастырь. Новым патриархом был провозглашен грек Игнатий, первым из архиереев открыто вставший на сторону Самозванца. Находившийся вдалеке от Москвы Гермоген в то время не имел возможности до конца разобраться в происходивших событиях и оценить степень законности притязаний Самозванца, тем более что обстоятельства гибели истинного царевича Дмитрия были ему, вероятно, неизвестны. Как и все остальные иерархи Русской Церкви, митрополит Казанский признает Лжедмитрия. Более того, он, опять-таки в числе прочих русских митрополитов и епископов, входит в состав Сената (преобразованного из Боярской думы) при новом государе. Однако именно здесь, в Москве, явственно обозначаются политические пристрастия Гермогена, очень скоро принявшего сторону противников Самозванца. Особое неприятие казанского митрополита вызывает открытое пренебрежение православными обычаями со стороны самого Лжедмитрия и в особенности прибывших с ним в Москву поляков.

Весной 1606 года состоялось бракосочетание Лжедмитрия с полячкой Мариной Мнишек. Втайне та оставалась католичкой, однако для видимости согласилась соблюсти традицию и исполнить православные обряды. Еще прежде венчания в Москве был собран церковный собор, на котором обсуждалась возможность брака и условия перехода Марины в православие. Святитель Гермоген выступил с требованием повторного крещения невесты, его поддержал коломенский епископ Иосиф. Однако прочие иерархи высказались против, считая достаточным лишь формальное миропомазание Марины. По свидетельству русского Хронографа, позиция митрополита вызвала гнев Лжедмитрия: Самозванец «повелел митрополита сослать в Казань, и там святительский сан с него снять, и в монастырь заключить». (Некоторые современные исследователи, правда, ставят это известие под сомнение.) Впрочем, вскоре Самозванец был свергнут с престола и убит возмущенным народом, и Гермоген не пострадал.

Лжедмитрий был убит 17 мая 1606 года. Спустя четыре дня новым царем стал князь Василий Иванович Шуйский. В Москве вновь был созван собор русских иерархов, который низложил ставленника Самозванца и поляков Игнатия и избрал на его место митрополита Казанского Гермогена. 3 июля 1606 года в Успенском соборе московского Кремля состоялось посвящение Гермогена в сан патриарха Московского и всея Руси.

Русская Церковь переживала в те годы такой же глубокий кризис, как и все русское общество. Потому святитель направляет свои усилия, прежде всего, на укрепление церковной дисциплины, повышение нравственного и профессионального уровня духовенства. Он внимательно следит за тщательным исполнением церковно-богослужебных требований (особенно в области церковного пения), за исправлением церковно-богослужебных книг, поощряет книгопечатание. По его инициативе в Москве строится новое «превеликое» здание типографии (оно сгорело в 1611 году) и устанавливается новая «штанба» — станок для печатания книг. Патриарх решительно борется со всякими проявлениями «латинства», то есть католического влияния; впоследствии это дало основание полякам говорить, будто Гермоген разжигал ненависть к ним со стороны москвичей.

Но церковные начинания патриарха (при всей их неоспоримой важности) меркнут по сравнению с его политическим подвигом. Неполные шесть лет патриаршества Гермогена наполнены исключительной по напряжению борьбой за политическую и религиозную независимость Российского государства. К этому времени святителю давно перевалило за семьдесят, однако, несмотря на свой преклонный возраст, он находил в себе силы выдерживать нападки противников и отстаивать свою позицию непоколебимого защитника Православия.

Занявший престол в 1606 году Василий Шуйский едва ли может быть причислен к великим государственным деятелям. Слабый и малоинициативный, не пользовавшийся поддержкой всего русского общества (его избирали не на Земском соборе, но на московской площади, выкриками толпы) и не пользовавшийся достаточным авторитетом, он не имел сил и возможностей для того, чтобы распространить свою власть на всю страну. Пожалуй, можно сказать, что это был не тот царь, в котором нуждалась тогда Россия. Но Шуйский все же был законным царем, и потому всемерная поддержка его становится главным содержанием всей церковно-политической деятельности патриарха.

При этом Гермоген, по-видимому, не слишком высоко ценил личные качества Шуйского; отношения между ними оставались весьма натянутыми. С царем Василием, сообщал, например, автор Хронографа, патриарх беседовал «строптивно, а не благолепотно», «понеже» внутри имел «наветовательный огнь ненависти, и на супостатные коварства, яко же лепо бе, никакоже отчелюбно совещевающеся со царем» (то есть никогда с отеческой любовью не совещался с царем о вражеских намерениях, как тому следовало быть). Но личные трения не мешали патриарху оставаться до конца своих дней самым верным и последовательным сторонником царя Василия.

Между тем гражданская война в России продолжалась. Уже вскоре после гибели первого Самозванца стали распространяться слухи о том, что «Дмитрий» жив, что вместо него в Москве убили какого-то немца, а истинный царь вновь чудесным способом избежал смерти. И слишком многим хотелось верить в это. Волнения против Шуйского время от времени захватывали даже Москву. В южных же областях Русского государства (на так называемых украинах) открытый мятеж против Москвы не прекращался вовсе. Во главе нового восстания встал Иван Болотников, называвший себя воеводой «царя Дмитрия Ивановича». Пока еще нового претендента на роль Самозванца не появилось, но призрак «царевича Дмитрия» и само его имя заставляли тысячи людей браться за оружие.

Одним из первых мероприятий правительства Василия Шуйского с участием Гермогена стало торжественное перенесение из Углича в Москву мощей настоящего царевича Дмитрия. 3 июня 1606 года их торжественно положили в Архангельском соборе московского Кремля, усыпальнице московских царей и великих князей; вскоре у обретенных нетленными мощей стали совершаться чудеса и исцеления. По инициативе патриарха Гермогена были установлены дни церковного прославления благоверного царевича Дмитрия Угличского и составлено его Житие. Культ новоявленного святого должен был убедить народ в самозванчестве Лжедмитрия (или, лучше сказать, Лжедмитриев) и законности царя Василия Шуйского. Не раз патриарх приглашал москвичей в Успенский собор московского Кремля и увещевал их стоять за законного московского государя. Он посылал своих представителей и на Северскую Украину (бывшую главным очагом мятежа). Во время осады Москвы войсками Болотникова (октябрь 1606 года) Гермоген объявил шестидневный общенародный пост, во время которого совершались богослужения. Он рассылал грамоты и послания, в которых доказывал необходимость самой жестокой борьбы с «ворами» и изменниками, то есть противниками центральной власти. В конце ноября — начале декабря правительственные войска разгромили под Москвой армию Болотникова; часть дворян (в значительной степени под воздействием увещеваний Гермогена) перешла при этом на сторону Василия Шуйского. В Москве начались массовые казни повстанцев, продолжавшиеся в течение многих последующих месяцев.

Неприязнь населения к Василию Шуйскому объяснялась отчасти тем обстоятельством, что в глазах многих Василий сам был, по крайней мере, дважды клятвопреступником. При Лжедмитрии он клялся на кресте в том, что царевич Дмитрий не погиб в Угличе, но остался жив, хотя в 1591 году сам возглавлял комиссию по расследованию обстоятельств гибели царевича и доносил царю Федору Ивановичу и правителю Борису Годунову, будто несчастный, по небрежению родни, зарезался ножиком. Теперь же, после воцарения, Шуйский не только вновь клятвенно заверял всех, что Дмитрий мертв, но и организовал торжественное перенесение его мощей в Москву. 20 февраля 1607 года Гермоген проводит в Успенском соборе всенародное покаяние, имевшее целью прощение всех, совершивших в годы Смуты клятвопреступления. В Москву был привезен старый и уже совсем ослепший патриарх Иов. От имени всего православного люда была прочитана челобитная-исповедание, в которой испрашивалось прощение у старого патриарха за все нарушения крестного целования и «измены» прежним царям — Борису Годунову и его сыну Федору и за крестоцелование «вору» и «Расстриге». Разрешительная грамота, объявлявшая крестоцелование Лжедмитрию недействительным, была подписана обоими патриархами — и Иовом, и Гермогеном.

Осенью 1607 года Шуйский, наконец, разделался с Болотниковым, засевшим в Туле, захватил его в плен и затем казнил. После этого войско было распущено, а сам царь Василий возвратился в Москву. Это вызвало недовольство Гермогена, полагавшего, что успокаиваться рано. Еще летом того же года произошло событие, придавшее новый импульс затихавшей было гражданской войне: в городе Стародубе-Северском на Украине объявился очередной «царь Дмитрий Иванович», вошедший в русскую историю под именем Лжедмитрия II, или Тушинского вора. Под знаменами нового Самозванца собрались многие авантюристы из Польши, казаки, а также остатки разбитой армии Болотникова. Патриарх справедливо полагал, что следует немедленно начать военные действия против Самозванца, попытаться истребить зло в самом начале, и осудил царя за преждевременное «успокоение». Шуйский, однако, не внял грозным предупреждениям.

В начале июня 1608 года войско Лжедмитрия II подошло к Москве и встало в подмосковном селе Тушино, в 12 верстах от столицы. В стране установилось своеобразное двоевластие: в Москве существовало свое правительство, в Тушино — свое, каждое во главе с законным, с точки зрения его сторонников, царем. Патриарх Гермоген продолжал всячески поддерживать царя Василия, всеми силами старался обеспечить порядок в Москве, укрепить дух горожан и всех жителей России. Святитель организовывал всенародные моления о даровании победы над врагами, предавал анафеме изменников, призывал богатых делать пожертвования в пользу правительственных войск, требовал от монастырей доставки припасов для царского войска. Вот слова патриарха, обращенные к тушинцам: «Бывшим православным христианам, а теперь так и называть вас не велю! Недостанет мне слов, душа болеет, болит сердце, вся внутренняя моя расторгается, все составы моя содрогаются. Плачу и с рыданием вопию: помилуйте, пощадите свои души и души родителей ваших! Остановитесь, вразумитесь и возвратитесь. Вспомните, на кого вы поднимаете оружие: на Бога, создавшего вас, на братьев своих, отечество свое разоряете».

Неизбежным следствием осады Москвы становились голод и дороговизна. Патриарх созывает в Успенском соборе купцов и вельмож и увещевает их не поднимать цены на хлеб; когда его убеждения не подействовали, он приказывает открыть для продажи хлеба амбары Троицкого монастыря, находившиеся в кремлевском Богоявленском монастыре (подворье Троицкого монастыря). В это время сама Троицкая обитель подверглась нападению польских отрядов Лисовского и Сапеги, сторонников Лжедмитрия II. Гермоген настойчиво убеждает Шуйского оказать помощь прославленной обители. (Троицкий монастырь почти полтора года выдерживал осаду. Стойкость его защитников, так и не открывших ворота полякам и русским «ворам», во многом спасла Москву от полной блокады.) Патриарх рассылает грамоты, призывая жителей городов и волостей не признавать власть Самозванца.

Но его усилия, увы, не приносили результатов. В противостоянии двух столиц — Тушина и Москвы — многие, как ни странно, стали находить для себя прямую выгоду. Отправляясь к Тушинскому вору, московские бояре и дворяне выпрашивали у него подачки (чины, «деревнишки»), а затем возвращались в Москву и, сохраняя тушинское «жалование», требовали от Шуйского награды за то, что вернулись. И таких «тушинских перелетов» становилось все больше. Москва разлагалась и развращалась.

Положение Василия Шуйского становилось все более шатким. Защищавший царя патриарх Гермоген и сам порой подвергался унизительным оскорблениям. Так было, например, в феврале 1609 года, во время первой попытки низложения Шуйского. В тот день толпа ринулась в Кремль, к боярам, уговаривая их «переменить царя Василия». Патриарх был схвачен в Успенском соборе. «И повели его на Лобное место, — рассказывает летописец. — Тот же, словно адамант (алмаз. — Авт.) крепкий, успокаивал их и уговаривал не поддаваться на такое дьявольское прельщение». Переворот не удался, однако около трехсот человек отъехало в Тушино к Самозванцу.

Между тем в России произошли события, в корне изменившие характер всей русской Смуты. В том же феврале 1609 года в Новгороде был заключен договор между правительством Василия Шуйского и шведским королем Карлом IX. Шведский отряд прибыл в Новгород, где поступил в распоряжение воеводы М. В. Скопина-Шуйского, племянника царя Василия. Соединенные русско-шведские силы начали наступление против тушинцев и освободили от их власти северо-западные области России. Вступление на русскую территорию шведских войск послужило поводом для начала открытых военных действий против России польского короля Сигизмунда III, до этого придерживавшегося формального нейтралитета. (Польша находилась в то время в состоянии войны с Швецией.) В сентябре 1609 года армия Сигизмунда осадила Смоленск. Однако «легкой прогулки», на которую рассчитывали в Кракове, не получилось. Смоленск героически сопротивлялся, без малого два года (до июня 1611-го) приковывая к себе основные силы поляков. После появления короля в России значительная часть польских отрядов перебралась из Тушина под Смоленск. В конце года из Тушина в Калугу бежал и Самозванец. Весной 1610 года Тушинский лагерь был окончательно ликвидирован, а 12 марта Москва восторженно встречала своих освободителей — М. В. Скопина-Шуйского и его соратников. Осада Москвы была снята, но война в России еще далеко не закончилась: у Шуйского оказалось сразу два опасных противника — Тушинский Вор в Калуге и Сигизмунд под Смоленском.

Успехи Скопина могли укрепить пошатнувшееся положение царя Василия. Однако вскоре после приезда в Москву князь М. В. Скопин-Шуйский скоропостижно скончался. (По слухам, он был отравлен.) Направленная к Смоленску армия во главе с братом царя князем Д. И. Шуйским была наголову разбита 27 июня 1610 года при селе Клушино, близ Можайска. Польские войска во главе с гетманом Жолкевским двинулись к Москве и заняли Можайск. Тушинский вор, опережая поляков, устремился к Москве с юга и подступил к подмосковному селу Коломенское.

Это решило судьбу Василия Шуйского. 17 июля 1610 года заговорщики (Захарий Ляпунов, Федор Хомутов и другие) ворвались в Кремль, схватили бояр (часть из которых безусловно поддерживала их), силой вывели из Кремля патриарха Гермогена и криками объявили о свержении царя Василия. Напрасно патриарх пытался утихомирить их. На сей раз его увещевания не помогли. Царь Василий был сведен с престола, а на следующий день насильно пострижен в монахи и отвезен в кремлевский Чудов монастырь.

Патриарх Гермоген и после этого продолжал поддерживать Шуйского и считать его законным царем. Он не признал пострижения: ссылаясь на то, что обязательный при пострижении обет отречения от мира вместо Шуйского произносил один из заговорщиков, князь Василий Тюфякин, патриарх именно его и именовал монахом.

После низложения Шуйского начинается, по выражению исследователей, исключительное служение Гермогена родине и Церкви. Власть в Москве перешла к боярскому правительству, получившему в истории название Семибоярщины. Патриарх оказывается фактически в политической изоляции: ни одно из его требований или предложений не принимается, и тем не менее именно теперь его голос звучит с особой силой и пробуждает страну от того чудовищного «сна разума», в котором она пребывала.

Прежде всего, перед боярским правительством встал вопрос об избрании нового царя. Был созван Земский собор, мнения на котором разделились. Патриарх Гермоген настаивал на возвращении престола Василию Шуйскому или, если это представлялось невозможным, на избрании на царство одного из русских бояр: либо князя Василия Васильевича Голицына, либо пятнадцатилетнего Михаила Федоровича Романова (сына митрополита Ростовского Филарета, насильно постриженного в монахи при Борисе Годунове). По инициативе патриарха в церквях совершаются молебны об избрании царя «от корени российского рода». Однако среди бояр возобладало иное мнение: избрать на русский престол польского королевича Владислава, сына Сигизмунда III. В условиях непрекращающейся внутренней войны такой кандидат казался боярам наиболее подходящим, ибо, по мнению многих, мог примирить враждующие стороны. Более же всего бояр страшил Тушинский вор, стоявший в Коломенском и начавший уже жечь слободы и деревни у самого города.

Вероятно, бояре рассуждали так, как обыкновенно рассуждают люди, оказавшиеся в подобных ситуациях. Поляки казались им меньшим злом, нежели тушинские воры. Но вся история русской Смуты начала XVII века (да и последующие, не менее драматические события русской истории) доказывает: сознательный выбор «меньшего», но все-таки зла — всегда гибелен для государства. И патриарх Гермоген, пожалуй, единственный во всей тогдашней России до конца осознавал это.

Тем временем правительство вступило в переговоры с гетманом Жолкевским, стоявшим близ Москвы, и согласилось заключить с ним договор, по которому русский престол переходил бы к королевичу Владиславу. Патриарх был бессилен помешать исполнению этого плана. Однако он потребовал, чтобы непременным условием избрания Владислава было принятие им православия. Кроме того, патриарх настаивал, чтобы королевич крестился до прибытия в Москву, чтобы он женился на православной русской, чтобы он не сносился с папой по делам веры, не принимал от него благословения и не допускал на Русь латинских учителей, чтобы была введена смертная казнь для тех из русских, кто вздумал бы перейти в католичество, чтобы на Руси не было ни костелов, ни протестантских молельных домов и чтобы православие по-прежнему оставалось господствующей религией. Жолкевский согласился на ряд условий (относительно почитания икон и святых мощей, охранения храмов и церковных имуществ и т. д.), но сумел уйти от главного вопроса — относительно принятия королевичем православия. «Даст-де король на царство сына своего Владислава, а о крещении-де пошлете к королю послов челом бить», — отвечал он боярам. К тому времени бояре были согласны на все. Но когда они пришли за благословением к патриарху, святитель отвечал им с твердостью: «Если королевич крестится и перейдет в православную христианскую веру, то я вас на том благословляю. Если же не крестится, то будет оттого всему Московскому государству и всей православной вере погибель и не будет на вас моего благословения». Слова патриарха, к несчастью, оказались пророческими.

Между тем Москва присягала Владиславу, не дожидаясь от короля никаких гарантий. Вскоре под Смоленск, к королю Сигизмунду, было отправлено «великое» посольство для окончательного заключения договора. Это посольство, численностью более тысячи человек, представляло собой часть Земского собора во главе с ростовским митрополитом Филаретом и князем Василием Голицыным. Послам вручили наказ, по которому они должны были настойчиво требовать, чтобы Владислав явился в Москву уже православным. Патриарх благословил послов и наказал им крепко стоять за православную веру, не поддаваясь ни на какие уговоры короля Сигизмунда. Королю же и королевичу он отправил особые грамоты, в которых убеждал их не противиться желанию народа видеть на русском престоле православного государя.

Спустя несколько недель патриарха ждал новый удар. В ночь на 21 сентября 1610 года бояре, опасавшиеся Тушинского вора, впустили в Москву польское войско гетмана Жолкевского. Протесты патриарха не были приняты во внимание. Святителю было сказано прямо, что его дело смотреть за церковным строением, в мирские же дела ему вмешиваться не следует.

Между тем Сигизмунд отказался от достигнутых ранее договоренностей. Теперь уже он сам, а не королевич Владислав намеревался занять русский престол. Разумеется, вопрос о переходе короля в православие даже не ставился; фактически речь шла о простом присоединении России к Речи Посполитой.

Филарет и Голицын, однако, не поддавались на уговоры поляков и твердо держались того наказа, который дал им патриарх. В конце концов, им пришлось отправлять в Москву гонца за дополнительными инструкциями. К тому времени в Москве уже знали о намерениях Сигизмунда. Среди бояр нашлось немало таких, кто готов был полностью подчиниться королю: ими двигало чувство самосохранения и животный страх перед чернью, все еще поддерживавшей Тушинского вора. И лишь патриарх по-прежнему незыблемо стоял на защите православия и государственных интересов России. Не раз изменники бояре приходили к нему, убеждая подчиниться требованиям короля. Во время одной из таких встреч, 30 ноября, Гермогену предложили подписать заранее составленную грамоту королю. Патриарх не только сам решительно отказался подписывать грамоту, но и воспретил делать это боярам; кроме того, он стал угрожать разрешением русских людей от клятвы королевичу Владиславу и призывом к открытой защите веры и государственности. В приступе гнева один из изменников, Михайло Салтыков, замахнулся ножом на патриарха. Гермоген не испугался, но тут же проклял боярина. Немного спустя Салтыков раскаялся и выпросил прощение — но, конечно, неискренне, лишь внешне. Он так и остался личным врагом патриарха.

На следующий день в Успенском соборе святитель обратился к народу с речью, убеждая собравшихся не присягать королю, но встать на защиту веры и отечества. Эти слова нашли самый живой отклик в сердцах людей, хотя поляки и постарались, чтобы крамольные речи патриарха не получили дальнейшего распространения. Бояре же все-таки отправили грамоту своим послам под Смоленск с выражением готовности признать волю короля Сигизмунда. Подпись Гермогена отсутствовала, и это дало основание русским послам не подчиниться указаниям московских изменников. Голицын и Филарет заявили, что без согласия патриарха не может быть и речи о каких бы то ни было уступках. «У нас, — говорил полякам Василий Голицын, — издавна так велось при прежних государях: когда какое-либо государственное или земское дело начиналось, то все государи наши призывали на совет патриарха и митрополитов и архиепископов и без их совета ничего не приговаривали. Ныне по грехам нашим мы стали без государя, а патриарх у нас человек начальный (то есть главный. — Авт.), и без патриарха ныне о таком деле советовать непригоже». Взбешенный король повелел заключить руководителей посольства под стражу и отослать их в Польшу. Всякие переговоры были прекращены.

К этому времени изменилась ситуация и в самой России. 11 декабря 1610 года Лжедмитрий II был убит одним из своих сподвижников, крещеным татарином Петром Урусовым. Весть об этом вызвала бурную радость в Москве — как среди поляков и их приспешников, так и среди патриотов. Если прежде многие мирились с присутствием в столице поляков, главным образом, из-за боязни Вора, то теперь все чаще стали раздаваться призывы к изгнанию захватчиков. По свидетельству самих поляков, «для лучшего в замысле успеха и для скорейшего вооружения русских патриарх Московский тайно разослал по всем городам грамоты, которыми, разрешая народ от присяги королевичу, тщательно убеждал соединенными силами как можно скорее спешить к Москве, не жалея ни жизни, ни имуществ для защиты христианской веры и для одоления неприятеля». Первые (не сохранившиеся) патриотические воззвания патриарха Гермогена появились 25 декабря 1610 года; последующие были написаны 8 и 9 января 1611 года в Нижний Новгород и Суздаль или Владимир.

Поляки и московские изменники постарались изолировать патриарха от народа. 16 января 1611 года на патриаршем дворе была поставлена стража, не пропускавшая даже его дворовых слуг; «дьяки и подьячие и всякие дворовые люди поиманы, а двор его весь разграблен». Эти меры должны были предотвратить появление новых воззваний Гермогена. Но изоляция святителя не остановила широкого народного движения. Призывы патриарха и других русских патриотов были услышаны; в городах России стало создаваться народное ополчение для борьбы с польскими оккупантами и освобождения Москвы. Автор так называемой «Новой повести о преславном Российском царстве и великом государстве Московском, о страдании нового страстотерпца святейшего кир Гермогена, патриарха всея Руси», написанной во время заточения святителя, очень хорошо показал, какое значение придавали русские патриоты величественной фигуре томившегося в плену патриарха: «О столп крепкий и непоколебимый! О крепкая стена и забрало у Бога и Пречистой Его Матери! О твердый алмаз, о поборник непобедимый! О непреклонный веры заступник! О воистину пастырь неложный!.. И видим все: не даст слову Божию пропасть на земле и, хотя всегда рядом со смертью ходит возле общих наших врагов и губителей, однако хранит надежду на Творца нашего и Божию Матерь, и на великих чудотворцев, общих наших заступников и богомольцев. Ежели ему, государю, и случится за слово Божие умереть — не умрет, но жив будет вовеки. Во всеуслышание и решительно следует сказать: если бы таких великих, стойких и непоколебимых столпов было у нас не мало, то никогда бы в нынешнее злосчастное время наша бы святая и непорочная вера от тех душепагубных волков, от явных врагов, чужих и своих, не пала, но еще более бы просияла. А ныне один уверенно стоит и всех держит, а врагам сурово грозит. Один только у нас ныне есть у Бога и Пречистой Его Матери стена и забрало, так это он, государь, великий святитель и крепкий заступник».

11 февраля 1611 года, когда Первое ополчение под предводительством Прокофия Ляпунова, продвигаясь к Москве, разбило отряд воеводы Куракина, Михайло Салтыков приступил к патриарху с требованием, чтобы тот своим авторитетным словом остановил ополченцев. «Если ты и все сущие с тобою изменники и королевские люди изыдете из Москвы вон, то я отпишу к ним, чтобы возвратились назад», — отвечал святитель.

В марте ополчение подошло к Москве. На Страстной неделе в столице началось восстание против поляков, переросшее в страшную резню, продолжавшуюся два дня. По совету русских изменников поляки подожгли город, а сами укрылись в Кремле и Китай-городе. Патриарха низложили (в сан патриарха вновь был возведен грек Игнатий) и заточили в темницу Чудова монастыря.

В темнице святитель испытывал ужасные лишения. Ему запретили разговаривать, покидать тесную келью. Доступ к нему имели лишь изменники, по-прежнему пытавшиеся уговорить святого выступить против ополчения Ляпунова. Старца попросту морили голодом, причем открыто попирая его человеческое достоинство. По свидетельству источника, «метали страдальцу Христову не человеческую пищу: на неделю сноп овса и мало воды в кувшине. И так претерпел около года времени» И тем не менее дело, которому служил патриарх Гермоген, не погибло, но, напротив, продолжало шириться и крепнуть. Призывы патриарха подхватили архимандрит Троицкого монастыря Дионисий и троицкий келарь Авраамий Палицын: они обращаются со своими грамотами к народу и призывают к сопротивлению. Сам Гермоген из своего заточения находит возможность еще раз обратиться к народу. 30 августа 1611 года, уже после гибели под стенами Москвы Прокофия Ляпунова и распада Первого ополчения, святитель пишет свое последнее воззвание нижегородцам. До него дошли слухи о том, что стоявшие под Москвой казаки хотят присягать сыну Лжедмитрия II и Марины Мнишек, так называемому «Воренку». Но из двух зол — интервентов и «воров» — нельзя выбирать и второе. Святитель заклинает нижегородцев и казанского митрополита Ефрема не допустить подобного развития событий, призвать казаков прекратить грабежи и разбои.

Нижегородское ополчение, возглавляемое нижегородским торговцем, «выборным человеком» Кузьмой Мининым и князем Дмитрием Пожарским, завершило дело освобождения Москвы и всей России. Но патриарху уже не суждено было увидеть плоды своих трудов и забот. Когда поляки и московские изменники узнали о движении нижегородского ополчения к Москве, они вновь стали требовать от патриарха, чтобы тот выступил с осуждением ополченцев. Мужественный старец ответил решительным отказом: «Да будут те благословенны, которые идут на очищение Московского государства; а вы, окаянные изменники московские, да будете прокляты!»

Патриарх Гермоген скончался 17 февраля 1612 года. Причины его смерти по-разному называются в источниках: одни говорили, что святитель умер голодной смертью, другие — что он «от зноя задохнулся» (то есть был отравлен печным дымом) или был удавлен. Спустя несколько месяцев после его смерти, в конце октября 1612 года, Москва была освобождена от поляков, а через год было осуществлено и другое желание патриарха: 21 февраля 1613 года на престол Российский избран юный Михаил Федорович Романов, на которого святейший патриарх указал еще в 1610 году.

Подвиг патриарха Гермогена был высоко оценен современниками и ближайшими потомками, русскими книжниками первой половины XVII века. «Непоколебимый столп», удерживающий на себе своды «великой палаты» — России, «крепкий адамант», то есть алмаз, православной веры, мученик и великий страстотерпец — таким вошел святитель в сознание русских людей. Однако в первые годы после завершения Смуты раздавались, как ни странно, и голоса, осуждавшие святителя за его призывы к вооруженному отпору интервентам, что якобы не приличествовало его святительскому сану. Яркую зарисовку такого мнения дает князь Иван Хворостинин, автор одной из повестей, посвященных Смутному времени: «Некоторые говорили, что этот патриарх вселил в души искушение и смятение и возбудил людей на борьбу с врагами, пленившими нас; все они были врагами истреблены, и много крови пролилось из-за его поучений». (Сам князь Хворостинин, как и другие авторы того времени, относился к патриарху-мученику с величайшим почтением.)

Для полноты картины приведем еще одну, впрочем, едва ли объективную характеристику, данную святителю Гермогену автором русского Хронографа 1617 года: «Был он образованным мужем и красноречивым, но не сладкогласным. В божественных словах постоянно упражнялся, и все книги Ветхого завета и Новой благодати и уставы церковные и законоположения постиг в совершенстве. А характер имел тяжелый („нравом груб“) и не спешил прощать наказанных. Дурных людей от хороших быстро не мог отличить, а к льстецам, а более того — к людям хитрым прислушивался и доверял сплетням. Когда же после царя Василия оказалась Москва во вражеских руках, тогда хотел он предстать непоколебимым заступником народа, но уже минуло время и час прошел. Тогда хоть и ярился он на клятвопреступных мятежников и обличал их борьбу с христианами, но схвачен был немилосердными руками, и, словно птицу в сетях, голодом его уморили, и так умер он». Но вот мнение другого современника, специально отвечавшего автору Хронографа: «О патриархе Ермогене некто от мятежник написал хулу и ложь, сказуя в истории сей о нем, но несть истина сице сказуемое. Если словесен и хитроречив (то есть образован и красноречив. — Авт.), то как может быть не сладкогласив? Се есть неразумие того списателя. А что, говорит, нравом груб, то писавший о нем сам глуп, ибо сам пишет, что в божественных словесах постоянно упражнялся. И не право списатель сей говорил все про святого того мужа, про Ермогена. Ибо в то время злое, если бы не возвел Господь на святилище церковное таковое светило, то многие бы во тьме еретичества заплутали». Если и был патриарх «в словесах и воззрениях» «прикрут», то «в делах и в милостях ко всем един нрав благосерд имел. И питал всех на трапезе своей часто, всем подавая милостыню, и одежды, и обувь, и злато, и сребро, и стольким милостыню творил, что и сам в последнюю нищету пришел».

Патриарх Гермоген был похоронен в московском Чудовом монастыре. В 1652 году, при царе Алексее Михайловиче, тело святителя было перенесено в Успенский собор — усыпальницу московских митрополитов и патриархов. Оказалось, что тело его не подверглось тлению, и поэтому оно не было опущено в землю, но оставлено в особой гробнице сверх соборного помоста. В 1812 году захватившие Москву французы кощунственно выбросили останки патриарха из гроба, но после изгнания неприятеля эти останки были найдены целыми на полу и опять положены в прежнюю гробницу.

В народной памяти патриарх Гермоген всегда оставался святым, мучеником и страдальцем. Однако причтение его к лику святых произошло лишь в 1913 году, во время торжественного празднования 300-летия дома Романовых. Церковь празднует память священномученика Гермогена (Ермогена), патриарха Московского, 17 февраля (1/2 марта), 12 (25) мая, а также 5 (18) октября — вместе со святителями Московскими Петром, Алексием, Ионой и Филиппом.

Начальное образование Даниил получил дома, десяти лет выучился читать по-славянски, а год спустя, когда семья переехала в Киев, поступил в Киевское братское училище — лучшее в то время православное учебное заведение не только на Украине, но и во всей Восточной Европе. (Это училище было открыто братством киевского Богоявленского монастыря еще в 1615 году и преобразовано знаменитым митрополитом Петром Могилой в 1632 году; впоследствии оно получило название Киевской Духовной академии.) Полный курс наук в училище был рассчитан на 11 лет, однако известно, что Даниил проучился здесь лишь четыре года. Основной упор в Киевском братском училище делался на изучение латинского языка и латинского богословия — основы школьной науки всей тогдашней Европы. Даниил овладел также греческим языком; польский и церковнославянский он знал в совершенстве.

Увлечение латинским богословием было вообще присуще представителям киевской школы. Между тем общий уровень украинской богословской науки был тогда весьма высок. В Польско-Литовском государстве формально существовала свобода вероисповеданий (редкое явление для тогдашней Европы), но православная Церковь находилась в крайне приниженном положении. В конце XVI — начале XVII века украинские православные иерархи приняли так называемую унию — то есть признали верховенство римского папы, сохранив при этом большинство православных обрядов. Это был выбор иерархов, но не народа. Миряне сохранили верность православию, не признали унию; их объединяли так называемые братства, сыгравшие выдающуюся роль в истории православия на Украине. (Именно православным киевским Богоявленским братством было основано Киевское братское училище.) Спустя несколько десятилетий была восстановлена и православная иерархия на Украине. Необходимость жесткой борьбы с униатами, давление католической пропаганды заставляли православных богословов постоянно повышать свой уровень, вырабатывать линию защиты и нападения и при этом овладевать всеми приемами и методами богословского творчества своих противников; неудивительно, что ими усваивались и отдельные католические догматы.

За годы обучения в Братском училище Даниил обратил на себя внимание знаменитого богослова, полемиста и писателя того времени, ректора Братского училища Иоанникия Голятовского. Под его руководством в классах риторики отрок в совершенстве овладел искусством стихотворства и витийства; впоследствии в своих проповедях он неизменно поражал слушателей красноречием, изумительным слогом и даром убеждения. Во многом все это стало результатом его школьного обучения.

Пятнадцати лет от роду Даниил должен был оставить училище. Присоединение Украины к России вызвало войну с Польшей, успех в которой переходил то на одну, то на другую сторону. В 1665 году Киев на время перешел под власть Польши; Братское училище было совершенно разрушено и на несколько лет пришло в полное запустение.

Еще в школе Даниил проявил склонность к иноческой жизни. Кроме того, он отличался слабым здоровьем, что делало невозможным военную карьеру. На восемнадцатом году жизни, испросив благословение родителей, Даниил переселяется в киевский Кирилловский монастырь. 9 июля 1668 года игумен Кирилловского монастыря Мелетий Дзик (или Дзек), знавший Даниила еще по учебе в Братском училище (где он был преподавателем), постригает юношу в иночество, нарекая его при пострижении Димитрием. Начинается монастырское послушание Димитрия.

Мелетий Дзик был сторонником гетмана Дорошенко и нареченного на киевскую митрополию епископа Иосифа Тукальского. Оба они являлись активными противниками Москвы. Многие украинские патриоты того времени понимали необходимость союза с Россией, но опасались перехода под власть московского государя. Церковные же иерархи более всего опасались подчинения Москве в церковном отношении: украинская церковь, как прямая преемница древней Киевской церкви, со времен Крещения Руси подчинялась непосредственно константинопольскому патриарху (причем по отдаленности Константинополя подчинение это было совершенно необременительным для украинских иерархов); присоединение же Украины к Москве грозило нарушить эту шестивековую традицию и поставить церковные власти на Украине в жесткую зависимость от московского патриарха и московского царя. Таким образом, Димитрий поначалу примкнул к той партии украинского духовенства, которая отстаивала самостоятельность украинской церкви (под юрисдикцией Константинополя) и ее независимость от Москвы.

25 марта 1669 года (в день Благовещения Пресвятой Богородицы) в городе Каневе митрополит Иосиф Тукальский поставил Димитрия в сан иеродиакона. Через шесть лет, 23 мая 1675 года, уже в Густынском монастыре (в пределах позднейшей Полтавской губернии) архиепископ Черниговский Лазарь Баранович, более близкий Москве, возвел Димитрия в сан иеромонаха. Святому в то время было лишь двадцать четыре года, но он уже приобрел известность как искусный проповедник. Познакомившись с Димитрием поближе, архиепископ пригласил его в Чернигов в качестве проповедника при Черниговской соборной церкви. Лазарь Баранович был предшественником Иоанникия Голятовского на посту ректора Братской школы; два этих ученых мужа были весьма дружны между собой, и именно в Чернигове проводил Иоанникий свои последние годы. По поручению Лазаря Барановича Димитрий написал свое первое историческое сочинение — «Руно орошенное», описание чудес от чудотворного образа Богородицы в Черниговском Троицко-Ильинском монастыре. (Оно было напечатано в 1680 году.)

Архиепископ Лазарь был человеком весьма просвещенным, ярким проповедником, борцом с унией и католичеством (правда, при этом он разделял некоторые католические догматы). В быту же, по отзывам современников, это был человек «брюзгливый, скупой, ворчливый». Но Димитрий всегда с большим почтением относился к нему. В течение многих лет он вел дневник (так называемый Диарий), в который записывал свои размышления, наблюдения, а также различные видения во сне (святитель писал свой дневник по-польски). Вот как он записал, например, свой сон в Великий пост 1676 года (запись сделана спустя несколько лет): «Владыка (архиепископ Лазарь. — Авт.) вдруг прогневался на меня и сильно начал меня истязывать. Я низко кланялся преосвященному и, обещая учинить исправление (коего и поныне еще не делаю), просил прощения. Думаю, что в видении оном чрез особу преосвященного отца архиепископа сам Создатель мой наказывал меня».

Особую известность в эти годы Димитрий получает именно как проповедник. Более двух лет он проповедует в соборной и других черниговских церквах. Слава о его проповедях распространяется не только на Украине, но и в соседней Литве; обители Белоруссии и Литвы приглашают его к себе, дабы паства могла насладиться его искусным красноречием. В июне 1677 года Димитрий посещает Новодворский Успенский монастырь (под Пинском). Сюда же, для торжественного перенесения чудотворной иконы Пресвятой Богородицы (написанной, по преданию, святым Петром, митрополитом Московским) из старой церкви в новую, прибыли епископ Слуцкий Феодосий (противник Москвы и ставленник покойного к тому времени митрополита Иосифа Тукальского) и настоятель Виленского Свято-Духова монастыря Климент. По окончании празднования Климент забрал Димитрия с собой; Димитрий провел в Вильно (нынешний Вильнюс) более двух месяцев и произнес здесь две проповеди. Затем, по просьбе епископа Феодосия, он отправился в Слуцк (в Белоруссии), где поселился в Братском Преображенском монастыре и трудился там в качестве проповедника в течение четырнадцати месяцев.

В феврале 1679 года Димитрий возвращается на Украину, куда его призывают гетман Самойлович и прежний игумен Димитрия по Кирилловскому монастырю Мелетий, ставший теперь настоятелем киевского Михайловского монастыря. Гетман приглашает Димитрия в Батурин (тогдашнюю столицу Украины), и Димитрий поселяется в ближнем к Батурину Никольском Крупицком монастыре. Начинаются долгие странствия по различным украинским монастырям: известность Димитрия как проповедника заставляет церковные и монастырские власти обращаться к нему с настойчивыми просьбами о поселении то в одной, то в другой обители. Это обычное явление для Украины того времени (в отличие, например, от России). Но известно, что самому святителю такая бродячая жизнь была в тягость. Делая в своем дневнике запись о смерти одного знакомого, он с горечью восклицает: «Бог ведает, где и мне судится главу положити».

В 1681 году Димитрий принимает приглашение братии Максаковского Преображенского монастыря (близ города Борзны, на берегу реки Десны) и соглашается стать игуменом этой обители. Он отправляется с письмом от гетмана в Чернигов, к архиепископу Лазарю Барановичу, который, даже не распечатывая гетманское послание, благословляет его на игуменство. При этом архиепископ Лазарь пророчески пошутил, обыграв слова «Димитрий» и «митра» (головной убор, принадлежность облачения архиереев): «Да благословит вас Господь Бог не только игуменством, но, по имени Димитрия, желаю вам митры: Димитрий да получит митру». 4 сентября 1681 года Димитрий был поставлен в игумены. «Сегодня память пророка Моисея Боговидца, — сказал ему при поставлении архиепископ Лазарь. — Сегодня сподобил вас Господь Бог игуменства в монастыре, где храм Преображения Господня, яко Моисея на Фаворе. Сказавый пути свои Моисеови, да скажет и вам на сем Фаворе пути Своя к вечному Фавору». Димитрий на всю жизнь запомнил напутствие архиепископа. «Сии слова, — записывал он в дневнике, — я грешный принял за хорошее предзнаменование и пророчество и заметил для себя. Дай Боже, чтобы пророчество его архипастырства сбылось. И так хорошо отпустил меня, — продолжал святой, — как отец родного сына. Подай ему, Господи, вся благая по сердцу его».

