Прими мои сердечные поздравления, мой будущий читатель. Коли взялся читать эту книжку, ты уже на полпути к спасению, или, как минимум, к тому, чтобы дожить до следующего дня рождения. Да, да, ты, кто стоит в книжной лавке, листая эти страницы. Только не клади книжку обратно на полку. Я серьезно тебе говорю: здесь речь идет о жизни и смерти.

Скажешь, что, мол, тебе за дело до меня с моим семейством. Только уж поверь: сегодня это моя история, а завтра твоя — мы ведь все одним миром мазаны.

Так вот слушай. Только, знаешь, я баек прежде никогда не рассказывала, так что прости, как получится, так и получится. Терпи!

Самое любопытное, что перед лицом неизбежной смерти все вдруг становится на свои места. Возьмем, к примеру, происходящее со мной прямо сейчас.

— Беги! Давай! Да быстрей же, ты же можешь еще наддать!

Заглатываю полные легкие воздуха. Мозг работает на чудовищных оборотах. Спасаюсь. Бегу не на жизнь, а на смерть.

Продираюсь через чащобу, в лохмотья разодрав руки, — невелика беда!

Каждый острый камень, каждая коряга, каждая палка будто нарочно бросаются мне под ноги — ну и хрен с ними!

Задыхаюсь от бега так, что легкие как огнем горят, — переживем и это.

Только бы подальше оторваться от ирейзеров!

Ирейзеры. Мутанты. Полулюди-полуволки, как всегда при пушках, как всегда жаждущие крови. Вот-вот они меня настигнут.

Вот такая она, моя перспективка: беги! Кто быстрее, ты или они? Ты, и только ты! И ты сейчас уйдешь от погони.

Я никогда прежде не была так далеко от Школы. Я совершенно потеряла всякие ориентиры — во времени и в пространстве. Но руки ритмично подталкивают тело, ноги подминают мелкий подлесок, а глаза зорко вглядываются в полутьму. Я уйду от них, выскочу на поляну, такую, чтобы хватило места для…

Нет! Нет!

Жадное, нетерпеливое, тошнотворное тявканье псов, идущих по кровавому следу, нагоняет меня сквозь чащобу. Хоть я, хоть любой из нас шестерых, даже Ангел, которой всего только шесть, какого хочешь человека обгоним… Но только не дикого здорового пса.

Псы, псы, подите прочь — мне спастись сегодня в ночь!

Псы неотступны. Но тут впереди сквозь чащобу забрезжил тусклый свет. Поляна? Только бы поляна, только бы поляна! Поляна — мое спасение!

Я ринулась напролом, тело — в пленке холодного пота, воздух — из груди со свистом! Еще чуток и…

Нет! Только не это!

Назад! Меня заносит. Руки во все стороны, как ветряки. Ноги пробуксовывают в щебенке. Нет, это не поляна. Впереди край каменного обрыва, вертикально уходящего в нескончаемую глубину. Позади лес, кишащий до зубов вооруженными психованными ирейзерами и истекающими горячей слюной псами. Ни то ни другое не вариант.

Псы захлебываются лаем. Они меня уже видят, видят свою добычу!

Заглядываю в смертельную пропасть. Что, разве у меня есть выбор? На моем месте ты, отчаянный читатель, сделал бы то же самое.

Зажмурившись, выбрасываю вперед руки и даю себе соскользнуть в бездну.

Ирейзеры орут от гнева, псы истерично воют, а дальше мне слышен только посвист разрезаемого моим телом воздуха.

На секунду становится неимоверно спокойно. Я улыбаюсь.

Глубоко вздохнув, раскидываю крылья как можно шире. Размахом в тринадцать футов, цвета бледного загара, с белыми прожилками и коричневатыми пятнышками, похожими на веснушки, они поймали потоки воздуха, и меня резко дернуло вверх, точно надо мной раскрылся парашют. Вот это да!

Взять на заметку: крылья быстро не раскрывать.

Напрягшись, я изо всех сил потянула крылья вниз, потом вверх и снова вниз.

Господи, да я же лечу, лечу, как всегда мечтала.

Все дальше укрытое тенью дно ущелья. Я засмеялась и рванулась вверх, ощущая силу своих мускулов, воздух, шуршащий перьями крыльев, ветерок, осушающий пот с лица.

Я взлетала все выше над краем ущелья, над остолбеневшими псами, над озверевшими ирейзерами.

Один из них, с волосатой рожей, со стекающей с клыков слюной, поднял ружье. Красная световая точка появилась на моей рваной ночной рубашке.

Не сегодня, псих, подумала я и круто свернула на запад, так, чтобы солнце ослепило его замутненные ненавистью глаза.

Я не собираюсь умирать сегодня.

Рывком сажусь на постели, сжимая руками сердце, и невольно ощупываю ночную рубашку. Ни тебе красных лазерных пятен, ни тебе простреленных дыр. Обмякнув от облегчения, падаю обратно на подушку.

Блин, вот сон проклятый. Всегда один и тот же: побег из Школы — погоня ирейзеров — с утеса вниз — ууу-х, крылья — полет… и наконец спасение. И всегда просыпаюсь, твердо зная, что секунду назад была на волоске от смерти.

Взять на заметку: контролировать Бессознательное. Сделать сны поприемлемей.

Холодно. Неимоверным усилием воли заставляю себя вылезти из уютной постели. Натягиваю чистый свитер — благодать. Надж с вечера унесла грязное в стирку.

Все еще спят. У мена пока еще есть пять минут тишины и покоя. А дальше — ныряй в новый день, как головой в омут.

По пути в кухню останавливаюсь в прихожей у окна: утреннее солнце пробивается в расщелину между вершинами гор, небо ясное, тени четкие. Вокруг ни души. Так бы стояла и смотрела, долго-долго.

Мы живем высоко в горах — только мы шестеро, я и моя семья. Так безопасней.

Наш дом построен лежащей на боку заглавной буквой «Е». Ее горизонтальные черточки перекинуты через глубокий каньон, так что если выглянуть из окна, кажется, что паришь. По шкале клевости от одного до десяти баллов нашему жилью полагаются все пятнадцать.

Здесь мы можем быть самими собой. Здесь мы свободны. Я про свободу буквально говорю, в том смысле, что не в клетке.

В общем, это долгая история — о ней когда-нибудь после…

Ну и, конечно, никаких тебе взрослых. Когда мы сюда переехали, Джеб Батчелдер присматривал за нами, прямо как родной отец. Он нас спас, всех шестерых. Родителей ни у кого из нас нет. Он, почитай, вместо отца нам и был.

Однако он исчез два года назад. Мы знаем, что он мертв. Поняли сразу. Но никогда об этом не говорили и не говорим. Так что теперь мы сами по себе.

Не скрою, в этом есть свои преимущества: никто не указывает нам, что делать, что есть, когда идти спать. Ну, разве, кроме меня. Я старше всех, вот и управляюсь как могу. Трудновато, конечно, и дело это неблагодарное. Но должна же быть у семьи глава.

В школу мы тоже не ходим, я имею в виду нормальную школу. Так что спасибо, Бог интернет послал, а то бы мы вообще ни хрена не знали. Вот так и живем: ни тебе школы, ни докторов, ни социальных работников. С нами все просто. Мы вообще живы, только если никто про нас не знает.

Обозревая содержимое холодильника, я услышала за спиной сонное шарканье.

— С добрым утром, Макс.

— Привет, Газзи.

Восьмилетний мальчонка с еще слипшимися со сна глазами плюхнулся за стол. Я потерла ему спинку и клюнула поцелуем в макушку. Газзи, Газманом или Газовщиком он стал чуть не с младенчества. Что поделать, если у ребенка какая-то хрень с кишечником. Но предупреждаю — становиться от него надо только так, чтобы ветер дул от вас на него.

Газзи заморгал на меня своими голубыми громадными доверчивыми глазищами:

— А что на завтрак?

Его всклокоченные мягкие белокурые волосы похожи на пух только что вылупившегося утенка.

— Ммммм… сюрприз.

Сама-то я понятия не имела, чем накормлю свою братву.

— Я соку налью, — предложил Газман, и на сердце у меня потеплело. Он очень славный и хороший. Такой же хороший, как его младшая сестренка. Газзи и шестилетняя Ангел — единственные из нас родные брат и сестра. Но мы все равно все — одна семья.

Следующим в кухню приплелся Игги, тощий, бледный и сутулый. С закрытыми глазами прицельно рухнул на наш видавший виды диван. Слепота ему практически не мешает, разве только если мы мебель передвинем или что-нибудь в этом роде.

— Эй, Иг, — говорю ему, — проснись и пой! Завтрак проспишь.

Залезаю в холодильник в наивной надежде, что от сырости или по мановению волшебной палочки там что-то отыщется. Молока нет, масла нет, сыра нет. Чего только у нас нет! Короче, на завтрак или мюсли без молока, или яичница без колбасы. Пусть сами выбирают — у нас свобода.

Вдруг по спине у меня побежали мурашки. Резко выпрямляюсь и поворачиваюсь лицом к столу.

— Ты перестанешь когда-нибудь! — это Клык. Клык всегда появляется молча, точно черной тенью из пустоты. Он спокойно смотрит на меня, уже одетый, подтянутый, с аккуратно зачесанными назад длинными черными волосами. Он на четыре месяца меня младше, но на целых четыре инча длиннее.

— Перестанешь что… Дышать?

— Сам знаешь что. Пугать меня.

— Хватит вам препираться. Завтрак обещала, а где он? Давай, я сам яичницу сделаю, — Игги, лениво постанывая, поднимается на ноги.

Была бы я фемботкой,[1] меня беспокоило бы, что слепой парнишка шестью месяцами младше меня готовит лучше меня.

Но я не фемботка. И мне до фени.

Обозреваю кухню — завтрак на подходе.

— Клык, накрой на стол, а я схожу за Надж и Ангелом.

Девочки живут вдвоем в самой маленькой комнате. Одиннадцатилетняя Надж еще спит, запутавшись в простынях. Рот у нее во сне закрыт, и мне вдруг становится смешно: с закрытым ртом ее не узнать. Мы даже зовем ее иногда Надж-заткни-фонтан — все трещит и трещит целыми днями без остановки. И все у нее — О! Ах! Ух! — то ужасы, то восторги. Так что с закрытым ртом она на себя мало похожа.