Димитрий недолго оставался в Максаковской обители. 7 февраля 1682 года он был назначен игуменом в Батуринский Николаевский монастырь, куда и переехал 1 марта. Однако уже 26 октября 1683 года он сложил с себя управление обителью, оставшись в ней простым иноком. «Вскоре, — пишет автор Жития святого, — Промыслом Божиим святый Димитрий призван был к великому делу составления Миней Четьих, которыми он принес величайшую пользу всему народу русскому». Минеи Четьи — собрание Житий святых, расположенных по дням празднования их памятей. Их составление, действительно, стало величайшим подвигом, принесшим святому Димитрию общецерковную и общенародную славу. Этому предшествовали следующие события.

В 1684 году архимандритом Киево-Печерской лавры был назначен Варлаам Ясинский. Впервые за многовековую историю Лавры это поставление было совершено с согласия Москвы. (Вскоре, в 1685 году, московским патриархом поставлен был и киевский митрополит Гедеон. Так был положен конец более чем двухвековому разделению Русской Церкви и, вместе с тем, шестивековой зависимости украинской (Киевской) церкви от Константинополя. Все эти события, неоднозначно встреченные украинским духовенством, имели долговременные последствия и уже в наши дни, в конце XX века, обернулись расколом православной церкви на Украине на две враждебные церковные организации, одна из которых сохраняет верность Московскому патриархату, а вторая объявила о восстановлении своей зависимости от греческого патриархата. Сохраняет свои позиции на Украине и униатская церковь.)

Ставший архимандритом старейшей русской обители, Варлаам унаследовал от своих предшественников, Петра Могилы и Иннокентия Гизеля, мысль о великом труде составления Житий святых. Этот труд был тем более необходим, пишет агиограф нового времени, что, «вследствие татарских набегов, литовских и польских разорений, церковь лишилась многих драгоценных духовных книг и жизнеописаний святых. Отыскивая способного для сего важного и великого труда мужа, Варлаам остановил свое внимание на святом Димитрии, который уже прославился своею ревностию к душеспасительным трудам. Выбор его был одобрен единодушным согласием прочих отцов и братии Лавры».

23 апреля 1684 года Димитрий перебирается в Киево-Печерскую лавру, где поначалу становится официальным проповедником. 6 мая того же года он получает от архимандрита Варлаама «послушание писать жития святых». Это был огромный труд, потребовавший от святого двух десятилетий непрерывной напряженной работы, — ведь надо было составить жития всех святых, прославляемых православной Церковью, причем изложить их простым, ясным языком, сделать пригодными для чтения. К тому времени в Московской Руси существовало полное собрание житий святых, составленное в XVI веке под руководством архиепископа Новгородского, а затем митрополита Московского Макария. Грандиозный труд святителя Макария включал в себя не только жития, но и множество других памятников духовной литературы, в том числе все книги Священного писания, святоотеческие произведения, поучения и т. п. Написанный тяжелым и не всегда ясным языком, он практически не был предназначен для тех целей, которые ставил перед собой святитель Димитрий. А ему к тому же, в отличие от Макария, приходилось работать в одиночку. (Впрочем, Димитрий — что вполне естественно — активно использовал Великие Минеи Четьи митрополита Макария для составления своего труда, как и другие классические произведения древнерусской агиографической литературы — прежде всего, Прологи и Патерик Киевского Печерского монастыря.)

В ряде случаев Димитрий почти полностью воспроизводил текст своих источников, лишь поновляя язык; иногда ему приходилось сокращать то или иное Житие, «немощи ради человеческия дабы коегождо святаго Житие в память его не леностно было прочтено», как писал он сам. Но чаще святителю приходилось составлять практически новое сказание из различных имеющихся в его распоряжении источников. Как истинный историк Димитрий старался избежать ошибок, сопоставлял и критически оценивал писания своих предшественников, объяснял читателям те или иные исторические реалии.

Работа эта требовала величайшего напряжения духа. «Душа его, наполненная образами святых, жизнеописанием которых он занимался, — пишет позднейший агиограф, — сподоблялась духовных видений во сне, которые укрепляли его на пути к высшему совершенству духовному и ободряли его в великих трудах». Вот рассказ самого святителя о двух таких сонных видениях. Он поражает искренностью, отсутствием какого бы то ни было пафоса, присущего большинству подобных рассказов о разного рода чудесных видениях святых.

«Августа десятого 1685 года, в понедельник, услышал я благовест к заутрене, но, по обыкновенному своему ленивству, разоспавшись, не поспел к началу и проспал даже до чтения Псалтири. В сие время видел следующее видение.

Казалось, будто поручена была мне в смотрение некоторая пещера, в коей почивали святые мощи. Осматривая со свещею гробы святых, увидел там же, якобы почивающую, святую великомученицу Варвару. Приступив к ея гробу, узрел ее лежащую боком, и гроб ея являющий некоторую гнилость. Желая оную очистить, вынул мощи ея из раки, и положил на другом месте. Очистив раку, приступил к мощам ея, и взял оныя руками для вложения в раку; но вдруг узрел в живых Варвару святую.

„Святая дево Варваро, благодетельница моя! умоли Бога о грехах моих“, воскликнул я. Святая ответствовала, будто имея сомнение некое: „Не ведаю, умолю ли, ибо молишися по-римски“.

(Думаю, что сие мне сказано для того, что я весьма ленив к молитве и уподоблялся в сем случае римлянам, у коих весьма краткое молитвословие, так как и у меня краткая и редкая молитва.) Слова сии услышав от святой, начал я тужить и аки бы отчаиваться. Но святая, спустя мало времени, воззрела на меня с веселым и осклабленным лицом и рекла: „не бойся“, и иныя некоторыя утешительныя произнесла слова, коих я и не вспомню. Потом, вложив в раку, я облобызал ея руки и ноги; казалось, тело живое и весьма белое — но рака убогая и обветшалая. Сожалея о том, что нечистыми и скверными руками и устами дерзаю касаться святых мощей, и что не вижу хорошей раки, размышлял, как бы украсить сей гроб, и начал искать новой и богатейшей раки, в которую бы преложить святыя мощи: но в том самом мгновении проснулся. Жалея о пробуждении моем, почувствовал в сердце моем радость».

Можно думать, что забота об устроении «новой и богатейшей» раки, взамен «убогой и обветшавшей», разумеет заботу святителя о написании нового, лучшего Жития святой великомученицы. Впрочем, сам святитель не делает такого вывода:

«Бог ведает, что сей сон знаменует, и какого онаго события воспоследует! О когда бы молитвами святыя Варвары, покровительницы моей, дал мне Бог исправление злаго и окаяннаго жития моего!»

К слову надо отметить, что святой Димитрий особо чтил память великомученицы Варвары. Еще в 1678 году, когда он находился в Слуцке, игумен Мелетий прислал ему в дар часть мощей святой Варвары. А спустя несколько лет после описанного видения, 18 января 1691 года, святитель Димитрий совершил торжественное перенесение части мощей той же великомученицы, хранившихся после смерти Иосифа Тукальского в Батуринской казенной палате, в Николаевский монастырь.

Во время второго видения, случившегося спустя три месяца после первого, Димитрию явился святой Орест. «В 1685 году, в Филиппов пост, в одну ночь окончив письмом страдания святого мученика Ореста, которого память 10 ноября почитается, за час или меньше до заутрени, лег отдохнуть не раздеваясь, и в сонном видении узрел святого мученика Ореста, лицом веселым ко мне вещающего сими словами: „Я больше претерпел за Христа мук, нежели ты написал“. Сие рек, открыл мне перси свои, и показал в левом боку великую рану, сквозь во внутренность проходящую, сказав: „Сие мне железом прожжено“. Потом открыл правую по локоть руку, показав рану на самом противу локтя месте, и рек: „Сие мне перерезано“. При сем видны были перерезанные жилы. Также и левую руку открывши, на таком же месте такую же указал рану, сказуя: „И то мне перерезано“. Потом, наклонясь, открыл ногу и показал на сгибе колена рану, также и другую ногу до колена открывши, такую же рану на том же месте показал и рек: „А сие мне косою рассечено“. И став прямо, взирая мне в лице, рек: „Видишь ли? Больше я за Христа претерпел, нежели ты написал“».

В 1686 году Димитрий, вопреки своему желанию, вновь был поставлен игуменом в Батуринский Николаевский монастырь. «Убежден есмь от гетмана и митрополита», — отметил святитель в своем дневнике. Однако покинув Киево-Печерскую лавру, он не забросил свой труд, но продолжил составление Четьих Миней. Гетман взялся помочь Димитрию в работе и отписал в Москву, к князю Василию Васильевичу Голицыну, фавориту царевны Софьи, с просьбой прислать в Батурин тома знаменитых Великих Миней Четьих митрополита Макария. По ходатайству Голицына патриарх Иоаким прислал Минеи, однако спустя некоторое время вытребовал их обратно. «Вскоре от нас взяшася, мне не возмогшу за кратким временем тех прочести и яже на потребу оттудна изъяти», — с сожалением записывал Димитрий.

Здесь, в Батуринском монастыре, святитель закончил работу над первой четвертью Четьих Миней, заключающей в себе три первых месяца церковного года — сентябрь, октябрь и ноябрь. Димитрий представил свой труд архимандриту Варлааму. Прочитав и рассмотрев рукопись вместе с соборными старцами Печерского монастыря, Варлаам приступил к ее печатанию в типографии Киево-Печерской лавры. Димитрий прибыл в Киев, чтобы лично наблюдать за работой. В 1689 году первая книга Четьих Миней была напечатана.

В том же году святителю Димитрию пришлось отправиться в Москву. После окончания второго Крымского похода (в котором участвовал новый украинский гетман Иван Мазепа) князь В. В. Голицын послал Мазепу с донесением в Москву. Вместе с гетманом отправились и батуринский игумен Димитрий и игумен Кирилловского монастыря Иннокентий, которым предстояло объясниться с патриархом Иоакимом по некоторым церковным вопросам. В частности, в то время в Москве шли оживленные споры относительно времени пресуществления Святых даров, то есть превращения во время святой литургии хлеба и вина в плоть и кровь Господни. Украинские священники, в том числе и Димитрий, разделяли католическую точку зрения, согласно которой пресуществление совершается не во время молитвы иерея, призывающего Святой Дух, но во время произнесения слов Иисуса Христа («Приимите, ядите»). Это мнение было привнесено на Русь знаменитым Симеоном Полоцким, а затем развито его учениками, среди которых выделялся знаменитый русский ученый монах Сильвестр Медведев. Патриарх Иоаким, враждебно настроенный по отношению к малороссийскому духовенству, яростно оспаривал эту точку зрения как явно католическую. Имелись и другие расхождения догматического характера, обострившие религиозную борьбу в Москве.

Украинская делегация попала в Москву в драматический момент: Россия переживала дворцовый переворот. По прибытии в столицу (10 августа) украинцы были представлены царю Ивану Алексеевичу (брату Петра) и царевне Софье; в тот же день Димитрия принял и патриарх Иоаким. Но за несколько дней до этого, в ночь с 7 на 8 августа, царь Петр Алексеевич, напуганный слухами о его возможном насильственном свержении сестрой, бежал в Троице-Сергиеву лавру. (Помимо прочего, Лавра представляла собой первоклассную военную крепость.) Вскоре сюда начали перебираться все официальные лица государства, в их числе и патриарх Иоаким, направленный в Лавру царевной Софьей, но перешедший на сторону Петра. Спустя некоторое время в Лавру отправились и украинцы. Петр весьма милостиво принял и гетмана, и игумена Димитрия. Здесь же состоялись и встречи Димитрия с патриархом. Патриарх был крайне недоволен тем, что Киево-Печерская лавра, не дожидаясь разрешения Москвы, стала печатать Четьи Минеи игумена Димитрия. Он нашел следы католического влияния в тексте изданной в Киеве книги: в частности, упоминания о Непорочности Божьей Матери и признание святыми западных отцов Церкви Августина и Иеронима; Димитрий ссылался на книги, изданные в самой Москве. Все же патриарх дал благословение на продолжение работы. Не понравившиеся ему страницы были выдраны из уже отпечатанных томов и заменены исправленными. Вообще же бурные московские события — падение Голицына, казнь Шакловитого (а впоследствии и Сильвестра Медведева), отстранение от власти Софьи и переход всей власти к Петру — затушевали богословские споры и церковные противоречия, и украинцы благополучно уехали домой. Патриарх «благословил мне грешному продолжать писанием Жития святых и дал на благословение мне образ Пресвятыя Богородицы в окладе», — записывал сам Димитрий.

В 1690 году патриарх Иоаким умер; его место занял патриарх Адриан, в целом благоволивший к малороссийским священнослужителям (в отличие от своего предшественника). В том же году скончался и митрополит Киевский Гедеон. Новым митрополитом Киевским был поставлен в Москве покровитель Димитрия и инициатор составления Четьих Миней Варлаам Ясинский. Вернувшийся из Москвы Варлаам привез Димитрию благословляющую грамоту патриарха на продолжение трудов; вместе с тем патриарх обратился с просьбой к новому киевскому митрополиту и будущему архимандриту Печерской лавры во всем содействовать Димитрию, «искусному, благоразумному и благоусердному делателю». Вскоре из Москвы были присланы и долгожданные тома Макарьевских Великих Миней Четьих.

Димитрий решает всецело посвятить себя писанию Житий святых. 14 февраля 1692 года он оставляет игуменство в Батуринском монастыре и поселяется в том же монастыре в уединенной келье, где составляет вторую книгу Четьих Миней за декабрь — февраль. В 1693 году он получает из Гданьска давно заказанное им издание — «Деяния святых» на латинском языке. Три богатейшие агиографические традиции — греческая, русская и латинская — соединяются в его труде. При этом Димитрий для облегчения своей работы (и работы последующих историков) составляет различные справочные и вспомогательные пособия — указатели, оглавления к Прологу (сборнику кратких житий святых), хронологические справки, исторические словари. Все это, по словам современного исследователя, могло бы «составить ему славу первого русского историка».

9 мая 1693 года законченная рукопись второй части Четьих Миней была привезена самим Димитрием в Киево-Печерскую лавру. Димитрий лично наблюдал за ходом ее печатанья. Книга вышла в свет в феврале 1695 года. Она также заслужила похвалу и особую благословляющую грамоту патриарха Адриана. Кроме того, патриарх прислал Димитрию награду — 10 рублей денег, и следующие тома Макарьевских Четьих Миней.

К этому времени Димитрию пришлось вновь принять на себя обязанности игумена. Возобновляется и его кочевая жизнь в различных украинских монастырях. В 1694 году новый архиепископ Черниговский святой Феодосий Углицкий убедил его возглавить Петропавловскую обитель близ города Глухова. В начале 1697 года Димитрий становится настоятелем Киевского Кирилловского монастыря, а 20 июня того же года — архимандритом Черниговского Елецкого Успенского монастыря. При последнем поставлении исполнилось давнее пожелание митрополита Лазаря Барановича: Димитрий, как архимандрит, получил право на ношение митры. Зимой того же года, когда на Украине разразился сильный голод, архимандрит Димитрий проявил широкую благотворительность, не жалея для помощи голодающим собственных средств.

17 сентября 1699 года Димитрий становится настоятелем Спасского Новгород-Северского монастыря (основанного, кстати, архиепископом Лазарем Барановичем). Это был последний монастырь, которым руководил святой Димитрий. Именно в качестве Новгород-Северского архимандрита он закончил третью книгу Четьих Миней (за март — май). Эта книга была напечатана в типографии Киево-Печерской лавры в 1700 году. «Третья книга житий святых, трудами богодухновеннаго мужа иеромонаха Дмитрия Савича Тупталенка составленная, на свет вышла и любопытствующих человеков книжных духовною радостью сердца наполнила», — записывал украинский летописец.

Патриарх Адриан направил очередную похвальную грамоту украинскому книжнику, прислал ему необходимые для работы книги, а также щедрый гонорар — двадцать рублей. Архимандрит же Печерской лавры Иоасаф Кроковский с братией, в знак особого уважения к составителю Житий святых, прислал ему в дар икону Пресвятой Богородицы, пожалованную царем Алексеем Михайловичем киевскому митрополиту Петру Могиле в память о своем венчании на царство.

В том же 1700 году царь Петр Алексеевич, который в своих заботах о реформировании Церкви решил сделать ставку на малороссийских церковных иерархов как наиболее европейски образованных, поручил киевскому митрополиту Варлааму «поискать из архимандритов или игуменов или других иноков добраго и ученаго и благонепорочнаго жития, которому бы в Тобольске быть митрополитом, и мог бы Божиею милостию проповедывать в Китае и в Сибири, в слепоте идолослужения и других невежествиях закоснелых человек приводить в познание и служение и поклонение истиннаго Живаго Бога». Варлаам назвал имя Димитрия, и в начале 1701 года «архимандрит Ново-Градский Черниговский Димитрий» был вызван царем в Москву. 10 февраля 1701 года Димитрий оставил Украину, чтобы уже никогда больше в нее не возвращаться. В Москве он произнес сочиненную им приветственную речь в честь государя и вскоре — 23 марта — был поставлен в сан митрополита Сибирского и Тобольского.

Это было почетное назначение, но едва ли оно могло обрадовать святителя. Слишком далекая и холодная, отличающаяся суровым климатом, Сибирь не подходила для ослабленного здоровья Димитрия и не могла дать ему возможность продолжить свои ученые занятия. Димитрий даже слег в постель от огорчения, хотя мужественно намеревался отправиться в путь, как только установится путь. Петр навестил его и, узнав причину его болезни, позволил остаться в Москве в ожидании какой-либо более подходящей для него кафедры. Вскоре скончался ростовский митрополит Иоасаф, и Димитрий занял его кафедру; назначение состоялось 4 января 1702 года. (На Сибирскую же епархию был послан другой украинский иерарх, Филофей Лещинский.)

1 марта 1702 года, во вторую неделю Великого поста, святой прибыл в Ростов. Прежде всего, он посетил Спасо-Иаковскую обитель, где поклонился мощам святителя Иакова Ростовского. Рассказывают, что Димитрий уже тогда предвидел свою кончину в Ростове и выразил желание быть похороненным в этой обители: «Се покой мой: здесь вселюся во век века», — произнес он. Совершив затем литургию в кафедральном Успенском соборе, святитель обратился к своей новой пастве с такой трогательной речью, исполненной библейских оборотов: «Да не смущается сердце ваше о моем к вам пришествии: дверьми бо внидох, а не прилазяй инуде; не исках, но поискан есмь, и не ведах вас, ниже вы мене ведаете, судьбы же Господни бездна многа; тыя мя послаша к вам, аз же приидох, не да послужите ми, но да послужу вам, по словеси Господню: хотяй быти в вас первый, да будет всем слуга».

На своей новой епархии святитель столкнулся со многими трудностями и церковными нестроениями. Прежде всего, его поразило невежество местного духовенства. «Окаянное наше время! — говорил он в одной из своих проповедей. — Окаянное время, в которое так пренебреженно сеяние слова Божия, и не знаю, кого прежде надобно винить, сеятелей или землю, священников или сердца человеческие или тех и других вместе? Сеятель не сеет, а земля не принимает, иереи не брегут, а люди заблуждаются; иереи не учат, а люди невежествуют; иереи слова Божия не проповедуют, а люди не слушают и слушать не хотят. С обеих сторон худо: иереи глупы, а люди неразумны!» Святитель ужасается тем, что даже жены и дети священников не принимают причащения: «О окаянные иереи, не радящие о своем доме! Как могут радеть о Святой церкви люди, домашних своих к святому причащению не приводящие?» Иные священники не знают даже наименования Святых даров и хранят их в небрежении. Святителю приходится увещевать священников не раскрывать тайну исповеди. (При том, что царь Петр прямо указывал доносить властям об антиправительственных настроениях, обнаруженных на исповеди.)

Святитель направил несколько грозных посланий к подведомственным ему иереям, однако никого не наказал, не лишил сана, не послал в монастырь на покаяние, как это было принято в России. Более того, вопреки сопротивлению властей, он своей властью отменил обычай постригать в монахи овдовевших священников. Святитель искал другие пути к исправлению нравов в среде духовенства своей епархии (и, шире, всей России).

Наиболее действенным средством для искоренения недостатков, по его мнению, могло стать обучение и воспитание нового поколения священнослужителей. Святой открывает в Ростове первое духовное училище при архиерейском доме.

Занятия в училище начались 1 сентября 1702 года. Из 200 учеников большинство были детьми священников, но имелись и выходцы из других сословий (что можно признать исключительным для того времени). Учителями стали украинцы, специально выписанные Димитрием. Святитель сумел выхлопотать из казны жалование для учителей; кроме того, ему было разрешено продать из архиерейской казны меха и употребить вырученные деньги на школу. Такое разрешение было получить довольно сложно: после смерти патриарха Адриана и упразднения патриаршества (1700 год) всеми делами, связанными с церковными имуществами, ведал Монастырский приказ; его руководство во главе с И. А. Мусиным-Пушкиным стремилось выдавить из Церкви на нужды страны все денежные средства до копейки. Митрополит Димитрий на свои деньги купил учебники, два глобуса, карты. Обучение было бесплатным; более того, неимущим, обучающимся «русской грамоте», доплачивали по деньге в день.

Школьный курс был рассчитан на три года и включал в себя, прежде всего, изучение языков — русского, греческого, латинского, а также риторики. Основное внимание Димитрий уделял изучению греческого языка, который называл «началом и источником всему любомудрию». Святитель с исключительной заботой относился к этому своему детищу: он лично посещал занятия, принимал экзамены; в случае отсутствия или болезни учителя заменял его. В свободное от основных своих занятий время святитель собирал наиболее способных учеников и беседовал с ними, обсуждая тот или иной предмет, толкуя им ту или иную книгу Священного писания. Летом наиболее прилежные ученики жили вместе с ним в архиерейском селе Демьяны, близ Ростова. Из своего кармана Димитрий выплачивал небольшие стипендии — по грошу или по алтыну. Вишни, яблоки, груши из архиерейских садов также шли на стол ученикам. Святитель также заботился о нравственности учащихся: в воскресные и праздничные дни они должны были выстаивать службу в соборной церкви и обязательно подходить под благословение к святителю, чтобы тем самым дать знать о своем присутствии; строго соблюдались все посты. Святитель сам исповедовал их и приобщал Святых Таин. Закончившим курс давались места при церквах.

Однако лишь один полный курс был выпущен из архиерейского училища. Весной 1706 года школа была закрыта — вопреки желанию митрополита и к вящему его огорчению. Горькие строки писал впоследствии святитель Димитрий новгородскому митрополиту Иову, такому же великому радетелю просвещения, как и он сам: «Я, грешный, пришедши на престол ростовской паствы, завел было училище греческое и латинское, ученики поучились года два и больше и уже начинали было грамматику разуметь недурно; но, попущением Божиим, скудость архиерейского дома положила препятствие, питающий нас (речь о главе Монастырского приказа И. А. Мусине-Пушкине. — Авт.) вознегодовал, будто много издерживается на учителей и учеников, и отнято все, чем дому архиерейскому питаться, не только отчины, но и церковные дани и венечные памяти. Умалчиваю о прочих поведениях наших. Sat sapienti». Два последних латинских слова означают: «Умному достаточно». И, действительно, митрополит Иов вполне разделял его тревоги и огорчения. Закрытие училища явилось лишь одним из следствий жесткого экономического и духовного давления государства на Церковь в годы петровских преобразований.

Димитрий прославлял царя как великого защитника Отечества, как просветителя народа, распахнувшего для него двери европейской культуры. Но при этом он одобрял далеко не все его нововведения. В 1706 году митрополит Димитрий, что называется, «в очередь», проповедовал в Москве, перед царем. Иные из его обличений Петр вполне мог принять и на свой счет. «Нынешних времен некоторые господа, — вещал святитель с амвона, — стыждаются в домах своих поставляти икону Христову или Богородичну, но уже некия безстыдныя поставляются изображения Венеры или Дианы, или прочих ветхих кумиров, или и новых». А ведь известно было, что Петр питал любовь к античным изваяниям, привезенным им из Европы. Осудил Димитрий и отмену поста в действующей армии по специальному указу Петра: «Гедеоново воинство, и постясь, победило мадианитян», — приводил он библейскую параллель.

Но главным делом святителя по-прежнему оставалось составление Житий святых. 9 февраля 1705 года в Ростове им был закончен последний, четвертый том за июнь — август. «В лето от воплощение Бога Слова 1705-е, месяца февруариа, в 9-й день, на память святаго мученика Никифора, сказуемаго победоносца, в отдание праздника Сретения Господня, изрекшу святому Симеону Богоприимцу свое моление: ныне отпущаеши раба твоего, владыко, в день страданий Господних пятничный, в он же на кресте рече Христос: совершишася, — пред субботою поминовения усопших и пред неделею страшнаго суда, помощию Божиею и Пречистыя Богоматере и всех святых молитвами месяц август написася. Аминь», — такую торжествующую запись сделал сам Димитрий. В том же году четвертый том Четьих Миней был напечатан в типографии Киево-Печерской лавры.

Двадцать лет жизни отдал Димитрий этой работе, начатой им в бытность иноком Киево-Печерского монастыря и законченной в сане митрополита Ростовского. И составленные им Четьи Минеи стали подлинным памятником ростовскому архиерею. Они надолго сделались любимым чтением русских людей и, по словам протоиерея Александра Державина, явились «одной из тех книг, по которым вырабатывались своеобразные духовные особенности русского православного человека». Именно Четьи Минеи Димитрия Ростовского легли в основу Синодального издания Четьих Миней, которые впервые вышли в свет в 1759 году и впоследствии многократно переиздавались. На их основе в начале XX века было выпущено многотомное издание Житий святых в переводе на современный русский язык; оно переиздается и поныне.

Во время своего служения в Ростове святитель совершал многочисленные поездки по епархии, что было делом не вполне обычным для того времени. Не раз он ездил в Ярославль — второй по значимости город епархии. Ростовский летописец приводит поразительный факт: как-то митрополит за сутки прошел расстояние от Ростова до Ярославля (больше пятидесяти километров), отслужил обедню и тут же пешком отправился в обратный путь. Святителю часто приходилось разговаривать с людьми, многие из которых далеко не готовы были принимать петровские преобразования. Так, однажды в Ярославле к святителю подошли двое неизвестных ему людей и спросили: «Владыко святый, как ты повелишь? Велят нам бороды брить по указу государеву, а мы готовы головы наши за бороды положить». Святитель несколько удивился вопросу и в свою очередь спросил бородачей: «Что отрастет — голова ли отсеченная или борода обритая?» Те, помолчав, отвечали, что борода отрастет, а голова нет. «Так и вам лучше не пощадить бороды, которая, десять раз обритая, отрастет, чем потерять голову, которая, раз отсеченная, уже не отрастет никогда, разве в общее для всех воскресение из мертвых», — отвечал Димитрий. Однако когда он пришел в свою келью, разговор этот возобновился с другими недовольными указом Петра об обязательном брадобритии; многие полагали, что, обрив бороду, потеряют образ и подобие Божие. Митрополит должен был увещевать их, что образ Божий и подобие не в лице человеческом состоят, но в невидимой душе. Впоследствии он написал особое рассуждение «Об образе Божии и подобии в человеце», которое несколько раз было напечатано по повелению Петра I.

Еще больше огорчений доставляли святителю споры со старообрядцами, с которыми он впервые столкнулся в Ростовской епархии. Результатом борьбы с раскольниками стала книга «Розыск о брынской вере» (по названию Брынских лесов, в которых укрывались многие из главных учителей раскола), написанная святителем уже в последние годы жизни (книга эта была завершена в 1709 году). Обличение раскола святым Димитрием было настолько резким, что впоследствии старообрядцы ставили его имя рядом с именем патриарха Никона.

«Розыск о брынской вере» — не единственная книга, задуманная Димитрием в Ростове, но единственная доведенная им до конца. Так, для того, чтобы заняться ею, ему пришлось отложить работу над составлением «Летописи, сказующей деяния от начала мира бытия до Рождества Христова» (известной также как «Летописец келейный»). Летопись должна была представлять собой краткую церковно-библейскую историю и предназначалась для людей, не имевших Библии, которая в России была доступна лишь немногим. «Помню, что в нашей малороссийской стороне, — писал сам Димитрий, — трудно сыскать Библию славянскую и редко кто из духовенства знает порядок историй библейских, что когда происходило: для того я бы хотел издать здесь краткую библейскую историю, книжицу не очень большую, чтоб всякий мог дешево купить». Работа, однако, была доведена лишь до 4600 года от Сотворения мира. (По принятой в то время хронологии, Сотворение мира и Рождество Христово разделяли 5508 лет.) Намеревался святитель составить также сочинение о святых и святынях Ростова, а также толкование к Псалтири. Однако расстроенное здоровье мешало ему закончить все эти произведения. «Рада душа в рай, грехи не пускают, — писал он с присущим ему мягким, с оттенком грусти, юмором. — Рад писать — здоровье худо. Чего мне, бессильному, надеяться? Страх смерти напал на меня. А дело летописное как останется? Будет ли охотник приняться за него и довершить? Не жаль мне ничего, да и нечего жалеть: богатства не брал, денег не накопил, одного мне жаль, что начатое книгописание далеко до совершения».

Пост, молитва, христианское смирение, нищелюбие, милостыня, готовность заступиться за обиженных — все эти христианские добродетели были в полной мере присущи святому Димитрию в течение всей его жизни. Однажды, когда святитель служил литургию в ростовском соборе, в церковь донеслись крики некоего несчастного, которого пытали на площади. Димитрий послал к воеводе, стоявшему в храме, с просьбой прекратить истязание. Тот отказал — и тогда святитель ушел из церкви, прервав богослужение.

О себе же святитель отзывался всегда с великим смирением и нарочитым пренебрежением. Вот, например, его слова из письма к другу, иноку Феологу, справщику Печатного двора в Москве: «Несмь таков, якова же любовь твоя непшует (разумеет. — Авт.) мя быти. Несмь благонравен, но злонравен, обычаев худых исполнен и в разуме далече отстою от разумных; буй (дерзок, неразумен. — Авт.) есмь и невежа; а светение мое есть едина тьма и прах. Молю же братскую твою любовь помолитися о мне Господу, свету моему, да просветит мою тьму, и изыдет честное от недостойнаго».

В октябре 1709 года болезнь святого обострилась. Он тяжело страдал, особенно от кашля. 26 октября, в день своего тезоименитства, святитель сам отслужил литургию в соборе, но проповедь говорить уже не мог; ее прочитал один из певчих. За обеденным столом Димитрий сидел с гостями, хотя чувствовал себя совсем плохо.

Сохранилось письмо святителя Димитрия, датированное 27 октября 1709 года. Старец не столько жалуется на болезнь, сколько рассказывает о своих недугах и даже отчасти пытается шутить. «Аз же изнемогаю. Прежде бывало мое здравие пополам: полуздрав и полунедужен. А ныне недугование превозмогает, и едва доля здравия остается, обаче будто мужаюся и движуся о Господе моем, в Его же руку живот мой. Дела ныне никакого не делаю: до чего не примусь, все из рук падает; дни мне стали темны, очи мало видят, в нощи свет свещный мало способствует, паче же вредит, егда долго в письмо смотрюся, а недугование заставляет лежать и стонать».

В этот день, 27 октября, святитель посетил инокиню Варсонофию Козицкую — кормилицу царевича Алексея, которую он сам постригал в монахини; обратный путь оказался так труден для него, что святой едва мог дойти до своей кельи. Вечером, чтобы облегчить кашель, он стал ходить по келье, и его вынуждены были поддерживать за руки два служителя. Он позвал к себе певчих, и те начали петь духовные песни, в том числе и сочиненные им самим:

Затем Димитрий отпустил певчих, оставив лишь одного из них, Савву Яковлева, более других любимого им за усердие в переписывании его сочинений. Святитель начал рассказывать ему о своей жизни — о юности, о том, что с ним происходило в зрелые годы, а затем, отпустив, благословил и при прощании поклонился едва ли не до земли. «Мне ли, владыко святый, последнейшему рабу твоему, ты так кланяешься?» — со страхом и благоговением спросил певчий. Димитрий же вновь повторил с кротостью: «Благодарю тебя, чадо». Певчий заплакал и удалился. После этого святитель приказал служителям разойтись, а сам наедине стал возносить молитвы к Богу. На утро следующего дня, 28 октября, служители, войдя в келью, нашли его мертвым. Он скончался во время молитвы, на коленях.

В тот же день тело было перенесено в домовую церковь и положено в гроб. По завещанию святителя, гроб выстлали его черновыми бумагами. Святой не оставил после себя никакого имущества, только рукописи и книги. 30 октября тело с подобающими почестями перенесли в соборную церковь города Ростова. Множество людей приходило проститься с угодником Божиим. Вскоре прибыл митрополит Рязанский Стефан Яворский, местоблюститель патриаршего престола, давний друг митрополита Димитрия, тоже украинец. Как и было уговорено между ними, Стефан предал земле тело святителя Димитрия в Спас-Иаковлевском Ростовском монастыре. Это случилось 25 ноября. Произнося надгробное слово, Стефан несколько раз воскликнул: «Свят, Димитрий, свят!» В стихах, написанных им на кончину Димитрия Ростовского, в частности, говорилось:

Мощи святителя Димитрия почивали под спудом и были обретены в 1752 году, когда начали разбирать ветхий пол храма. Тогда же у гроба стали совершаться многочисленные исцеления. 22 апреля 1757 года святитель Димитрий был причтен к лику святых. По поручению Священного Синода Арсений, митрополит Ростовский, написал его жизнеописание; служба святому Димитрию составлена Амвросием, епископом Переяславским, впоследствии архиепископом Московским.

Церковь празднует память святителя Димитрия, митрополита Ростовского, чудотворца, 21 сентября (4 октября), а также 28 октября (10 ноября).

В 1735 году вышел указ императрицы Анны Иоанновны, по которому все неучившиеся духовные дети записывались в солдаты. Это побудило родных отдать Тимофея в Новгородское духовное училище. «Матушка сама повезла меня в училище, — рассказывал святитель, — и, отдав, скоро скончалась». Содержать Тимофея в училище взялся брат Петр, бывший тогда причетником (псаломщиком) в Новгороде. Однако его помощи явно не хватало, и Тимофею, как и прежде, приходилось ходить на поденную работу — вскапывать в свободное время огороды.

В 1740 году при новгородском Антониевом монастыре была основана семинария, в которую взяли 200 лучших учеников. В их число попал и Тимофей, записанный под фамилией Соколовского. Учащиеся находились на попечении новгородского архиепископа, но Тимофею и здесь приходилось несладко: «Бывало, когда получу хлеб, половину оставлю для себя, а другую продам и куплю свечу; с нею сяду за печку и читаю книжку». Тимофей учился с отличием и в 1750 году, будучи еще учеником богословского класса, определен был в преподаватели греческого языка с жалованием 50 рублей деньгами и 9 четвертей мукою. По окончании курса в 1754 году он был определен в учители риторики. Теперь у него появилась возможность помогать родным. Сестру свою, которая овдовела и жила в крайней бедности мытьем полов в Валдае, он забрал в Новгород и полностью содержал.

Родные склоняли его к женитьбе, надеясь, что он займет место священника и будет опорой всему семейству. Но Тимофей избрал иной путь. 10 апреля 1758 года он был пострижен в монахи и получил новое имя — Тихон. Той же весной в Петербурге он был посвящен в сан иеродиакона, а летом — иеромонаха. Рукоположение совершал архиепископ Новгородский Димитрий (Сеченов). В том же году Тихон становится преподавателем философии и назначается префектом семинарии.

Но недолго Тихон занимал эту должность. По желанию преосвященного Афанасия (Вольховского), архиепископа Тверского, указом Синода от 26 августа 1759 года иеромонах Тихон поступает в распоряжение архиепископа и немедленно назначается архимандритом Желтикова монастыря. Вскоре он был определен ректором Тверской семинарии и настоятелем знаменитого Тверского Отроча монастыря.

Тихон и не думал делать стремительную карьеру, но все получалось как бы само собой. «Я никогда и не мыслил о важном сане, — вспоминал он, — у меня мысли были — непременно удалиться в пустынный монастырь, быть монахом и проводить уединенную жизнь. Близ Твери была монастырская вотчина и при ней роща; я имел намерение там выстроить себе келию для уединения. Но судьбе Вышнего угодно так, что есмь недостойный епископ».

13 мая 1761 года в Петропавловском соборе в Петербурге святитель Тихон был хиротонисан (посвящен) в епископа Кексгольмского и Ладожского, викария Новгородского. (Кексгольм — ныне Приозерск, до 1611 года — Корела.) Позже святитель узнал, что при выборе епископа митрополит Димитрий Сеченов и епископ Смоленский Епифаний бросали жребии; всего было семь кандидатов, но по предложению Епифания написан был жребий еще и Тихона, хотя Димитрия и смущала его молодость (Димитрий имел намерение со временем перевести Тихона в Троицкую лавру архимандритом.). Три раза бросали жребий, и все три раза выпадал жребий Тихона.

Местопребыванием епископа Кексгольмского был избран новгородский Хутынский монастырь. Так святитель вернулся в Новгород — город, который за годы учебы стал для него родным. Вскоре после этого умерла сестра Тихона, которую он очень любил, и святитель сам отпел ее.

В августе 1762 года Священный Синод выехал в Москву на коронацию Екатерины II. Святитель Тихон был вызван в Санкт-Петербург. В это время скончался епископ Воронежский Иоанникий, и 3 февраля 1763 года Тихон был определен на его место.

Еще в дороге святитель почувствовал расстройство здоровья; приехав же и увидев состояние дел в Воронежской епархии, он слег в постель и обратился с просьбой в Святейший Синод уволить его на покой по болезни. Однако ему ответили, что состояние здоровья по его молодости непременно должно улучшиться, и святителю пришлось приступить к исполнению своих пастырских обязанностей.

Воронежская епархия отличалась обширностью, запущенностью и очень разнородным составом населения, в состав которого входили и казаки, и беглые, и раскольники. Уровень священнослужителей был крайне низок (многие были не в состоянии даже прочитать Евангелие, не знали содержания книг Нового завета). Архиерейский дом окончательно развалился, соборный храм разрушался, разбитые колокола на колокольне не звонили. Пастырское служение святителя Тихона в Воронежской епархии пришлось на первые годы правления императрицы Екатерины Великой, которые оказались весьма тяжелыми для Православия. Началась секуляризация церковных имуществ. В монастырях вводились жесткие штаты, причем значительная часть монастырей попросту закрывалась.

Всего 4 года и 7 месяцев пробыл святитель на Воронежской кафедре, однако успел сделать немало.

В феврале 1764 года епископ Тихон рассылает наставление священнослужителям об их главных обязанностях, а также о браке и исповеди. Рассылается также окружное послание епископа с увещеванием священников жить в соответствии с христианскими заповедями. Иногда святитель прибегает к строгости: за небрежное хранение Святых Даров одного священника он лишил ставленной грамоты, другого отослал на год в монастырь. Но более он заботится не о наказании, а об исправлении виновного. Так, святитель отменил телесные наказания духовных лиц в своей епархии, что было весьма необычно для того времени.

По инициативе святителя на территории епархии открываются духовные училища для подготовки новых священнослужителей: славяно-латинские училища в Острогожске и Ельце и (в 1765 году) семинария в Воронеже. Для преподавания в семинарии епископ Тихон выписал наставников из Киева и Харькова, сам составил программу и написал инструкцию по воспитанию благонравия учащихся.