— Эй, птичка, подъем, — говорю я, ласково встряхнув ее за плечо. — Завтрак в десять.

— Че? — непонимающе моргает Надж.

— Новый день приветствует тебя. Вставай и смело смотри ему в лицо!

Надж с трудом принимает скукоженное, но все же, с технической точки зрения, вертикальное положение.

В другой половине комнаты тонкий полог отделяет укромный уголок. Ангел всегда любила маленькие закуты, где можно свернуться клубочком. Ее кровать за занавеской похожа на гнездышко, полное плюшевых игрушек, книжек и всяческой одежки. С улыбкой отодвигаю занавеску.

— Э-э, да ты уже одета, — я наклоняюсь ее обнять.

— Привет, Макс, — поет Ангел, вытягивая из-под воротника белокурые кудряшки. — Застегни мне, пожалуйста, пуговицы.

— Поворачивайся, — я стягиваю половинки платья у нее на спине.

Я никому никогда не говорю, как я люблю Ангела. И я никого так не люблю, как ее, крепко-крепко, больше жизни. Может, это оттого, что я нянчила ее с пеленок, а может, лучше нее никого нет на свете.

— Это потому, что я твоя маленькая девочка? — спрашивает Ангел, обернувшись ко мне лицом. — Только ты не бойся, Макс. Я никому не скажу. Я тебя тоже крепко-прекрепко люблю. Она обнимает меня за шею и мокро и звонко целует в щеку. И я еще крепче прижимаю ее к себе.

Да, кстати, вот еще одно свойство Ангела. Она умеет читать чужие мысли.

— Пошли сегодня собирать землянику, — предлагает Ангел, подцепив на вилку желток от яичницы, и настаивает, — она как раз уже поспела.

— Я с тобой, — с готовностью подхватывает Газман. В ту же секунду с ним от восторга случается одно из его всегдашних недоразумений.

— Газзи, опять! — Почему-то в этот раз он меня раздражает.

— Маску! Газовая атака! — вопит Игги, схватившись за горло в притворном удушье.

— Я поел, — Клык встает из-за стола и несет тарелку в раковину.

— Извините, — механически бормочет Газзи и продолжает есть.

— Пошли все вместе, — поддерживает Надж идею похода за земляникой. — Свежий воздух — это как раз то, что нам всем сейчас абсолютно необходимо.

— Ладно, пошли, — принимаю я окончательное решение.

День сегодня чудесный, ясный и безоблачный, первый по-настоящему жаркий день мая. Нагруженные бидонами и корзинками, мы наконец находим огромную поляну, усыпанную дикой земляникой.

Сияя, Ангел берет меня за руку:

— Если ты испечешь пирожок, я сделаю земляничные оладушки.

— Держи карман шире, испечет тебе Макс пирожок, — слышу я голос Игги. — Ты, Ангел, лучше меня проси. У меня вкуснее получится.

Я прямо подпрыгнула от возмущения:

— Ну, спасибо, приласкал ты меня. Я, конечно, не лучший на свете повар, но зато могу так наподдать — только держись! Так и заруби себе на носу!

Игги смеется, подняв руки вверх:

— Сдаюсь!

Щеки у Надж чуть не лопаются от сдерживаемого хохота. Даже Клык усмехается, а Газман этак хитренько на меня поглядывает.

— Это ты? — спрашиваю я Газзи.

Он улыбается во весь рот и невинно пожимает плечами, изо всех сил стараясь скрыть, как доволен своей проделкой. Газману было где-то года три, когда я поняла, что он может повторить любой звук или голос. Не сосчитать оплеух, которые надавали друг другу Игги и Клык. Газзи то Клыку скажет что-нибудь Иггиным голосом, то наоборот. И оба они сразу в драку. Им много не надо. Так Газман и использовал свой темный дар, мастерски и со смаком.

Вот тебе и еще одна чертовщинка — у каждого из нас она своя, но какая-нибудь заковыка обязательно есть. Ведь так жить интересней!

Рядом со мной Ангел цепенеет, и я, как в замедленной съемке, вижу, что рот ее раскрывается в оглушительном крике.

Секунду я в отупении смотрю на нее, а еще секунду спустя с неба на нашу поляну, как черные пауки, сыпятся здоровенные лбы с волчьими мордами и красными зверскими глазами. Ирейзеры!

И это теперь уже не сон.

Времени думать не было. Джеб всегда нас учил: не раздумывать — действовать мгновенно. Бросаюсь на ближайшего ирейзера. Крутанувшись, четко спланированным ударом ноги вышибаю дух из его бочкообразной груди. Он выдыхает — ыых — и меня обволакивает таким зловонием, точно я стою у желоба сточной канавы, которую палит солнце.

Успеваю нанести еще один удар, и тут ирейзер чуть не надвое раскалывает мне голову. Похоже, я вышла из строя. Краем глаза вижу, что Клык держит оборону. Сначала один-на-один, а потом на него наваливаются еще двое, и все шесть когтистых лап прижимают его к земле.

Игги еще держится, хотя один глаз у него совершенно заплыл.

Не ощущая боли, поднимаюсь на ноги и вижу, что Газзи не шевелится, плашмя уткнувшись лицом в землю. Вот я уже рядом с ним, но тут двое ирейзеров скручивают мне за спиной руки, а третий нависает надо мной: красные глаза прыщут злобным возбуждением и по-волчьи оскален рот.

Не торопясь, он отводит руку назад, сжимает ладонь в кулак и изо всех сил бьет меня в живот. Мое тело разрывается от боли и, сложенное пополам, катится по земле.

Словно издалека я слышу крик Ангела и плач Надж.

«Вставай, да вставай же!» — твержу я себе, пытаясь втянуть в себя воздух.

Мы мутанты, а не люди и, как мутанты, много сильнее любого взрослого человека. Но и ирейзеры не люди. К тому же их больше, а нас меньше. Превратить нас в фарш — им раз плюнуть. С трудом поднимаюсь на карачки, стараясь на блевануть.

Мозг помутнел от ярости, но ярость же и подняла меня на ноги. Убью! Двое ирейзеров раскачивают Надж за руки и за ноги. Подкачнув посильнее, запускают ее в ближайшее дерево. Удар головой об ствол, короткий слабый крик, и она смятой тряпкой лежит на сосновых иголках.

С хриплым, булькающим кровью криком подлетаю к ирейзеру и изо всех сил сжимаю обеими руками оба волчьих уха. Барабанные перепонки лопаются, он вопит и падает на колени.

— Макс! — кричит Ангел срывающимся тонким голосом, брыкаясь в лапах ирейзера.

Рванулась туда. Перелетаю через лежащего без сознания Игги. На меня снова наваливаются двое. Я падаю, и тут же мне в грудь упирается мясистое колено. Задыхаясь, пытаюсь снова подняться и выбраться из тисков. Лицо мне накрывает тяжеленная лапа, и глубоко впившиеся в щеки когти медленно процарапывают рваные кровавые борозды. Пригвожденная ирейзерами к земле, с ужасом вижу, как трое оставшихся монстров заталкивают в мешок мою девочку, моего Ангела. Она плачет и кричит, и один из них наотмашь бьет ее в лицо.

Я отчаянно вырываюсь и рычу, придушенно и хрипло:

— Пусти, подлец, сволочь вонючая!

Грязная когтистая лапа снова затыкает мне рот. Надо мной нависает страшный волчий оскал:

— Макс, — говорит ирейзер, и поджилки мне сводит судорога. Откуда он меня знает? — Рад тебя снова видеть, — куражится он. — Выглядишь ты, надо сказать, паршиво. Всегда была такой красоткой, а теперь что-то сдала. Нехорошо, подружка! Но ничего, ты мне и такой сойдешь.

— Кто ты? — выдавливаю я из себя, всем своим нутром ощущая холод.

Ирейзер обнажает в ухмылке длинные острые клыки.

— Так-то и не узнаешь, подружка? Я, поди, подрос.

Глаза у меня расширились от внезапного узнавания.

— Ари, — прошептала я, и он дико заржал.

Он выпрямляется, и я вижу, как надо мной нависает его огромный черный сапог. Потом моя голова мотнулась в сторону, и на меня обрушилась темнота. Последнее, о чем я успела подумать: «Не может быть! Ари — сын Джеба. Как же они смогли сделать из него ирейзера! И лет-то ему сейчас всего семь. Не может быть!»

— Макс, — голос Газмана был почему-то очень детским и очень испуганным.

Я услышала ужасный хриплый стон и вдруг поняла, что он вырывается из моего горла. Газман и Клык озабочено склонили надо мной окровавленные лица.

— Я в порядке, — проскрипела я, не имея ни малейшего понятия, в порядке я или нет.

Сесть у меня долго не получалось, зато сознание возвращалось ко мне стремительно. Горло сдавило:

— Где Ангел?

Встречаюсь глазами с темными глазами Клыка:

— Нет ее. Они ее забрали.

На минуту показалось, что я снова теряю сознание.

Помню, мне было лет девять. Из оплетенного проводами окна лаборатории я в полутьме наблюдала, как ирейзеры гоняют по Школьному двору детенышей шимпанзе. Белохалатники только что сделали новую партию ирейзеров и учили их охотиться. Отчаянный визг обезьян — визг ужаса и боли — до сих пор стоит у меня в ушах.

Вот в чьей власти находится сейчас Ангел.

Почему не меня? Зачем понадобилась им малышка? Я бы может и смогла как-то выжить, а она-то наверняка пропадет.

Медленно принимаю вертикальное положение. Ноги дрожат и подкашиваются, а голова кружится так, что если бы Клык меня не держал, я бы снова свалилась. «Ее надо срочно вернуть, срочно, пока они ее не…»

В мозгу мелькают картины всяческих ужасов: Ангела загоняют насмерть, Ангела мучают, Ангела пытают. Глубоко дыша, стараюсь отогнать подальше эти кошмарные видения, восстановить равновесие тела и души.

— Ребята, в погоню! — оглядывая свою четверку, пытаюсь прикинуть, сколько осталось у нас сил. Мы все выглядим так, точно нас только что пропустили через мясорубку.

— В погоню… — Надж давится слезами.

— Готов, — Игги с трудом шевелит разбитыми губами.

Газман только молча кивает. На слова у него сил нет.