Много сил потратил святитель на борьбу с языческими пережитками в Воронеже и других местностях епархии: к этим пережиткам святитель, прежде всего, причислял народные празднования Масленицы и Ярилы, сопровождавшиеся всеобщим весельем, пьянством, массовыми кулачными боями, потасовками и т. п. Однажды, 30 мая 1765 года, в самый разгар веселья, он явился на площадь к буйно веселящейся толпе и стал во весь голос обличать «смердящий» праздник, угрожая отлучением от Церкви. Он говорил с такой убежденностью, что только что бушевавшая толпа вмиг присмирела, а затем разнесла в щепы балаганы и разошлась по домам. В следующее воскресенье святитель читал проповедь в соборе и вновь обрушился на тех, кто участвует в «бесовских игрищах». Церковь наполнилась рыданиями и возгласами раскаяния прихожан, а после этого множество людей приходило в загородный дом владыки и каялось в прегрешениях. Празднование же Ярилиного дня с того времени в Воронеже прекратилось (по крайней мере, в таких масштабах).

Святитель Тихон прославился как выдающийся проповедник своего времени. На его проповеди народ стекался отовсюду. Он прекрасно знал тексты Священного писания и творений Отцов Церкви, умел соединять церковный догмат с практическим поучением, всегда мог привести яркий, запоминающийся пример из жизни подвижников и святых. Чтобы приучить к проповеди священнослужителей, он составлял сборники лучших образцов этого жанра, из которых любой, даже не очень образованный священник мог выбирать и зачитывать подходящие к тому или иному случаю. Сам же святитель Тихон прекрасно знал текст Священного писания не только в славянском переводе, но и на языке оригинала. В 1757 году он перевел на русский язык Псалтирь с древнееврейского языка и Новый завет с греческого.

За годы пребывания в Воронеже здоровье святителя, и без того слабое, расстроилось окончательно. Появились нервные припадки с приливами крови, судорогами и мучительными головными болями. Епископ вновь обращается в Святейший Синод с просьбой об увольнении с кафедры, и на этот раз его просьба была удовлетворена. 17 декабря 1767 года святитель ушел на покой с пенсией 500 рублей в год.

Первоначально святитель удалился в Толшевский монастырь в 40 верстах от Воронежа, на берегу реки Асмани. Однако монастырь этот не подошел ему из-за сырого нездорового климата; кроме того, настоятель обители выражал крайнее недовольство появлением в монастыре столь важного в недавнем прошлом лица. Святитель обращается с просьбой о переводе его в Задонский монастырь, расположенный в 90 верстах от Воронежа, на высоком берегу Дона. (Ныне город Задонск — районный центр Липецкой области.) Именно в этом монастыре святитель провел оставшуюся часть своей жизни, почему и вошел в историю православия с именем Тихона Задонского.

Пребывание святителя Тихона в Задонске наполнено иноческими подвигами и трудами. Почти ежедневно он ходил на литургию и вечерню, пел на клиросе; ночи проводил в молитвах и пении псалмов (спал не более четырех часов ночью и еще один час днем); весною и летом работал в монастырском саду; помимо того, рубил дрова, косил траву, занимался другим физическим трудом. Обстановка его кельи была крайне простой, даже убогой: святитель спал на тюфяке, набитом соломой, укрывался заячьим тулупом. У него не имелось даже сундука для хранения вещей, а только ветхий кожаный мешок. Одевался также очень бедно.

Постепенно здоровье святителя стало поправляться. Он даже начал подумывать о возвращении в Новгородскую епархию, куда приглашал его митрополит Гавриил (Петров), один из видных церковных деятелей того времени. Митрополит предлагал Тихону место настоятеля в Иверском Валдайском монастыре. Тихон даже приготовил прошение на этот счет в Священный Синод, но судьбе было угодно, чтобы он оставался в Задонске. Келейник Тихона рассказал о намерении святителя старцу Аарону, жившему в том же монастыре. «Что ты беснуешься? Матерь Божия не велит ему выезжать отсюда» — велел передать старец. «Если так, не поеду», — с кротостью отвечал Тихон и разорвал уже подготовленное прошение.

По своему характеру святитель был человеком горячим, и ему немало пришлось потрудиться над собой, чтобы преодолеть в себе гордыню и стремление к самопревозношению. Случалось, что, проходя по монастырю, он слышал за спиной насмешки иноков или даже монастырских служек. «Так Богу угодно, а я достоин этого за грехи мои», — говорил святитель сам себе. Еще он часто повторял: «Прощение лучше мщения». Однажды святой сидел на крылечке кельи, причем его мучили сомнения. Вдруг к нему подошел юродивый Каменев в сопровождении каких-то мальчишек и ударил по щеке, сказав при этом: «Не высокоумь». И действительно: тотчас святитель почувствовал, что бес высо-коумия как бы выходит из него. Святитель в благодарность за это положил выдавать блаженному по 3 копейки в день.

Долгие годы святитель боролся с искушениями плоти и грехом уныния, который нередко одолевал его. Он часто общался с друзьями: ездил в имение Липовку, принадлежащее помещику Бахтееву, в 15 верстах от Задонска (здесь он иногда оставался месяца на три и больше), иногда заезжал в Толшевский монастырь. В полутора верстах от Задонского монастыря он облюбовал себе полянку, на которой молился; здесь же он трудился над устройством родника. Однако когда его поездки стали возбуждать в окружающих злые толки, святитель тотчас прекратил их. Он общался с друзьями и в монастырских стенах. Рассказывают о таком случае. Однажды во время поста он зашел в келью к своему другу схимонаху Митрофану и застал его вместе с другим своим близким другом купцом Кузьмой Игнатьевичем вкушающими уху и рыбное заливное. Те смутились, ибо еда не соответствовала уставу, но святитель успокоил их словами: «Любовь выше поста», и сам отведал ухи, чем до слез растрогал их.

Прославился святитель и ежедневной щедрой раздачей милостыни. Так было и в годы его святительства, так продолжалось и во время пребывания в монастыре.

В Задонске святитель написал свои главные литературные произведения: «Об истинном христианстве» (1770–1771; в 6-ти томах) и «Сокровище духовное, от мира собираемое» (1777–1779). Он вел обширную переписку, плодом которой стали изданные им «Письма к приятелям» и «Письма келейные» (1772–1775). Эти сочинения принесли ему славу одного из лучших духовных писателей России нового времени.

В годы пребывания в монастыре святой достиг высочайшего духовного совершенствования. В его душе водворился благодатный мир; «все более и более пламенел он божественной любовью, которая не ищет ничего другого, как только явиться перед Лицо Божие», выражаясь словами автора жизнеописания святого. Все большее число людей стекалось в Задонск для того, чтобы сподобиться беседы со святым и получить от него благословения. Как правило, святитель проводил утренние часы в затворе, на молитве, свободные же послеобеденные часы посвящал приему посетителей. С каждым говорил он о том, что для того было важным и нужным. Модников и модниц в напудренных париках и роскошных одеждах святитель обычно встречал сурово и стыдил за украшения, так что многие стали специально переодеваться в простые платья. Записаны случаи исцеления его молитвами больных, бывших уже при смерти. Сподобился святой и дара прозорливости; рассказывали, что он предвидел многие грядущие события не только в своей личной судьбе или судьбах приходивших к нему людей, но и в судьбах России.

Не раз в сонных видениях святитель Тихон видал Божию Матерь. Однажды он видел во сне прекрасный луг и чудесный хрустальный замок, в котором шел пир. Святитель хотел войти внутрь, но услышал голос: «Теперь не можешь войти, потрудись еще. Через три года войдешь». С этого времени святитель уже больше не показывался никому, за исключением келейника и нескольких близких друзей. Он затворился в келье, которую покидал лишь изредка, выходя на крылечко подышать воздухом, и проводил время в молитве, размышлениях о вечности и безмолвии. Милостыню он продолжал творить через других, а наставления подавал лишь письменно.

К тому времени святитель совершенно ослабел здоровьем. К нему возвратились прежние недуги — бессонница, судороги, обмороки; случился почти полный паралич левой стороны тела. Последний год жизни он уже не вставал с постели. Голос слабел и в конце концов сделался чуть слышным, так что понимать его мог только келейник, который и передавал слова святителя окружающим.

Скончался святитель Тихон в воскресенье 13 августа 1783 года. 20 августа, при стечении множества народа, произошло отпевание великого подвижника, а затем и погребение его в том же Задонском Богородицком монастыре, в котором провел он последние годы жизни.

Вскоре после его смерти возле гробницы стали совершаться многочисленные чудеса и исцеления. В 1846 году при сооружении нового храма в честь Владимирской иконы Божией Матери разобрали ветхий каменный храм, под алтарем которого был погребен святитель. При этом тело его было обретено нетленным и перенесено в новую гробницу. Епархиальные власти сообщали об этом, равно как и о чудесах, совершаемых при гробнице святителя Тихона, в Священный Синод и лично царю. 13 августа 1861 года было совершено торжественное открытие мощей и официальное прославление святителя Тихона как новоявленного святого и угодника Божия.

Церковь празднует память святителя Тихона, епископа Воронежского, 13 (26) августа.

Четырех лет от роду Петр лишился отца. Обучение грамоте он начал под руководством старшего брата. Как и все дети того времени, он учился по Псалтири и другим церковным книгам. Чтение навсегда сделалось его любимым занятием. Петр перечитал все духовные книги, которые можно было найти дома: Ветхий и Новый Завет, Жития святых, поучения святого Иоанна Златоуста, Ефрема Сирина и другие. Ребенок рос кротким, тихим и необыкновенно молчаливым. Рассказывали, что один из родственников, наблюдая за ним, однажды спросил у матери: «Да что он у вас — немой?» «Нет, — отвечала мать, — но мы и сами никогда его не слышим, разве только одно или два слова молвит, а то все молчит».

В 1734 году, после смерти старшего брата, мать, желая удержать за родом Величковских протоиерейское место, отправилась вместе с тринадцатилетним Петром в Киев хлопотать о сохранении за ним той же должности. Юный Петр заранее приготовил приветственную речь для митрополита Киевского Рафаила. Митрополит определил мальчика в Киевскую духовную академию — крупнейшее духовное учебное заведение тогдашней Восточной Европы. Здесь обучали латинскому, польскому, греческому, славянскому языкам, риторике, богословию, философии, музыке. Но светские науки и развлечения (которыми столь богата была жизнь киевских студентов того времени) не привлекали будущего святого. Петр тянулся душой к монашеской жизни. Его наставником стал иеросхимонах Братского Богоявленского Киевского монастыря Пахомий, который всячески поддерживал устремления юноши.

Когда Петру исполнилось семнадцать лет, он решил принять пострижение и пришел с этой целью в Китаевский скит (неподалеку от Киевского Печерского монастыря). Настоятель пригласил его в келью и предложил сесть рядом. Петр, ужаснувшись самой мысли, что ему предстоит сидеть рядом со святым человеком, отказался. Настоятель еще дважды повторил свое предложение, но Петр так и остался стоять в дверях, явив тем самым в глазах настоятеля недостаточное смирение. «О брате, ты молишь меня принять тебя во святую обитель нашу монашества ради. Но я в душе твоей не вижу и следа монашеского устроения. Не вижу в тебе смирения Христова. Не вижу в тебе послушания и отсечения воли твоей и рассуждения, но сопротивное все». Этот отказ сильно опечалил юношу, но тот же наставник преподал ему еще один урок: на все укоры истинный инок должен отвечать: «Прости, отче святый, согреших» и более не говорить ни слова. Позже преподобный всегда рассказывал эту историю своим ученикам как урок для послушания.

Петр опять приступил к академическим занятиям, но, прожив в Академии до лета, все же решил удалиться в монастырь. По благословению своего духовника Пахомия, он отправился в Любечский монастырь, основанный, по преданию, преподобным Антонием Печерским, начальником русского монашества, уроженцем Любеча. Игумен Никифор Коханский с радостью принял его. Узнав имя юноши, он увидел в его приходе знак Божий: за два дня до этого из обители ушел келарь по имени Петр; так Петр Величковский стал келарем Любечского монастыря.

Обязанности келаря заключались в том, чтобы выдавать поварам съестные припасы для трапезы. Работа была весьма тяжелой, тем более что Петр не привык к физическому труду. Здесь же, в Любечском монастыре, он в первый раз получил послушание по переписыванию книги — то была «Лествица» святого Иоанна Лествичника, ставшая навсегда одной из любимых книг преподобного.

Игумен Никифор навсегда остался для Паисия образцом настоятеля и учителя, наставника иноков. Однако преподобный очень недолго оставался под его руководством. Спустя три месяца после его прибытия в монастырь Никифора сменил новый игумен — Герман Загоровский. Он стал управлять обителью «не по подобию прежнего игумена, но властительски», по выражению жизнеописателя преподобного Паисия Величковского. Однажды Петр допустил оплошность: не разобрался вполне, какую пищу потребовал от него выдать игумен; тот с гневом прогнал его и даже отхлестал по щекам. Вскоре прозвучали новые угрозы. Петр решил покинуть монастырь. Вместе со своим келейником он тайно вышел к Днепру и, помолившись, перешел по льду на другую сторону.

Приблизительно в это время мать преподобного приняла пострижение в Старопокровском монастыре близ Полтавы. Это освобождало Петра от домашних обязанностей и открывало ему путь к принятию монашеского пострига. Покинув Любеч, Петр пришел к пустыннику Исихию, жившему у Моншенских гор и занимавшемуся переписыванием святоотеческих книг. Дважды Петр просил принять его в послушники, но оба раза Исихий отказывал ему. Опечаленный и расстроенный, Петр снова отправился в путь. Он пришел в Медведовский монастырь святителя Николая Чудотворца на реке Тясмин (приток Днепра). 6 августа 1741 года, в день Преображения Господня, Петр был пострижен в рясофор. (То есть стал рясофорным — получил от настоятеля благословение носить рясофор — рясу и клобук, но без права на ношение мантии, или верхнего монашеского одеяния; следовательно, он еще не являлся монахом в полном смысле этого слова.) При этом Петр получил имя Парфений, однако братия, как бы по ошибке, стала постоянно называть его Платоном. Неоднократно преподобный просил игумена и братию позволения называться именем, данным ему при пострижении, но все напрасно; так он смирился с именем Платон. Постриженник не сумел приобрести и настоящего духовного наставника, ибо старец-восприемник через несколько дней удалился от него, отказавшись преподать ему какое-либо наставление или монашеское правило. Впрочем, и само пребывание Платона в Медведовском монастыре оказалось также недолгим. В западноукраинских землях, находившихся под властью Речи Посполитой, господствовали тогда католики и униаты. Начались гонения на православных; униаты потребовали от медведовских монахов принять унию, и когда те отказались, власти опечатали церковь. Братия разошлись. Инок Платон, вместе с некоторыми из братий, направился в Киево-Печерскую лавру. Преподобный хотел остаться здесь на постоянное жительство, но один из лаврских старцев, Ковальский, предрек ему новые странствия. Вскоре в Лавре появился его товарищ по Академии, Алексей Филевич. Он напомнил Платону об их давнем обещании — жить в пустыни под руководством опытного наставника. Преподобный вновь отправляется в путь.

На этот раз — в православную Валахию (Молдавию), где в то время процветала иноческая жизнь. Он посещает кельи и скиты Матроненского монастыря, скита Кодрица, скита Долгоуцы и, наконец, Свято-Никольского скита Трейстены. Все эти обители были духовно окормляемы старцем Василием Поляномерульским. Старец высоко оценил духовную зрелость и глубокие знания молодого монаха и предложил ему принять сан священника, но преподобный, чувствуя себя не готовым, решительно отказался.

Послушанием Платона было стеречь монастырский виноградник. Эта работа требовала неустанного бдения, и потому инок сильно уставал. Однажды он не услышал призывные удары монастырского била и проспал начало богослужения. Как рассказывает автор жизнеописания преподобного, он подошел к церкви во время чтения канона, но «от смущения не дерзнул войти в нее, впал в отчаянный плач и сетование и даже на литургию и трапезу не явился, седяше под древом на земли и горько плакаше». За ним послали и принудили прийти к братии. Платон упал перед игуменом и иноками на землю, «плача горько и рыдая неустанно и прося прощение». Слезы Платона тронули братьев. Старец Михаил произнес тогда, обращаясь к инокам: «Видите, братия, сего брата, такую ревность по Бозе и печаль огненну имеющего: пусть он будет всем вам в образ и в подражание к усердному на правило церковное восстанию и хождению». После этого инок Платон, чтобы не проспать службу, решил совсем не ложиться на постель, но отдыхать только сидя на лавке.

Вскоре преподобный вновь отправляется в путь. В горном ските Кырнул во имя святого Архистратига Михаила он, с благословения старца Михаила Трейстенского и начальника Кырнутского скита иеромонаха Феодосия, удаляется в пустынь: «Седе в келии своей, радуяся и со слезами славя Бога, обучаяся истинному монашескому безмолвию — матери покаяния и молитвы».

Наконец, он решает покинуть и Валахию и отправиться на Святую гору Афон, издавна знаменитый своими монастырями. (Афон — полуостров на северо-востоке Греции, на побережье Эгейского моря.) Именно здесь преподобный рассчитывал найти наставников, которые смогли бы провести его дальше по лестнице иноческих добродетелей. Он получает благословение старцев Василия Поляномерульского, Михаила Трейстенского и Онуфрия Кырнульского и вместе со своим спутником иеромонахом Трифоном в 1746 году достигает Афона. Спустя четыре дня по прибытии Трифон заболел и вскоре скончался. Платон остался один.

Преподобный обошел многие места Святой горы в поисках старцев, которые приняли его, однако вынужден был поселиться один. Около четырех лет прожил он в одиночестве и впоследствии вспоминал об этих годах как о наиболее тяжелых в своей жизни: «Когда я пришел во Святую гору из моего православного отечества, я находился в такой нищете, что не мог уплатить три гроша долгу пришедшим со мною братиям. При моей телесной немощи я поддерживал свое бедственное существование одними подаяниями. И если бы только святые отцы славянского племени, находящиеся на Святой горе, не помогали мне, я никак не мог бы здесь существовать. Много раз зимою ходил я босиком и без рубашки, и такое мое существование продолжалось до четырех лет. Когда мне приходилось или от лавры или от Хиландаря (Афонского Хиландарского монастыря. — Авт.) доползти до бедной моей кельи с подаяниями или из лесу принести дрова или сделать какое-нибудь другое тяжелое дело, тогда я по два и по три дня лежал как расслабленный».

В начале 1750 года на Афон прибыл схимонах Василий Поляномерульский — наставник всех молдавских иноков. Он долго беседовал с преподобным и отсоветовал ему жить в уединении. По просьбе преподобного Василий облачил его в мантию (то есть в полное монашеское облачение) и нарек при этом новым именем — тем самым, под которым преподобный и вошел в духовную историю православного мира, — Паисий.

Вскоре к старцу Паисию пришел монах Виссарион и стал проситься жить вместе с ним и пользоваться его наставлениями. Паисий сперва отказался со слезами: «Брат, я сам, как и ты, ищу учителя»; он считал себя недостойным быть наставником других. Но Виссарион не уходил. Тогда Паисий согласился принять Виссариона, но не в качестве ученика, а в качестве друга, чтобы вместе разделять все труды и подвиги иноческого жительства. С таким условием преподобный принимал и других иноков, приходивших к нему. Так с течением времени вокруг него образовалась небольшая община из нескольких человек.

Когда число братии достигло двенадцати человек, возникла необходимость в священнике и духовнике. Братия обратились с просьбой к Паисию, чтобы тот принял на себя священнический сан. Преподобный и слышать не хотел об этом, но к просьбам братии присоединились другие афонские подвижники и уважаемые старцы, и Паисий вынужден был согласиться. Он был рукоположен в священники в 1758 году, в возрасте тридцати шести лет. Рассказывают, что будучи иереем, преподобный никогда не мог совершать литургию без слез.

Все новые иноки приходили в общину, привлеченные личностью наставника. Сам Паисий писал в эти годы: «Возлюбивши Господа и ради любви к Нему ни во что вменивши все блага мира, братия все покинула и, взявши крест свой, последовала Господу. Они стараются нести тяготы друг друга, иметь одну душу и сердце, друг друга побуждать к добрым делам, друг друга превосходить верою и любовью к своему старцу. Видя это, я радуюсь душою и со слезами благодарю Бога, что Он сподобил меня видеть таких рабов Своих и жить вместе с ними и утешаться их лицезрением».

Прежний скит оказался мал для братии. С благословения патриарха Константинопольского Серафима иноки переселяются в Ильинский скит монастыря Пантократора (Вседержителя). По примеру многих других национальных афонских монастырей этот скит стал обителью украинцев. Впоследствии, в середине XIX века, Ильинская обитель стала одной из крупнейших и прославленных на Афоне.

По глубокому убеждению преподобного, наставник обители не должен учить братию «по своему единоличному разуму и рассуждению, но нужно держаться истинного и правильного смысла Божественного писания, как учат Божественные отцы, вселенские учители, а также учители и наставники монашеской жизни, просвещенные благодатию Святого Духа». Но для того чтобы в своей иноческой жизни и в жизни всей монашеской общины руководствоваться истинным учением святых Отцов Церкви, необходимо, прежде всего, собрать и тщательно изучить их труды. Этому делу старец Паисий и посвящает всю свою жизнь.

Паисий и его последователи стремятся собирать писания святых отцов, ищут рукописи, содержащие святоотеческие труды. Это было совсем не обычно для тогдашних афонских монастырей, ибо большинство из них почти совсем не имело книг, кроме разве что необходимых для церковной службы. Потому и дело собирания книг оказалось весьма трудным.

«Прежде всего, — вспоминал впоследствии преподобный Паисий об этом периоде своей жизни, — я начал прилежно с помощью Божией приобретать с большим трудом и издержками святоотеческие книги. Одни из них я переписывал своими руками, другие покупал за деньги, которые добывал собственным трудом для необходимых нужд наших, ограничивая себя постоянно в пище и в одежде. Мы покупали вышеупомянутые святоотеческие книги, писанные славянским языком, и смотрели на них как на небесное сокровище, свыше нам от Бога посланное. Когда же я читал их усердно в продолжение многих лет, я заметил, что в весьма многих местах в них оказывается непонятная неясность, в других же местах не замечается даже грамматического смысла, хотя я читал и перечитывал их неоднократно с большим старанием и рассмотрением».

Преподобный вознамерился исправить эти книги по другим, славянским же. Он пользовался различными списками, лично сверял и переписывал различные славянские оригиналы — но, увы, все оказывалось напрасным. «Книгу святого Исаака Сирина, — вспоминал он, — я в течение шести недель день и ночь исправлял по другому списку, который, как мне было сказано, во всем был сходен с греческим подлинником, но и этот мой труд пропал даром. Со временем я понял, что свою лучшую книгу я испортил, исправляя по худшей. После этих горьких опытов я увидел, что взял на себя напрасный труд, исправляя славянские книги по славянским же». Тогда святой задался целью отыскать греческие оригиналы святоотеческих сочинений, чтобы по ним произвести исправления славянских переводов. «Я искал во многих местах и неоднократно, — продолжал он, — и не находил. Я ходил в великий лаврский скит святой Анны, и в Капсокаливу, и в Ватопедский скит святого Димитрия, и другие лавры и монастыри, повсюду расспрашивая знающих людей, опытных и престарелых духовников и благочестивых иноков, и нигде мне не удалось найти ни одной подобной книги, и от всех я получал один и тот же ответ, что они не только не знают этих книг, но даже имен их составителей не слыхивали. Слушая эти ответы, я впал в совершенное недоумение и изумлялся, как же это в таком святом месте, где жили многие и великие святые, я не только не могу найти желаемых мне отеческих книг, но даже имен их писателей ни от кого не слышу». И все же ему повезло и удалось, наконец, отыскать желаемые книги, а некоторую их часть даже приобрести в собственность. Необходимые книги отыскались в скиту святого Василия Великого, в котором поселились греческие монахи, выходцы из Кесарии Каппадокийской в Малой Азии. Каждой новой книге преподобный радовался как некоему бесценному сокровищу. Так, например, увидев на столе у монаха-каппадокийца книгу святого Петра Дамаскина, он, по его собственным словам, исполнился «неизъяснимой духовной радости»: «Я думал, что на земле вижу небесное сокровище». Такое накопление книг сопровождалось нестяжанием в духе преподобного Нила Сорского, замечает автор современного жизнеописания святого, ибо преподобный Паисий «не имел даже сорочки, только подрясник и ряску, и те в заплатах».

Семнадцать лет провел преподобный на Афоне, но вынужден был оставить Святую гору из-за начавшихся притеснений со стороны турецких властей. Вместе со своими учениками он возвращается в Молдавию. С позволения господаря Григория Гики и по благословению митрополита Ясского Гавриила старец Паисий и братия поселяются в пустующем Драгомирнском монастыре во имя Святого Духа в Карпатских горах. Господарь Григорий особой грамотой освободил монастырь от налогов и даней.

Молдавия (или Молдовлахия) того времени служила прибежищем для иноков из различных областей Восточной Европы. Здесь находили приют пришельцы из России, где как раз в те годы шло массовое закрытие монастырей (под видом введения монастырских штатов), из западноукраинских земель, подвергшихся давлению со стороны католиков и униатов. За три года число драгомирнской братии утроилось. Вскоре преподобный предоставил митрополиту устав нового монастыря, составленный по чину святого Василия Великого, святого Феодосия Киновиарха, святого Феодора Студита и Афонской горы. Богослужение в монастыре совершалось строго по чину Святой горы, причем на правом клиросе пели по-славянски, а на левом — по-молдавски. Инокам запрещалось иметь какую-либо собственность («ниже малейшей вещи не имети»). Приветствовались полное послушание, «умная молитва» и чтение книг, непрестанное рукоделие и бытовое благочиние. Монастырь имел образцовую больницу, странноприимицу (гостиницу), художественные мастерские. По вечерам преподобный собирал вокруг себя братию, попеременно славян и молдаван, и читал им поучения из святых отцов — Василия Великого, Иоанна Лествичника, аввы Дорофея, Симеона Нового Богослова.

В Драгомирнском монастыре начинается великая работа старца Паисия над переводом святоотеческих книг с греческого на славянский и молдавский языки. Старец работает над исправлением и переводом книг святого Марка, святого Никиты Стифата, святого Феодора Эдесского, святого Каллиста, святого Максима Исповедника. Впоследствии он продолжит эту работу в Нямецком монастыре, где под его руководством будут трудиться уже многие переписчики и переводчики. Среди переведенных ими книг окажутся труды преподобного Антония Великого, святого Иоанна Дамаскина, святого Василия Великого, «Слова» преподобного Григория Синаита и множество других сочинений. Общее число переведенных и переписанных книг превысит сорок. Эта библиотека святоотеческих творений составит знаменитый славянский свод «Добротолюбие».

Здесь же, в Драгомирнском монастыре, старец принимает схиму с сохранением прежнего имени — Паисий.

В 1768 году началась война между Россией и Османской империей. Военные действия развернулись в Молдавии и Валахии. Множество беженцев, укрываясь от турок и татар, искали защиты в Драгомирнском монастыре, расположенном в труднопроходимом Карпатском лесу. К концу года монастырь был переполнен. Старец Паисий распорядился отдать большую его часть под нужды беженцев. Вскоре турки отступили под ударами русских войск, и непосредственная угроза для жителей этих областей миновала. Однако после завершения войны (1774 год) по требованию австрийской императрицы Марии-Терезии часть территории Молдавии (а именно та, на которой был расположен Драгомирнский монастырь) перешла к Австрийской империи. Старец Паисий оставил в монастыре 150 человек братии вместе с двумя духовниками — славянским и молдавским, а сам с оставшимися иноками решил уйти в области, остающиеся под властью православного государя. Господарь Григорий Гика и митрополит Ясский Гавриил предоставили ему уединенный и бедный Секульский монастырь во имя Усекновения главы Иоанна Предтечи, также расположенный в Карпатских горах.

Жизнь в Секуле была устроена по образцу Драгомирнского монастыря. Переводческая деятельность Паисия достигает здесь расцвета. Наиболее способные ученики направляются в Бухарест для обучения греческому языку. Но новая обитель не в состоянии была вместить всех желающих. Преподобный обратился к господарю Константину Мурузи с просьбой оказать помощь в строительстве новых келий. К удивлению и смущению старца, господарь повелел братии переселиться в богатейший Нямецкий монастырь — главный православный центр Молдавии и Валахии. Старец далеко не сразу согласился на это переселение. «Предвидя разорение и погибель устроения душевного братии из-за того, что упразднится общее поучение, старец стал просить господаря не переводить их в многолюдный монастырь, часто посещаемый мирянами; Константин же на все мольбы ответил: „Сотвори послушание, иди в Нямец, ничтоже рассуждая“».

Переселение состоялось в 1779 году, накануне Успенского поста. Часть братии Паисий оставил в Секуле, а с другими перешел в Нямец. Братия вступили в соборную церковь Нямецкого монастыря с пением «Достойно есть», поклонились святым иконам. Старец же, подойдя к иконе Пресвятой Богородицы, вручил себя и всю братию покровительству Божией Матери.

Жизнь в Нямце была устроена по образцу Драгомирнского и Секульского монастырей. К 90-м годам XVIII века число иноков возросло до тысячи человек. Здесь были люди самых разных национальностей. В конце XVIII века Нямецкий монастырь стал едва ли не самой многолюдной православной обителью Восточной Европы. Пользуясь покровительством господаря Константина Мурузи, старец Паисий устроил в обители больницу, странноприимицу; здесь также принимали больных, престарелых, требующих ухода. Вот что рассказывал о жизни монастыря посетивший его в это время инок Феофан: «Нестяжание их (иноков. — Авт.) было полное: в келиях, кроме иконы, книги и орудий для рукоделия, не было ничего. Иноки особенно отличались смирением. Гордости и тщеславия они сторонились. Ненависти, взаимных обид они не знали; если случалось кому-либо по неосторожности или горячности оскорбить другого, он спешил примириться с ним. Кто не хотел простить согрешившего брата, был изгоняем из монастыря. Походка у иноков была скромна. При встречах один другого предупреждал поклоном. В церкви каждый стоял на назначенном ему месте. Празднословия не допускалось не только в церкви, но и нигде и в другом месте. Без благословения духовного никто не дерзал даже съесть какой-либо плод, которых в той стране очень много».

В 1789 году началась новая русско-турецкая война, в начале которой русские войска действовали довольно вяло. В 1790 году турки попытались предпринять наступление в Молдавии, причем захватили Нямец. К счастью, монастырь они не тронули. Вновь обитель наполнилась беженцами. Вскоре, однако, русские войска вступили в Молдавию. В том же 1790 году обитель посетил архиепископ Екатеринославский Амвросий, который возвел старца Паисия в сан архимандрита.

Осенью 1794 года преподобный заболел. Еще прежде он прекратил занятия переводами, хотя продолжал просматривать и редактировать переводы, подготовленные учениками. Чувствуя приближение смерти, старец причастился Святых Таин, затем через двух старших духовников — Софрония для славянской братии и Сильвестра для молдавской — преподал мир и благословение всей братии Нямецкого монастыря и других обителей, находившихся под его духовным руководством. Преставился преподобный 15 ноября 1794 года, на семьдесят втором году жизни.

Влияние старца Паисия Величковского на возрождение духовной жизни в России XVIII–XIX веков огромно. Государственные гонения на монашество в России в XVIII веке, утеснения при Петре I и его преемниках вплоть до окончательной конфискации в 1764 году Екатериной II всех земельных церковно-монастырских имуществ с полной ликвидацией многих монастырей приводили к временной эмиграции монашествующих из Великороссии в Малороссию, а затем и в православную Молдавию. Этот поток переселенцев и возглавил преподобный Паисий, который, по словам историка Русской Церкви А. В. Карташева, «воспринял древнюю исихастическую традицию, перевел и составил из цитат греческих аскетических писателей целую энциклопедию-библиотеку аскетического любомудрия, известную под именем „Добротолюбия“ (греч. „Филиокалия“), и воспитал около себя целую дружину учеников и последователей этого учения об умной молитве и молитве Иисусовой под руководством старцев. Ученики Паисия сами стали возвращаться на родину с этим драгоценным духовным капиталом. Все среднерусские (курские, тамбовские, воронежские) обители пронизаны были монашеским движением, распространявшим „Добротолюбие“ и „старчество“».

Опосредованное влияние преподобного Паисия испытали на себе почти все русские подвижники XVIII и XIX столетий. Так, например, преподобный Серафим Саровский, величайший из русских святых нового времени, получил благословение на уход в Саров от затворника Китаевской пустыни (под Киевом) старца Досифея; Досифей же духовно был связан с обителью преподобного Паисия и направлял туда своих учеников для научения истинному иноческому житию. «Добротолюбие» Паисия Величковского стало настольной книгой курянина Прохора Мошнина — будущего Серафима Саровского. В еще большей степени с наследием преподобного Паисия связана история Оптиной пустыни — великой святыни православной Руси. Первые великие оптинские старцы, преподобные Лев (Леонид), Макарий, Моисей, были прямыми учениками учеников преподобного Паисия Величковского; в свою очередь, их учеником явился великий Амвросий Оптинский. В Оптиной пустыни было выпущено в свет Житие преподобного Паисия, а также его переводы святоотеческих творений. По словам еще одного знаменитого историка Русской Церкви Г. П. Федотова, «Паисий Величковский становится отцом русского старчества. Непосредственно связанная с ним Оптина пустынь и Саров делаются двумя центрами духовной жизни: два костра, у которых отогревается замерзшая Россия».

Православная Церковь празднует память преподобного Паисия Величковского 15 (28) ноября.

Ксения (которой исполнилось тогда двадцать шесть лет) была потрясена обстоятельствами ухода своего мужа из жизни, а именно тем, что он не успел приготовиться к смерти: исповедоваться и причаститься. Она встает на путь юродства, принимает на себя труднейший христианский подвиг, «дабы, — читаем мы в современном Житии святой, — принеся в жертву Богу самое ценное, что есть у человека, — разум, умолить Создателя о помиловании внезапно скончавшегося супруга». Ксения отказывается от всего, что связывает ее с прежней жизнью, — от звания, богатства и, более того, от своего собственного имени. Она принимает имя покойного супруга и называет себя Андреем Феодоровичем; под этим мужским именем блаженная и проводит остаток своей жизни.

В самый день похорон мужа Ксения Григорьевна надела на себя его одежду: камзол, кафтан, штаны и картуз, и в таком виде отправилась на кладбище провожать гроб с телом супруга. Родственники мужа полагали, что молодая вдова тронулась рассудком, и пытались утешить ее. Она же отвечала всем: «Андрей Феодорович не умер, но воплотился в меня, Ксению, которая давно умерла»; «Не зовите меня больше Ксеньей, но зовите Андреем Феодоровичем». В последующие дни Ксения стала ходить по улицам; знакомым, встреченным ею, она говорила: «Ксеньюшка моя скончалась и мирно почивает на кладбище, аз же грешный весь тут». Если ее называли по имени, она отвечала с досадой: «Ну какое вам дело до покойницы Ксении, она вам ничего худого не сделала». Так блаженная Ксения, не принимая монашеского чина, как будто бы умерла для мира.

После смерти мужа ей отошло имущество Андрея Федоровича — прежде всего, дом, который тот имел на Петербургской стороне, в приходе церкви апостола Матфея (ныне эта церковь не существует). Все, что было у нее, Ксения отдала нищим, а дом подарила своей знакомой, Параскеве Антоновой, которая прежде снимала у нее часть дома. «Ведь я похоронила свою Ксеньюшку, — сказала ей блаженная, — и мне теперь больше ничего не нужно. Дом я подарю тебе, только ты бедных даром жить пускай; вещи сегодня же раздам все, а деньги в церковь снесу, пусть молятся о упокоении души Божией Ксении». Параскева пришла в смятение от этого решения вдовы и спросила, на что же та будет жить. «Господь питает птиц небесных, а я не хуже птицы. Пусть воля Его будет», — отвечала Ксения.

Параскева поспешила к родственникам мужа Ксении, уговаривая их удержать несчастную от такого шага. Решили обратиться к врачам, чтобы признать вдову сумасшедшей. Доктора обследовали Ксению и пришли к заключению, что она совершенно здорова, а следовательно, вправе распоряжаться своим имуществом по собственному усмотрению.

Итак, блаженная исполнила свое желание: дом подарила Параскеве Антоновой, вещи отдала нищим, деньги раздала, а сама, одевшись в мужнин костюм, вышла на улицу и стала целыми днями бродить по городу. Преимущественно она обитала на Петербургской (ныне Петроградской) стороне города, отсюда и ее имя, Ксения — Петербургская.

Когда мундир мужа истрепался, она надела на себя обноски и ходила в красной кофте и зеленой юбке или, наоборот, в зеленой кофте и красной юбке (таковы были цвета мундира ее мужа). Разговаривала она невразумительно, отличалась кротостью и незлобием и покорно сносила всякие насмешки и глумления. Особенно доставалось блаженной от мальчишек, которые подвергали ее всяческим оскорблениям. Взрослые же жалели блаженную и охотно подавали ей милостыню, но она брала не у всех и только «царя на коне» — копейку с изображением святого всадника Георгия, поражающего змея. Взяв копеечку, блаженная тут же отдавала ее какому-нибудь нищему. Лишь один раз мальчишки своими шалостями вывели блаженную из себя; она с великим гневом набросилась на них, угрожая своей палкой, которую всегда носила с собой. Жители, увидев блаженную в таком гневе, сами пришли в ужас, ибо обижать юродивых на Руси всегда считалось страшным грехом. Шалуны были примерно наказаны, и более Ксению никто не обижал.

В это время началось строительство новой каменной церкви на Смоленском кладбище. Каменщикам приходилось таскать кирпичи на верх строящейся церкви, это было весьма нелегкое занятие. Ксения решила тайно помогать строителям: ночами она поднимала кирпичи и складывала их на лесах, так что долгое время рабочие оставались в неведении, кто же их таинственный помощник.

По ночам Ксения исчезала из города. Однажды горожане решили проследить, где же она скрывается. Оказалось, что блаженная выходила за город, в поле, и там молилась, кладя поклоны на все четыре стороны света. В поле, говорила она, присутствие Божие «более явственно». Только изредка Ксения оставалась на ночлег у знавших ее благочестивых людей — Параскевы Антоновой, Евдокии Гайдуковой, Пелагеи Черпаковой.

Мало-помалу люди стали замечать в поступках блаженной нечто необычное. Если Ксения заходила в лавку к какому-нибудь купцу и угощалась пряником, пишет современный биограф, то торговля в лавке шла отлично. Если извозчик подвозил ее хоть на несколько шагов — ему попадались богатые и щедрые седоки. Покачает Ксения плачущего ребенка — он тотчас успокоится, а если ребенок больной — то вскоре выздоровеет. Блаженную стали встречать с великой радостью повсюду: купцы наперебой предлагали ей свои товары, хозяева зазывали в свои дома. Более того, стали замечать, что в словах и поступках блаженной таится глубокий смысл — ей открывались тайны, недоступные обычным людям.

Этот дар прозорливости проявлялся в разных случаях. «Особый дар блаженной, — пишет автор современного Жития, — состоял в устройстве семейного быта христиан». Так, известен случай с давней знакомой Ксении Параскевой Антоновой, которой блаженная предсказала появление сына при весьма необычных обстоятельствах: «Вот ты здесь сидишь и чулки штопаешь, а не знаешь, что тебе Бог сына послал! Иди скорее на Смоленское кладбище!» Придя к Смоленскому кладбищу, смущенная Параскева оказалась свидетельницей душераздирающей сцены: извозчик сбил беременную женщину, которая тут же, на улице, родила мальчика, а сама скончалась. Параскеве пришлось подобрать ребенка, а потом, когда поиски его родных не увенчались успехом, и усыновить его. Впоследствии этот приемный сын содержал свою мать до ее глубокой старости. Так же необычно прозорливица предсказала замужество другой своей знакомой, дочери вдовы Голубевой; ее будущий муж в то время хоронил свою первую жену и был даже не знаком с девушкой.

Предсказывала святая и события, значимые в истории России. Так, рассказывают, что она предвидела смерть императрицы Елизаветы Петровны, случившуюся 25 декабря 1761 года. Накануне этого дня блаженная ходила по городу и все время повторяла непонятную для людей фразу: «Пеките блины! Пеките блины! Скоро вся Россия будет печь блины!» (По обычаю, блины пеклись на поминках.) Спустя несколько лет, уже в царствование Екатерины Великой, блаженная несколько дней подряд проплакала на церковной паперти. «О чем ты плачешь, Андрей Федорович?» — спрашивали ее. «Там кровь, кровь, реки крови текут», — повторяла она. Вскоре стало известно, что в Шлиссельбургской крепости был убит законный наследник престола несчастный узник Иван Антонович (4 июля 1764 года).

В подвиге юродства блаженная провела сорок пять лет (а всего она прожила семьдесят один год). Точная дата ее кончины неизвестна; полагают, что это случилось в начале XIX столетия, возможно, в 1803 году. Святая была погребена на Смоленском кладбище Петербурга, близ церкви в честь Смоленской иконы Божией Матери, которую она в свое время помогала строить.

Чудеса, которыми святая прославилась при жизни, продолжились и после ее смерти. Многие с верой приходили к ее могиле, и просьбы их исполнялись. Нередко святая являлась к больным и страждущим, поминающим в молитвах ее имя, и помогала им советом, порой исцеляла безнадежных больных. Являлась она в виде старой, плохо одетой женщины; например, летом, в знойный день, в одном из южных городков она явилась к умирающему одетой в валенки, теплую шубу и большой пуховой платок. Исцелив больного, святая делалась невидимой.

В память о святой верующие, приходившие к ее могиле, нередко брали горсть земли, так что спустя несколько лет могильный холм был полностью разобран. Насыпали новый холмик, но разобрали и его. Установили плиту, однако почитатели блаженной Ксении сумели и ее растащить на кусочки. При этом молящиеся оставляли на могиле блаженной деньги, которыми пользовались нищие.

На первоначальной могильной плите была сделана надпись: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа. На сем месте погребено тело рабы Божией, Ксении Григорьевны, жены придворного певчего Андрея Феодоровича, в ранге полковника, осталась после мужа 26-ти лет, странствовала 45 лет; всего жития ее было 71 год; называлась „Андрей Феодорович“. Кто меня знал, да помянет душу мою для спасения своей души. Аминь».

В 1902 году над могилой блаженной Ксении была построена часовня с мраморным иконостасом и надгробием. Могила блаженной находится посреди часовни. Сама часовня была украшена прекрасной иконой Распятия Спасителя на Кресте, а по стенам установлены иконы, пожертвованные почитателями святой. Часовня всегда была открыта для совершения панихид. По свидетельству священников, нигде не служилось столько панихид, сколько здесь, на могиле блаженной Ксении.

В 1988 году, на поместном соборе в честь 1000-летия Крещения Руси, блаженная Ксения Петербургская была причтена Церковью к лику святых. Память ее празднуется 24 января (6 февраля).

Родился будущий святой 19 июля 1759 года в городе Курске, в благочестивой и состоятельной семье. В крещении он получил имя Прохор. Отец его, Исидор Иванович Мошнин (или, в написании того времени, Машнин), владел кирпичными заводами и в качестве подрядчика занимался строительством каменных церквей. Мать, Агафия Фатеевна, еще более своего мужа отличалась благочестием и благотворительностью и во всем помогала ему. У Прохора имелись также сестра Параскева и брат Алексей — оба старше его (соответственно на восемь и шесть лет).

На третьем году жизни Прохор лишился отца. Незадолго до смерти Исидор Мошнин взялся за строительство по чертежу знаменитого зодчего Растрелли каменного храма во имя преподобного Сергия Радонежского. Когда нижняя церковь храма с престолом во имя святого Сергия была завершена, он тяжело заболел. Перед смертью Исидор Иванович передал все свое состояние супруге и завещал ей завершить строительство церкви, что и было впоследствии исполнено Агафией Фатеевной. Она одна воспитывала сына в благочестии и в любви к молитве и храму Божию.

Еще в детстве над святым отроком не раз проявлялся дивный покров Божий, явно показывавший в нем избранника Божия. Когда ему исполнилось семь лет, мать, осматривавшая не завершенную еще Сергиеву церковь, взяла его с собой на самый верх строившейся колокольни. По неосторожности мальчик упал с колокольни на землю. Агафия в ужасе сбежала вниз, думая, что сын ее разбился до смерти, но, к неописуемой радости, нашла его целым и невредимым. Три года спустя мальчик тяжело заболел, так что домашние уже отчаялись за его жизнь. В это время в сонном видении Прохор увидел Пресвятую Богородицу, обещавшую ему Свое посещение и скорое исцеление от болезни. И в скором времени слова Пресвятой сбылись. В Курске случился ежегодный крестный ход с чудотворной иконой Знамения Пресвятой Богородицы (именуемой «Коренной»); на этот раз по причине дождя и грязи крестный ход прошел прямо через двор Агафии Мошниной. Агафия поспешила вынести больного сына и приложила его к чудотворной иконе, после чего отрок стал поправляться и вскоре совершенно выздоровел.

На десятом году жизни Прохора начали обучать грамоте. Он обнаружил светлый ум, хорошую память, но более всего полюбил чтение Священного писания и других душеполезных книг. Старший брат, Алексей, занявшийся торговлей, постепенно стал приучать к ней и Прохора. Однако отрок не питал любви к этому занятию; по выражению автора его Жития, «душа его стремилась стяжать себе духовное сокровище, нетленное и неоскудеваемое». Он и дня не пропускал без посещения церкви: раньше всех в доме ему приходилось вставать, чтобы поспеть на утреню, и лишь затем отрок отправлялся помогать брату.

В Курске святой любил разговаривать с неким юродивым, который вел благочестивую и уединенную жизнь. (В свое время этот юродивый предсказал матери Прохора великую будущность ее сына.) Прохор также желал стать иноком. Он поделился своей мыслью с матерью, и та не стала противиться, чувствуя, что сей удел уготован ее сыну.

В августе 1776 года Прохор отправился паломником в Киев, в знаменитую Киево-Печерскую лавру, откуда началось монашество в Русской земле. Недалеко от Лавры, в Китаевской пустыни, жил знаменитый затворник старец схимонах Досифей (в действительности старица, в миру Дарья Тяпкина). Прозорливый старец предугадал в юноше будущего великого подвижника Христова и прямо указал ему отправиться в Саровскую пустынь: «Гряди, чадо Божие, и пребудь в Саровской обители; место сие будет тебе во спасение; с помощью Божией там окончишь ты и свое земное странствование». При этом старец Досифей научил Серафима «умному деланию» — непрестанному повторению Иисусовой молитвы. По преданию, эта встреча состоялась за несколько дней до кончины старца Досифея, в сентябре 1776 года.

Прохор вернулся в Курск. По просьбе матери он провел здесь еще два года, как бы окончательно прощаясь со своими мирскими заботами и ведя уже вполне иноческую жизнь. Затем он навсегда простился с матерью. Та благословила его и вручила медный крест, с которым святой потом не расставался до конца своих дней. 20 ноября 1778 года, накануне праздника Введения во храм Пресвятой Богородицы, Прохор Мошнин явился в Саров, чтобы связать с этой обителью всю свою жизнь.

Обитель эта находилась на реке Саровке (отсюда название), при впадении ее в реку Сатис, на месте прежнего татарского города Сараклыч, в 37 верстах от города Темникова, в пределах Тамбовской губернии. Основана она была в 1706 году иеросхимонахом Иоанном и отличалась исключительным подвижничеством населявших ее иноков и строгостью устава.

Строитель (игумен) пустыни, старец Пахомий (кстати, родом тоже из Курска), «инок кроткий и смиренномудрый, много подвизавшийся в посте и молитве и бывший образцом иноков» (слова Жития), принял его в число послушников и отдал под начало иеромонаха Иосифа, бывшего казначеем Саровской обители. Прохор с ревностью исполнял все монастырские правила и уставы и нес различные послушания: в хлебне, в просфорне, столярне. Столярное дело очень хорошо давалось ему, и первое время его даже звали в обители «Прохор-столяр». Позже он был поставлен будильщиком обители: Прохор должен был раньше всех подниматься и будить братию на церковную службу.

Преподобный старался ни минуты не проводить в праздности, но постоянной работой предохранял себя от скуки, которую считал одним из опаснейших искушений. «Болезнь сия врачуется, — говорил он впоследствии, основываясь на собственном опыте, — молитвою, воздержанием от празднословия, посильным рукоделием, чтением слова Божия и терпением, потому что и рождается она от малодушия, беспечности и празднословия».

В 1780 году Прохор тяжело заболел: все тело его распухло, и он претерпевал жестокие боли; полагали, что у него водянка. Болезнь длилась три года, полтора года Прохор неподвижно лежал в постели, не имея возможности двинуть рукой или ногой. Врача не было, и болезнь не поддавалась лечению. Братия, которые сильно полюбили юношу, всеми силами старались помочь ему; старец Иосиф лично прислуживал ему, настоятель обители старец Пахомий также все время навещал больного. Наконец, настоятель решительно предложил Прохору позвать врача. Тот отказался, возложив все упование на Бога. По его просьбе старец Иосиф отслужил всенощное бдение и литургию о здравии юноши, на богослужении присутствовали все иноки обители. Затем Прохор исповедовался и причастился на своем одре Святых Таин. И вот, в момент самого причащения, ему явилась в видении Пресвятая Божия Матерь в сопровождении апостолов Иоанна Богослова и Петра. Обращаясь к Иоанну Богослову, Пречистая сказала, указывая перстом на Прохора: «Сей — нашего рода». Потом она возложила правую руку ему на голову, и тотчас в правом боку его открылась рана, из которой стала вытекать жидкость, причинявшая святому такие страдания. В скором времени он окончательно исцелился, и только следы раны всегда оставались на его теле как явственное напоминание сего дивного исцеления. Об этом чудесном видении старец Серафим впоследствии не раз рассказывал своим ученикам.

Спустя несколько лет на месте дивного явления Пречистой Божией Матери (то есть на месте кельи Прохора) была сооружена двухэтажная церковь с двумя престолами и при ней больница. По поручению настоятеля Прохор сам собирал пожертвования на ее строительство, причем побывал и на своей родине в Курске. Он уже не застал в живых мать; брат же его, Алексей, оказал щедрую помощь в деле строительства храма. Сам Прохор соорудил своими руками в нижней больничной церкви престол из кипарисового дерева. Престол этот был освящен 17 августа 1786 года (накануне пострижения Прохора) в честь преподобных Зосимы и Савватия Соловецких. До конца своих дней преподобный Серафим причащался Святых Таин преимущественно в этом больничном храме.

Восемь лет преподобный провел в Саровской обители в качестве послушника и принял пострижение только в 1786 году, двадцати семи лет от роду. В то время число иноков в каждой обители было строго регламентировано. В Саровской обители свободной вакансии не имелось, но епископ Владимирский и Муромский Виктор, зная об исключительном благочестии послушника Прохора, предоставил ему место за счет Николаевского монастыря города Гороховца — временно, до открытия вакансии в Сарове. 18 августа 1786 года преподобный принял пострижение в иноческий чин с новым именем — Серафим. В переводе с древнееврейского языка имя это означает «пламень», «пламенный». Оно было дано преподобному с сокровенным смыслом, ибо подвижник вполне явно проявил свое горение в вере и пламенное стремление к богоугодной жизни. В те годы, несмотря на перенесенную болезнь и длительное пребывание в посту, преподобный отличался могучим телосложением и незаурядной физической силой. Лицо его сияло особенной красотой и благообразием, которые с годами становились все заметнее.

Через год с небольшим, в декабре 1787 года, преподобный был посвящен в иеродиаконы и с того времени около шести лет почти беспрерывно служил в этом сане. «Все выше и выше восходила душа Серафима по лествице добродетелей и богомысленных созерцаний, — пишет автор Жития святого, — и как бы в ответ на его пламенную святую ревность Господь утешал и укреплял его в подвигах благодатными небесными видениями, созерцать кои он соделался способным вследствие чистоты сердца, непрестанного воздержания и постоянного возвышения души к Богу». Так, не раз во время церковной службы преподобный созерцал святых ангелов. «И бысть сердце мое яко воск таяй», — говорил он впоследствии словами Псалмопевца (Пс. 21: 15). Однажды он удостоился и вовсе необыкновенного видения. Впоследствии преподобный так рассказывал об этом.

В Великий четверг на Страстной седмице во время литургии преподобный служил вместе со старцами Пахомием и Иосифом. И вот внезапно озарил его несказанный свет, словно бы от лучей солнечных. «Обратив глаза на сияние, — вспоминал преподобный, — я увидел Господа Бога нашего Иисуса Христа во образе человеческом, во славе, сияющего светлее солнца неизреченным светом и окруженного, как бы роем пчел, небесными силами: ангелами, архангелами, херувимами и серафимами. От западных церковных врат Он шел по воздуху, остановился против амвона и, воздвигши Свои руки, благословил молящихся. Затем Он вступил в икону, что близ Царских врат. Сердце мое возрадовалось тогда чисто, просветленно, в сладости любви ко Господу». От этого дивного видения преподобный переменился в лице и не мог ни сдвинуться с места, ни выговорить ни слова. Многие заметили эту перемену, но никто не понимал настоящей причины происходившего. Тотчас два иеродиакона подошли к Серафиму и ввели его в алтарь, но и после этого он около двух часов неподвижно стоял на одном месте. Старцы Пахомий и Иосиф первоначально решили, что преподобный лишился сил после продолжительного поста, который тот соблюдал со всей строгостью. Но потом догадались, что ему было видение. Когда Серафим пришел в себя, старцы спросили его, что случилось, и преподобный рассказал им обо всем виденном. Опытные в духовной жизни наставники уразумели видение его, но убедили блаженного, чтобы он не возгордился и не внушил себе мысль о своем превосходстве над прочими братиями. Впрочем, это было совершенно излишне. Кроме двух этих старцев, никто тогда и не узнал о чудесном явлении.

2 сентября 1793 года преподобный Серафим был рукоположен в сан иеромонаха. Поставление совершил епископ Тамбовский Феофил. Преподобному было тогда тридцать четыре года. В течение еще года с небольшим он продолжал ежедневно совершать службу в церкви.

Еще в годы послушничества преподобный проявил тягу к уединению и безмолвию. В Саровской обители некоторые старцы, по благословению настоятеля, селились вне монастырской ограды и вели полностью уединенную жизнь. (Среди них были знаменитый игумен и возобновитель Валаамского монастыря саровский постриженик Назарий, иеромонах Досифей и прославившийся своими подвигами схимонах Марк, долгое время бывший молчальником.) Подражая им, преподобный также, по благословению старца Иосифа, удалялся в лесную чащу для молитвенного безмолвия. Он построил в лесу небольшую келью-избушку и проводил в ней немалое время. Получив священнический сан, Серафим решил добровольно удалиться в пустынь. Это случилось уже после кончины его первого настоятеля, старца Пахомия, который перед смертью (случившейся 6 ноября 1794 года) благословил своего ученика на сей подвиг. Взяв благословение у нового настоятеля Саровской обители старца Исайи, Серафим оставил обитель 20 ноября 1794 года, спустя ровно шестнадцать лет после своего прихода сюда.

В соответствии с тогдашними законами Российской империи, ему был выписан специальный билет для беспрепятственного проживания в уединенной келье, подписанный старцем Исайей. «Объявитель сего, — говорилось в билете, — Саровской пустыни иеромонах Серафим, уволен для пребывания в пустыне, в своей даче (келье. — Авт.), по неспособности его в обществе, за болезнию, и по усердию и после многолетняго искушения в той обители и в пустыне, уволен единственно для спокойствия духа, Бога ради, и с данным ему правилом, согласно святых отец положениям, и впредь ему никому не препятствовать пребывание иметь в одном месте». Непосредственной причиной переселения подвижника из обители стала болезнь ног: от постоянного служения в церкви, непрерывного стояния в течение многих лет на ногах, не только днем, но и ночью, преподобный впал в недуг; ноги его распухли, на них открылись язвы, так что он на некоторое время лишился возможности священнодействовать.

Келья, в которой поселился преподобный, находилась в густом сосновом лесу, на берегу речки Саровки, на высоком холме, верстах в 5–6 от монастыря. Она представляла собой небольшую избушку из одной комнатки с печкой и сеней. Возле кельи преподобный устроил небольшой огород, а потом и пчельник. Позднее эта келья получила название «Дальняя пустынька».

Неподалеку от Серафима жили и другие Саровские отшельники. Вся окрестная местность, состоявшая из возвышенностей, усеянных лесом, зарослями кустарника, напоминала Святую гору Афон, и потому Серафим назвал свой холм горой Афонской; другим, наиболее уединенным местам в лесу он также дал названия святых мест: Иерусалим, Вифлеем, Иордан, поток Кедрский, Голгофа, гора Фавор и другие. Так окрестности Сарова стали новой Святой землей.

Одежду преподобный носил всегда одну и ту же — простую и даже убогую: на голове поношенную камилавку, на теле полукафтан в виде балахона из белого полотна, на руках кожаные рукавицы, на ногах кожаные чулки и поверх лапти. На груди у него висел тот самый крест, которым некогда благословила его мать, а за плечами — сумка со святым Евангелием, с которым преподобный никогда не расставался.

Все свое время преподобный проводил в трудах, молитве и чтении Священного писания и других божественных книг, прежде всего, писаний Отцов Церкви. В холодное время он собирал сучья и хворост и рубил их топориком для обогрева своей убогой кельи. Летом работал на огороде, где выращивал овощи. Для удобрения земли преподобный ходил в жаркие летние дни на болото и собирал там мох. При этом он часто нарочно обнажался до пояса, так что его мучили комары; но святой терпеливо сносил эти мучения для большего очищения души через добровольные страдания. Во время своей работы Серафим возносил Богу различные молитвенные песнопения, множество которых он знал наизусть; иногда случалось так, что во время работы он вдруг замирал, лопата или топор выпадали из его рук, и он всею душой погружался в себя и в свое мысленное созерцание Бога.

Так он проводил будние дни, а накануне воскресных и праздничных дней возвращался в Саровскую обитель, слушал вечерню, всенощное бдение или утреню и за ранней литургией причащался Святых Таин. Вечером он брал с собою хлеб на неделю и уходил в свою пустынную келью. Впоследствии преподобный вовсе отказался от монастырского хлеба и стал жить только тем, что выращивал на огороде. Уже в конце жизни он признался, что в течение почти трех лет питался одним отваром травы снити, которую собирал летом и сушил на зиму. «Ты знаешь снитку? — говорил преподобный одной из своих собеседниц. — Я рвал ее, да в горшочек клал; немного вольешь, бывало, в него водицы — славное выходит кушанье».

Преподобный приобрел власть не только над людьми, но и над бессловесными тварями — дикими зверями. Матрона, старица Дивеевского монастыря (находившегося под особым покровительством преподобного Серафима Саровского), рассказывая о последних годах жизни святого, вспоминала такой случай: однажды, подойдя к «дальней пустыньке» батюшки Серафима, она увидела, как он кормит огромного медведя. Матрона обмерла от страха и закричала во весь голос: «Батюшка, смерть моя!» Преподобный махнул рукой, и медведь послушно удалился. Матрона же продолжала кричать: «Ой, смерть моя!» Отец Серафим подошел к ней и сказал ласково: «Нет, матушка, это не смерть, а радость». Затем они уселись на колоде, и медведь снова вышел из леса и, подойдя к Серафиму, лег у его ног. Старец успокоил Матрону, и та тоже стала кормить страшного зверя. Матрона, служившая в то время стряпухой в Дивеевском монастыре, сильно тосковала и хотела уже оставить обитель. Случай с медведем произвел на нее неизгладимое впечатление. «Помнишь ли, матушка, у преподобного Герасима на Иордане лев служил, а убогому Серафиму медведь служит, — говорил ей преподобный. — Вот и звери слушают нас, а ты, матушка, унываешь. А о чем нам унывать?»

В эти годы его нередко посещали Саровские иноки, а иногда и миряне; они приходили за советом, или наставлением, или просто, чтобы повидать его. Святой умел распознавать людей и их тайные мысли: от разговора с одними он уклонялся и встречал их молча, с другими беседовал охотно. Если же старец встречал кого-нибудь вне своей кельи, например, в лесу, то обыкновенно смиренно кланялся ему и, не вступая в беседу, удалялся молча. «От молчания никто никогда не раскаивался», — не раз говорил он впоследствии.

Каковы были подвиги святого в это время, мы можем только догадываться. Сам он рассказывал, между прочим, что принял на себя, по примеру древних отцов, подвиг столпничества. В лесу, на полпути от кельи к монастырю, лежал высокий гранитный камень. Ночью, никем не видимый, преподобный взбирался на него и, стоя на ногах или на коленях, молился, взывая к Богу: «Боже, милостив буди мне грешному». В своей пустыньке он также поставил небольшой камень и молился на нем с утра и до вечера, прерываясь лишь для недолгого отдыха и принятия скудной пищи. И так, в этом великом подвиге, преподобный провел тысячу дней и тысячу ночей. От такого невероятного напряжения сил и почти трехлетнего стояния на камне старец пришел в крайнее телесное истощение; на ногах его образовались болезненные язвы, и он вынужден был прекратить сей великий подвиг. Преподобный Серафим рассказал об этом своим ученикам лишь в конце жизни, незадолго до смерти; один из слушателей заметил тогда, что подвиг этот выше сил человеческих. На это преподобный отвечал: «Святой Симеон Столпник сорок семь лет стоял на столпе, а мои труды похожи ли на его подвиг?» Впоследствии эти молитвенные камни были разнесены паломниками на кусочки, и многие получали от них исцеления.

Осенью 1804 года преподобный подвергся жестокому нападению неких разбойников. Как оказалось впоследствии, то были крестьяне местного помещика Татищева. Злодеи напали на отшельника в лесу, когда тот рубил хворост, и стали требовать денег, полагая, что раз к нему приходят миряне, то он, должно быть, получает от них немалую мзду. Святой отвечал, что он ни от кого денег не берет. Тогда один из злодеев набросился на святого, но оступился и сам упал. У Серафима был в руках топор, и он, человек физически сильный, наверное, мог бы защитить себя от нападения. Но, вспомнив слова Христа: «Взявшие меч, мечом погибнут» (Мф. 26: 52), преподобный предпочел смириться. «Делайте, что вам надобно», — сказал он злодеям, опустив топор и сложив крестообразно руки. Один из злодеев, выхватив топор из его рук, с силой ударил его обухом по голове, так что из ушей и изо рта святого хлынула кровь. Потом его начали избивать обухом топора, поленом, ногами. Заметив, что он не дышит и сочтя его мертвым, злодеи связали ему руки и ноги, намереваясь бросить его в реку, чтобы скрыть следы своего преступления. Пока же они подтащили его к келье и ринулись туда в поисках сокровищ. Но напрасно они перевернули и переломали все в убогом жилище святого: они ничего не нашли, кроме икон и нескольких картофелин. Злодеи пришли в ужас, поняв, что они убили без всякой пользы для себя святого человека, и бросились бежать. Между тем преподобный пришел в себя. Кое-как развязав себе руки, он с трудом дополз до кельи, где провел всю ночь в жестоких страданиях. На следующий день с огромным трудом добрался до обители; вид его был ужасен: лицо, волосы, все тело в крови. Он ничего не отвечал перепуганной братии, но попросил к себе в келью настоятеля, старца Исайю, и духовника и рассказал им о том, что случилось.

В течение восьми дней старец нестерпимо страдал и лежал еле живой, не принимая никакой пищи. Отчаявшись за его жизнь, послали за врачами. Те освидетельствовали больного: оказалось, что у него проломлена голова, сломаны ребра, грудь, на теле множество смертельных ран. Братия собрались в его келье, послали за игуменом. В это время преподобный уснул. И вот, в сонном видении, ему вновь, как и много лет назад, явилась Пресвятая Богородица. Она была в царской порфире, следом шествовали апостолы Петр и Иоанн Богослов. Остановившись у постели больного, Пречистая указала на него перстом правой руки и, оборотясь к врачам, произнесла: «Что вы трудитесь?» Затем обратила лицо Свое к старцу Серафиму и повторила те слова, которые произносила уже однажды: «Сей — нашего рода».

Когда настоятель пришел в келью, Серафим уже очнулся. Он отказался от всякой врачебной помощи и твердо заявил, что возлагает упование на Бога и Божию Матерь. С того времени постепенно к нему стали возвращаться силы.

Около пяти месяцев провел преподобный в монастыре. Облик его после болезни сильно изменился: волосы побелели, а спина согнулась так, что до конца своих дней он мог ходить, лишь опираясь на клюку или на топорик. Но дух старца Серафима не был сломлен. Почувствовав, что силы возвращаются к нему и он снова готов к подвигу, преподобный объявил о своем решении вернуться к пустыннической жизни. Старец Исайя и прочие братия пытались уговорить его остаться в монастыре, но преподобный был непреклонен. (Вскоре разбойники, избившие старца, были найдены. Серафим просил настоятеля обители и помещика не наказывать их, объявив, что в противном случае покинет Саровскую обитель. Злодеев простили, но Бог покарал их: вскоре их дома сгорели от сильного пожара. Разбойники совершенно раскаялись, просили у старца Серафима прощение и, как свидетельствует Житие святого, встали на путь добродетельной жизни.)

В 1806 году настоятель Саровской обители, старец Исайя, по болезни и старости лет удалился от дел. Братия избрали на его место Серафима, однако преподобный отказался от этого назначения. Настоятелем был избран отец Нифонт. Исайя прожил в монастыре еще год. Из-за немощи он не мог сам ходить в пустынь к Серафиму, и братия, по его просьбе, возила его туда на тележке. Смерть старца Исайи (декабрь 1807 года) произвела сильное впечатление на преподобного. Это был последний из близких ему людей. До конца жизни Серафим с особым усердием молился о упокоении душ блаженных Пахомия, Иосифа и Исайи и завещал поминать их в молитвах своим ученикам.

По смерти старца Исайи преподобный, не изменяя своего образа пустыннической жизни, возложил на себя новый тяжкий подвиг — молчальничество. Кто бы ни приходил к нему в пустынь, старец не выходил навстречу. Если ему приходилось встретить кого-нибудь в лесу, он падал ниц на землю и не поднимал головы до тех пор, пока встречный не проходил мимо. В таком безмолвии преподобный провел около трех лет. В конце этого срока он из-за болезни ног даже перестал посещать Саровскую обитель по воскресным и праздничным дням. Раз в неделю один из иноков приносил ему пищу — немного хлеба или капусты; потупив голову и не глядя на пришедшего, старец принимал принесенное и не говорил ни слова.

Среди братии нашлись недовольные тем, что преподобный удалился от монастыря. Настоятель обители отец Нифонт, «муж богобоязненный и добродетельный и в то же время великий ревнитель устава и порядков церковных» (слова Жития), также выражал недовольство тем, что старец не принимает причащения в монастырской церкви. Был созван собор из старших иеромонахов, которым представили на разрешение вопрос относительно причащения старца Серафима. Старцы решили предложить преподобному, если он здоров и крепок ногами, по-прежнему приходить в обитель по воскресным и праздничным дням для причащения Святых Таин; если же ноги не служат ему (а после трехлетнего стояния на камне так оно и было), он должен перейти на жительство в монастырскую келью. Брат, носивший по воскресным дням пищу святому, передал ему решение монастырского собора. В первый раз старец ничего не ответил. Тогда, спустя неделю, брат повторил соборное распоряжение. В ответ преподобный благословил инока и вместе с ним отправился пешком в обитель. Это случилось 8 мая 1810 года. Преподобному было пятьдесят лет от роду.

По возвращении в монастырь после пятнадцатилетнего пребывания в пустыни начался новый подвиг преподобного — затворничество. 9 мая, в день перенесения мощей святителя Николая, старец Серафим причастился в больничной церкви святых Зосимы и Савватия Соловецких и, взяв благословение у настоятеля Нифонта, поселился в прежней своей монастырской келье. При этом он никого не принимал к себе, никуда не выходил и не говорил ни с кем ни слова. В келье своей он не держал ничего, даже самых необходимых вещей: лишь икона Божьей Матери, пред которой всегда горела лампада, да обрубок пня, заменявший ему стул, составляли всю его обстановку. Старец не употреблял даже огня. Он носил ту же одежду, что и в пустыни. Под рубашкой на груди у него висел большой пятивершковый железный крест, который старец именовал «веригами». Но собственно вериг и власяницы он не носил. «Кто нас оскорбит словом или делом, — говорил он впоследствии, — и если мы переносим обиды по-евангельски — вот вериги нам, вот и власяница. Эти духовные вериги и власяницы выше железных». Пил преподобный одну только воду, в пищу же употреблял лишь толокно и белую квашеную капусту. Воду и пищу приносил ему живший по соседству инок Павел. В течение всех лет затвора во все воскресные и праздничные дни старец причащался Святых Таин, приносимых ему прямо в келью из больничной церкви. Чтобы не забывать о часе смертном, он попросил поставить в сенях своей кельи гроб, выдолбленный им самим из цельного дуба.

После пятилетнего пребывания в затворе старец несколько ослабил его. Этому предшествовали следующие события. В августе 1815 года в обитель прибыл епископ Тамбовский Иона, желавший повидать чудного старца. Вместе с монастырскими властями он подошел к дверям кельи, и настоятель Нифонт громко объявил о его приходе старцу. Однако Серафим не отворил дверь и ничего не отвечал. Нифонт предложил силой сорвать дверь с петель, но епископ благоразумно отверг это намерение. Так ни с чем он и покинул Саров. Спустя неделю после его визита в Саров приехал тамбовский губернатор Александр Михайлович Безобразов с супругой. Они хотели принять благословение от святого, однако в монастыре их заверили, что это совершенно невозможно. Тем не менее супруги подошли к дверям кельи. К удивлению всех, старец отворил дверь. Он внимательно посмотрел на прибывших и, не говоря ни слова, благословил их. Старец был в чистейшем белом подряснике, весь седой и согбенный. Лицо его, как показалось губернатору и его супруге, излучало свет. С того времени старец отворил дверь в свою келью, но еще в течение примерно трех лет продолжал безмолвствовать. Затем понемногу преподобный стал беседовать с приходящими к нему иноками и мирянами, исповедовать их, все еще не выходя из затвора.

Так святитель принял на себя новый великий подвиг так называемого старчества, всецело посвятив себя служению миру, духовному руководительству и врачеванию иноков и всех нуждающихся в его утешении и совете. Окончательно он оставил затвор только в 1825 году, после нового чудесного явления ему Пресвятой Богородицы. В ночь на 25 ноября 1825 года в сонном видении преподобному явилась Пресвятая Божия Матерь вместе со святителями, память которых отмечалась в этот день, — святыми Климентом Римским и Петром Александрийским. Пречистая разрешила Серафиму выйти из затвора и вновь посещать пустынь. Получив благословение у отца Нифонта, преподобный вновь стал посещать пустынную келью и молиться в ней.

По болезни ног он уже не мог часто ходить в свою прежнюю, «дальнюю пустыньку». Ему полюбился так называемый Богословский родник верстах в двух от монастыря. Он существовал издавна, еще до прихода преподобного в Саров, но давно пришел в негодность. По просьбе старца родник расчистили; Серафим стал повсюду собирать камешки и выкладывать ими дно родника. Впоследствии этот родник получил название «Серафимова» и прославился тем, что от его воды люди получали исцеление от самых различных болезней. На горке возле родника для преподобного был устроен небольшой сруб, без окон и даже без дверей, с земляным входом. Позже поставили новую келью с дверями и печью, но также без окон. В этой келье, получившей название «нижней», или «ближней пустыньки», старец проводил все будние дни, к вечеру же возвращался в монастырь. (Впоследствии эта «ближняя пустынька» была перенесена в Серафимо-Дивеевский монастырь, основанный преподобным.)

Сорок семь лет провел к тому времени старец в монастыре, из них шестнадцать лет в пустынножительстве, другие шестнадцать лет в затворничестве, в многолетнем молчании, в неустанных трудах над своей душой, в непомерных добровольных страданиях, трехлетнем столпничестве, в полном отречении от мира — и лишь достигнув высочайшего совершенства, укрепившись в благодати Божией, он, продолжая во всем свою подвижническую жизнь, принимает на себя апостольское служение миру. Слава о великом подвижнике давно уже ходила по всей России. Тысячи страждущих духом, чающих наставления, духовного или телесного исцеления устремляются к святому старцу — и теперь преподобный готов принять всех их.

Среди приходящих в обитель были люди самого различного звания: и знатные люди, и государственные деятели, и даже члены императорской фамилии (в 1825 году преподобного Серафима Саровского посетил и принял от него благословение великий князь Михаил Павлович, брат тогдашнего императора Александра I и будущего Николая I; существует предание, согласно которому святого незадолго до своей смерти посетил и император Александр I). Но более всего было простолюдинов, крестьян. Поток паломников к «батюшке Серафиму» особенно возрос в последние годы его жизни; иной раз ему приходилось принимать до двух тысяч и даже более человек. Выражаясь словами Жития святого, в глазах русского православного народа преподобный стал «прибежищем, духовною опорою и утешением всех страждущих и обремененных, скорбящих и озлобленных, милости Божией и благодатной помощи требующих». Старец как бы насквозь видел каждого, и слово его исцеляло многих, даже зачерствевших душою людей. Приведем лишь один рассказ из Жития святого, иллюстрирующий это.

Однажды в Саров из-за простого любопытства приехал некий известный генерал. Осмотрев монастырь и не получив ничего для души своей, он собрался уже было уезжать, но его остановил один помещик по фамилии Прокудин, уговоривший генерала зайти в келью к старцу Серафиму. Генерал сначала отказывался, но затем — опять же из любопытства — согласился. Когда они вошли, преподобный смиренно поклонился генералу в ноги, и это его смирение поразило генерала. Прокудин вышел из кельи. Вскоре оттуда послышался плач: то плакал, словно малое дитя, генерал. Через полчаса двери отворились, и старец вывел за руку генерала. Ордена и медали остались в келье, старец вынес и их. Оказалось, что ордена сами собой свалились с груди маститого военного. «Это потому, что ты получил их незаслуженно», — сказал ему Серафим. Впоследствии генерал говорил, что он прошел всю Европу, знавал людей всякого рода, но ни в ком не встречал такого смирения и даже не подозревал о возможности такой прозорливости, с которой старец раскрыл перед ним всю его жизнь до мельчайших подробностей.

Ко всем приходящим он обращался одинаково ласково, каждого называл «радость моя» или «сокровище мое», и это были не простые слова, ибо святой старец искренне радовался, видя в грешнике истинное христианское настроение и готовность раскаяться. Каждого встречал пасхальным приветствием «Христосе воскресе» и целовал в уста. Люди уходили от преподобного духовно утешенные, часто в духовно-восторженном состоянии. «Радость моя! стяжи себе мирный дух, и тысячи вокруг тебя спасутся», — говорил он одному благочестивому посетителю. Эти слова в полной мере применимы к самому святому.

Но он принимал не всех. Рассказывают, что однажды, незадолго до восстания декабристов, к старцу пришел некий гвардейский офицер, участник декабристского заговора и член масонской ложи. Старец прогнал его, произнеся при этом: «Гряди, откуда пришел». Такие люди, объяснял он одному из присутствовавших при этом, приносят лишь беды и замутнение России.

Святой получил от Бога великий дар прозорливости. Он не только распознавал внутренние помыслы любого человека, но и давал порой удивительные практические советы тем простым людям, которые приходили ему за помощью: так, не раз он помогал крестьянам отыскать украденную у них или потерянную ими вещь, называя место, в котором ее надлежит искать; иной раз человек приходил к нему с просьбой, а старец, ни о чем не спрашивая, сам рассказывал ему обо всем. На многие письма он отвечал, даже не вскрывая конверт, но заранее зная содержание письма. Преподобному Серафиму приписывают и многие пророчества, касающиеся исторических судеб России. Так он предсказал голод в 1831 году, нападение на Россию трех держав (что исполнилось в годы Крымской войны). Считают, что Серафим Саровский предсказывал и грядущие бедствия России — великую войну, революцию, гибель множества людей, разорение Церкви и последующее возрождение.

Еще при жизни преподобный прославился как великий целитель и чудотворец. Его чудеса и исцеления кажутся совершенно невероятными, а между тем их очевидцами были многие люди. Обыкновенно для исцеления страждущих, иных из которых приносили в его келью, потому что они не могли самостоятельно передвигаться, преподобный помазывал их елеем из лампады, горевшей перед его келейной иконой Пресвятой Божией Матери Утешительницы (сам преподобный называл ее иконой Божией Матери — Радости всех радостей). Первое из исцелений было совершено им в 1823 году; исцеленным оказался помещик Михаил Васильевич Мантуров. Впоследствии М. В. Мантуров стал преданнейшим учеником преподобного Серафима; в частности, он продал все свое имение и вырученные деньги потратил на устроение Дивеевской обители.

Знаменитый Серафимо-Дивеевский женский монастырь (в 12 верстах от Саровской обители) стал главным земным памятником преподобному Серафиму Саровскому.

Монастырь этот был основан в 1780 году помещицей Владимирской губернии Агафией Семеновной Мельгуновой, вдовой полковника Мельгунова (в иночестве она получила имя Александры). Преподобный Серафим, будучи еще диаконом, участвовал в предсмертном соборовании матери Александры, совершенном его учителем, саровским настоятелем Пахомием. На отца Пахомия мать Александра возложила заботу о дивеевских послушницах; но Пахомий был уже стар, Серафим же молод, и, с совета саровского настоятеля, мать Александра именно ему поручила дальнейшую заботу об обители. Перед своей смертью (в ноябре 1794 года) Пахомий поручил Дивеевскую обитель попечению преподобного Серафима.

Преподобный Серафим высоко чтил память матери Александры и всегда именовал ее святой. Сам он, по данному им обету, не посещал Дивеевскую обитель, но постоянно заботился о ней. Дивеевские сестры ходили к нему за благословением, за разрешением недоуменных вопросов и затруднений. Старец привлекал значительные средства благотворителей, почитавших его или получивших от него исцеление, для устройства Дивеевского монастыря. Считая нецелесообразным пребывание в одной обители вдов и девиц, преподобный разделил обитель на два отделения. Место для новой, девичьей общины он выбрал сам, примерно в ста саженях от Казанской церкви первой общины. Место это старец велел обнести канавкой (по преданию, он сам начал копать ее), а также валом; здесь была поставлена ветряная мельница, и так была основана Серафимова девичья мельничная община. Старец говорил, что место это указано ему Самой Пресвятой Богородицей, канавка же — «стопочки Божией Матери; тут ее обошла Сама Царица Небесная». «И как Антихрист придет, везде пройдет, а канавки этой не перескочит». (Уже после смерти преподобного Серафима, в 1842 году, обе общины — Мельничья и Александрова — были соединены. Новая обитель получила название Серафимо-Дивеевской.)

Дивеевская обитель была очень бедна, и преподобный старался во всем позаботиться о сестрах, снабдить их всем необходимым. Надо сказать, что в последние годы жизни великого старца братия Саровского монастыря нередко роптали на него: многим не нравилось, что в монастыре вечно толпятся паломники, жаждущие увидеть святого и поговорить с ним. Роптали также и на заботу, с которой относился преподобный к «мельничным сиротам» (так он называл дивеевских сестер). Доходило даже до того, что настоятель Саровской обители Нифонт и солдаты, квартировавшие в монастыре (они подчинялись настоятелю), отбирали у дивеевских послушниц дары, которые вручал им старец Серафим: сухари, свечи, елей, ладан, вино для службы (все это самому Серафиму приносили посетители).