С ужасом понимаю, что плачу и что почти ослепла от слез. Не место сейчас слезам. Где слезы, там слабость. Призываю на помощь всю свою ярость. Сейчас только бешеный гнев придаст мне сил.

Тут Игги чуть наклонил голову. Вместе с ним вслушиваюсь в едва различимые лесные шорохи. Похоже, это слабый отзвук мотора.

Игги поворачивается в ту же сторону, откуда, как мне кажется, несется к нам тяжелое урчание.

Все вместе, сперва пошатываясь и ковыляя, но все увереннее набирая скорость, мы устремляемся на этот звук. Метров через сто лес крутым уступом обрывается над заброшенной дорогой. И тут, где-то в пятидесяти футах под нами, я вижу его.

Черный Хамви, или иначе Хамфри,[2] пыльный и заляпанный грязью, несется, подскакивая, по лесной дороге. Сердце у меня бешено заколотилось. Я точно знаю — в его ненасытном чреве моя маленькая девочка. Он несет моего Ангела туда, где смерть покажется ей счастливым избавлением.

Только не это. Пока я дышу, этого не случится.

— Вперед, за Ангелом! — отступаю шагов десять назад от края обрыва. Теперь места для разгона достаточно. Ребята расступаются, короткий разбег, прыжок в пустоту. Ветер подхватывает мои расправленные крылья.

И я лечу.

Теперь ты понимаешь, мой проницательный читатель, что ночные кошмары мало чем отличаются от реальности моей жизни?

Я и мои друзья росли в вонючем отстойнике под названием Школа. Нас создали ученые белохалатники, привив к человечьим генам птичьи хромосомы. Джеб тоже был белохалатником, но он нас пожалел. Сначала просто ухаживал за нами, а потом и вовсе нас украл и спрятал в нашем доме в горах.

Там мы и жили маленькой стайкой — шестеро детей-птиц, за которыми охотились ирейзеры. Теперь шестилетняя Ангел была у них в руках.

Сильный толчок вниз и снова вверх — я с удовольствием ощущаю, как слаженно действует мое тело и как плечевые мускулы и суставы контролируют тринадцатифутовый размах крыльев.

Круто разворачиваюсь в направлении Хамви. Быстрый взгляд через плечо. Надж уже прыгнула за мной. За ней Игги, Газман и последний — Клык. Плотным строем идем вниз на машину. Клык на лету подхватывает толстый сук и с размаху швыряет его Хамфри в ветровое стекло. Того чуть заносит. Боковое стекло опускается, оттуда высовывается ствол. Деревья вокруг меня звенят от пуль, а в воздухе пахнет пороховым дымом и горячим металлом.

Я свернула под защиту деревьев, продолжая преследовать машину. Клык еще раз долбанул ветровое стекло. В него стали палить сразу изо всех боковых окон, и он благоразумно взлетел ввысь.

— Ангел! — кричу я, — мы здесь, мы тебя спасем!

— Смотри, — бросает мне Клык, показывая на поляну впереди, где-то ярдах в двухстах. Сквозь деревья мне едва-едва виден зеленый абрис вертолета. Туда-то по ухабам лесной дороги и мчит Хамфри. С полувзгляда мы с Клыком понимаем друг друга: они будут переносить ее из машины в вертолет. Эти несколько метров — наш единственный шанс освободить Ангела.

Но все происходит страшно быстро: Хамфри резко тормозит, его заносит на грязи. Из раскрытой двери выскакивает ирейзер. Клык бросается на него с высоты вниз, но тут же отскакивает с окровавленной рукой. Два скачка — и ирейзер уже у люка вертолета. Второй, с оскаленной волчьей пастью, выпрыгивает из машины и что-то с размаху с силой бросает в воздух. Надж с криком хватает Игги за руку. Она едва успевает оттолкнуть его в сторону, как прямо перед ними, плюясь огнем и рваным металлом, взрывается граната.

Вертолетный пропеллер набирает обороты, и я устремляюсь к вертушке. Не отдам нашу девочку! Не дам посадить ее обратно в клетку в этом мерзком застенке!

Ари выпрыгивает из Хамфри. В руках у него мешок с Ангелом.

Страх, ярость и безнадежность горячат мне кровь. Ари швыряет мешок в открытую дверь вертолета и, подтянувшись, вскакивает следом. Конец. Они поднимаются в воздух.

С яростным воплем успеваю ухватиться за шасси. За нагретый солнцем металл держаться горячо и неудобно. Едва успеваю сложить крылья прежде, чем их чуть не переламывает надвое чудовищной силы воздушный водоворот, раскрученный мощным пропеллером. Сквозь закрытое стекло нижнего люка ирейзеры, осклабившись, тычут в меня пальцами. Ари поднимает автомат и целится в меня:

— Дай-ка я, подружка, открою тебе один секрет, — орет он мне. — Ошибочка у тебя вышла! Мы отличные парни. Пора тебе это понять!

— План «Б» всем понятен? — напрягая голосовые связки, я стараюсь перекричать рев ветра.

Клык, Надж и я летим навстречу солнцу, на юг — юго-запад. Под нами Скалистые горы Колорадо, и уже почти позади хребет Сангре-де-Кристо. Мощно рассекая крыльями небо, делаем верных девяносто миль в час. А если повезет, так попутный воздушный поток и еще миль двадцать сверху накинет. Вот она, радость полета!