Влияние преподобного на дивеевских сестер было исключительным: без благословения великого старца они не предпринимали ничего, беспрекословно исполняли все его послушания. Уже после смерти преподобного именно в Дивееве сумели сохранить подлинный дух его учения, и не случайно, что останки великого святого, в конце концов, именно здесь нашли упокоение.

25 марта 1832 года, за год и десять месяцев до смерти, преподобный Серафим сподобился еще одного (двенадцатого в его жизни) посещения Пресвятой Божьей Матери, на этот раз в присутствии свидетельницы, старицы Дивеевского монастыря Евпраксии. Сама старица Евпраксия впоследствии так рассказывала об этом. «Батюшка за два дня приказал мне прийти к этому дню. Когда я пришла, батюшка объявил: „Нам будет видение Божией Матери“, и, наклонив меня ниц, прикрыл своею мантиею и читал надо мною по книге. Потом, подняв меня, сказал: „Ну, теперь держись за меня и ничего не убойся“. В это время сделался шум, подобно шуму леса от большого ветра. Когда он утих, послышалось пение, подобное церковному. Потом дверь в келию сама собой отворилась, сделалось светло — белее дня, и благоухание наполнило». Евпраксия испугалась, но преподобный успокоил ее: «Не убойся, чадо: это не беда, а ниспосылается нам от Бога милость. Вот Преславная, Пречистая Владычица наша Пресвятая Богородица, грядет к нам!» Старица подробно описывает шествие Пресвятой в сопровождении ангелов и святых. «Я не почувствовала, как встала, — продолжает Евпраксия. — Царица Небесная изволила повторить: „Не убойся, Мы пришли посетить вас“. Отец Серафим стоял уже не на коленях, а на ногах пред Пресвятою Богородицею, и Она говорила с ним столь милостиво, как бы с родным человеком». Старица не слышала всего их разговора, слышала только, что Божия Матерь просила старца не оставлять дивеевских сестер. «Скоро, любимче мой, будешь с нами», — произнесла Пречистая на прощание.

Приблизительно за год до смерти преподобный почувствовал крайнее изнеможение сил. «Жизнь моя сокращается, духом я как бы сейчас родился, а телом по всему мертв», — говорил он. Старец прощался и с дивеевскими сестрами, прямо говоря некоторым из них, что он оставляет их на милость Божией Матери.

1 января 1833 года святой отстоял раннюю литургию в больничной церкви Саровского монастыря и причастился Святых Таин. Вечером того же дня инок Павел, живший по соседству с кельей преподобного, слышал, как тот распевает пасхальные песнопения. Рано утром следующего дня, часов в шесть, тот же Павел, выйдя из кельи, почувствовал в сенях запах дыма и гари. В келье преподобного всегда горело множество свечей; Павел как-то предостерегал его относительно возможного пожара, но на все предостережения преподобный отвечал: «Пока я жив, пожара не будет; а когда я умру, кончина моя откроется пожаром». Павел (забывший о предсказании святого) постучал в дверь, но ответа не последовало. Тогда инок разбудил братию. Решили, что преподобный ушел в свою пустынь, а в келье его начался пожар. Дверь сорвали с петель. Увидели, что огня нет, но лежащие в беспорядке вещи, а особенно холщовые мешки, заполнявшие келью, тлеют. Огонь погасили. Старец же стоял на коленях пред иконой Умиления Божией Матери со сложенными крестообразно руками. Перед ним лежала раскрытая книга, как будто он совершал свое обычное иноческое правило. Книга также тлела от упавшей свечи, и края листов ее обгорели. Сначала думали, что старец спит, стали его осторожно будить, но он был уже мертв.

Весть о кончине великого старца быстро распространилась повсюду, и окрестные жители устремились в обитель. Особенно тяжела была скорбь дивеевских сестер, потерявших в преподобном своего любимого духовного отца и благодетеля. В течение восьми дней тело святого стояло открытым в Успенском соборе. Могилу старцу приготовили на том месте, которое указал он сам, — по правую сторону от соборного алтаря. Еще до дня погребения Саровская обитель была заполнена тысячами верующих; в день погребения, во время литургии, было столько народа, что свечи около гроба гасли от недостатка воздуха. Погребение было совершено игуменом Нифонтом и братией Саровского монастыря. Над могилой поставили чугунный памятник с надписью: «Жил во славу Божию 72 года, 6 месяцев и 12 дней».

Чудеса, которыми преподобный прославился еще при жизни, продолжались и после его кончины. К 1895 году специальной комиссией (созданной в 1892 году) было зафиксировано 94 случая чудесных знамений и исцелений, совершенных по молитвам старца Серафима; причем это лишь малая часть всех чудес, о которых к тому времени было известно. В начале 1903 года состоялось освидетельствование мощей святого, и в том же году преподобный Серафим Саровский был официально причтен Церковью к лику святых. (При этом затянувшаяся канонизация преподобного Серафима была ускорена благодаря личному вмешательству императора Николая II.) 19 июля 1903 года, в присутствии императора, императорской семьи и многих тысяч верующих, чудотворные мощи святого были открыты для всеобщего почитания. Это торжественное событие сопровождалось новыми многочисленными исцелениями.

Некогда сам преподобный предсказал все это. «О, во какая будет радость, — говорил он одной из дивеевских стариц. — Среди лета запоют Пасху! А народу-то, народу-то со всех сторон, со всех сторон!» И действительно, во время перенесения мощей 19 июля 1903 года в Сарове и Дивееве запели Пасхальные песнопения, ибо сам преподобный при жизни своей любил петь Пасхальные стихиры и встречал приходящих к нему словами «Христос воскресе, радость моя!»

Но в том же своем разговоре с дивеевской старицей святой предсказал и последующие бедствия, которые ожидали Саровскую и Дивеевскую обители, равно как и всю Православную Церковь: «Но эта радость будет на самое короткое время, что далее, матушка, будет такая скорбь, чего от начала мира не было!». «И светлое лицо батюшки вдруг изменилось, померкло и приняло скорбное выражение, — вспоминала дивеевская старица Ирина Семеновна. — Опустя голову, он поник долу, и слезы струями полились по щекам». Увы, и эти слова святого также сбылись.

В 1922 году Саровская обитель была закрыта. Мощи великого старца забрали в Москву. Сначала они в антирелигиозных целях кощунственно были выставлены в Румянцевском музее, а вскоре увезены неизвестно куда, и местонахождение их в течение долгих десятилетий оставалось совершенно неизвестным. В 1990 году великая православная святыня была обнаружена в Казанском соборе Ленинграда (превращенном при советской власти в Музей истории религии и атеизма) и в начале января 1991 года передана Церкви. 7 февраля чудотворные мощи были перевезены из Ленинграда в Москву, а затем положены в незадолго до этого восстановленном Серафимо-Дивеевском монастыре. Так исполнилось еще одно пророчество преподобного Серафима, сказавшего однажды, что тело его найдет пристанище не в Сарове, но в Дивееве.

Церковь празднует память преподобного Серафима, Саровского и всея Руси чудотворца, 2 (15) января и 19 июля (1 августа).

Ректор семинарии намеревался отправить способного ученика в Академию, однако в 1817 году, неожиданно для всех, Иван Вениаминов женился (что делало невозможным поступление в Академию). Сам святитель вспоминал впоследствии, что лишь по случайности ректор семинарии архимандрит Павел не воспрепятствовал его женитьбе: ректор жил в городе, монастырь же с семинарией находились на другой стороне Ангары, и каждый день в учебное время ректор вынужден был переезжать на лодке через реку. Однако когда река вскрылась, переправа сделалась невозможной. «В это время мне пришла мысль жениться, и я подал просьбу без дозволения ректора получить вид на женитьбу. Не будь этого случая, конечно, ректор не позволил бы мне подавать просьбу о женитьбе».

13 мая 1817 года Иван Вениаминов, еще учащийся семинарии, вступил в брак и был рукоположен в сан диакона с назначением в иркутскую Благовещенскую церковь. По окончании курса его определили учителем приходского училища, а в 1821 году рукоположили во священники. Став священником, отец Иоанн открыл при храме воскресную школу для детей прихожан обоего пола.

Вскоре судьба молодого священника кардинально изменилась. В 1823 году епископ Иркутский Михаил Бурдуков получил предписание Святейшего Синода направить христианскую миссию на Алеутские острова для просвещения местного населения. (В то время Аляска и Алеутские острова входили в состав Иркутской епархии.) Епископ Михаил уже давно обратил внимание на отца Иоанна и предложил ему это трудное, но благородное дело. Сам святитель Иннокентий впоследствии вспоминал об этом так: «Слышал я о миссионерах, о дальних их путешествиях для просвещения язычников, но никогда на это дело не обращал особого внимания. Но вот получаю я, вместе с другими, от епархиального начальства письменное приглашение на миссионерское служение на Алеутские острова. Только прочитал я его — как будто бы что повернулось в моей груди, и я тут же объявил своим домашним: я еду. Ни советы знакомых, ни описания трудностей дальнего пути и ожидающих меня лишений — ничто не доходило до моего сердца, только как будто огонь горел в моей душе». Так началась великая миссия святителя, принесшая ему поистине всемирную славу.

Несмотря на недовольство и уговоры домашних, отец Иоанн твердо решился отправиться в путь. 7 мая 1823 года он выехал из Иркутска вместе со старушкой матерью, женой, новорожденным сыном и братом. Путешествие длилось четырнадцать месяцев, и только 20 июня 1824 года Иван Вениаминов достиг острова Уналашка — главного в гряде Лисьих островов (примыкающих к Алеутским островам).

На острове Уналашка проживало около четырехсот человек, главным образом алеутов. (Всего в приходе отца Иоанна насчитывалось около 2000 человек, разбросанных более чем по 60 островам.) Храма не было, стояла лишь полуразрушенная часовня. Зато жители острова — алеуты — показали себя людьми мирными, добродушными, как бы самим характером своим предрасположенными к христианству. (Вот как писал о них Иван Вениаминов несколько позже: «Они очень охотно собираются на молитву везде, где отправляется богослужение, а особенно когда посещает их священник. При службе и на молитве стоят с благоговением и удивительною твердостью. Все требуемые религиею обязанности они исполняют с полною охотою и точностью и очень многие с благоговейным страхом и смирением, так что во все мое пребывание там не было ни одного нерадивого. Я уже не говорю о том, что они строго соблюдают посты, когда следует, потому что им ничего не значит не есть два-три дня. Но ничто столько не утешало меня и не радовало, как их усердие, или, лучше сказать, жажда к слышанию слова Божия, которая так велика, что утвердительно скажу, скорее утомится самый неутомимый прповедник, чем их внимание и усердие к слышанию проповеди». Спустя несколько десятилетий, поставляя на Аляску нового епископа Петра, святитель Иннокентий скажет: «Не многим из собратий наших достается такой счастливый жребий служения, ибо немного ныне таких мест, где можно было бы найти столь послушных, кротких, простых и внимательных к Слову Божию чад Церкви, как в тех местах».)

Отец Иоанн сам стал обучать алеутов ремеслам — плотницкому, строительному, кузнечному. На острове не имелось никаких строительных материалов: и дерево, и кирпичи приходилось завозить с материка. Но уже через год после того, как молодой священник приступил к строительству церкви, новый храм был освящен во имя Вознесения Господня. Престол, иконостас, позолота — все это было сделано руками самого отца Иоанна.

С самого начала деятельность миссионера приобрела многогранный характер. Он берется за изучение алеутского языка, изучает нравы и обычаи алеутов. По соглашению с Академией наук священник ведет метеорологические наблюдения на Уналашке, занимается составлением географического описания острова и других территорий Российско-Американской компании. В 1825 году на Уналашке была открыта первая церковно-приходская школа. Иван Вениаминов сам составил учебник, по которому велись занятия, сам преподавал в школе. Он сумел достичь внушительных успехов. Спустя несколько лет руководство Российско-Американской компании отмечало высокий авторитет основанного им училища среди коренных жителей Алеутских островов: «Самая большая часть учеников состоит из природных алеутов, из которых многие уже достигли шестнадцати лет». (К 1860 году численность учащихся достигла ста человек.) Иные из местных жителей охотно и сами брались за изучение грамоты. Позднее отец Иоанн вспоминал: «В последнее время, то есть когда появились переводы на их язык, умеющих читать было более чем шестая часть, и есть селения, где из мужчин более половины грамотных, а на одном острове (Святого Павла) почти все до одного умеют читать».

К переводам на алеутский язык необходимых книг Иван Вениаминов приступил уже вскоре после начала своей алеутской миссии. Спустя семь лет он перевел катехизис, букварь с важнейшими молитвами и Евангелие от Матфея. Священный Синод разрешил пользоваться этими переводами, однако напечатал только катехизис. Евангелие и букварь приходилось переписывать от руки. В 1835 году Вениаминов представил в Академию наук составленную им грамматику алеутского языка. За эту работу он был удостоен Демидовской премии, а труд его напечатан «иждивением Академии».

На Уналашке же Иван Вениаминов составляет книгу, содержащую необходимое изложение основ христианского учения, — «Указание пути в Царствие Небесное, или Лекции для обучения новокрещеных христиан в Русской Америке». Эта книга написана просто и понятно, так, что она подходит даже для христианского воспитания и обучения детей. В России она была напечатана на русском языке, а впоследствии переводилась на языки всех тех народов, среди которых распространялось христианство. Кроме того, перу святителя Иннокентия принадлежит и «Наставление священнику, назначенному для обращения иноверных и руководствия обращенных в христианскую веру» — точное изложение методики миссионерской работы.

На острове Уналашка в семье Ивана Вениаминова родилось шестеро детей. (Еще один появился на свет после переезда на Ситку.) Вот как описывал внешность священника путешественник Э. Белчер (они встречались несколько позже, уже в Петербурге, куда отец Иоанн прибыл по делам своей миссии): «Он был огромным человеком атлетического сложения, росту в нем было около шести футов трех дюймов (выше 1 м 90 см. — Авт.), настоящий Геркулес, и притом очень умен».

Отец Иоанн прожил на Уналашке десять лет. Успехи в проповеди христианства побудили его распространить сферу миссионерства и на Американский континент. В 1834 году он переселяется на остров Ситку, близ побережья Северной Америки. Здесь находился главный центр владений Российско-Американской компании — порт Новоархангельск.

Хотя на Ситке еще с 1806 года существовал церковный приход, здесь не было ни священника, ни какого-либо церковного надзора. А между тем на острове имелось значительное русское население — охотники, матросы, служащие компании, которые нуждались в священнике. Первое время своего пребывания здесь Вениаминов должен был посвятить им.

Коренное население острова составляли индейцы колоши. Они оказались довольно воинственными и почти постоянно враждовали с русскими. Власти компании не допускали их в Новоархангельск. Все это осложняло миссионерскую деятельность отца Иоанна.

В 1836 году на острове вспыхнула эпидемия оспы, унесшая жизни едва ли не половины туземцев. Русских же эпидемия почти не коснулась, ибо к тому времени врачи научились побеждать болезнь с помощью прививок. Это обстоятельство заставило колошей с большим вниманием отнестись к опыту европейцев. Отец Иоанн помогал врачу компании бороться с болезнью и сумел приобрести доверие и авторитет среди индейцев.

Однако прежде чем начинать среди них проповедь христианства, он должен был изучить их обычаи, традиционные верования и, главное, язык. Лишь спустя три года миссионер приступил к проповеди Евангелия. Ему приходилось совершать службу под открытым небом, за отсутствием подходящей церкви. К пастве проповедник обращался на ее родном языке.

Деятельность миссионеров в Русской Америке протекала в чрезвычайно тяжелых условиях. Население разбросано на огромных пространствах, священников всего четверо, мизерное жалование не позволяло вести мало-мальски сносную жизнь. К тому же по всем вопросам приходилось сноситься с епархиальными властями в Иркутске, находившемся за тысячу верст. В ноябре 1838 года Иван Вениаминов отправляется в Петербург. (Вместе с собой он взял свою семилетнюю дочь Феклу. Супруга же с четырьмя детьми отправилась в Иркутск, где учились старшие сыновья.) Вениаминов решил представить на рассмотрение Священного Синода подготовленный им проект улучшения миссионерской деятельности в Русской Америке, а также организовать сбор средств в пользу американской церкви. Кроме того, отец Иоанн хотел добиться разрешения на печатание на алеутском языке Священного писания. Архиепископ Иркутский Нил, сам прославившийся миссионерской деятельностью среди забайкальских бурятов, дал ему свое благословение. С разрешения Российско-Американской компании Вениаминов морским путем отправился к берегам России вокруг Южной Америки и через семь с половиной месяцев, 25 июня 1839 года, достиг Петербурга.

Здесь он встретил весьма благожелательный прием. Его сообщение об Алеутских островах и Аляске вызвали большой интерес не только в Синоде, но и в научных кругах, в которых имя священника Ивана Вениаминова было уже хорошо известно. За годы своего пребывания в Русской Америке миссионер собрал множество сведений самого разного характера, представляющих интерес для этнографов, историков, географов, ботаников, геологов. Сам император Николай I уделил ему внимание. Святейший Синод даровал отцу Иоанну сан протоиерея.

Отец Иоанн предоставил в Синод доклад «Обозрение Православной Церкви в российских поселениях в Америке, со своим мнением об улучшении состояния оной». Представители Синода обещали ему поддержку, но не ранее осени. В ожидании решения Вениаминов отправился в Москву для сбора средств, необходимых для построения храмов в Русской Америке. Здесь произошла его встреча с митрополитом Московским Филаретом (Дроздовым), одним из крупнейших деятелей церкви того времени (впоследствии причтен Церковью к лику святых). Святитель Филарет горячо поддержал отца Иоанна и даже предоставил ему свою квартиру. К осени 1839 года Вениаминову удалось собрать немало средств, а также церковной утвари и священнических облачений, необходимых для церковной службы.

Осенью 1839 года отец Иоанн вновь прибыл в Петербург. Лишь весной следующего года состоялось решение Священного Синода, в основном поддержавшего предложения знаменитого миссионера. В это время Иоанн получил из Иркутска известие о смерти жены. Митрополит Филарет предложил ему принять монашеский постриг — это соответствовало вековой традиции, существовавшей в России, согласно которой вдовый священник отстранялся от служения в церкви. Отец Иоанн хотел прежде пристроить своих детей. Когда ему удалось определить дочерей в Петербургский институт благородных девиц, а сыновей — в Петербургскую духовную семинарию (причем митрополит Филарет пообещал заботиться о них), Иван Вениаминов принял монашество. Митрополит Филарет сам постриг его (29 июля 1840 года) и дал ему новое имя — Иннокентий (в честь святителя Иннокентия Иркутского (Кульчицкого), канонизированного Церковью в 1805 году).

В самый день пострига Святейший Синод принял решение об учреждении новой епархии для Алеутских островов и Аляски. С этим решением согласился и император Николай I. 1 декабря 1840 года Иннокентий Вениаминов был назначен епископом новообразованной епархии, а 15 декабря рукоположен в епископа Камчатского, Курильского и Алеутского. Резиденцией епископа был избран поселок Новоархангельск на Ситке.

20 января 1841 года епископ Иннокентий отправился через всю Сибирь в Русскую Америку и прибыл в Ситку в конце сентября того же года. Расположение епархии в двух частях света создавало немалые трудности. Иннокентий старался в равной мере заботиться об обеих половинах своей епархии, ибо придавал им одинаково важное значение.

В Русской Америке Иннокентий пробыл примерно год. В декабре 1841 года начала работу Новоархангельская духовная школа — любимое детище святителя Иннокентия. Ее появление было вызвано как потребностями Церкви, так и необходимостью дать начальное образование детям служащих Российско-Американской компании. В первый и второй классы училища были приняты 23 человека в возрасте от 7 до 17 лет, из них 21 представитель коренной национальности. Учебная программа была рассчитана на четыре года и включала в себя русскую и славянскую грамматику, алеутский язык, арифметику, географию, нотное пение, всеобщую историю, катехизис, изучение Священного писания, риторику. Святитель рассматривал Новоархангельскую школу как первую ступень к созданию учебного заведения более высокого уровня. В 1843 году он обратился в Синод с предложением создать на ее базе духовную семинарию. Предложение это было принято, и в декабре 1845 года училище преобразовано в семинарию.

Образование семинарии в Новоархангельске натолкнулось на немалые трудности, в том числе и бытового характера, и даже на сопротивление местных властей. Сразу же после указа о ее открытии главный правитель колоний Тебеньков предупреждал Синод, что неизбежное в случае реализации проекта святителя Иннокентия увеличение лиц духовного звания в Новоархангельске приведет к перебоям в обеспечении города продовольствием, и настаивал на том, чтобы духовные власти максимально ограничили число преподавателей и сотрудников будущей семинарии. Кроме того, в колониях не оказалось ни архитектора, ни инженера-строителя, способного выполнить проектные работы для строительства здания семинарии. Все эти работы вынужден был взять на себя сам преосвященный. В Центральном государственном историческом архиве России хранятся чертежи и эскизы учебного и подсобного корпусов семинарии, выполненные рукой епископа Иннокентия. По ним в 1846 году Российско-Американская компания выстроила здание духовной семинарии. (Семинария просуществовала в Новоархангельске около тринадцати лет. В 1858 году, в связи с реорганизацией епархии, она была перенесена сначала временно в Якутск, а затем в Благовещенск на Амуре. В Новоархангельске же осталось училище Российско-Американской компании.)

В марте 1842 года святитель прибыл на остров Кадьяк (близ побережья Аляски). В это время все больше туземцев принимало христианство; храм, некогда пустовавший, теперь бывал переполнен и не вмещал всех желающих. Святитель расширил храм и предложил жителям построить в каждом селении часовню. Он по-прежнему заботился о переводе Священного писания на местные языки и наречия. По его поручению студент Иркутской семинарии Илья Тыжков отправляется на остров Кадьяк и переводит на кадьякское наречие катехизис и Евангелие от Матфея. (В 1849 году эти книги были напечатаны по разрешению Священного Синода.) К колошам на остров Ситху Иннокентий отправляет иеромонаха Мисаила (Озерова). К Пасхе 1843 года крестилось уже более ста колошей, а к 1845 году число крещеных достигло двухсот человек. Богослужение в храме велось на колошском наречии. Сам святитель перевел на колошское наречие воскресные евангельские чтения, чтения из Апостола и многие молитвы. Позже выпускник Новоархангельской семинарии Иван Надеждин продолжил его дело и завершил перевод Евангелия от Матфея и чинопоследования литургии. С 1842 года святитель Иннокентий регулярно посылает священников на Курильские острова, жители которых были крещены к 1850 году. Распространялось православие и на Аляске: святитель направил на материк своего зятя, священника Илью Петелина; тот выстроил в Нушегаке храм и устроил школу для мальчиков-туземцев. Миссионеры сумели распространить свое влияние и среди эскимосов.

Еще в 1842 году святитель совершил поездку на Камчатку. Во время своего первого посещения отдаленного полуострова Иннокентий решил основать особую миссию среди язычников чукчей и тунгусов (эвенков). В 1846–1847 годах он вторично посещает Камчатку. Вот как сам святитель с мягким юмором вспоминал впоследствии эти объезды епархии в письме А. Н. Муравьеву: «Повозочку, в которой я ехал, очень можно назвать гробом, только вместо холста или миткалю внутри она обита медвежиной. Очень часто приходилось ехать по таким узким и глубоким дорогам, пробитым в снегах, что дорога представлялась длинною могилой. Гроб и могила были готовы, оставалось закрыть глаза, сложить руки и быть зарыту». Во время своей поездки святитель проповедовал на севере полуострова среди чукчей и коряков. Он беседовал с местными шаманами, причем являлся к ним один, без охраны, и убедился, что коряки еще не готовы к принятию христианства. Когда в 1851 году прежде враждебные отношения между коряками и русским населением несколько улучшились, святитель отправил к корякам для проповеди опытного миссионера священника Льва Попова.

21 апреля 1850 года святитель Иннокентий был возведен в сан архиепископа. Чтобы усилить миссионерскую деятельность на Азиатском материке, святитель решил перенести епархиальную резиденцию поближе к Камчатке. По предложению Иннокентия, в 1852 году обширная Якутская область была выделена из состава Иркутской епархии и включена в Камчатскую. Святитель не раз объехал весь громадный Якутский край вплоть до Тихого океана, чтобы изучить жизнь местного населения и условия для миссионерской работы. В 1858 году для более успешного управления значительно разросшейся епархией святитель добился назначения в Новоархангельск викарного епископа Алеутского и Аляскинского, которым стал ректор Иркутской семинарии архимандрит Петр Екатериновский, воспитанник Оптиной пустыни. Сам Иннокентий сделал центром епархии город Якутск.

Святитель ревностно принялся за просвещение якутов. Началась работа над переводами священных книг на якутский язык; для этого был создан особый комитет под руководством архиепископа. Охотский протоиерей Евсевий Протопопов перевел на якутский язык катехизис, Евангелие от Матфея, Деяния апостолов и Послание апостола Павла к Римлянам. Кроме того, святитель начал постройку часовен для якутов. В 1857 году комитет завершил свою работу. Были переведены все книги Нового завета кроме Апокалипсиса, книга Бытия и Псалтирь из Ветхого завета, часть богослужебной литературы. К лету 1859 года, благодаря личным хлопотам святителя, все переводы были изданы. 19 июля 1859 года впервые богослужение было совершено на якутском языке.

В 1858 году по Айгунскому договору между Россией и Китаем к России отошли обширные территории между рекой Уссури и Японским морем. Иннокентий немедленно отправился в Уссурийский край. Еще в 1852 году он учредил миссию для гиляков (нивхов) и направил к ним своего сына, священника Гавриила Вениаминова. В начале 60-х годов христианство стало распространяться и среди корейцев, живших по Амуру.

В 1862 году, с согласия Святейшего Синода, святитель переносит свою резиденцию в незадолго до того основанный город Благовещенск на Амуре. Границы его епархии неуклонно расширялись, и пастырю приходилось почти все время находиться в дороге, чтобы помогать немногочисленным миссионерам на местах. Он постоянно встречался и беседовал с паствой, сам совершал литургии. Приведем рассказ о его плавании по Амуру и Уссури, принадлежащий одному из его спутников. «Преосвященный Иннокентий был искусным кормчим и на воде; сам лично распоряжался во время плавания ходом своей лодки, управлял рулем и парусом. Много было во время нашего плавания и опасного, и страшного, и курьезного; особенно когда кораблец влекло туда, куда не следовало, и наш опытный кормчий, стоя на корме, убеленный сединами, все силы ума употреблял, чтобы не потонуть в пучинах водных или как бы стащиться с мели слабою силою своей свиты».

В 1867 году Россия продала свои североамериканские владения Соединенным Штатам Америки, о чем Главное управление Российско-Американской компании официально уведомило святителя Иннокентия. Встал вопрос о дальнейшей судьбе православной миссии в Северной Америке. Теперь ее должен был поддерживать за счет собственных средств Святейший Синод. Хотя Соединенные Штаты и признали православную миссию, в Петербурге склонялись к тому, чтобы закрыть ее полностью. Благодаря усилиям Иннокентия (ставшего к тому времени митрополитом Московским) было принято следующее решение: 10 июня 1870 года была открыта русская Алеутская к Аляскинская епархия с кафедрой в Сан-Франциско. Однако удаленность приходов на Алеутских островах и Аляске от Сан-Франциско привела к тому, что они пришли в относительное запустение. (Алеутское и Аляскинское викариатство было восстановлено только в 1903 году, когда епископскую кафедру занимал святитель Тихон (Беллавин), будущий патриарх Московский и всея Руси.)

В 1867 году святитель Иннокентий совершил еще одну поездку по епархии, проповедуя даже среди монголов и китайцев. Ему было уже семьдесят, и здоровье его начало заметно ухудшаться. Из-за непрерывных поездок по заснеженным пространствам Сибири святого мучила болезнь глаз, и он начал помышлять о покое. Однако в жизни его еще раз произошла значительная перемена.

19 ноября 1867 года скончался святитель Филарет Дроздов, митрополит Московский, давний друг святителя Иннокентия. По личному желанию императора Александра II 5 января 1868 года на Московскую митрополию был избран архиепископ Иннокентий. Уже полуослепший, он вновь отправился в путь почти через весь Евразийский континент и 25 мая 1868 года прибыл в Москву.

Одиннадцатилетнее его служение в сане митрополита Московского и Коломенского носило тот же деятельный характер и оставило заметный след в истории Москвы. По инициативе святителя в Москве появились богадельни для вдов и сирот, различные благотворительные общества, обновились духовно-учебные заведения. Несмотря на преклонный возраст и болезни митрополит Иннокентий продолжал заботиться о христианском просвещении иноверцев на окраинах Российской империи. Благодаря его усилиям в 1869 году возникло Православное Миссионерское общество как центральный орган, который должен был регулировать и направлять миссионерскую деятельность на местах. Общество должно было готовить миссионеров, а также заботиться о переводе богослужебных книг и Священного писания на языки тех народов, среди которых действовали миссионеры. «Господу угодно, чтобы и здесь в центре России, — писал сам митрополит Иннокентий, — в летах преклонных, я не оставался чуждым миссионерской деятельности, которой по воле Промысла Божия в отдаленных окраинах Отечества посвящена была вся жизнь моя с ранней молодости».

В марте 1879 года святитель почувствовал себя плохо. В Великий Четверг, накануне Пасхи, он причастился Святых Таин, а спустя два дня, в Великую Субботу, 31 марта 1879 года, скончался и был похоронен в Троице-Сергиевой лавре, возле могилы своего друга и предшественника на московской митрополичьей кафедре Филарета. Спустя сто лет после кончины, 6 октября 1977 года, святитель Иннокентий был причтен Церковью к лику святых.

В заключение приведем слова известного немецкого историка миссионерства Й. Глацика, посвященные святителю Иннокентию: «Аляска и Алеуты, Камчатка и Курилы, Восточная Сибирь от Лены до Берингова моря и российский Дальний Восток севернее Амура и восточнее Уссури до Японского моря — вот арена трудов без сомнения величайшего миссионера, которого когда-либо произвела Русская Православная Церковь. Юность в нищете и нужде, миссионерская жизнь, наполненная тяжелым трудом и препятствиями, старость в почете и наградах — таким был путь сибирского мальчика-служки, который умер митрополитом Московским. Ремесленник и художник, лингвист и естествоиспытатель, богослов и душепопечитель, монах и архиерей — всем этим в одном лице был Иннокентий Вениаминов».

Церковь празднует память святителя Иннокентия, митрополита Московского, 31 марта (13 апреля) и 23 сентября (6 октября).

Младенца назвали при крещении Александром — в честь святого благоверного великого князя Александра Невского, память которого отмечается 23 ноября. Год рождения преподобного Амвросия — 1812-й — знаменателен в истории России. Именно в это время происходило отступление наполеоновской армии; Россия особо отмечала в том году память великого русского святого воина и день тезоименитства императора Александра I. В семье Гренковых было восемь человек детей — четыре сына и четыре дочери. Александр оказался шестым ребенком. Он рос очень живым, веселым и бойким мальчиком. Дома ему не сиделось, и он старался при первой возможности улизнуть на улицу, к сверстникам, с которыми предавался разным играм и шалостям. За это Саше нередко попадало от родителей.

Учиться грамоте он начал дома — по букварю, часослову и Псалтири. По праздникам отец брал сына в церковь, где тот вместе с родителями читал и пел на клиросе.

Когда Александру исполнилось двенадцать лет, его отдали в первый класс Тамбовского духовного училища. Как сын многодетного причетника он находился на полуказенном содержании. Учеба давалась ему очень легко, так что из 148 своих товарищей по классу он окончил курс духовного училища первым по списку и в июле 1830 года был назначен к поступлению в Тамбовскую духовную семинарию.

И в семинарии Александр Гренков был одним из лучших — в основном из-за своих прекрасных способностей. Его товарищ по семинарии впоследствии вспоминал: «Тут, бывало, на последние деньги купишь свечку, твердишь, твердишь заданные уроки; он же (Гренков) и мало занимается, а придет в класс, станет наставнику отвечать — точно как по писаному, лучше всех». Он отличался веселым, жизнерадостным характером — и в годы учебы, и позже был, что называется, душой компании. Вряд ли кто-то мог распознать в нем тогда будущего великого подвижника и святого.

В 1835 году Александр сильно заболел. «Надежды на выздоровление было очень мало, — рассказывал он впоследствии. — Почти все отчаялись в моем выздоровлении; мало надеялся на него и сам я. Послали за духовником. Он долго не ехал. Я сказал: „Прощай, Божий свет“. И тут же дал обещание Господу, что если Он меня воздвигнет здоровым от одра болезни, то я непременно пойду в монастырь». И юноша выздоровел.

15 июля 1836 года Александр Гренков окончил Тамбовскую духовную семинарию. «Поступил в Семинарию 1830 года и совершил в оной учебный курс, при способностях очень хороших, при прилежании постоянном, при поведении очень добром» — говорилось в выданном ему аттестате. «Принадлежит к первому разряду учеников».

Александр не забыл о данном им обете, но постоянно откладывал его, не решался расстаться с миром. Он не пошел ни в духовную академию, ни в диаконы, но поступил в дом к одному помещику в качестве домашнего учителя его детей. 7 марта 1838 года А. М. Гренков занял место преподавателя греческого языка Липецкого духовного училища. «После выздоровления, — вспоминал потом старец Амвросий, — я целых четыре года все жался, не решался сразу покончить с миром, а продолжал по-прежнему посещать знакомых и не оставлять своей словоохотливости. Придешь домой — на душе неспокойно, и подумаешь: ну, теперь уже все кончено навсегда, совсем перестану болтать. Смотришь, опять позвали в гости и опять наболтаешь. И так я мучился целых четыре года».

Чтобы обрести успокоение, Александр стал молиться ночами перед иконой Божией Матери, именуемой Тамбовской, образом Которой благословили его родители. Летом 1839 года, вместе со своим товарищем, сыном священника села Еланского П. С. Покровским, Александр Михайлович отправился в село Троекурово, к известному затворнику отцу Илариону, и спросил у него совета, как быть. «Ты в Оптиной нужен! Иди в Оптину! Можно бы и в Саров пойти, но там уже нет теперь таких старцев, как прежде», — пророчески произнес отец Иларион. Покровского же он благословил пожить еще какое-то время в миру. (Впоследствии тот также принял пострижение в Оптиной пустыни.)

В конце лета Александр Гренков отправился в Троице-Сергиеву лавру — взять благословение на монашеский подвиг у гробницы преподобного Сергия, «игумена земли Русской».

Затем он опять вернулся в Липецк, но еще продолжал сомневаться и не решался порвать с миром. Начались занятия в училище, его снова приглашали в гости, он веселился сам и веселил собравшихся, но однажды, после возвращения домой, ему вдруг сделалось так горько, что он твердо решил на следующее утро, тайно от всех, не испросив даже разрешения у епархиальных властей, бежать в Оптину.

Оптина пустынь, в то время уже стяжавшая славу (хотя и не такую, как в последующие десятилетия), находилась в нескольких верстах от города Козельска тогдашней Калужской губернии, в живописной местности на берегу речки Жиздра, и окружена была девственным бором. Время ее возникновения в точности неизвестно. (По преданию, монастырь был основан неким раскаявшимся разбойником Оптой в XIV веке.) В Петровское время его было закрыли, но вскоре открыли вновь, однако в течение долгого времени пустынь влачила довольно жалкое существование. Ее подлинное возрождение началось в конце XVIII века, а расцвет пришелся на XIX и первые десятилетия XX веков.

8 октября 1839 года, в воскресенье, Александр Михайлович Гренков приехал в Оптину пустынь, сразу же отправился в церковь, а после службы, вместе с другими богомольцами, явился к старцу Льву, который пребывал тогда в монастыре. От старца Льва Александр и получил разрешение жить на монастырском гостином дворе; ему было поручено переписывать рукопись «Грешных спасение» (перевод с новогреческого языка). Так началось служение преподобного, продолжавшееся в течение пятидесяти двух лет.

Козельская Введенская Оптина пустынь, с которой связана вся последующая биография преподобного Амвросия, занимает особое место в духовной жизни России. Именно ее называют прежде всего, когда говорят о возрождении духовности, начавшемся в России в конце XVIII века, после предшествующих столетий, исполненных большей частью показного, а не внутреннего благочестия, борьбы с расколом, а затем и гонений на монастыри, урезания их прав, прямых запрещений на принятие монашеского пострига без разрешения государственной власти. Это духовное возрождение более всего нашло свое выражение в так называемом старчестве — особом виде духовного подвига, при котором старец руководит своими духовными чадами и нравственно исцеляет их.

Старчество в Оптиной пустыни берет начало от великого старца Паисия Величковского. Непосредственными учениками его учеников были великие оптинские подвижники, жившие в обители ко времени прихода сюда Александра Гренкова, — игумен обители отец Моисей, основатель Иоанно-Предтеченского скита при Оптиной пустыни — главного оплота оптинского старчества, и великие оптинские старцы иеросхимонах Лев (Леонид) и иеросхимонах Макарий. Они-то и стали учителями преподобного Амвросия Оптинского.

Об особой, непередаваемой атмосфере духовности, которая царила в Оптиной пустыни в середине XIX века, хорошо написал Николай Васильевич Гоголь в письме к А. П. Толстому (будущему обер-прокурору Синода) от 10 июля 1850 года: «Я заезжал по дороге в Оптинскую пустынь и навсегда унес о ней воспоминание. Я думаю, на самой Афонской горе не лучше. Благодать видимо там присутствует. Это слышится в самом наружном служении, хотя и не можем объяснить себе, почему. Нигде я не видел таких монахов. С каждым из них, мне казалось, беседует все небесное. Я не расспрашивал, кто из них как живет: их лица сказывали сами все. Самые служки меня поразили светлой ласковостью ангелов, лучезарной простотой обхожденья; самые работники в монастыре, самые крестьяне и жители окрестностей. За несколько верст, подъезжая к обители, уже слышится благоухание; все становится приветливее, поклоны ниже и участья к человеку больше». Такой должна была предстать Оптина и двадцатисемилетнему Александру Гренкову.

Между тем его исчезновение не осталось незамеченным в Липецке. Уже будучи в Оптиной преподобный доложил о своем желании принять монашество тамбовскому архиерею. Началась канцелярская переписка между епархиальными властями. И только 2 апреля 1840 года последовал указ Калужской духовной консистории с разрешением принять учителя Александра Михайловича Гренкова в обитель. Впрочем, еще в январе 1840 года преподобный перешел жить в монастырь, пока еще без права носить монашеское облачение.

Некоторое время он был келейником старца Льва, затем поступил на хлебню. В ноябре 1840 года послушник Александр был переведен из монастыря в Иоанно-Предтеченский скит. Здесь в течение приблизительно года он трудился помощником повара. Наконец, летом 1841 года Александр Гренков был пострижен в рясофор, то есть получил разрешение на ношение рясы, пока еще без права на мантию и без перемены имени.

Старец Лев сумел разглядеть в молодом послушнике будущего подвижника. Это был поистине великий человек. Старец. Лев (таково было и его мирское имя) начал монашеское служение в Оптиной пустыни, затем перешел в Белобережскую пустынь (в Орловской губернии), где принял пострижение с именем Леонид, а затем стал учеником и последователем старца Феодора, ученика преподобного Паисия Величковского; у него отец Леонид обучился высшему монашескому искусству, «умному деланию», которому позже обучал своих учеников. Затем им пришлось жить в различных монастырях — Валаамском, Александро-Свирском. Уже после смерти отца Феодора в 1829 году Лев (таково было имя, полученное им в схиме) прибыл в Оптину пустынь и стал первоначальником оптинского старчества — особой духовной школы, из которой вышли все последующие знаменитые оптинские старцы. Сама внешность старца производила неизгладимое впечатление: он был высок ростом, имел величественную осанку, даже в старости сохранял невероятную физическую силу и вместе с тем отличался исключительным умом и особой прозорливостью. В течение почти всей жизни (в том числе и в последние годы, когда с ним познакомился преподобный Амвросий) старец Лев испытывал определенные трудности и даже подвергался гонениям со стороны духовного начальства. Церковные власти того времени вообще не принимали и не понимали старчества, которое возникло и существовало вне всякой связи с церковной иерархией; с тем же непониманием и даже осуждением приходилось впоследствии сталкиваться и преподобному Амвросию.

Старец Леонид полюбил Александра Гренкова, которого ласково называл Сашей, хотя порой относился к нему с показной строгостью и нередко при посторонних испытывал его смирение, сердился на него, иной раз подшучивал. За глаза же говорил о нем: «Великий будет человек». Незадолго до своей смерти старец Лев попросил своего ближайшего ученика и сподвижника старца Макария взять на себя духовное руководство послушником Александром: «Вот человек больно ютится к нам, старцам. Я теперь уже очень слаб. Так вот я и передаю тебе его из полы в полу, владей им, как знаешь».

11 октября 1841 года, после жестокой и мучительной болезни, отец Лев скончался. После его смерти брат Александр стал келейником старца Макария, еще одного великого оптинского старца и подвижника. Постриженик Площанской пустыни (также в Орловской губернии), он был учеником ученика Паисия Величковского старца Афанасия, а затем принял на себя духовное руководство старца Леонида (Льва), хотя последний всегда считал его своим сотоварищем, а не учеником. Старец Макарий ничуть не походил на старца Льва внешностью: он был среднего роста, с некрасивым лицом, несколько косноязычен. Но по своему великому дару проникновения в самую душу человека, прозорливости он ни в чем не уступал своему учителю и старшему другу. Старец Макарий был великий книжник. Его стараниями (и при ближайшем участии его духовного сына И. В. Киреевского) в Оптиной пустыни развертывается программа книгоиздания: подготавливаются и выходят в свет творения Отцов Церкви, переводы Паисия Величковского.

29 ноября 1842 года Александр Гренков был пострижен в мантию (то есть получил право носить полное монашеское облачение) и получил новое имя — Амвросий, в честь святителя Амвросия Медиоланского (его память отмечается 7 декабря). 2 февраля 1843 года он был рукоположен в иеродиакона. По-прежнему Амвросий проходит послушание у старца Макария, принимающего ежедневно множество людей — и мирян, и духовных. Здесь преподобный знакомится с опытом духовничества, столь пригодившимся ему впоследствии.

В начале декабря 1845 года иеродиакон Амвросий отправился в Калугу, где должно было совершиться его рукоположение в священнический сан. Из Оптиной он выехал рано утром 7 декабря. Был сильный холод. Слабый здоровьем и к тому же изнуренный длительным постом Амвросий простудился, простуда дала осложнение на внутренние органы. «Помню я, — рассказывал старец, — что как еще только привезли меня на первую станцию, я почувствовал сильную боль в желудке». Это и послужило началом почти беспрерывных тяжких болезней, которые сопровождали старца Амвросия до самого конца его жизни.

9 декабря 1845 года епископ Калужский Николай рукоположил преподобного в сан иеромонаха. «Однако не долго пришлось литургисать отцу Амвросию, — читаем мы в современном Житии преподобного. — Здоровье его было так слабо, что временами он не мог долго держать потир одной рукой во время причащения народа и вынужден был уходить в алтарь для отдыха». Отчасти по состоянию здоровья, а отчасти по сану он был освобожден от послушания келейника старца Макария.

В 1846 году отец Амвросий вновь тяжело заболел. Болезнь длилась до лета 1848 года и оказалась настолько жестокой, что окружающие уже не чаяли его выздоровления. Как находящийся при смерти, преподобный был келейно пострижен в схиму с сохранением прежнего имени. 29 марта 1846 года по болезни он был выведен за штат монастыря, признан неспособным к послушанию и стал числиться на иждивении обители как инвалид. Вряд ли кто мог подумать тогда, что святой проживет еще более сорока пяти лет и достигнет маститой старости. Однако преподобный понемногу выздоровел, хотя полностью здоровье его так и не восстановилось. До конца жизни он с трудом передвигался, страдал от испарины, так что переодевался и переобувался по нескольку раз в сутки, не выносил холода и сквозняков, пищу употреблял жидкую и перетирал ее на терке, вкушал очень мало. Но при таком слабом здоровье он обладал удивительной силой духа.

Позднее в утешение недужным старец Амвросий говорил так: «Бог не требует от больного подвигов телесных, а только терпения со смирением и благодарения». И еще: «В монастыре болящие скоро не умирают, а тянутся и тянутся до тех пор, пока болезнь принесет им настоящую пользу. В монастыре полезно быть немного больным, чтобы менее бунтовала плоть, особенно у молодых, и менее пустяки приходили в голову. А то при полном здоровье, особенно молодым, какая только пустошь не приходит в голову».

Еще прежде болезни епископ Калужский Николай, посетивший Иоанно-Предтеченский скит Оптиной пустыни, сказал, обращаясь к Амвросию: «А ты помогай отцу Макарию в духовничестве. Он уже стар становится. Ведь это тоже наука, только не семинарская, а монашеская». После выздоровления отец Амвросий стал помогать старцу в его великих трудах. Он по-прежнему находился в полном его послушании, во всем давал ему отчет. Отец Амвросий принимал посетителей, приходивших к старцу Макарию за советом, передавал его ответы на те или иные вопросы, помогал вести переписку с многочисленными корреспондентами. Занимался он и книгоиздательской, и переводческой деятельностью, которую возглавлял старец; по его благословению отец Амвросий перевел с греческого языка на русский «Лествицу» Иоанна Синайского. Перевод этот, как отмечали, отличался ясностью и точностью. Одновременно, по поручению старца Макария, преподобный и сам, в качестве старца, руководил некоторыми иноками обители. Все свое время он проводил или в трудах, порученных ему старцем Макарием, или в чтении святоотеческих книг и молитве. «Мне казалось, — вспоминал позднее оптинский игумен Марк, — что старец Амвросий всегда ходил перед Богом, или как бы ощущал присутствие Божие. Никогда не порицал он чужих согрешений и не терпел он клеветы на ближнего, строго относясь к клеветникам, не разбирая лиц».

В последние годы жизни своего старца и сам Амвросий достиг уже высокого духовного совершенства. Старец Макарий высоко почитал его и относился к нему как к великому подвижнику, что, впрочем, не мешало ему высказывать разного рода упреки в адрес своего ученика. Однажды за старца Амвросия даже заступились: «Батюшка, он человек больной!» — «А я разве хуже тебя знаю, — отвечал на это старец Макарий. — Но ведь выговоры и замечания монаху — это щеточки, которыми стирается греховная пыль с его души, а без сего монах заржавеет». Старец Макарий старался сближать своего ученика и со своими духовными чадами из мирян. Глядя, как Амвросий беседует с ними, он иногда как бы в шутку говорил: «Посмотрите-ка, посмотрите! Амвросий-то у меня хлеб отнимает». Так старец Макарий готовил себе преемника.

7 сентября 1860 года старец Макарий умер. Обстоятельства сложились так, что преподобный Амвросий стал на его место. Спустя сорок дней после кончины он перешел на жительство из прежней кельи в корпус вблизи скитской ограды. На западной стороне корпуса была сделана пристройка, называвшаяся «хибаркой», для приема женщин, вход которым на территорию скита был запрещен. В этом корпусе старец Амвросий и прожил последующие тридцать лет своей жизни.

При старце Амвросии находились два келейника — отец Михаил и отец Иосиф (будущий старец). Главным письмоводителем был отец Климент (Зедергольм), сын протестантского пастора, перешедший в православие, человек ученый, магистр греческой словесности.

Вот как описывается распорядок дня старца в книге Житий преподобных старцев Оптиной пустыни. «Для слушания утреннего правила поначалу он вставал часа в четыре утра, звонил в звонок, на который являлись к нему келейники и прочитывали утренние молитвы, двенадцать избранных псалмов и Первый час, после чего он наедине пребывал в умной молитве. Затем, после краткого отдыха, старец слушал часы: Третий, Шестой с изобразительными (то есть псалмы, которые поются в храме в начале литургии. — Авт.) и, смотря по дню, канон с акафистом Спасителю или Божией Матери, каковые акафисты он выслушивал стоя. После молитвы и чаепития начинался трудовой день с небольшим перерывом в обеденное время. Пища съедалась преподобным в таком количестве, какое дается трехлетнему ребенку. За едой келейники продолжали задавать ему вопросы по поручению посетителей, но иногда, чтобы хоть сколько-нибудь облегчить загруженную голову, старец приказывал прочесть себе одну или две басни Крылова. После некоторого отдыха напряженный труд возобновлялся, и так до глубокого вечера. Несмотря на крайнее обессилие и болезненность, день преп. Амвросий всегда заключал вечерним молитвенным правилом, состоявшим из малого повечерия, канона Ангелу-хранителю и вечерних молитв. От целодневных докладов келейники, то и дело приводившие к нему и выводившие посетителей, едва держались на ногах. Сам старец временами лежал почти без чувств. После правила он испрашивал прощение „елика согреших делом, словом, помышлением“. Келейники принимали благословение и направлялись к выходу. Зазвонят часы. „Сколько это?“ — спросит старец слабым голосом. Ему ответят: „Двенадцать“. — „Запоздали“, — скажет».

В 1862, 1868–1869 и 1871 годах старец Амвросий вновь тяжело болел. Он уже не мог посещать храм и с того времени причащался в келье. Более того, старец так обессилел, что не в состоянии был сам переходить из кельи в келью, и его переводили под руки келейники. Не мог старец по болезни выполнять и все предписанные уставом монастырские правила, вынужден был нарушать и пост. Это обстоятельство порой вызывало неудовольствие со стороны тех иноков, которые гордились аскетическим образом своей жизни: ведь тысячи людей спешили за советом и благословением не к ним, но к старцу. Сам преподобный Амвросий так говорил по этому поводу: «Все труды и подвиги телесные и даже самоумерщвление, если они не направлены к исполнению заповедей Евангельских, к приобретению добродетелей, и в особенности смирения, не только не приносят пользы душе человека, но наоборот приносят ей величайший вред».

В 1870 году в десяти верстах от обители для старца была устроена лесная келья, то есть «монастырская дача». Но и там, когда он был здоров, старец Амвросий принимал братию и народ.

Кажется непостижимым, как мог он, сам страдавший от тяжелейших болезней, принимать ежедневно толпы людей и отвечать на десятки писем! К его одноэтажному домику, утопавшему в зелени и цветах, стекались тысячи людей со всех концов России, и каждого он должен был понять, боли и сомнения каждого принять в себя, дать вразумительный ответ на мучавшие его посетителя вопросы. Слава о великом старце разнеслась поистине по всей России, привлекая к нему и простых крестьян, и лучших представителей русской интеллигенции — таких, как М. П. Погодин, Ф. М. Достоевский, Л. Н. Толстой, К. Н. Леонтьев, В. С. Соловьев и многие, многие другие.

Д. П. Богданов, автор очерка «Оптина пустынь и паломничество в нее русских писателей», так пишет о нравственном влиянии преподобного: «Старец Амвросий по тому огромному, не поддающемуся никакому учету нравственному влиянию на всех соприкасающихся к нему людей, бесспорно, принадлежит к великим жизненным явлениям, над которыми невольно приходится задумываться как историку, изучающему значение личности в развитии культуры данного народа, так и психологу, задавшемуся целью изучить народную психику в тех ее проявлениях, которые не укладываются в шаблонные рамки нашей повседневности. Интересную и глубоко поучительную картину представляла из себя Оптина пустынь при жизни старца Амвросия. Богатые и бедные, образованные и необразованные, здоровые и больные непрестанной вереницей шли и ехали в Оптину пустынь, чтоб получить совет и благословение уважаемого старца, который в этом не отказывал никому из приходящих к нему. Приходил ли интеллигентный светский человек, уже успевший разочароваться в жизни, старец своей простой, бесхитростной беседой умел всегда так настроить душу посетителя, что тот уходил уже в бодром, радостном настроении. Приходил ли какой простой крестьянин за каким-либо житейским указанием, старец всегда внимательно выслушивал и давал тот или другой совет. Все приходящие для него были равны. И все их вопросы, как бы мелочны они ни были, всегда находили в его душе отклик.

По рассказам современников, лиц, посещавших старца Амвросия, больше всего поражало в нем уменье быстро ориентироваться в психике пришедших к нему за советом людей. Это был какой-то особенный чудный дар — быстро узнавать по одному только выражению лица, чем страдает и болит душа пришедшего, и соответственно этому давать то или другое наставление. Это-то уменье проникнуть в недосягаемые для взора обыкновенных людей недра человеческой души, способность видеть насквозь всю душу посетителя, видимо, сильно поразили Достоевского, который объяснению этого явления посвятил целые страницы в „Братьях Карамазовых“». О чудном старце Зосиме, прототипом которого послужил оптинский старец Амвросий, Достоевский в своем романе писал так: «Он так много принял в душу свою откровений, что под конец приобрел прозорливость уже столь сильную, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадать, с чем тот пришел, что тому нужно и даже какого рода мучения терзают его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово». Эти слова о старце Зосиме подтверждаются многими эпизодами, известными из Жития преподобного Амвросия Оптинского.

Известно, что не раз старец Амвросий встречался с Л. Н. Толстым. После первой встречи с великим старцем Толстой, по его собственному признанию, «почувствовал духовную чистоту и мудрость Амвросия, его святость». Позднее он так передавал свои впечатление о нем: «Этот отец Амвросий совсем святой человек. Поговорил с ним, и как-то легко и отрадно стало у меня на душе. Вот когда с таким человеком говоришь, то чувствуешь близость Бога». В своем дневнике Толстой записывает совет Амвросия: «Ищите совершенства, но не удаляйтесь от Церкви». Спустя несколько лет, в 1890 году, произойдет последняя встреча между великим старцем и великим писателем. Из кельи Толстой вышел в раздражении, старец же Амвросий был настолько взволнован, что слег в постель и долго не мог перевести дыхания. О Толстом он сказал только: «Горд очень», но в его устах эти слова прозвучали как приговор.

Случай с Толстым, великим писателем, но и великим еретиком своего времени, — исключение. В подавляющем большинстве люди уходили от старца умиротворенными, радостными. «Как легко на душе, когда сидишь в этой тесной и душной хибарке, — вспоминала одна из духовных дочерей преподобного, — и как светло кажется при ее таинственном полусвете. Сколько людей перебывало здесь! И приходили сюда, обливаясь слезами скорби, а выходили со слезами радости; отчаянные — утешенными и ободренными, неверующие и сомневающиеся — верными чадами Церкви».

Отец Амвросий умел найти тон, понятный каждому человеку. Он говорил не длинными назиданиями, но ясными и точными фразами, часто меткими пословицами и поговорками, исполненными мягкого юмора и вместе с тем глубочайшей мудрости. Например: «Где просто, там ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного». «Не хвались горох, что ты лучше бобов: размокнешь, сам лопнешь». «Отчего человек бывает плох? — оттого, что забывает, что над ним Бог». «Нужно жить нелицемерно и вести себя примерно; тогда наше дело будет верно, а иначе выйдет скверно». «Благое говорить — серебро рассыпать, а благоразумное молчание — золото». Нетерпеливым посетителям (а иным ждать приема старца Амвросия приходилось довольно долго) преподобный ставил в пример великих угодников Божиих и со своими обычными добродушием и юмором говорил: «Терпел Моисей, терпел Елисей, терпел Илия, так потерплю же и я».

Одной женщине, стыдившейся признаться в каком-то грехе, он сказал: «Сидор да Карп в Коломне проживают, а грех да беда с кем не бывают?», и та, залившись слезами, бросилась старцу в ноги.

Широко известен другой рассказ (лучше сказать, притча) о старце Амвросии, который приводит в своем очерке «Оптина» митрополит Вениамин (Федченков). Однажды к старцу пришли две женщины. Одна из них имела на своей душе великий грех и потому была крайне подавлена. Другая же была весела, потому что за ней никаких «больших» грехов не значилось. Старец выслушал обеих и послал их к речке Жиздре. Первой он повелел найти и принести большой камень, какой она только была в силах поднять. Второй — набрать в подол своего платья маленьких камушков. Когда женщины вернулись, исполнив повеленное, старец велел им отнести камни обратно, но непременно положить их на те места, откуда они были взяты. Первая женщина легко нашла место, где лежал большой камень, а вторая никак не могла вспомнить, откуда она набрала маленькие, и потому вернулась вместе со всеми ними к старцу. Преподобный и объяснил им, что первая всегда помнила о своем великом грехе и каялась и теперь могла снять его с души своей; вторая же не обращала внимание на мелкие грехи, а таких оказалось много, и она, не помня их, не могла очиститься от них покаянием.

«Праведных ведет в Царство Божие апостол Петр, а грешных — сама Царица Небесная», — говорил он.

На вопрос, как жить, старец Амвросий отвечал также притчей: «Мы должны жить на земле так, как колесо вертится, чуть одной точкой касается земли, а остальным стремится вверх; а мы как заляжем, так и встать не можем». И вот еще замечательные слова старца Амвросия, которые всем нам стоило бы принять как жизненное правило: «Жить — не тужить, никого не осуждать, никому не досаждать, и всем — „мое почтение“».

«Старца Амвросия, — пишет автор его современного Жития, — нельзя себе представить без участливой улыбки, от которой становилось как-то весело, тепло и хорошо, без заботливого взора, который говорит, что вот он сейчас для вас придумывает и скажет что-нибудь очень хорошее; без того оживления во всем — в движениях, в горящих глазах, — с которым он вас выслушивает и по которому вы хорошо понимаете, что в эту минуту он весь вами живет и что вы ему ближе, чем сами себе. От живости старца выражение лица его постоянно менялось. То он с лаской глядел на вас, то смеялся с вами одушевленным молодым смехом, то радостно сочувствовал, если вы были довольны, то тихо склонял голову, если вы рассказывали что-нибудь печальное, то на минуту погружался в размышление, когда вы хотели, чтобы он сказал, как вам поступить, то решительно принимался качать головой, когда он отсоветывал какую-нибудь вещь, то разумно и подробно глядя на вас, все ли вы понимаете, начинал объяснять, как надо устроить ваше дело.

Во все время беседы на вас зорко глядят выразительные черные глаза старца. Вы чувствуете, что эти глаза видят вас насквозь, со всем, что в вас дурного и хорошего, и вас радует, что это так, что в вас не может быть для него тайны. Голос у него был тихий, слабый, а за последние месяцы он переходил в еле слышный шепот».

Сам старец считал себя человеком не слишком настойчивым и в чем-то уступчивым. «Вы должны слушаться меня с первого слова, — говорил он своим духовным детям. — Я — человек уступчивый. Если будете спорить со мною, я могу уступить вам, но это не будет вам на пользу».

Советы старца в равной мере касались и серьезных жизненных вопросов, и разных мелочей хозяйственного характера, с которыми приходили к нему крестьяне. И он мог дать совет, как поставить печь в доме, как устроить водопровод или, например, как кормить индюшек. (С последним к нему пришла некая женщина, которая работала по найму у помещицы; индюшки у нее почему-то умирали, и хозяйка хотела ее уволить. Присутствующие стали смеяться, что она с таким пустяковым вопросом пришла к старцу, а преподобный с участием расспросил ее и дал дельный совет. Тем же, кто смеялся, он заметил: ведь в этих индюшках — вся ее жизнь.)

Старец занимался и издательской деятельностью. Постепенно вокруг него сложился круг близких учеников, которые продолжили издание книг, начатое в Оптиной пустыни при старце Макарии. Под руководством отца Амвросия было издано около двух десятков книг — творения Отцов Церкви и книги душеполезного содержания.

Святость старца Амвросия с несомненной силой проявилась в присущем ему от Бога даре прозорливости и чудотворения. Выше уже говорилось о способности преподобного проникать в самую глубину человеческой души, распознавать ее тайные помыслы. Старцу, по-видимому, было открыто и будущее. В его жизнеописаниях приводятся многочисленные примеры того, как он предвидел грядущие события — например, чью-то болезнь или смерть или угрозу для жизни, и умел предостеречь от них пришедшего к нему человека. Те, кто с полным доверием предавался в руки старца, никогда в этом не раскаивались, хотя его советы порой казались им на первый взгляд странными и неисполнимыми.

Приводят, например, случай с одним мастеровым, духовным сыном преподобного старца. Выполнив работу в Оптиной (и получив за нее немалую сумму денег), он поспешил было уехать из пустыни. Тем более что дома его ждал новый богатый заказ, и он не хотел упускать выгоду. Но старец по какой-то необъяснимой причине его задерживал: то приглашал его пить с ним чай, то велел непременно остаться в обители на ночлег. Мастеровой послушно исполнял волю старца, хотя его брала досада и он даже сердился на него: вот тебе, мол, и прозорливец. Наконец, на четвертый день старец благословил его ехать: «Ну, теперь пора тебе и ко двору. Ступай с Богом! Да по времени не забудь Бога поблагодарить». Последнюю фразу мастеровой тогда так и не понял. Но оказывается, старец провидел события и спас ему жизнь. Мало того, что заказчики в свою очередь сами опоздали на три дня и прибыли с деньгами уже после его возвращения домой. Спустя много лет старший мастер того человека, бывший при смерти, рассказал ему о своем страшном грехе, который утаивал много лет: в ту самую ночь, как мастеровой должен был вернуться из Оптиной, он намеревался с двумя злодеями ограбить и убить его и уже поджидал на дороге: «Не быть бы тебе в ту ночь живу, да Господь за чьи-то молитвы отвел тебя от смерти без покаяния».

Напротив, если кто-то не исполнял воли старца, его ожидала беда. Так было, например, с неким жителем города Козельска, сын которого вопреки благословению преподобного отправился на заработки в Москву. «Москва бьет с носка и колотит досками», — как бы шутливо, но очень ясно предупреждал его старец. И действительно, в Москве, на строительстве, где сын этого жителя стал работать по найму, с ним случилось несчастье: на него обрушились доски, и он на всю жизнь остался калекой.

О чудесах, совершаемых старцем Амвросием, очень много рассказывается в его Житиях. Старец обладал даром исцелять различные недуги. Сам он не считал это чудесами: например, он нередко отправлял больных в пустынь преподобного Тихона Калужского, где был источник. До старца Амвросия чудесных исцелений там не было, а теперь больные непременно получали исцеление. Иногда святой как бы обращал исцеление в шутку: например, он ударял человека рукой, и у того проходила головная боль или переставал болеть зуб. Преподобный нередко являлся верующим в видениях: так он предупредил одну женщину о готовящемся убийстве ее мужа, вывел заблудившуюся в лесу крестьянку к обители. Почитатели святого не раз замечали какое-то особенное сияние, исходившее от него в минуты, когда он молился. Однажды некая монахиня, духовная дочь старца, увидела его в келье как бы парящим в воздухе. Старец же запрещал даже рассказывать об этом и подобном случаях.

В годы старчества отца Амвросия настоятелем Оптиной пустыни был отец Исаакий. Преподобного Амвросия он всегда почитал как своего старца. Однако более высокое духовное начальство относилось к великому старцу (как и к старчеству вообще) с некоторой настороженностью и даже неприязнью. До калужского архиепископа Виталия доходили разного рода слухи и наветы, в которых и оптинский настоятель, и великий оптинский старец обвинялись, в частности, в явном предпочтении, оказываемом ими скиту в ущерб собственно монастыря. В конце жизни старца Амвросия неблаговоление начальства усилилось. В частности, это касалось отношения великого старца к основанной им Шамординской женской обители.

Как и все другие великие русские святые, старец Амвросий отличался широкой благотворительностью. Его почитатели и духовные дети жертвовали в его пользу и пользу обители значительные суммы денег. Все они шли либо на монастырское строительство, либо в качестве милостыни нищим, больным, сиротам и вдовам. Главным образом, старец подавал милостыню через своих келейников.

В последние годы жизни старца его стараниями и по его благословению в 12 верстах от Оптиной пустыни, у деревни Шамординой была устроена женская Казанская пустынь. История ее возникновения такова. Усадьба Шамордино в 1871 году была куплена вдовой богатого помещика, послушницей старца Амвросия Ключаревой (в иночестве Амвросией). На ее попечении находились две внучки-близняшки, Вера и Любовь, оставшиеся без матери; Шамординская усадьба и была предназначена для них. По совету старца мать Амвросия прикупила к Шамординской усадьбе еще три дачи. Старец Амвросий также посещал усадьбу Ключаревой и не раз говорил: «У нас здесь будет монастырь». Вместе с девочками в усадьбе поселились и некоторые бывшие крепостные их бабушки, которые жили совсем по-монашески. Девочки были крестницами преподобного Амвросия и с детства отличались исключительной набожностью.

Матерью Амвросией было сделано такое распоряжение: в случае смерти внучек в Шамординской усадьбе должна быть устроена женская обитель. 13 марта 1881 года мать Амвросия скончалась. Девочки остались жить в Шамордино в окружении своих нянек и сестер-послушниц. Так прошел год. Сестры стремились к монашеской жизни, однако отец их вовсе не одобрял такого их образа жизни и решил вывезти их в Орел, в пансион. 31 марта 1882 года обе девочки заболели дифтеритом. Спасти их не удалось: 4 июня скончалась Вера, а за ней последовала Любовь. Им было по двенадцати лет.

Так, во исполнение воли матери Амвросии, было положено устройство Шамординской женской обители. Духовным наставником шамординских сестер стал старец Амвросий. (Впрочем, из-за увеличивавшегося числа сестер старец не мог быть духовником каждой. Поэтому он передал многих из них духовничеству преподобного Анатолия (Зерцалова), который, также как и сам старец Амвросий, относился к ним с самой заботливой отеческой любовью.)

«Шамординская обитель, — пишет автор Жития великого оптинского старца, — прежде всего удовлетворяла ту горячую жажду милосердия к страждущим, которою всегда полон был преп. Амвросий». Сюда в Шамордино он направлял и оставшихся без всяких средств к существованию вдов, и недужных, и сирот. Из беспризорных девочек составился обширный Шамординский детский приют. Бывая в Шамордино, старец любил приходить в этот приют. Когда дети начинали петь, «переполненное любовью сердце старца трепетало, и слезы ручьем текли по бледным, впалым щекам его».

Благотворительная деятельность обители все более расширялась. Продолжалось и строительство. В Шамордино были построены огромный многоглавый храм, трапезная. К 90-м годам XIX века число сестер в обители достигло пятисот человек.

Случилось так, что именно в Шамордино старцу Амвросию суждено было встретить свой смертный час. В 1890 году он по обыкновению выехал туда на лето. В конце лета старец трижды пытался вернуться в Оптину, но из-за нездоровья вынужден был остаться в Шамордино. Поняв это как указание свыше, он уже не предпринимал попыток покинуть обитель и остался в ней на зиму.

Пребывание старца в Шамордино было сопряжено со многими трудностями. «Матери и сестры, я у вас здесь на кресте», — говорил он монахиням. Ни днем, ни ночью старец не имел покоя — отчасти из-за неудобства помещения, которое он занимал (до самой его кончины оно все устраивалось и подготавливалось), отчасти из-за множества дел, которыми ему приходилось заниматься, и множество народа, посещавшего его. К тому же епархиальное начальство всячески негодовало на старца за то, что он слишком долго пребывает в Шамординской обители. Его неоднократно призывали вернуться в Оптину, но старец по нездоровью не мог этого сделать.

Он предчувствовал свою близкую кончину. 1 января 1891 года, утром, после обедни, старец Амвросий вышел из своей кельи особенно задумчивым, серьезным. Сев на диван, он вдруг начал читать сестрам стихотворение: «Лебедь на брегах Меандра песнь последнюю поет». А мы, — шутливо заметил он, — могли бы переделать так: «Лебедь на брегах Шамандра песнь последнюю поет», и объяснил, что лебедь поет только одну песнь — перед своей кончиной.

21 сентября 1891 года старец занемог. У него сильно болели уши. 23 сентября он еще принимал народ, хотя плохо слышал и еле мог говорить. Ухаживавшей за ним инокине старец говорил: «Это последнее испытание — потерял слух и голос». Между тем епископ Виталий намеревался лично приехать в Шамордино и вывезти старца в Оптину. «Батюшка, как нам встречать владыку?» — спрашивали преподобного сестры. «Не мы его, а он нас встречать будет», — отвечал старец. «Что для владыки петь?» — «Мы ему пропоем аллилуию».

Все так и случилось по словам святого. 4 октября старец исповедовал своего ближайшего ученика Иосифа, вернувшегося затем в скит. Начались тяжкие предсмертные страдания старца. 8 октября ему прочитали отходную, однако на следующий день старец пришел в себя. Отец Иосиф причастил его Святых Таин. Прощаться со старцем приехал настоятель Оптиной пустыни отец Исаакий.

10 октября в 11 часов дня отец Феодор в последний раз прочитал канон Божией Матери на исход души и стал осенять крестом старца, лицо которого уже покрывалось мертвенной бледностью. «Дыхание становилось все короче и короче. Наконец он сильно потянул в себя воздух. Минуты через две это повторилось. Затем батюшка поднял правую ручку, сложив ее для крестного знамения, донес ее до лба, потом на грудь и на правое плечо и, донеся до левого, сильно стукнул об левое плечо, потому что это ему стоило страшного усилия; дыхание прекратилось. Потом он еще вздохнул в третий и в последний раз. Было ровно половина двенадцатого дня».

Приехавший в Шамордино епископ Виталий нашел преподобного уже в гробу. В церковь он вступил под пение «аллилуия», как и предсказывал старец.

Возник спор о том, где хоронить старца — в Оптиной или в Шамордино. Обратились в Синод, который принял решение: везти старца Амвросия в Оптину пустынь. Траурную процессию сопровождала более чем тысячная толпа. Останавливались в каждой деревне, бывшей по пути, и служили там литию (службу под открытым небом). По воспоминаниям современников, все это походило более на перенесение мощей, чем на похороны. Рассказывали также, что в тот день были сильный ветер и ливень, однако ни одна свеча не погасла.

13 октября в Казанском соборе Оптиной пустыни епископ Калужский Виталий совершил литургию с чином отпевания старца Амвросия. Погребен был преподобный у юго-восточной стороны Казанского собора, возле могилы его учителя старца Макария.

В те дни, да и позднее, были разговоры о том, что сразу после кончины от тела усопшего пошел тяжкий тлетворный дух (особенно в первый день, в последующие дни он пропал). Это смущало многих, а иные, и прежде осуждавшие старца и вообще старчество, хотели видеть здесь указание свыше на отсутствие святости преподобного. (Суть подобных суждений передают слова старца Ферапонта из романа Ф. М. Достоевского «Братья Карамазовы»; речь идет в романе о кончине старца Зосимы, прототипом которого был старец Амвросий.)

Вот что рассказывает известный духовный писатель Е. Н. Поселянин (Погожев), бывший духовным сыном старца Амвросия. «Когда на следующее утро я подходил к скиту, то встретил монахиню из образованного и высшего сословия, которая ходила за старцем, и сказал ей, как я уверен в его святости.

— Да, я не перенесла бы того, что говорили, если б он сам меня заранее не успокоил. Незадолго до кончины он несколько раз настоятельно приказал мне прочесть книгу Иова, а потом сказал: „От смрада язв Иова бежали все близкие его. Но ведь Бог воздвиг его целым“. И тут же рассказал, как умер грешный, и тело его сохранилось, а умер праведный, и было зловоние, а люди славили грешника и хулили праведного — так дал им Бог в конце, чего они искали».

Сразу после кончины святого начались чудеса и исцеления у его могилы. Старец являлся к недужным в разных концах России. Иногда он велел больному принести покаяние, иногда — отслужить молебен во имя святого Амвросия Медиоланского или испить воду из «его» колодца возле Иоанно-Предтеченского скита Оптиной пустыни.

Святой был канонизирован в дни празднования юбилея 1000-летия Крещения Руси, на Поместном соборе Русской Православной Церкви 6–9 июня 1988 года. За год до этого была возобновлена иноческая жизнь во Введенской Оптиной пустыни. В 1988 году, за неделю до первого празднования дня памяти преподобного Амвросия, 16 октября, состоялось торжественное обретение его мощей. Ныне святые мощи покоятся в резной раке во Введенском соборе Оптиной пустыни.

Церковь празднует память преподобного Амвросия Оптинского 10 (23) октября, в день его кончины.

Мать, Феодора Власьевна, прожила сравнительно долгую жизнь. Она была женщиной простой и глубоко верующей и окончила свои дни в монашеском постриге. Именно мать оказала наибольшее влияние на формирование личности Иоанна, и он всегда относился к ней с любовью и сыновьей покорностью. Так, однажды, когда отец Иоанн был уже прославленным проповедником, он тяжело заболел в самом начале Великого поста, и врачи категорически заявили, что если больной не прекратит пост, он может умереть. Иоанн отвечал, что нарушить пост может лишь с позволения матери. Отправили письмо в Суру. Недели через две от матери пришел ответ: «Посылаю благословение, но скоромной пищи вкушать Великим постом не разрешаю ни в каком случае». Отец Иоанн спокойно подчинился ее воле. «Неужели вы думаете, что я променяю жизнь на благословение матери», — отвечал он врачам. И вскоре, к их удивлению, начал выздоравливать.

Надо сказать, что он часто болел еще в детстве. В день своего семидесятилетия отец Иоанн говорил, обозревая прожитую им долгую жизнь и вспоминая о милости Божией к себе: «Кто из знавших меня в младенчестве мог думать, что я доживу до восьмого десятка лет. Рос я болезненным, слабым, и в самом младенчестве тяжкая болезнь — оспа — едва не свела меня в могилу, на волосок был от смерти, по меткой молве человеческой. Господь сохранил мне жизнь: я оправился и стал возрастать». Истинно, «сила Божия в немощи совершается» (2 Кор. 12: 9).

Семья Сергиевых испытывала крайнюю нужду. Это, безусловно, наложило отпечаток на характер Иоанна. Он рос сосредоточенным, вдумчивым, замкнутым в себе ребенком. Рано узнав, что такое бедность, горе, слезы, он впоследствии с сочувствием и пониманием относился к беднякам.

В «Автобиографии» отец Иоанн вспоминал так: «С самого раннего детства, как только я помню себя, лет четырех или пяти, а может быть и менее, родители приучили меня к молитве и своим религиозным настроением сделали из меня религиозно настроенного мальчика. Дома, на шестом году, отец купил для меня букварь, и мать стала преподавать мне азбуку; но грамота давалась мне туго, что было причиною немалой моей скорби. Долго не давалась мне эта мудрость, но будучи приучен отцом и матерью к молитве, скорбя о неуспехах своего учения, я горячо молился Богу, чтобы Он дал мне разум, и я помню, как вдруг спала точно пелена с моего ума и я стал хорошо понимать учение».

И отец, и мать мечтали о духовной карьере сына. В 1839 году отец, с большим трудом собрав скудные средства, отвез Иоанна в Архангельское церковное училище. Однако на первых порах учение давалось ему очень туго. «Отец мой получал, конечно, самое маленькое жалование, — продолжал отец Иоанн, — так что жить, должно быть, приходилось страшно трудно. Я уже понимал тягостное положение своих родителей, и поэтому моя непонятливость к учению была действительно несчастием. О значении учения для моего будущего я думал мало и печаловался особенно о том, что отец напрасно тратит на мое содержание свои последние средства.

Оставшись в Архангельске совершенно один, я лишился своих руководителей и должен был до всего доходить сам. Среди сверстников по классу я не находил, да и не искал себе поддержки или помощи; все они были способнее меня, и я был последним учеником. На меня напала тоска. Вот тут-то и обратился я за помощью к Вседержителю, и во мне произошла перемена. Я упал на колени и стал горячо молиться. Не знаю, долго ли я пробыл в таком положении, но вдруг точно завеса спала с глаз; как будто раскрылся ум в голове, и мне ясно представился учитель того дня, его урок, и я вспомнил, о чем и что он говорил. И легко, радостно так стало на душе. Никогда я не спал так спокойно, как в ту ночь. Чуть светало, я вскочил с постели, схватил книги, и, о счастье! — читаю гораздо легче, понимаю все. В короткое время подвинулся настолько, что перестал уже быть последним учеником. Чем дальше, тем лучше и лучше успевал и в конце курса одним из первых был переведен в семинарию, в которой окончил курс первым учеником в 1851 году и был послан в Петербургскую академию на казенный счет. Еще будучи в семинарии, я лишился нежно любимого отца, и старушка мать осталась без всяких средств к существованию. Я хотел прямо из семинарии занять место диакона или псаломщика, чтобы иметь возможность содержать ее, но она горячо воспротивилась этому, и я отправился в академию».

На попечении молодого студента академии остались мать и сестры. Руководство академии знало об этом и решило пойти ему навстречу. «В академическом правлении тогда занимали места письмоводителей студенты за ничтожную плату (около 10 рублей в месяц), и я с радостью согласился на предложение секретаря академического правления занять это место, чтобы отсылать эти средства матери».

Четыре года Иоанн Сергиев проучился в академии. «Высшая духовная школа имела на меня особо благотворное влияние, — говорил он впоследствии. — Богословские, философские, исторические и разные другие науки, широко и глубоко преподаваемые, уяснили и расширили мое миросозерцание, и я, Божиею благодатию, стал входить в глубину богословского созерцания, познавая более и более глубину благости Божией. Прочитав Библию с Евангелием и многие творения Златоуста и других древних отцов, также и русского златоустого Филарета Московского и других церковных витий, я почувствовал особенное влечение к званию священника и стал молить Господа, чтобы Он сподобил меня благодати священства и пастырства словесных овец Его».

Учась в академии, Иоанн мечтал о том, чтобы стать миссионером и проповедовать Слово Божие в далеких странах — Китае, Северной Сибири или Америке. Однако он видел, что и в столице и ее окрестностях очень много работы для истинного пастыря. Иоанн много размышлял об этом, в частности во время уединенных прогулок по академическому саду. Однажды, вернувшись после такой прогулки домой, он заснул и увидел себя во сне священником некоего большого храма, который представился ему вполне отчетливо. Когда позднее он посетил Кронштадтский Андреевский собор, то убедился, что именно этот храм явился ему в сонном видении. Иоанн принял это за указание свыше, и вскоре сон его в точности сбылся.

В 1855 году Иоанн Сергиев закончил академию кандидатом богословия. Тема его диссертации звучала так: «О Кресте Христовом, в обличение мнимых старообрядцев». Тогда же ему было предложено занять место священника в Андреевском кафедральном соборе города Кронштадта. Ключарь собора протоиерей Константин Несвицкий по старости должен был уйти на покой и, по обычаям того времени, хотел видеть на своем месте человека, согласившегося жениться на его дочери. Иоанн охотно принял это предложение и по окончании курса женился на дочери протоиерея Елизавете Константиновне.

Иван Ильич вступил в брак только по необходимости. В течение всей своей жизни он с величайшей нежностью относился к супруге, но сразу же решил для себя, что брак этот будет фиктивным. В действительности, он жил со своей женой как брат с сестрой. «Счастливых семей, Лиза, и без нас много. А мы с тобой давай посвятим себя на служение Богу», — говорил он Елизавете Константиновне. Отец Иоанн принял большое участие в судьбе братьев и особенно сестер Елизаветы Константиновны. Позднее в их доме воспитывалась племянница его жены, Руфина, оставшаяся без отца.