Клык кивает. Из этого каждое слово клещами тащить надо. Зато Надж не остановить:

— Понятен-понятен. Если мы каким-нибудь образом друг от друга оторвемся — я уж прямо ума не приложу, как это может получиться, разве что в облако попадем да и потеряем друг друга. Думаете, такое возможно? Думаете, попадем? Ой, я еще в облако никогда не попадала. Страшно, наверное. Там, поди, и не видно ничего, в облаке-то…

На сей раз одного моего взгляда хватило, чтоб заткнуть этот фонтан, и Надж скороговоркой закруглилась:

— Встречаемся на северной оконечности озера Мид.

Я киваю. Но проверка еще не окончена:

— А Школа где находится?

— В Долине Смерти, в восьми милях к северу от Бэдуотер.[3]

Надж готова продолжать, но мои брови поползли вверх, и она примолкла. Люблю ee всей душой. Надж чудный человечек, но трещит вечно так, что будь ты хоть Мать Тереза, до белого каления доведет.

— Все правильно, молодец! Запомнила, как по писаному, — подбадриваю Надж.

Ты слышал этот адресок, мой дорогой читатель? Отличное местечко для Школы нашлось. Нарочно не придумаешь: Долина Смерти над страшной водой Бэдуотер. Не удивлюсь, если на подходе надо будет еще и речку Стикс вброд перейти.

Ветер растрепал мне косу и полощет волосы по лицу. Как меня раздражают эти застилающие глаза космы.

Взять на заметку: надо подстричься, и покороче.

Мы улетели, а Газман и Игги остались дома. Понятное дело, они насмерть обижены. Даже попрощаться еле вышли. Но я все равно убеждена, что решение приняла правильное. Вот она, вечная проблема с этим проклятым лидерством. Найти бы где-нибудь инструкцию типа «Как быть вождем». Или хотя бы «Лидерство в малом коллективе». Да похоже, не придумал еще никто такой инструкции. Но, с другой стороны, обижены Газман и Игги или нет — это дело десятое. А первое, главное и единственно важное дело — это немедленно спасать Ангела.

Слышу за собой ровное дыхание Клыка. Обернулась на него и вдруг вижу, что лицо его сияет чуть не блаженным покоем. Не счастьем, нет, — Клык никогда не выглядит счастливым — а именно покоем. Чуть замедлив полет, пристраиваюсь к нему поближе:

— Скажи, летать — здорово! Значит, и в нашей жизни есть светлая сторона.

Он смотрит на меня с понимающей полуулыбкой. Солнце бросает пурпурные отблески на его могучие темные крылья.

Ветер свистит в ушах. Вокруг на сотни миль — горы да небо. Такое, думаю, видеть дано только Господу Богу!

Клык передергивает плечами:

— Что это ты мне вдруг про светлую сторону напомнить решила? Мы-то мутанты. И нормальной простой жизни нам не видать, как собственных ушей. Вот тебе и оборотная сторона. Так что не знаешь, где найдешь, где потеряешь!

«Хочешь, смейся, хочешь, плачь, но Клык-то прав», — улыбаюсь я про себя, обернувшись проверить, не отстает ли Надж.

Она на три года младше нас, но справляется молодцом. Hе по годам длинная, как и мы все, тощая — где-то килограмм тридцать, не больше, а костяк сильный и легкий — птичий.

Девяносто миль в час — невелика скорость. Один перелет часов семь займет. Да еще на привалы придется хоть пару часов добавить. В Школу соваться усталыми да голодными — самоубийство. Надо прежде поесть и отдохнуть. За это время белохалатники там таких ужасов налабораторить успеют — только держись!

Проверила часы — летим уже два часа. Тело начинает слабеть. Ничто не сжигает столько энергии, сколько полет. Пара часов в воздухе, и я готова хоть быка проглотить. Так что даже ради Ангела привалом да едой жертвовать никак нельзя.

— Макс? — Надж смотрит на меня большими светло-карими глазами. Они у нее почти того же оттенка, что и крылья. — Я вот все думаю…

Снова-здорово. Ну почему же ей вечно вслух думать надо! Думала бы про себя и летела себе спокойно.

— Я тут вот о чем. Прежде чем мы улетели, я, понимаешь ли, заглянула в эти Джебовы старые файлы. Там и о нас тоже есть. Вернее обо мне… Я там на одной странице свое имя видела, я имею в виду настоящее мое имя — Моника. И рядом еще каких-то людей имена, а дальше — Типиско, Аризона. Типиско — это на границе Аризоны с Калифорнией, маленький такой, похоже, городок. Он и на карте есть. Я проверила. В общем, я вот что думаю: ведь ни один из нас родителей своих настоящих никогда не знал, ну, и понимаешь, ведь мы все, то есть я… всегда хотели… думали… ну и другие тоже… Они нас добровольно отдали или…

— Надж! Ну что ты так разволновалась? К тебе те имена, может, и отношения-то никакого не имеют. Мы, скорее всего, все вообще из пробирки. Лабораторные мы. Так что не отвлекайся на глупости. Лучше давай, пожалуйста, сконцентрируемся на том, как нам вызволить Ангела.

Ответа от нее не последовало.