10 декабря 1855 года в соборе Петра и Павла в Санкт-Петербурге преосвященный Христофор, епископ Ревельский, рукоположил Иоанна Сергиева в диаконы, а 12-го числа того же месяца — в священники. Он получил место ключаря в Андреевском соборе города Кронштадта, сменив своего тестя, незадолго до этого скончавшегося. Так началось пастырское служение отца Иоанна. Пятьдесят три года своей жизни — до самой смерти — отец Иоанн прослужил на одном месте, в Андреевском соборе. В течение сорока лет он был простым священником и лишь в конце жизни, в 1894 году, стал настоятелем храма.

Вся жизнь отца Иоанна оказалась связана с Кронштадтом. В годы его великой всероссийской славы многие забывали его фамилию, Сергиев, и называли святого пастыря Иоанном Кронштадтским. Да и сам он нередко подписывался этим именем.

«С первых же дней своего высокого служения Церкви, — писал впоследствии отец Иоанн, — я поставил себе за правило: сколь возможно искреннее относиться к своему делу, пастырству и священнослужению, строго следить за собою и за своею внутреннею жизнью. С этой целью прежде всего я принялся за чтение Священного писания, Ветхого и Нового заветов, извлекая из него все назидательное для себя, как для человека вообще и священника в особенности. Потом я стал вести дневник, в котором записывал свою борьбу с помыслами и страстями, свои покаянные чувства, свои тайные молитвы к Богу и свои благодарные чувства за избавление от искушений, скорбей и напастей». Впоследствии извлечения из дневника протоиерея Иоанна Ильича Сергиева были изданы отдельной книгой: «Моя жизнь во Христе, или минуты духовного трезвения и созерцания, благоговейного чувства, душевного исправления и покоя в Боге» (в двух томах).

Прежде всего, отец Иоанн поставил перед собой цель заслужить любовь и доверие паствы. Каждый воскресный или праздничный день он произносил в храме проповеди или беседы, которые со временем стали собирать тысячи верующих. Иоанн Кронштадтский обладал удивительным даром слова: он говорил просто и понятно для каждого, голос его проникал в самую душу слушателей.

Со временем отец Иоанн поставил себе в обязанность ежедневно совершать литургию — что казалось совершенно невозможным для других священников. Впрочем, он не сразу пришел к этому. «Первые годы я не каждый день совершал литургию, — вспоминал он, — и потому часто расслабевал духовно. Потом стал ежедневно причащаться». В последние тридцать пять лет своей жизни святой служил ежедневно, кроме тех дней, когда утро заставало его в пути или когда он тяжело болел. Во время своей первой литургии отец Иоанн обратился к пастве с такими словами: «Сознаю высоту моего сана и соединенных с ним обязанностей, чувствую свою немощь и недостоинство, но уповаю на благодать и милость Божию, немощных врачующую и оскудевающих восполняющую. Знаю, что может сделать меня более или менее достойным этого сана и способным проходить это звание. Это — любовь ко Христу и к вам, возлюбленные братия и сестры мои. Да даст и мне любвеобильный ко всем Господь искру этой любви, да воспламенит ее во мне Духом Святым».

Надо сказать и о том, как отец Иоанн совершал Божественную литургию — вдохновенно, со слезами на глазах. Горячая, искренняя молитва как бы лилась из самой глубины его души; он будто бы разговаривал с Богом, вспоминал позднее один из участников литургии: «Голос чистый, звучный, произношение членораздельное, отчетливое, отрывистое. Одно слово скороговоркой, другое протяжно. Во время чтения как бы волнуется — то наклоняется он головой к самой книге, то, наконец, во время пения ирмоса преклоняет колена, закроет лицо руками. Кончив чтение канона, быстро входил в алтарь и падал в глубокой молитве пред престолом, начал петь стихиры быстро, скорее выбежал, чем вышел он из алтаря на клирос, присоединился к певчим и начал петь вместе с ними». А вот еще одно свидетельство: «Меня поразила тогда необычайная огненная вдохновенность отца Иоанна, — вспоминал протоиерей Сергей Четвериков, бывший еще студентом на службе святого. — Он служил, весь охваченный внутренним огнем. Такого пламенного служения я не видел ни раньше, ни после. Он был действительно как Серафим, предстоящий Богу».

Надо ли удивляться тому, что очень скоро люди потянулись к нему: сначала десятки, потом сотни, тысячи. В пору его славы в Кронштадтском Андреевском соборе собиралось на службу до 5–6 тысяч молящихся. Ежедневно Кронштадт посещало более 20 тысяч паломников, позднее их число достигало 80 тысяч человек. Порою в Великий пост у отца Иоанна причащалось до 3 тысяч человек сразу. На престоле стояло 12 и более святых чаш. Святой не имел физической возможности уделить каждому достаточно времени и поэтому в последние годы своего служения часто прибегал к общей исповеди. Вот впечатление отца Георгия Шавельского, протопресвитера армии и флота: «Трудно сказать какая — частная или общая исповедь оказывалась у него более действенной. Нам пришлось быть свидетелями общей исповеди. Огромный Андреевский собор в Кронштадте переполнен многотысячной толпой. В ночном полумраке еле мерцают свечи. Отец Иоанн читает молитву перед исповедью, нервно, проникновенно: каждое слово пронизывает душу. Потом говорит проповедь о нашей греховности: „Бог нам все дал, Он о нас беспрестанно печется. А мы Его дары употребляем во зло, грязним Его образ, надругаемся над Его любовью и долготерпением. Кайтесь, грешники!“ — нервно взывает отец Иоанн. Слышатся всхлипывания, которые скоро переходят в настоящий вой кающейся толпы, все усиливающийся по мере того, как отец Иоанн требует отчета в новых и новых грехах. Картина, переворачивающая душу, равной которой нам никогда больше не приходилось видеть».

При этом надо помнить, что проповедь отца Иоанна пришлась на годы, когда Русская Церковь, как и все русское общество, пребывала в глубоком духовном кризисе. Уровень большинства священнослужителей был крайне низок — и в этих условиях личность отца Иоанна не могла не привлекать к себе особого внимания.

Кронштадт, в котором служил святой, отличался от большинства городов Российской империи, причем отличался не в лучшую сторону. Помимо того, что это был город-порт (со всеми присущими портовым городам пороками — преступностью, воровством, пьянством, проституцией), Кронштадт служил местом административной высылки из Санкт-Петербурга социально опасных элементов — нищих, бродяг, воров и тому подобной публики. Все эти люди, переполнявшие город, ютились в жалких лачугах, а то и землянках на окраинах города (их так и называли: «посадские»). Нищета была ужасной, нравы чудовищными. «Темнота, грязь, грех, — писал об этих людях современник, — здесь даже семилетний становится развратником и грабителем».

В среде этих людей, казалось бы, нравственно погибших, презираемых всеми, и начал святой свою проповедь. «Нельзя смешивать человека — этот образ Божий — со злом, которое в нем, — учил он, — потому что Божий образ в нем все-таки сохраняется». «Нужно любить всякого человека и в грехе его и в позоре его». Ежедневно он приходил в жалкие лачуги, землянки и подвалы, беседовал с их обитателями, утешал их, ухаживал за больными, стремился помочь материально. Он сам ходил в лавочку за продуктами, в аптеку за лекарствами, приводил докторов, тратил последние копейки из своего скудного жалования на неимущих, больных, обиженных судьбою. Он готов был отдать все, что имел, — даже собственную одежду и обувь; нередко случалось так, что священник возвращался домой раздетым и без сапог. И эта его бескорыстная помощь, сострадание, проникновенная беседа, молитва, всегдашняя готовность услышать и понять другого приносили свои плоды, раскрывали для него души людей, казалось бы потерявших человеческий облик. Именно эти кронштадтские «босяки», «подонки общества» и открыли первыми подлинную святость отца Иоанна.

Приведем рассказ одного ремесленника, нравственно исцеленного кронштадтским священником: «Мне было тогда годов 22–23. Теперь я старик, а помню хорошо, как видел в первый раз батюшку. У меня была семья, двое детишек. Я работал и пьянствовал. Семья голодала. Жена потихоньку по миру сбирала. Жили в дрянной конурке. Прихожу раз не очень пьяный. Вижу, какой-то молодой батюшка сидит, на руках сынишку держит и что-то ему говорит ласково. Ребенок серьезно слушает. Мне все кажется, батюшка был, как Христос на картинке „Благословение детей“. Я было ругаться хотел: вот, мол, шляются. Да глаза батюшки ласковые и серьезные меня остановили: стыдно стало. Опустил я глаза, а он смотрит — прямо в душу смотрит. Начал говорить. Не смею передать все, что он говорил. Говорил про то, что у меня в каморке рай, потому что, где дети, там всегда и тепло и хорошо, и о том, что не нужно этот рай менять на чад кабацкий. Не винил он меня, нет, все оправдывал, только мне было не до оправданий. Ушел он, я сижу и молчу. Не плачу, хотя на душе так, как перед слезами. Жена смотрит. И вот с тех пор я человеком стал».

Это было очень необычно для священника. Многие недоумевали, не верили в искренность отца Иоанна или даже глумились над ним, называли его юродивым. За отцом Иоанном толпами ходили нищие, что вызывало недовольство, а иногда и возмущение у церковных властей. Одно время епархиальное ведомство даже воспретило выдавать ему на руки жалование, так как он, получив его, все до копейки раздавал нищим. Но святой мужественно переносил насмешки и глумления, не изменяя принятый им образ жизни. Когда ему говорили, что его почитают за юродивого, он спокойно отвечал: «Ну что же, пусть юродивый».

Раздавая все свои деньги до последней копейки, отец Иоанн обрекал на крайнюю нищету и себя самого, и свою семью. «Я священник, я принадлежу другим, а не себе», — часто говорил он своей жене, матушке Елизавете. И той приходилось терпеливо сносить свой крест. Говорили, что матушка одно время хотела даже развестись со своим мужем, подавала на него в суд, однако тот был непреклонен, и она смирилась. Мужа своего она называла не иначе как «братом Иваном» (или Иваном Ильичом) и всегда проявляла о нем самую горячую и самую искреннюю и трогательную заботу. Однажды, когда отец Иоанн был сильно болен воспалением легких и лежал в забытьи, матушка Елизавета сидела возле его кровати и горько плакала. «Не плачь, Лиза, — сказал ей вдруг отец Иоанн, очнувшись, — Бог даст, поправлюсь, а если нет — Бог и добрые люди не оставят тебя. Я никого не оставлял, и тебя не оставят».

Но собственных средств пастыря было, конечно, недостаточно для того, чтобы помочь всем нуждающимся. Поэтому отец Иоанн обращается за помощью к жителям Кронштадта, а затем и всей России, призывая их оказать помощь и материальную поддержку беднякам. В 1872 году в газете «Кронштадтский вестник» были опубликованы два его воззвания к жителям Кронштадта. «Кому неизвестны рои кронштадтских нищих — мещан, женщин и детей разного возраста, — с горечью и состраданием писал он. — Причин кронштадтской бедности и нищеты множество, вот главные: бедность от рождения, бедность от сиротства, от разных бедственных случаев, например, от пожара, от кражи, от неспособности к труду по старости, болезни и маловозрастности, бедность от потери места, лености, от пристрастия к хмельным напиткам и в наибольшей части случаев от недостатка средств, с которыми бы можно было взяться за труд: порядочной одежды, обуви, инструмента или орудия». Проповедник описывает ужасающие картины нищеты, которую не хочет замечать так называемая «чистая публика»: «А угодно ли кронштадтской публике видеть непривлекательную картину бедности наших нищих? Не гнушайтесь, это члены наши, ведь это братия наши. Вот эта картина: представьте себе сырые, далеко ушедшие в землю подвалы домов, в которых по преимуществу помещаются наши нищие; тут помещается по 30, 40 и 50 человек в жилье, тут старые и взрослые, и малые дети, тут и младенцы, сосущие сосцы, в сырости, в грязи, в духоте, в наготе, а часто и в голоде».

Все это проповедник писал не с чужих слов; эти сырые подвалы, убогие лачуги, зловонные землянки он обошел сам, и беды и горе их обитателей так глубоко вошли в его душу, что, можно сказать, сделались его собственной болью и его собственным горем. Святой предлагал «всему кронштадтскому обществу, духовному, военному, чиновничьему, торговому, мещанскому образовать из себя попечительство или братство, по примеру существующих в некоторых городах, в том числе в Петербурге, и соединенными силами заботиться о приискании для нищих общего жилья, рабочего дома и ремесленного училища». «Подкрепим их нравственно и материально, — призывал он, — не откажемся от солидарности с ними как с людьми и нашими братьями и докажем, что человеколюбие еще живо в нас и эгоизм нас еще не погубил. Как было бы хорошо, если бы ради всех этих причин мы создали Дом трудолюбия. Тогда многие из бедных могли бы обращаться в этот дом с просьбой дать им определенную работу за вознаграждение, которое давало бы им средства для пропитания. И тогда наши бедняки трудились бы, жили мирно, благодарили бы Бога и своих благодетелей».

Так родилась идея создания Дома трудолюбия — общественной организации, которая способствовала преодолению бедности и, одновременно, нравственному воспитанию общества — причем как той его части, которая страдала материально и нуждалась в благотворительности, так и той, которая сама делалась благотворителем и тем самым возвышалась духовно. Впрочем, до открытия самого Дома трудолюбия было еще далеко.

Призыв отца Иоанна был услышан. По одному его слову, а главное, по его личному примеру многие люди стали приносить и присылать ему денежные средства для помощи беднякам. И с течением времени эта помощь становилась все более и более внушительной.

В 1874 году по инициативе отца Иоанна при Андреевской церкви города Кронштадта было основано православное христианское братство «Попечительство святого апостола Андрея Первозванного». В него вошли представители самых разных слоев общества. А в 1881 году состоялась закладка здания Дома трудолюбия. Сам же Дом был открыт 12 октября 1882 года. По замыслу его основателя это учреждение призвано было одновременно дать кронштадтским беднякам и столь необходимый им «хлеб насущный», и не менее необходимый «хлеб духовный».

Здание Дома трудолюбия насчитывало четыре этажа и было прекрасно оборудовано. При нем имелась церковь во имя святого благоверного князя Александра Невского. Основу Дома составляли рабочие мастерские. Первоначально были устроены пеньковая и картузная мастерские (к 1902 году на них работали одновременно более 7 тысяч человек); это было сделано специально для того, чтобы к работе могли приступать люди, не имевшие каких-то специальных знаний или навыков. Всего же мастерские в течение года посещали до 25 тысяч человек. Важно было, что все эти люди получали не подаяние (которое развращает и унижает человека, способного к труду), но возможность честно трудиться и получать за свой труд вознаграждение.

Кроме того, Дом трудолюбия включал в себя особую систему просветительских учреждений и разного рода ремесленных школ, в которых подростки и взрослые могли обучиться какому-либо ремеслу. Так, имелись: бесплатная начальная школа (в которой в 1903 году обучалось 259 детей); мастерская для обучения различным ремеслам, главным образом, работе по дереву (61 человек); рисовальный класс с бесплатным обучением для бедняков (около 30 человек); мастерские женского труда, главным образом для девочек, в которых обучали шитью, кройке, вышиванию (около 50 человек); сапожная мастерская; детская библиотека; зоологическая коллекция; зал для занятий военной гимнастикой. Для взрослых была организована воскресная школа, разбитая по степеням грамотности на несколько групп (в 1897 году в ней обучались 133 мужчины, 34 женщины, большинство из которых были моложе 30 лет). Также устраивались народные лекции, чтения. (В 1898 году средняя посещаемость их составляла 264 человека.) Существовала бесплатная народная читальня и платная библиотека. Православное попечительство занималось также издательской деятельностью: в основном издавались брошюры, составленные из трудов самого отца Иоанна Кронштадтского.

Но и это еще не все. При Доме трудолюбия были устроены: приют для детей, главным образом сирот, а также дневное убежище для малолетних (на 50 человек); загородная летняя дача для детей; богадельня для бедных женщин (на 22 человека); народная столовая с небольшой платой и благотворительными обедами в праздники (она работала в течение одиннадцати часов каждый день и отпускала от 400 до 800 обедов ежедневно); бесплатная лечебница (в 1896 году через нее прошел 2721 больной). У Дома имелся и свой огород при детской загородной дачи. Дом трудолюбия, основанный Иоанном Кронштадтским, стал образцом для подобных учреждений, возникавших в Санкт-Петербурге и провинциальных городах России.

В 1888 году отцом Иоанном был построен большой каменный ночлежный дом, рассчитанный на пребывание 84 мужчин и 24 женщин. Символическая плата составляла 3 копейки за ночь. Для постояльцев ночлежки выписывали газеты. В 1891 году построили и странноприимный дом с бесплатным и платным отделениями. При этом — что очень важно — помощь оказывалась всем неимущим, независимо от их национальности и вероисповедания.

Понятно, что для нормальной работы Дома трудолюбия необходимы были колоссальные средства. И они шли в качестве пожертвований от частных лиц и благотворительных организаций. Попечительство выдавало также пособия нуждающимся — деньгами (от 1 до 20 рублей), одеждой, обувью и другими вещами. Дело, начатое отцом Иоанном как частная благотворительность, приобрело едва ли не общенациональный масштаб.

Отец Иоанн получал огромное количество писем со всей страны. Почта давала официальную справку, что за один день на его имя приходило более тысячи писем и денежных переводов. (Кронштадтская почта вынуждена была открыть для отца Иоанна особое отделение.) Эти суммы отсылались нуждающимся. В конце жизни, когда святой приобрел всероссийскую славу, через его руки проходили огромные суммы: сотни тысяч или, может быть, даже миллионы рублей. (О размерах этих сумм можно судить только приблизительно, ибо, получив деньги, отец Иоанн тотчас их раздавал.) Говорили, что он, находясь в толпе, буквально одной рукой принимал от кого-либо конверт с деньгами, а другой передавал его какому-нибудь нуждающемуся. При этом святой обладал каким-то внутренним зрением, сразу же распознавая тех, кто действительно нуждался в помощи. Кронштадтский Дом трудолюбия содержался на деньги, вносимые отцом Иоанном и православным попечительством; отец Иоанн финансировал и строительство других благотворительных учреждений в Кронштадте, а также целого ряда монастырей и церквей. Ему дарили и вещи, в том числе и драгоценности; все они также немедленно шли на благотворительные нужды. В Доме трудолюбия, например, хранилось около 40 риз стоимостью до 1 тысячи рублей, а также иконы, митры, хоругви. Иоанну Кронштадтскому дарили целые дома, другую недвижимость, пароходы.

Сам отец Иоанн так говорил об этом: «У меня своих денег нет. Мне жертвуют, и я жертвую. Я даже часто не знаю, кто и откуда прислал мне то или другое пожертвование. Потому и я жертвую туда, где есть нужда и где эти деньги могут принести пользу». Говорили, что «каждый день отец Иоанн ложился без копейки в кармане, несмотря на то, что на другой день только для поддержания различных благотворительных учреждений ему нужно было более 1 тыс. рублей. И не было случая, чтобы этот другой день обманывал его». Деньги проходили мимо великого праведника, ничуть не обогащая его. Он по-прежнему не тратил на себя ни копейки. Достаточно сказать, что все пятьдесят три года своего пастырского служения отец Иоанн прожил в одной и той же квартире и не искал другой обстановки.

Иждивением отца Иоанна были построены многие храмы и устроены многие обители — как в Петербурге, так и в других местах России. В 1901 году им был основан Иоанновский женский монастырь на реке Карповке (на Каменном острове) в Санкт-Петербурге, с великолепным каменным храмом. Первоначально монастырь был задуман как подворье Сурского монастыря и возник на земле, подаренной великому праведнику неким С. Г. Раменским. Видя, как строительство расширяется и храм приобретает благолепный вид, батюшка решил устроить самостоятельную обитель. Он намеревался дать монастырю имя Двенадцати Апостолов, однако Синод решил иначе: пусть будет Иоанновский монастырь, ибо в нем имелся небольшой храм во имя преподобного Иоанна Рыльского, небесного покровителя святого Иоанна Кронштадтского. В подвальном помещении храма имелась еще одна церковь: во имя пророка Илии и преподобной Феодоры — небесных покровителей родителей Иоанна Сергиева. В этом-то нижнем храме, по завещанию, и был впоследствии похоронен сам Иоанн Кронштадтский.

Помимо Иоанновского монастыря, заботами и на средства святого в Санкт-Петербурге было построено подворье Леушенского женского монастыря с храмом во имя святого апостола Иоанна Богослова. Леушенский монастырь (в Череповецком уезде) был одной из любимых обителей отца Иоанна; он всегда посещал его, когда ездил из Петербурга на родину. С настоятельницей монастыря, игуменией Таисией, святого связывали тесные духовные отношения.

Также отец Иоанн основал и устроил Воронцовско-Благовещенский женский монастырь в Псковской епархии, Вауловский скит в Ярославской губернии около города Рыбинска, Пюхтицкую женскую обитель (в нынешней Эстонии). Но это лишь обители, непосредственно основанные святым. Множество церквей в России многим обязаны его щедрой благотворительности: отец Иоанн либо делал вклад на их постройку или обновление, либо дарил им церковное облачение, церковную утварь, другие необходимые для богослужения предметы. «Нет почти в России благотворительного общества или учреждения, которые не пользовались бы помощью отца Иоанна, — писал епископ Михей (Алексеев). — Десятки тысяч рублей им пожертвованы в фонд на устройство церковно-приходских школ Архангельской епархии и в фонд постройки сибирских церквей». Отец Иоанн никогда не забывал о своей малой родине — Суре. Он ежегодно ездил летом к своим родным и много сделал для обустройства родного села. Его усилиями здесь была построена новая церковь, начали работать потребительская лавка, механический завод, а в 1899 году он основал в Суре женскую общину, которая на следующий год, по указу Синода, была превращена в монастырь. При монастыре стала работать школа. Отец Иоанн раздавал и значительные денежные пособия крестьянам Сурской волости на посевы, при выдаче дочерей замуж, на постройку домов после пожаров и другие нужды.

Детские годы Василия Беллавина прошли в городе Торопце Псковской губернии. Здесь, в храме Спаса Преображения, служил его отец.

С девяти лет Василий стал посещать Торопецкое духовное училище, в котором преподавались катехизис, Священная история, чтение по-русски и по-славянски, письмо, арифметика, русская грамматика, латинский и греческий языки, церковный устав и церковное пение. Окончив училище в 1878 году, Василий покинул отчий дом, чтобы продолжить учебу в Псковской духовной семинарии.

Уже в детские годы Василий Беллавин обратил на себя внимание прекрасными способностями, глубокими знаниями и искренней религиозностью. По воспоминаниям соучеников, он был высок ростом, белокур, обладал ласковым и приветливым характером, всегда был готов помочь товарищам. Те любили его и дали ему шутливо-уважительное прозвище — Архиерей. Отец его тоже предчувствовал будущее великое предназначение своего сына. Однажды, заночевав с сыновьями на сеновале, он разбудил их среди ночи и произнес: «Сейчас я видел свою покойную мать, она предсказала мне скорую кончину, а затем, указывая на вас, добавила: этот будет горюном всю жизнь, этот умрет в молодости, а этот — будет великим».

Закончив в числе первых учеников Псковскую семинарию, Василий Беллавин в 1884 году поступил в Петербургскую духовную академию. Удивительно, но здесь он получил от товарищей еще более уважительное прозвище, оказавшееся пророческим, — Патриарх. В Академии молодой студент сблизился с архимандритом Антонием (Вадковским), будущим митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским, в то время инспектором Академии.

В 1888 году со степенью кандидата богословия Василий Беллавин вернулся в Псковскую семинарию, где начал преподавать основное, догматическое и нравственное богословие, а также французский язык. Здесь были написаны им первые статьи и проповеди и здесь же молодой выпускник Академии утвердился в мысли принять монашеский сан и навсегда посвятить свою жизнь Богу. 14 декабря 1891 года в церкви Трех святителей при Псковской духовной семинарии состоялось его пострижение в иноческий образ. Василия Беллавина хорошо знали и очень любили в Пскове, и поэтому в церкви собралось столько народа, что, опасаясь, выдержат ли полы тяжесть собравшихся (церковь находилась на втором этаже семинарского здания), в нижнем этаже к потолкам поставили специальные подпорки. Пострижение совершал преосвященный Гермоген, епископ Псковский и Порховский.

Новопостриженный инок получил имя Тихон, в честь святителя Тихона Задонского. На следующий день в кафедральном соборе Пскова отец Тихон был рукоположен в сан иеродиакона, а в следующее архиерейское служение посвящен в иеромонахи.

В марте 1892 года иеромонах Тихон был переведен в город Холм Люблинской губернии Царства Польского (ныне город Хелм в Польше) — инспектором Холмской духовной семинарии. Уже в мае того же года его перевели в Казань — ректором семинарии — с возведением в сан архимандрита. Однако вскоре освободилось место ректора Холмской семинарии, и архимандрит Тихон получил его. Он возвращается в Холм, где одновременно с работой по руководству семинарией несет множество епархиальных должностей: благочинного монастырей Холмско-Варшавской епархии, члена, а затем председателя Холмского отделения епархиального училищного совета, председателя Холмского Свято-Богородицкого православного братства.

«Религиозная и народная жизнь Холмщины, — писал впоследствии митрополит Евлогий (Георгиевский), бывший преемником святителя Тихона на посту ректора Холмской семинарии, — была сложная. В ней скрещивались и переплетались разнородные религиозные течения, воздействия разных культурных наслоений, обусловленные всем историческим прошлым этого края: Русь и православие — как исторический фундамент; Польша и католичество в виде унии — как дальнейшее наслоение».

За пять лет управления духовной школой молодой ректор успел проявить талант воспитателя и организатора. Его полюбили не только воспитанники семинарии, но и местное население. «Архимандрит Тихон, — вспоминал митрополит Евлогий, — был очень популярен и в семинарии, и среди народа. Местные священники приглашали его на храмовые праздники. Милый и обаятельный, он всюду был желанным гостем, всех располагал к себе, оживлял любое собрание, в его обществе всем было весело, приятно, легко. Будучи ректором, он сумел завязать живые и прочные отношения с народом — и этот же путь он указал и мне».

Стараниями архимандрита Тихона в семинарии был устроен второй храм — во имя святителя Феодосия Черниговского. Храм обустраивался исключительно на средства жертвователей, среди которых первыми были отец Иоанн Кронштадтский и служащие Холмской семинарии. В этом храме совершалось ежедневное богослужение, причем каждый из шести классов имел свой день для клиросного послушания. «Архимандрит Тихон, — писал тот же Евлогий, — обладал большою житейской мудростью, был человек такта и чувства меры; несмотря на свойственные ему мягкость и добродушие умел настойчиво проводить полезные мероприятия».

Еще в конце 1896 года архиепископ Холмско-Варшавский Флавиан сделал представление Святейшему Синоду о назначении архимандрита Тихона на освободившееся место викария Холмско-Варшавской епархии, епископа Люблинского. Представление было отклонено ввиду того, что кандидату в епископы не исполнилось еще и тридцати двух лет, притом что, по правилам Церкви, требовалось, чтобы епископ был не моложе тридцати трех лет. Архиепископ Флавиан около года оставался без викария и вновь подал то же ходатайство, которое на этот раз было принято.

19 октября 1897 года в Троицком соборе Александро-Невской лавры в Санкт-Петербурге архимандрит Тихон был рукоположен в епископа Люблинского, викария Варшавской епархии. Он стал самым молодым из современных ему иерархов Русской Православной Церкви.

За десять месяцев своего епископства в Холмской епархии святитель посетил 110 монастырей и сельских приходов и совершил службу в каждой церкви. Он хорошо понимал нужды разноплеменного населения края, умел смягчить противоречия между поляками и русскими, содействовал добровольному переходу униатов в лоно Православной Церкви. К епископу Тихону доброжелательно относились даже католики и иудеи, во множестве жившие в городах епархии.

Когда осенью 1898 года епископ Тихон был переведен из Холмско-Варшавской епархии на Алеутскую и Аляскинскую кафедру, «весь край, — по словам современника, — пришел в смятение и обильно проливал слезы разлуки с любимым архипастырем». Дошло даже до того, что жители Холма легли на полотно железной дороги, чтобы только не дать поезду увезти святителя из их города. Потребовались увещевания начальствующих лиц и сердечная просьба самого пастыря отпустить его с миром.

Назначение епископом Алеутским и Аляскинским (указ об этом был подписан императором 14 сентября 1898 года) открыло новый этап в биографии святителя Тихона. Он деятельно взялся за обустройство североамериканской епархии, учрежденной в 1870 году по почину святителя Иннокентия, митрополита Московского, знаменитого просветителя Америки и Сибири. Кафедра епархии располагалась в Сан-Франциско, крупнейшем городе на Западном побережье США. Сюда и прибыл святитель в самом конце 1898 года, пересекши за две недели весь Северо-Американский континент с востока на запад.

Исторически и географически обширнейшая епархия святителя Тихона делилась на две части: Алеутские острова и Аляску, где паства состояла в основном из коренного населения (алеутов, эскимосов, индейцев), и собственно Североамериканский континент, где большинство православных были выходцами из Старого Света (славяне, греки, сирийцы и т. д.). В соответствии с этим по предложению епископа Тихона, епархия получает новое название — Северо-Американская и Аляскинская (это название было утверждено императором в феврале 1900 года). Были учреждены два особых викариатства: Аляскинское и Бруклинское.

Ко времени прибытия святителя в Америку Святейший Синод прекратил выдачу субсидий американской епархии. Приходилось опираться лишь на собственные средства, что было особенно сложно из-за малочисленности православных приходов и их разбросанности по всему материку. Святитель почти непрестанно находился в пути: он плыл то на пароходике по североамериканским рекам, то на кожаной байдаре, иной раз с риском для жизни; то пешком пробирался по заснеженной тундре в какой-нибудь дальний приход.

За восемь лет его управления епархией было сделано чрезвычайно много. Организованы Братство Нью-Йоркской церкви и Кресто-Воздвиженский союз взаимопомощи сестер милосердия, открыта духовная семинария в Миннеаполисе, основан первый на Американском континенте православный Свято-Тихоновский монастырь (во имя святителя Тихона Задонского) в Пенсильвании, открыты духовная семинария в Кливленде и женский приют на Кадьяке, выстроен новый кафедральный Свято-Николаевский собор в Нью-Йорке. (Святитель и впоследствии не забывал своим попечением основанный им Свято-Тихоновский монастырь. В 1910 году, будучи уже архиепископом Ярославским, он пожертвовал монастырю из своих личных сбережений 10 тысяч рублей.)

Число православных приходов в Америке при святителе Тихоне возросло с пятнадцати до семидесяти пяти. В Чикаго, Бруклине, других городах и селениях США и Канады открывались новые православные храмы. Благодаря усилиям святителя несколько тысяч униатов (эмигранты из Карпатской Руси) перешли в православие. Участились случаи обращения в православие и из других инославных вероисповеданий. Святитель Тихон неустанно заботился о переводе на английский язык православного богослужения. Сам он нередко совершал службу на трех языках — греческом, церковно-славянском и английском.

Большинство переселенцев из Европы (в том числе и православных) оседало на восточном побережье США. Поэтому святитель Тихон добивается перенесения епископской кафедры из Сан-Франциско в Нью-Йорк. В мае 1905 года он был возведен в сан архиепископа Алеутского и Северо-Американского с кафедрой в Нью-Йорке.

Святитель понимал всю сложность развития православия в США и Канаде и предлагал меры, способные консолидировать православное население в Новом Свете. «Северо-Американскую епархию, — писал он в Святейший Синод, — следует преобразовать в экзархат Российской Церкви в Северной Америке. Дело в том, что в состав ее входят не только разные народности, но и разные Православные Церкви, которые, при единстве веры, имеют каждая свои особенности в каноническом строе, в богослужебном чине, в приходской жизни; особенности эти дороги для них и вполне терпимы с общей православной точки зрения. Посему мы не считаем себя вправе посягать на национальный характер здешних Церквей, напротив, стараемся сохранить таковой за ними, предоставляя им возможность быть непосредственно подчиненными начальникам их же национальности. Словом, в Северной Америке может образоваться целый экзархат православных национальных Церквей со своими епископами, возглавляемыми экзархом — русским архиепископом. Через него сохраняется связь Американской Церкви с Всероссийской Церковью и известная зависимость от нее; причем не следует упускать из виду того обстоятельства, что жизнь в Новом Свете по сравнению со Старым имеет свои особенности, с которыми приходится считаться и здешней Церкви, а посему этой последней должна быть предоставлена большая автономия (автокефальность?), чем другим русским митрополиям».

С 1905 года святитель начал готовить Собор с участием епископов, священников, а также делегатов от всех православных приходов. Этот собор открылся в феврале (по новому стилю в марте) 1907 года в храме Иоанна Крестителя в городе Майфилде. Один из вопросов, поднятых на Соборе, был вопрос о юридическом статусе Православной Церкви в Америке. Тогда этот вопрос был не понят Святейшим Синодом, и лишь шестьдесят лет спустя Американская Православная Церковь получила самостоятельность.

Впрочем, еще накануне открытия Собора архиепископ Тихон получил уведомление Святейшего Синода о своем переводе в Россию: 25 января (7 февраля) 1907 года он был назначен архиепископом Ярославским и Ростовским.

За годы, проведенные святителем на Американском континенте, в России многое изменилось. Страна пережила неудачную войну с Японией 1904–1905 годов и революцию 1905–1907 годов. «Больно читать, что творится в бедной России, — писал святитель еще в ноябре 1905 года из Нью-Йорка настоятелю Великолукского Троице-Сергиева монастыря архимандриту Аркадию. — Кажется, все правящие потеряли голову. Бог знает, к чему это все приведет. Ужели Господь до конца прогневался на нас? И скоро ли мы образумимся?..»

11 апреля 1907 года владыка Тихон прибыл в Ярославль. Прямо с вокзала святитель направился в кафедральный собор города, где обратился к пастве с такой речью: «Мой приезд совпал со днями, когда Церковь готовится к торжественному входу Иисуса Христа в Иерусалим, где множество народа встретило Его. Среди них были и враги, и друзья Христа, были исцеленные Им и любопытные, желавшие взглянуть на Галилейского Пророка. Множество народа встретило и меня. Не думаю, чтобы здесь были враги у незнакомого для всех собравшихся человека. Сюда стеклись посмотреть на нового владыку, прибывшего из далекой Америки. Но не любопытство одно привело сюда вас, а любовь к Церкви, к ее служителям. Еще до приезда я слышал много отрадного о вас, о любви ярославцев к благолепию храмов, о внимании к пастырям, и нынешнее стечение народа отрадно для меня. Храните эту любовь к вере и Церкви Православной, к посещению храмов!»

В течение семи лет владыка Тихон возглавлял ярославскую кафедру и за эти годы успел заслужить искреннюю любовь народа. Как и прежде, он много разъезжает по епархии, посещая даже самые отдаленные уголки, совершает божественную литургию во всех посещенных им храмах, заботится о священнослужителях. В 1908 году святитель Тихон вновь побывал в Петербурге, где посетил отца Иоанна Кронштадтского. Это было незадолго до смерти великого праведника и чудотворца. Рассказывали, что после продолжительной беседы кронштадтский батюшка поднялся со своего места и предложил святителю: «Теперь, владыка, садитесь вы на мое место, а я пойду отдохну», и вышел. Архиепископ Тихон не посмел сесть на место отца Иоанна. И лишь спустя многие годы открылся сокровенный смысл слов великого старца: патриарх Тихон занял место того, кому поклонялась вся Россия.

Во всех спорных вопросах святитель Тихон всегда становился на сторону священнослужителей, защищал их от произвола властей. Это вызвало его конфликт с ярославским губернатором, который добился удаления с кафедры неугодного ему пастыря. 2 января 1914 года указом Святейшего Синода святитель Ярославский Тихон был поставлен архиепископом Литовским и Виленским, а на его место перемещен прежний архиепископ Литовский Агафангел. В воскресенье, 19 января, святитель Тихон отслужил прощальную литургию в переполненной народом Крестовой церкви Ярославского Спасского монастыря. В адресе, преподнесенном ему от городского управления Ярославля, говорилось: «Никто не уходил от Вас без утешения, ободрения, ласки, благословения; Вашим светлым умом и добрым сердцем Вы легко проникали в самое сложное дело, за разрешением которого к Вам каждый из пасомых шел прямо, не обинуясь, как к истинному отцу и постоянному душевному доброжелателю». Теплые слова содержались и в других прощальных адресах, преподнесенных архиепископу от гражданских и военных властей, именитых жителей, духовенства и т. д.

Уже в Литве святитель узнал о том, что жители Ярославля избрали его почетным гражданином своего города.

24 января 1914 года святитель Тихон прибыл в Вильно (нынешний Вильнюс), в Свято-Духов монастырь. «Я сознаю всю трудность святительского служения в этом разноверном и разноплеменном крае, — обратился он к духовенству и мирянам, — и прошу у вас помощи в моем служении».

Два с половиной года провел святитель в Литве. Уже в первые месяцы он объехал города и села своей епархии; как и прежде, святитель повсюду посещает храмы, совершает богослужения, благословляет народ.

Вскоре после начала его пастырского служения в Литве Россия вступила в Первую мировую войну. Территория епархии оказалась в сфере военных действий. «Тяжелейшее служение выпало на долю архипастыря Литовской епархии, — пишет современный биограф патриарха Тихона М. И. Вострышев. — Удовлетворение религиозных нужд фронтовых частей, нравственная поддержка солдат и офицеров, врачебная помощь и широкая благотворительность имели в лице владыки Тихона горячего вдохновителя и бескорыстного дарителя». Архиепископу Литовскому приходится постоянно быть в гуще событий: он приезжает на передовую, где благословляет солдат и вдохновляет их на ратные подвиги, он освящает лазареты и совершает в них молебны, обходит тяжелораненых, успокаивает беженцев, освящает святой водой и благословляет полки, прибывающие на фронт, совершает панихиды с поминовением погибших. «А я все езжу, — пишет он в это время, — возвратился вчера, а на днях опять поеду в другие места, и военные просят, и на позиции».

Летом 1915 года германские войска начали наступление в Литве. Нависла угроза над Вильно (город был сдан в конце августа того же года). Еще раньше архиепископу Тихону пришлось покинуть свою епархию. Он вывозит в Москву мощи святых мучеников Виленских — Антония, Иоанна и Евстафия — первых борцов за православие в Литве. В Москве же расположилось и большинство учреждений, эвакуированных из Вильно. Из Москвы святитель отправляется в Дисну, находящуюся на окраине его епархии. И вновь он посещает прифронтовые города — Друю, Лужки и другие свободные от неприятеля островки Литовской епархии.

В 1916 году за труды во славу Отечества император Николай II пожаловал архиепископу Тихону бриллиантовый крест для ношения на клобуке.

В феврале 1917 года в России произошла революция. Император Николай II отрекся от престола. Наступила пора перемен и для Русской Православной Церкви. У современников происходившие события получили название «церковной революции».

Почти во всех епархиях были образованы епархиальные комитеты из духовенства и мирян, которые установили контроль над всеми административными действиями епископов. Значительное число епископов было прямо смещено со своих постов или под давлением вынуждено было уйти в отставку. Затем по инициативе комитетов были созваны чрезвычайные епархиальные съезды, на которых вырабатывались предложения по реформе церковного управления. Одним из первых решений этих съездов, немедленно воплотившимся в жизнь, стало введение выборности всех духовных и духовно-административных должностей. Вакантные епископские кафедры замещались путем свободного избрания тайным голосованием представителей клира и мирян на самих чрезвычайных епархиальных съездах. Так, 21 июня 1917 года съездом духовенства и мирян Московской епархии, собравшимся в Московском епархиальном доме (в Лиховом переулке), митрополитом Московским и Коломенским был избран архиепископ Литовский Тихон.

Газета «Богословский вестник» так писала об этих выборах: «Европейски просвещенный архиепископ Тихон на всех местах своего епископского служения проявил себя независимым деятелем высокой честности, твердости и энергии и одновременно человеком большого такта, сердечным, отзывчивым и чрезвычайно простым и доступным как в деловых, так и в частных отношениях к людям. Замечательно, что при всей эмоциональности, которую иногда принимало обсуждение кандидатов на избирательном съезде, никто не мог бросить даже и тени чего-либо компрометирующего на личность архиепископа Тихона».