— Надж?

— Да-да… Я ничего, я просто думаю.

Она думает… А я наверняка знаю: думы эти мне еще ого-го как аукнутся!

Во рту у нее было сухо. Голова болела. Болело все тело. Ангел попыталась встряхнуться, стараясь прийти в себя. Над головой темно-коричневая пластиковая крышка. Клетка. Переносной собачий контейнер. Размер средний. Она попыталась сесть. В голове путались мутные мысли. Хотя где она находится, Ангел поняла сразу — разве можно забыть этот запах смеси химикатов и дезинфекции? Это Школа.

Новая-Новая-«Н»-крылья-Новая-Новая-крылья-девочка-новая…

Ангел быстро обернулась в ту сторону, откуда до нее доносился этот бессвязный поток мыслей.

В соседнем контейнере двое детей, оба младше нее. На истощенных лицах остались одни глаза, застывшие на ней мутным бессмысленным взглядом.

— Привет, — прошептала Ангел. Она не чувствовала рядом присутствия белохалатников — только путаные мысли этих ребятишек.

Рот-шум-девочка-крылья-новая-новая.

Дети уставились на нее и молчали. Стараясь улыбнуться, Ангел пыталась рассмотреть их получше.

Похоже, оба — мальчики. Кожа у одного шершавая и чешуйчатая. Не вся, а только какими-то чешуйчатыми пятнами. Видок еще тот!

Другой вообще похож на… ошибку: лишние пальцы на руках и ногах, шеи почти совсем нет. Глаза огромные, навыкате. На голове три волосины. Ангелу даже смотреть на него было больно.

— Я Ангел, — снова прошептала она. — У вас есть имена?

Шум-шум-плохая-девочка-крылья-плохой-шум.

Мальчики казались сильно испуганными, отвернулись от нее и плотней вжались в дальнюю стенку своей клетки.

Ангел тяжело вздохнула и затихла. Что стало с Макс и с остальными? Где они? Тоже где-то здесь в клетках?

Звук открывающейся двери, шаги по линолеуму. Ангел почувствовала, как в соседней клетке дети дрожат от ужаса, тесно прижавшись друг к дружке. Как бьются в их темном мозгу безумные лихорадочные мысли. Но двое вошедших белохалатников, мужчина и женщина, оставили их без внимания и встали перед контейнером, в котором сидела Ангел.

— Смотри-ка ты! Харисон-то оказался прав, — произнес мужчина, наклоняясь и рассматривая Ангела сквозь решетку. — Они-таки ее поймали. Знаешь, как давно у меня по ней руки чесались. Он возбужденно повернулся к напарнице. — Ты читала доклад Директора об этом типе искусственного генома?

— Читала, но что-то мне не верится, что все там правда. Ты что, хочешь сказать, что это и есть объект номер 11? Вот эта самая маленькая девочка?

— Она и есть. Во всей красе. Как по заказу! — Белохалатник, сияя, потирает руки и нетерпеливо отпирает клетку:

— Ну-ка, ну-ка, крошечка! Дай-ка я тебя оттуда достану! Седьмая лаборатория тебя уже заждалась. Ох, и пойдет у нас дело, как я ей сейчас в мозг скальпельчиком залезу!

Ангела передернуло. Грубые, шершавые руки уже тащили ее из контейнера.

Волна облегчения захлестнула соседнюю клетку — не нас, пронесло!

Ангел была на них не в обиде.

— Макс, я есть хочу!

Свой сердито урчащий живот я старательно игнорировала уже больше получаса. Но не могла же я на радость Клыку сдаться первой! А вот позаботиться о Надж в качестве внимательного командира — это совсем другое дело и моя прямая обязанность. Так что хочешь не хочешь, а привал делать придется.

Под нами горы, гряда Сан-Франциско, по крайней мере, согласно нашей карте.

— Клык! Где заправляться будем? Идеи есть?

Он призадумался. Меня всегда удивляло, как это ему удается сохранять полное спокойствие в совершенно отчаянных ситуациях! Прямо робот какой-то, Клык2-Д2.

Наши взгляды встретились. Но робот он или не робот, а мы откуда-то всегда знаем, что каждый из нас думает.

— Ищем горнолыжные курорты, — без слов соглашаемся мы друг с другом. — Летом коттеджи пустуют. И безопасно, и консервов каких-нибудь в закромах разыщем.

Снижаемся по большому кругу: склоны усыпаны маленькими городками, оживающими только в зимний сезон. Решаю держаться от них подальше. Нам будет спокойнее среди одиноко стоящих домишек. Вон тот например. Ни тебе припаркованной тачки, ни дыма из каминной трубы.

Я притормозила, сложила крылья и стала снижаться.

Приземляемся от дома метрах в пятидесяти. Как всегда, после долгого полета ноги как резиновые. Попрыгали на месте, чтобы размять мышцы, и поплотней уложили вдоль спины еще теплые крылья.

Подобрались к опушке, бесшумно перебегая от дерева к дереву. Возле дома никаких признаков жизни. Крыльцо засыпано сосновыми иголками, подъезд не метен, живая изгородь давно забыла, когда ее последний раз стригли.

Киваю Надж: давай-де вперед. Она улыбается и, к моему удивлению, удерживается от комментариев.