13 августа 1917 года святитель Тихон был возведен на престол митрополитов Московских, великих святых Петра, Алексия, Ионы, Филиппа и Гермогена. А уже спустя два дня, 15 августа 1917 года, в самый день празднования Успения Пресвятой Богородицы, в Москве начал работу Поместный собор Русской Православной Церкви. Его председателем был избран митрополит Московский и Коломенский Тихон.

На Собор съехались 576 делегатов из всех епархий русской Православной Церкви. Здесь были все епархиальные архиереи, а также представители от каждой епархии: по двое мирян и двое священников (всего 277 священноцерковнослужителей и 299 мирян), представители духовных учебных заведений, государственных и общественных учреждений, военного духовенства, выборные от армии, от монастырей. Это был, несомненно, самый представительный и самый демократический из всех соборов в истории Русской Православной Церкви.

В приветственном слове, произнесенном 16 августа в храме Христа Спасителя, митрополит Тихон говорил, обращаясь к собравшимся делегатам Собора: «Ныне Родина наша находится в разрухе и опасности, почти на краю гибели. Как спасти ее — этот вопрос составляет предмет крепких дум. Многомиллионное население Русской Земли уповает, что Церковный Собор не останется безучастным к тому тяжелому положению, которое переживает наша Родина. Созерцая разрушающуюся на наших глазах храмину государственного нашего бытия, представляющую как бы поле, усеянное костями, я, по примеру древнего пророка, дерзаю вопросить: оживут ли кости сия?»

Одним из главных вопросов, которые должен был решить Собор, был вопрос о восстановлении патриаршества в России. (Этот вопрос активно обсуждался в Русской Церкви с начала XX века и особенно после трагических событий 1905 года; горячим сторонником восстановления патриаршества проявил себя и святитель Тихон, в то время епископ Алеутский и Северо-Американский.) Однако к обсуждению этого центрального вопроса Собор приступил не сразу, но лишь спустя почти месяц после открытия.

Между тем события, происходившие в России, приобретали все более трагический оборот.

Параллельно с работой Собора в Москве начались кровопролитные столкновения между сторонниками и противниками большевиков. 25 октября 1917 года в Петрограде произошел вооруженный переворот, власть перешла в руки большевиков. 26 октября городской голова Руднев сформировал в Москве Комитет общественной безопасности. К вечеру отряды юнкеров и офицеров сосредоточились около Кремля. 27 октября Москва была объявлена на военном положении. Началась стрельба вокруг Кремля и на Красной площади. К утру 28 октября юнкера захватили Кремль. Вечером того же дня отряды красногвардейцев и солдат, выступавших на стороне большевиков, блокировали центр города. В Москве начались уличные бои.

Именно в эти дни в столице и решался вопрос о восстановлении патриаршества. Затянувшиеся прения сторон были прерваны; в условиях вооруженного противостояния в Москве и во всей России решение надо было принимать немедленно. 28 октября — в разгар боев в Москве — Собор, наконец, принял историческое постановление о восстановлении патриаршества в России.

В воскресенье 29 октября митрополит Тихон должен был совершить богослужение в храме Христа Спасителя в Москве. Однако добраться до храма святитель не смог: на подступах к центру города развернулись ожесточенные бои.

31 октября, под грохот орудийной пальбы, состоялось голосование кандидатов на пост патриарха Московского и всея России. Было избрано трое кандидатов. Первым кандидатом признан был архиепископ Харьковский и Ахтырский Антоний (Храповицкий) (159 голосов), вторым — архиепископ Новгородский и Старорусский Арсений (Стадницкий) (199 голосов), третьим — митрополит Московский и Коломенский Тихон (162 голоса). Из этих трех кандидатов и надлежало выбрать единственного пастыря для всей Русской Православной Церкви.

Избирать патриарха должны были епископы. Однако они отказались от этого и решили доверить столь важное и поворотное для судеб России дело Божией воле, то есть жребию. 2 ноября делегация Собора отправилась в штаб военно-революционного комитета с просьбой прекратить стрельбу. (К тому времени артиллерийские орудия били прямой наводкой по Кремлю, в котором засели юнкера.) Большевики категорически отказали в просьбе, пообещав, правда, сохранить Кремль. На заседании Собора огласили решение: выбор патриарха будет совершен жребием после окончания уличных боев. К противоборствующим сторонам Собор обратился со следующими словами: «Священный Собор от лица всей нашей православной России умоляет победителей не допускать никаких актов мести, жестокой расправы и во всех случаях щадить жизнь побежденных. Во имя спасения Кремля и спасения дорогих всей России наших в нем святынь, разрушения и поругания которых русский народ никогда и никому не простит, Священный Собор умоляет не подвергать Кремль артиллерийскому обстрелу».

3 ноября юнкера сдались, бои в городе были прекращены. Митрополит Тихон с немногими делегатами Собора был допущен в Кремль, где своими глазами смог увидеть разрушения, причиненные великой святыни России: артиллерийским огнем пробит купол Успенского собора, стены Чудова монастыря, собор Двенадцати апостолов, получили повреждения и осквернены другие кремлевские храмы; повсюду лужи крови, тела убитых.

4 ноября Собор принял решение избирать патриарха не в Успенском соборе, но — в нарушение традиции — в храме Христа Спасителя, вне Кремля, закрытого властью для посещения. Единственное, что удалось сделать, это получить от новых властей на один день чудотворный образ Владимирской Божией Матери, причем эту святыню пришлось перевозить из Кремля скрытно, завернутой в материю, без обычно сопровождавшего ее крестного хода.

На следующий день, 5 ноября, в переполненном храме Христа Спасителя состоялись выборы первосвятителя Русской Церкви. Руководил церемонией и совершал литургию митрополит Киевский и Галицкий Владимир (Богоявленский), старейший из иерархов Русской Церкви. Имена трех кандидатов на патриарший престол были написаны на трех одинаковых пергаменах, свернутых в трубочку и положенных в особый ковчежец. По совершении Божественной литургии старец схииеромонах Алексий, затворник Зосимовой пустыни (недалеко от Троице-Сергиевой лавры), после долгой молитвы вынул из ковчежца жребий с именем Тихона, митрополита Московского. «Словно электрическая искра пробежала по молящимся, — вспоминал митрополит Евлогий (Георгиевский), присутствовавший тогда в соборе. — Раздался возглас митрополита „Аксиос!“ („Достоин!“ — Авт.), который потонул в единодушном „Аксиос!.. Аксиос!“ духовенства и народа. Ликование охватило всех. У многих на глазах были слезы. Чувствовалось, что избрание патриарха для всех радость обретения в дни русской смуты заступника, предстателя и молитвенника за русский народ»

Сам святитель Тихон, как и другие кандидаты, на литургии не присутствовал, ожидая исхода голосования в церкви Троицкого подворья. Сюда и направилась делегация Собора, чтобы возвестить ему Божью волю. 7 ноября святитель уехал в Троице-Сергиеву лавру, чтобы готовиться там к интронизации (торжественному возведению на престол). В праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, 21 ноября 1917 года, в Успенском соборе Московского Кремля, в присутствии бесчисленного множества народа, заполонившего не только всю Соборную площадь, но и весь Кремль, и Красную площадь, и близлежащие улицы, состоялась интронизация патриарха Тихона. Торжественную церемонию проводили митрополит Киевский Владимир и митрополит Тифлисский Платон, экзарх Грузии. Так Россия получила нового патриарха — первого после двухсотвосемнадцатилетнего перерыва.

«Патриаршество восстанавливается на Руси в грозные дни, среди огня и орудийной смертоносной пальбы, — сказал святитель в своем обращении к народу в день интронизации. — Вероятно, и само оно принуждено будет не раз прибегать к мерам запрещения для вразумления непокорных и для восстановления порядка церковного. Но как в древности пророку Илии явился Господь не в буре, не в трусе, не в огне, а в прохладе, в веянии тихого ветерка, так и ныне на наши малодушные укоры: Господи, сыны Российские оставили завет Твой, разрушили Твои жертвенники, стреляли по храмовым и кремлевским святыням, избивали священников Твоих — слышится тихое веяние словес Твоих. Еще семь тысяч мужей не преклонили колена пред современным Ваалом и не изменили Богу истинному. И Господь как бы говорит мне так: „Иди и разыщи тех, ради коих пока еще стоит и держится Русская земля. Но не оставляй и заблудших овец, обреченных на погибель, на заклание, овец, поистине жалких. Паси их, и для сего возьми жезл сей благоволения. С ним потерявшуюся — отыщи, угнанную — возврати, пораженную — перевяжи, больную — укрепи, разжиревшую и буйную — истреби. Паси их по правде“. В сем да поможет мне Сам Пастыреначальник, молитвами и предстательством Пресвятыя Богородицы и святителей Московских». Эти слова стали настоящей программой действий патриарха Тихона на посту первосвятителя Русской Церкви.

Тем временем революция в России набирала силу. Началась гражданская война. Одной из главных жертв захлестнувшей страну волны террора становилась Церковь.

В начале февраля 1918 года, среди прочих, был подписан декрет об отделении Церкви от государства и школы от Церкви. На местах он был воспринят как сигнал не просто к наступлению на Церковь, но по существу к уничтожению Церкви. Повсеместно закрываются домашние церкви (первый шаг к последующему закрытию всех церквей), закрываются все духовные учебные заведения, прекращается преподавание Закона Божия в школах. Имущество Церкви объявляется государственным, и это касается храмов, монастырей, церковного имущества, утвари и т. п. Церкви оскверняются, чтимые народом обители (как, например, Александро-Невская лавра в Петрограде или Почаевская лавра на Украине) захватываются безбожниками; монастыри объявляются неким абстрактным «народным достоянием», а на деле превращаются в застенки или постоялые дворы. Сама православная вера открыто провозглашается предрассудком, суеверием; повсюду выламывают и выбрасывают кресты — символ христианства, глумятся над чудотворными иконами, святыми мощами. В кровавом месиве гражданской войны гибнут сначала десятки и сотни, а затем тысячи священнослужителей. В ответ на это в Москве и других городах организуются многотысячные крестные ходы с хоругвями и чудотворными иконами. В Туле и Шацке крестные ходы расстреляны из пулеметов.

25 января (7 февраля) 1918 года в Киеве был зверски убит митрополит Киевский и Галицкий Владимир — тот самый, который вручил святителю Тихону символ патриаршей власти, посох святого митрополита Петра. (В 1992 году святитель Владимир Киевский причтен Церковью к лику святых.) И эта жертва, к несчастью, оказалась далеко не единственной. Казалось, возвращаются страшные времена гонений на первых христиан. Множится сонм новомучеников и исповедников Русской Церкви. В том же 1918 году и позднее принимают мученическую смерть архиепископ Пермский и Кунгурский Андроник, его викарий епископ Соликамский Феофан, архиепископ Черниговский Василий, епископы Ермоген Тобольский и Сибирский, Амвросий Сарапульский, Мефодий Петропавловский, Никодим Белгородский, Иоаким Нижегородский и другие, бесчисленное множество настоятелей храмов, священников, иноков и инокинь. Многие принимают мучительную, жуткую смерть, многих убивают с глумлением, с издевкой, надругаясь над их религиозными чувствами.

Патриарх не остается в стороне, но возвышает свой голос в защиту Православия. Еще в январе 1918 года по всей России расходится его послание с анафематствованием гонителей Церкви и сеятелей братоубийственной брани.

«Тяжкое время переживает ныне Святая Православная Церковь Христова в Русской земле: гонения воздвигли на истину Христову явные и тайные враги сей истины и стремятся к тому, чтобы погубить дело Христово и вместо любви христианской всюду сеять семена злобы, ненависти и братоубийственной брани.

Забыты и попраны заповеди Христовы о любви к ближним, ежедневно доходят до нас известия об ужасных и зверских избиениях ни в чем не повинных и даже на одре болезни лежащих людей, виновных только разве в том, что честно исполняли свой долг перед Родиной, что все силы свои полагали на служение благу народному. И все это совершается не только под покровом ночной темноты, но и въявь, при дневном свете, с неслыханною доселе дерзостию и беспощадной жестокостью, без всякого суда и с попранием всякого права и законности — совершается в наши дни во всех почти городах и весях нашей Отчизны: и в столицах, и на отдаленных окраинах (в Петрограде, Москве, Иркутске, Севастополе и др.).

Все сие преисполняет сердце наше глубокою болезненною скорбью и вынуждает нас обратиться к таковым извергам рода человеческого с грозным словом обличения и прещения по завету святого апостола: „согрешающих пред всеми обличай, да и прочие страх имут“ (1 Тим. 5: 20).

Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей — загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей — земной.

Властью, данной нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной».

Святитель обращается и к «верным чадам Православной Церкви Христовой»: «А если нужно будет и пострадать за дело Христово, зовем вас, возлюбленные чада Церкви, зовем вас на эти страдания вместе с собою словами святого апостола: „Кто ны разлучит от любве Божия? Скорбь ли, или теснота, или гонение, или глад, или нагота, или беда, или меч?“ (Рим. 8: 35)».

Большевики расценили это воззвание как контрреволюционное. «На почве такой пропаганды, — говорилось в листовках, вывешенных повсюду, — могут возникнуть народные волнения, ответственность за которые всецело падет на духовенство. Все церковнослужители, замеченные в распространении таких контрреволюционных воззваний, а также пропаганды в этом направлении, будут караться со всей строгостью революционного времени вплоть до расстрела».

Патриарх обращается и к Советскому правительству и к главам других стран, чтобы хоть как-то облегчить участь своей паствы. В том же 1918 году он пишет послания по поводу введения в России григорианского календаря (не принятого Церковью), с призывом о прекращении междоусобной брани, о прекращении гонений против Церкви. Он посылает запросы и ходатайства в суды, комиссии и комиссариаты, защищая осужденных. И некоторые из просьб патриарха (но, конечно, лишь немногие) удовлетворялись.

18 марта 1918 года патриарх обращается к верующим по поводу заключения несчастного и позорного для России Брестского мира: «Продолжается все та же распря, губящая наше Отечество. Внутренняя междоусобная война не только не прекратилась, а ожесточается с каждым днем. Голод усиливается, и, чтобы ослабить его, грозят даже изгонять из столиц мирных жителей, не знающих, где им преклонить голову. Умножаются грабежи и убийства, и для борьбы с ними часто прибегают к ужасному самосуду. Устранит ли объявленный мир эти вопиющие к небу нестроения? Не принесет ли он еще больших скорбей и несчастий?..»

Почти каждый день, несмотря на участие в заседаниях Собора (работа которого продолжалась до осени 1918 года), прием посетителей и труды по управлению Церковью, святитель совершает богослужения. Чаше всего это происходит в храме Христа Спасителя и на Троицком подворье, но патриарх не отказывается, если к нему обращаются с просьбой совершить службу в каком-либо ином московском храме.

28 мая (10 июня по новому стилю) святитель отправляется в Петроград, где пребывает до 4 (17) июня. «Спасение в Церкви Божией, в вере нашей в Бога, — обращается он к пастве в Александро-Невской лавре. — Она только может нас спасти и избавить от тех несчастий, которые всюду облегают нас». Отвечая на речь председателя правления Петроградского братства православных приходов протоиерея Николая Рудницкого, патриарх произносит: «Я слышал сейчас, что братство объединяет людей, готовых на подвиги исповедничества, мученичества, готовых на смерть. Русский человек вообще умеет умирать, а жить и действовать он не умеет. Задача братства не в том, чтобы воодушевлять людей на мучения и смерть, но их наставлять, как надо жить, указывать, чем должны руководствоваться миряне, чтобы Церковь Божия возрастала и крепла. Наши упования — это жизнь, а не смерть и могила». Это очень важные слова. Патриарх указывал путь выживания Церкви в страшных, бесчеловечных условиях, путь сохранения ее ради нравственного выживания народа.

В ночь с 3 на 4 июля (с 16-го на 17-е) 1918 года в Екатеринбурге были злодейски убиты император Николай II и члены его семьи, а также четверо приближенных. В Москве об этом страшном преступлении стало известно 6 (19) июля из газет, причем в сообщении лживо говорилось, что убит лишь император, а члены его семьи живы. Злодеяние большевиков потрясло всю страну. Патриарх немедленно созывает совещание Соборного Совета, на котором принимается решение о публичной панихиде по убиенному. 8 (21) июля в переполненном народом Казанском соборе в Москве (на Красной площади) святитель произносит проповедь, ставшую исторической: «Мы к скорби и стыду нашему дожили до такого времени, когда явное нарушение заповедей Божиих уже не только не признается грехом, но оправдывается как нечто законное. Так, на днях совершилось ужасное дело: расстрелян бывший Государь Николай Александрович, по постановлению Уральского областного совета рабочих и солдатских депутатов, и высшее наше правительство — Исполнительный Комитет — одобрил это и признал законным. Но наша христианская совесть, руководясь Словом Божиим, не может согласиться с этим. Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело, иначе кровь расстрелянного падет и на нас, а не только на тех, кто совершил его». (Еще прежде, когда император томился в заточении в Тобольске, святейший патриарх передал ему через епископа Тобольского Ермогена просфору и свое благословение.)

Московская приходская община организовала из горожан-добровольцев охрану патриарших покоев на Троицком подворье. Опасаясь возможного ареста (или даже физического устранения первосвятителя), Соборный Совет на тайном заседании избрал нескольких заместителей, которые могли бы заменить патриарха Тихона в случае его насильственной смерти. Святителю предлагали тайно покинуть страну и укрыться за границей. «Бегство патриарха, — отвечал святейший, — было бы на руку врагам Церкви. Пусть делают со мною все, что угодно».

Голос патриарха Тихона звучит все сильнее и громче. В октябре 1918 года святитель обращается с письмом к Совету народных комиссаров в связи с годовщиной октябрьской революции и открыто обвиняет власть в надругательстве не только над Церковью, но и над всем Отечеством и всем православным народом.

«„Все, взявшие меч, мечом погибнут“ (Мф. 26: 52). Это пророчество Спасителя обращаем мы к вам, нынешние вершители судеб нашего Отечества, называющие себя „народными“ комиссарами. Целый год вы держите в руках своих государственную власть и уже собираетесь праздновать годовщину октябрьской революции. Но реками пролитая кровь братьев наших, безжалостно убитых по вашему призыву, вопиет к небу и вынуждает нас сказать вам горькое слово правды». «Ныне же к вам, употребляющим власть на преследование ближних и истребление невинных, простираем мы наше слово увещания: отпразднуйте годовщину вашего пребывания у власти освобождением заключенных, прекращением кровопролития, насилия, разорения, стеснения веры; обратитесь не к разрушению, а к устроению порядка и законности, дайте народу желанный и заслуженный им отдых от междоусобной брани. А иначе взыщется от вас всякая кровь праведная, вами проливаемая (Лк. 11: 50), и от меча погибнете сами вы, взявшие меч (Мф. 26: 52)». Это письмо патриарха имело огромный резонанс в России и за рубежом. Оно распространялось в копиях и рукописях по всей стране, а за границей было напечатано на русском языке в пяти миллионах экземплярах и переведено на многие иностранные языки.

11 (24) ноября на квартире патриарха был совершен обыск, а сам святитель подвергнут домашнему аресту. Однако арест этот был сочтен властью нецелесообразным, ибо настраивал против большевиков не только население, но и правительства иностранных держав, и вечером 24 декабря (6 января 1919 года) святейший был освобожден из-под стражи. На следующий день, в день Рождества Христова, он уже совершал праздничное богослужение в храме Христа Спасителя.

12 июля 1919 года (по новому стилю) на патриарха Тихона было совершено покушение. При выходе его из храма Христа Спасителя некая женщина (позже говорили, что под женской одеждой скрывался мужчина) ударила святителя ножом в бок. Патриарха спас кожаный пояс на подряснике, который смягчил удар.

Всеми силами стремится патриарх уберечь свою паству в той страшной вакханалии насилия, в которую погружена Россия. В тягчайшие месяцы лета и осени 1919 года он обращается с призывом отказаться от мщения врагам Церкви, не принимать участие в братоубийственной войне. С особой силой восстает он против чудовищной практики массового расстрела заложников, принятой советской властью в годы «красного террора».

«Мы содрогаемся, читая, как Ирод, ища погубить Отроча, погубил тысячи младенцев. Мы содрогаемся, что возможны такие явления, когда при военных действиях один лагерь защищает передние свои ряды заложниками из жен и детей противного лагеря. Мы содрогаемся варварству нашего времени, когда заложники берутся в обеспечение чужой жизни и неприкосновенности. Мы содрогаемся от ужаса и боли, когда после покушений на представителей нашего современного правительства в Петрограде и Москве, как бы в дар любви им и в свидетельство преданности и в искупление вины злоумышленников воздвигались целые курганы из тел лиц, совершенно непричастных к этим покушениям, и безумные эти жертвоприношения приветствовались восторгом тех, кто должен был остановить подобные зверства. Мы содрогались — но ведь эти действия шли там, где не знают или не признают Христа, где считают религию опиумом для народа, где христианские идеалы — вредный пережиток, где открыто и цинично возводится в насущную задачу истребление одного класса другим и междоусобная брань.

Нам ли, христианам, идти по этому пути. О, да не будет! Даже если бы сердца наши разрывались от горя и утеснений, наносимым нашим религиозным чувствам, нашей любви к родной земле, нашему временному благополучию, даже если бы чувство наше безошибочно подсказывало нам, кто и где наш обидчик. Нет, пусть лучше нам наносят кровоточащие раны, чем нам обратиться к мщению, тем более погромному против наших врагов или тех, кто кажется нам источником наших бед. Следуйте за Христом! Не изменяйте Ему! Не поддавайтесь искушению. Не губите в крови отмщения свою душу. Не будьте побеждены злом. Побеждайте зло добром (Рим. 12: 21)».

В том же 1919-м и в следующем, 1920 году против Православной Церкви была развернута новая кампания воинствующего атеизма — осквернение и уничтожение святых мощей. Одна за другой вскрывались и перетряхивались гробницы с останками великих православных святых. Цель кампании состояла в том, чтобы дискредитировать православие в глазах верующих. (Согласно широко распространенному, но неверному мнению, разделявшемуся идеологами новой власти, мощи должны были обязательно представлять собой не тронутые временем мумифицированные останки тел; если же в гробнице находились лишь кости святого, то объявлялось прямым обманом народа и посрамлением православия. На самом же деле мощами называют любые останки святого.)

Еще 2 апреля 1919 года патриарх Тихон вынужден был обратиться к председателю Совнаркома В. И. Ленину с заявлением: «Вскрытие мощей нас обязывает стать на защиту поругаемой святыни и вещать народу: должно повиноваться более Богу, нежели человекам». В августе 1920 года патриарх направляет письмо председателю ВЦИК М. И. Калинину, в котором доказывает, что проводящаяся в стране чудовищная кампания не только глубоко оскорбляет религиозные чувства верующих, но и нарушает Конституцию РСФСР и собственные законы советского правительства.

Летом 1921 года в России начался голод — один из самых страшных за всю историю нашей многострадальной страны. Последствия голода оказались чудовищными — особенно в Поволжье и многих центральных губерниях России. К началу 1922 года, по некоторым данным, голодало свыше тридцати миллионов человек. Вымирали целые деревни и волости. Толпы умирающих от голода людей устремлялись в города и не тронутые голодом районы. Дело доходило до людоедства.

Борьбу с голодом возглавило не правительство, а беспартийный Всероссийский комитет помощи голодающим, созданный в июле 1921 года. Он развернул кипучую деятельность по спасению миллионов людей от голодной смерти, обратился за содействием ко всем жителям благополучных регионов страны, а также к мировой общественности. В августе 1921 года по решению святейшего патриарха был образован и Всероссийский церковный комитет помощи голодающим. Патриарх обращается с воззванием «К народам мира и к православному человеку»:

«Величайшее бедствие поразило Россию. Пажити и нивы целых областей ее, бывших ранее житницей страны и уделявших избытки другим народам, сожжены солнцем. Жилища обезлюдели, и селения превратились в кладбища непогребенных мертвецов. Кто еще в силах, бежит из этого царства ужаса и смерти без оглядки, повсюду покидая родные очаги и землю. Ужасы неисчислимы. Уже и сейчас страдания голодающих и больных не поддаются описанию, и многие миллионы людей обречены на смерть от голода и мора. Уже и сейчас нет счета жертвам, унесенным бедствием. Но в ближайшие грядущие годы оно станет для всей страны еще более тяжким: оставленная без помощи, недавно еще цветущая и хлебородная земля превратится в бесплодную и безлюдную пустыню, ибо не родит земля непосеянная, и без хлеба не живет человек».

Призывы патриарха и Комитета были услышаны; мир протянул руку помощи России, и в страну потекли грузы с продовольствием со всех концов земного шара: из Америки, Европы, Австралии. Но уже в августе 1921 года ВЦИК ликвидировал Всероссийский и Церковный комитеты помощи голодающим. (Их место занял партийный, подчиняющийся ВЦИК Центральный комитет помощи голодающим, Помгол.) Русскую Церковь и самого патриарха Тихона ждали еще более страшные испытания. Ибо большевистское правительство совершенно сознательно и цинично встало на путь использования голода как повода для окончательной расправы над Церковью.

2 января 1922 года был издан декрет об изъятии музейного имущества. По указке правительства тотчас в газетах появились многочисленные воззвания с мест с требованием изымать в пользу голодающих церковное имущество. «Изъятие ценностей из этих учреждений (то есть храмов. — Авт.) является особой задачей, которая ныне подготавливается политически со всех сторон», — сообщал в эти дни Л. Д. Троцкий председателю СНК Ленину. Между тем 6 февраля 1922 года патриарх обратился с новым воззванием о помощи голодающим, в котором разрешал храмам добровольно жертвовать церковные ценности, за исключением тех, что используются во время богослужения. «Учитывая тяжесть жизни для каждой отдельной христианской семьи вследствие истощения средств их, — говорилось в послании, — мы допускаем возможность духовенству и приходским советам, с согласия общин верующих, на попечении которых находится храмовое имущество, использовать находящиеся во многих храмах драгоценные вещи, не имеющие богослужебного употребления на помощь голодающим».

Но такие добровольные пожертвования отнюдь не устраивали власти, ибо поднимали престиж Церкви и патриарха в глазах верующих. 23 февраля 1922 года ВЦИК принял постановление о принудительном изъятии церковных ценностей. В этом постановлении не делалось никакой разницы между освященными и неосвященными предметами: церковные сосуды, чаши для причащения, оклады икон приравнивались к золотому и серебряному лому.

28 февраля появляется воззвание патриарха. «С точки зрения Церкви, — говорилось в нем, — подобный акт является актом святотатства. Мы допустили, ввиду чрезвычайно тяжких обстоятельств, возможность пожертвований церковных предметов, не освященных и не имеющих богослужебного употребления. Мы призываем верующих чад Церкви и ныне к таковым пожертвованиям, лишь одного желая, чтоб эти пожертвования были откликом любящего сердца на нужды ближнего, лишь бы они действительно оказывали реальную помощь страждущим братьям нашим. Но мы не можем одобрить изъятия из храмов, хотя бы и через добровольное пожертвование, освященных предметов, употребление коих не для богослужебных целей воспрещается канонами Вселенской Церкви и карается ею, как святотатство: мирян — отлучением от нее, священнослужителей — низвержением из сана».

Изъятие богослужебных предметов из храмов, совершаемое к тому же с оскорблением религиозных чувств верующих, с глумлением, в большинстве случаев встречало сопротивление простого народа. 15 марта 1922 года в городе Шуя Ивановской губернии произошло вооруженное столкновение, в ходе которого несколько человек было убито и ранено.

Спустя четыре дня Ленин обратился к В. М. Молотову с секретным письмом для членов Политбюро по поводу событий в Шуе. «Для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на полный успех разить неприятеля на голову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местностях едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией и не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету». Продуманный до мелочей план использования шуйских событий предусматривал арест и скорейший расстрел «очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров». «Изъятие ценностей, в особенности самых богатых лавр, монастырей и церквей, — писал вождь российской революции, — должно быть проведено с беспощадной решительностью, безусловно ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционного духовенства и реакционной буржуазии удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

На следующий день на заседании Политбюро обсуждали план изъятия церковных ценностей, разработанный Троцким. Патриарха решено было не арестовывать сразу, но предупредить, что в случае каких-либо эксцессов он будет отвечать перед судом. 28 марта в «Известиях» был опубликован «Список врагов народов», который открывал патриарх Тихон «со всем своим церковным собором». Тем временем массовые изъятия ценностей во многих городах сопровождались кровавыми столкновениями — к концу года их насчитывалось более полутора тысяч.

26 апреля в Москве начался процесс над 54 священнослужителями и мирянами, обвиняемыми в сопротивлении при изъятии церковного имущества из московских храмов. 5 мая в Ревтрибунал в качестве свидетеля был вызван «гражданин Беллавин», патриарх Тихон. Допрашивали же его не как свидетеля, но как обвиняемого, ибо еще накануне на самом высоком уровне было принято решение о привлечении патриарха к суду. В тот же день патриарха допрашивали и в ГПУ.

Трибунал приговорил 11 обвиняемых к расстрелу. После вынесения приговора патриарх Тихон обратился к председателю ВЦИК Калинину с ходатайством о помиловании. ВЦИК помиловал шестерых, пятеро же осужденных были казнены в камерах Лубянки.

6 мая на Троицком подворье, где размещалась резиденция патриарха, появилась вооруженная охрана. Святителю было объявлено, что он находится под домашним арестом. 19 мая патриарх Тихон был увезен под стражей в Донской монастырь и здесь помещен под арест в небольшом двухэтажном домике рядом с надвратной церковью во имя Тихвинской иконы Божией Матери. Ему было запрещено посещать монастырские храмы, принимать посетителей, выходить из комнат. Лишь раз в сутки заключенного выводили на прогулку на площадку в крепостной стене, откуда он благословлял приезжавших к нему отовсюду богомольцев. Заточение святителя продолжалось более года. Большую часть этого времени патриарх провел в Донском монастыре. (В апреле 1923 года на три недели его перевели во внутреннюю тюрьму ГПУ на Лубянке.) Здесь, в заточении, святейший узнал о Петроградском процессе, завершившемся расстрелом четырех подсудимых, в числе которых оказался митрополит Петроградский Вениамин (причтенный ныне к лику святых). Расправы над священнослужителями и верующими мирянами тем временем продолжались. К концу 1922 года по делам об изъятии церковных ценностей погибло и было расстреляно более восьми тысяч человек.

Изъятие церковных ценностей, изгнание монахов и закрытие монастырей (только к началу 1921 года было ликвидировано 573 монастыря), аресты и расстрелы церковнослужителей, глумление над святынями — все это стало лишь одной стороной наступления власти на Церковь. Но была и другая. В мае 1922 года возникает раскол в Русской Православной Церкви, получивший впоследствии название «Живой церкви». Ряд священнослужителей, при поддержке ГПУ, предпринял попытку захватить власть над Церковью и устранить патриарха.

Еще 12 мая 1922 года находившийся под домашним арестом на Троицком подворье патриарх принимает решение о передаче своих полномочий, «ввиду крайней затруднительности в церковном управлении, возникшей от привлечения» его «к гражданскому суду», ярославскому митрополиту Агафангелу. (По распоряжению ВЦИК митрополит Агафангел был вскоре также задержан властями.) 18 мая лидеры обновленчества во главе с протоиереем Александром Введенским вновь явились к патриарху и потребовали от него передать в их руки управления патриаршей канцелярией, «дабы не продолжалась пагубная остановка в делах управления Церковью». Патриарху было лживо заявлено, что по приезде в Москву митрополита Агафангела все дела будут тотчас переданы ему. Святитель вынужден был подчиниться этому требованию. Однако обновленцы, открыто вводя в заблуждение церковную общественность, объявили полученную ими обманом резолюцию патриарха актом передачи им всей церковной власти. Было объявлено о создании Высшего церковного управления, которое узурпировало власть над Церковью. ВЦУ поддержал ряд епископов, другие иерархи были смещены со своих постов. Открытую поддержку ВЦУ оказывали гражданские власти, передавшие обновленцам большинство храмов. (К 1923 году в их руках находилось 70 % православных приходов страны.) Народ, однако, так и не признал обновленцев и, в отличие от многих церковных иерархов, остался до конца верен своему патриарху.

В апреле 1923 года в Москве открылся так называемый Второй Поместный собор Русской Православной Церкви, получивший в народе название лжесобора. По его решению святитель Тихон был лишен сана, звания и монашества. 8 мая патриарха посетили делегаты «собора», потребовавшие от святителя не только расписаться в том, что он ознакомлен с «соборным» решением, но и снять с себя одеяние священнослужителя. Патриарх решительно отказался выполнять эти бесстыдные и незаконные с канонической точки зрения требования.

Тем временем весной 1923 года усиленно готовился судебный процесс над патриархом Тихоном. Было уже составлено обвинительное заключение, требовавшее приговорить патриарха за «контрреволюционную деятельность» к высшей мере наказания — расстрелу. Казалось, первосвятителя Русской Церкви, как и многих других русских иерархов, ждет мученическая смерть. Однако именно весной 1923 года во всем мире стала нарастать волна протестов против преследований верующих в СССР. 8 мая был озвучен ультиматум министра иностранных дел Великобритании лорда Дж. Керзона. Одним из его требований было остановить казни духовенства. Англия угрожала расторгнуть торговый договор с Советской Россией от 1921 года. Г. В. Чичерин и Л. Д. Троцкий обратились к Петроградскому и Московскому советам с призывом не делать ни одного шага, который мог бы осложнить отношения Советской России с Западом.

В эти дни, в мае 1923 года, патриарх Тихон был возвращен из внутренней тюрьмы ГПУ в Донской монастырь. 16 июня в печати появилось его заявление в Верховный суд РСФСР, в котором святитель сообщал о своем раскаянии в «проступках против государственного строя» и просил Верховный суд изменить меру пресечения, то есть освободить его из-под стражи. «При этом я заявляю Верховному суду, что я отныне Советской власти не враг, — писал святитель. — Я окончательно и решительно отмежевываюсь как от зарубежной, так и внутренней монархическо-белогвардейской контрреволюции».

27 июня 1923 года патриарх Тихон был, наконец, освобожден из-под стражи. (Хотя постановление о прекращении дела по его обвинению было принято значительно позже, только в марте 1924 года.) Уже на следующий день, после более чем годового перерыва, он появился на народе: приехал на погребение почитаемого в Москве протоиерея Алексея Мечева. В церковь на Лазаревском кладбище патриарх войти отказался, так как там служили обновленцы, но совершил панихиду возле свежей могилы.

Верующие восприняли заявление патриарха Тихона как вынужденное. Сам же он не раз говорил, что пошел на этот шаг ради спасения Церкви, гибнущей от насилия власти и церковного раскола. Тем, кто упрекал его в соглашательстве с советской властью, святитель отвечал: «Пусть погибнет имя мое в истории, только бы Церкви была польза». Англиканскому епископу Бюри, также обратившемуся к святейшему за разъяснениями, патриарх напомнил слова апостола Павла: «Имею желание разрешиться и быть со Христом (то есть принять смерть. — Авт.), потому что это несравненно лучше; а оставаться во плоти нужнее для вас» (Флп. 1: 23–24).

После освобождения патриарха Тихона начинается массовое возвращение духовенства и мирян в лоно Русской Православной Церкви. Те из епископов, которые под давлением обстоятельств во время заточения патриарха перешли в обновленчество, приносят покаяние перед святейшим и всем народом. Высшее церковное управление было упразднено, обновленцы потеряли почти все свои храмы (в Москве за ними осталось лишь три церкви).

В эти годы патриарх живет в Донском монастыре. «Сюда к святейшему со всей России стекались верующие, — читаем в современной биографии святителя Тихона. — Встречи с ним жаждали епископы, священники, миряне. Одни по делам церковным, другие — за получением патриаршего благословения, третьи — за утешением в горе. Доступ к патриарху был свободный, келейник лишь спрашивал посетителей о цели прихода». Когда одного из епископов спросили на допросе в ГПУ: «Как вы относитесь к патриарху?», последовал ответ: «Я реально ощутил его святость». Приведем также отзыв о патриархе корреспондента одной из тогдашних парижских газет: «Спокойный, умный, ласковый, широкосострадательный, очень просто одетый, без всякой роскоши, без различия принимающий всех посетителей, патриарх лишен, может быть, пышности, но он действительно очень дорог тысячам малых людей, рабочих и крестьян, которые приходят его видеть. В нем под образом слабости угадывается крепкая воля, энергия для всех испытаний, вера непоколебимая. Постоянные изъявления сочувствия и преданности, которые он получает со всех концов России, делают его сильным и терпеливым».

Гонения на Церковь между тем продолжались. Продолжались и аресты епископов и священников, и травля патриарха, продолжались утомительные встречи-допросы святителя в ГПУ. 9 декабря 1924 года было совершено очередное покушение на патриарха: выстрелом из револьвера был убит его келейник и секретарь, выполнявший также функции телохранителя, Яков Анисимович Полозов, которого святитель любил как собственного сына. Через неделю после гибели Я. А. Полозова, когда патриарх посетил его могилу на Донском кладбище, кто-то выпустил в него две пули, но промахнулся.

«Святейший Тихон, — писал в те годы архиепископ Серафим (Мещеряков) митрополиту Антонию (Храповицкому), главе Русской Православной Церкви за рубежом, — поправляется после третьего дерзкого покушения на его жизнь, но он сильно ослабел и страшно переутомился. Он часто служит и ежедневно делает приемы. К нему едут со всех концов России. У него заведен такой порядок: он принимает каждый день не более пятидесяти человек, с архиереями говорит не более десяти, а с прочими не более пяти минут. Он сильно постарел и выглядит глубоким старцем».

В январе 1925 года в связи с ухудшением состояния здоровья патриарх был помещен в частную клинику Бакунина на Остоженке. Незадолго до этого он составил завещание с назначением своих заместителей «в случае нашей кончины». Он по-прежнему выезжает на богослужения в московские храмы. Власти, в свою очередь, не прекращают травли больного святителя. В марте 1925 года было выписано новое постановление об аресте «гражданина Беллавина». Оставалось лишь поставить дату на подготовленном бланке документа.

5 апреля святитель в последний раз совершил божественную литургию в церкви Большого Вознесения на Никитской. На днях он намеревался покинуть больницу. Однако 7 апреля (25 марта по старому стилю, в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы) святейшему стало хуже. Накануне ему вырвали зуб, и для улучшения самочувствия он согласился на укол морфия. К вечеру, по воспоминаниям келейника, святейший начал сильно волноваться и, вздохнув, произнес: «Скоро наступит ночь, темная и длинная». Спрашивал, который час. Последний раз спросил без четверти двенадцать. «Ну, слава Богу», — произнес, будто только и ждал этого часа. Затем стал креститься, и когда занес руку для третьего крестного знамения, душа его отошла к Господу.

12 марта 1925 года, в Вербное воскресенье, при стечении бесчисленного множества народа, тело святейшего патриарха было предано земле в Донском монастыре.

В 1989 году Архиерейский собор Русской Православной Церкви причислил патриарха Тихона к лику святых. В 1992 году, после пожара в Малом соборе Донского монастыря, во время ремонтных работ были проведены раскопки под полом церкви и там, в склепе, обнаружен гроб с нетленными мощами святого патриарха Тихона. 22 февраля патриарх Московский и всея Руси Алексий II совершил молебен у гроба святителя, а 5 апреля святые мощи были торжественно перенесены в Большой собор Донского монастыря.

Церковь празднует память святителя Тихона, патриарха Московского и всея Руси, 25 марта (7 апреля) (в день Благовещения) и 26 сентября (9 октября).