Беглое исследование объекта не обнаруживает никаких хитроумных сигнальных систем. Да и что тут сторожить, в этом задрипанном домишке!

Перочинным ножом поддеваю задвижку ставень, и они открываются легко и без скрипа. Ну, а старые оконные рамы открыть — это нам с Клыком раз плюнуть.

Первым внутрь влезает Клык. Следом за ним я подсаживаю Надж, а за ней подтягиваюсь уже сама.

Внутри все покрыто толстым слоем пыли. Холодильник выключен и открыт нараспашку. Один за другим открываю кухонные шкафы. Эврика! Да тут целый склад: банки супа, фруктовых компотов, бобы, сгущенка, равиоли. Короче, живем!

Клык где-то раскопал пыльные банки колы. Ты пробовал когда-нибудь, дорогой читатель, теплую колу? А вот мы попробовали. Теперь понятно, почему нормальные люди пьют ее со льдом.

Через полчаса — с переполненными животами и слипающимися веками — мы уже растянулись на замшелых хозяйских диванах.

Надж тихонько постанывает:

— Ой, тяжело, ой, переела…

— Десять минут отдохнем, переварим и полегчает, — авторитетно заявляет Клык, поудобнее пристраивая свои длинные ноги на спинке дивана.

— Сейчас, сейчас встаю, — бормочу я про себя. — Сейчас, Ангел. Еще минуточка, и мы уже…

— Давай выбросим все их барахло в каньон. — Игги рассерженно хлопает дверьми по всему дому.

Оставить его, Игги, сидеть на печи слепым домашним котенком, а самим улететь — этого он им никогда не простит!

— Чтоб и духу их здесь не осталось! Через окно в коридоре, кажись, даже кровати их пролезут.

— Давай! Или сожжем, — вторит ему Газман с не меньшим запалом. — У меня прямо в голове не укладывается, как это я должен дома сидеть, когда кто-то другой мою сеструху из беды выручает.

Злобным пинком он поддал под диван красную поношенную кроссовку.

Обезлюдевший дом стал слишком гулким, слишком тихим и слишком пустым. Газ поймал себя на том, что прислушивается в надежде услышать, как Ангел ласково разговаривает со своими куклами или тихонько напевает тоненьким голосом. Он тяжело вздохнул. Ангел — его сестра, и он за нее в ответе.

Механически Газман достал горсть кукурузных хлопьев из стоящего на прилавке пакета и так же механически отправил их в рот. И вдруг, точно впервые ясно увидев и прилавок, и хлопья, и саму кухню, хорошенько размахнулся и запустил всю пачку в стену.

— Все говно! Все и все! Все на свете говно! — заорал он.

— Ну поздравляю! До тебя наконец дошло! Поздненько. Уж Газмана нашего не проведешь. Он у нас, конечно, не семи пядей во лбу, но…

— Заткнись! — К удивлению Игги, Газман не кричит, а по-взрослому повышает голос. — Макс оставила нас здесь, потому что всерьез считает, что мы ни на что не годимся.

Игги напрягся.

— А думала она, что случится, если ирейзеры сюда нагрянут? Они и Ангела здесь поблизости поймали, и нас всех тоже здесь засекли. Они наверняка знают, что мы где-то в этих краях обретаемся. Почему бы им за нами не вернуться?

— Мммм, — замычал в раздумье Игги. — Наш дом и найти тяжело, и добраться сюда трудно.

— Это с их-то вертушкой? — отпускать саркастические замечания теперь настала очередь Газмана.

Мда…. хоть Игги и старше, хоть он Клыку и Макс ровесник, а крыть ему все равно нечем.

Газман остался собой исключительно горд — мал да удал — и обо всем первым успел подумать.

— Давай не будем сидеть сложа руки, — приободрившись от гордости, он решительно стукнул кулаком о прилавок. — Не будем дожидаться, когда за нами пожалуют проклятые ирейзеры. Сами составим план обороны. Пусть Макс что хочет про нас думает — мы не бесполезный балласт.

— Согласен, — хрустя рассыпавшимися по полу хлопьями, Игги перебрался к Газману на диван. — Полностью с тобой согласен. Макс было не до того, чтобы дом защищать. А мы, умные, надежные, как раз об этом и подумали. Да… подумать-то подумали, вот только защищать-то его как?

— Капканы — это раз; бомбы — это два, — Газман вскочил и возбужденно меряет кухню шагами.

— Бомбы — это хорошо. Люблю бомбы. Помнишь, прошлой осенью? Я тогда чуть каменную лавину не устроил.

— Это когда мы взрывали, чтобы деревья в лесу повалить? Макс нам тогда сама добро на ту бомбу дала.

Торопливо разгребая кучу пожелтевших газет, чьих-то старых носков, забытых тарелок с остатками чего-то, бывшего некогда съедобным, Газман вытащил наконец драный и засаленный старый блокнот.

— Ага, вот и он! Я помнил, что он где-то тут завалялся, — бормотал он себе под нос, вырывая исписанные листы. Раскопки еще более ранних наслоений старого хлама обнаружили обгрызенный карандаш.

— Значит, так, — с важным видом Газзи приготовился запечатлевать для истории создание плана обороны. — Надо придумать стратегию. Какие перед нами стоят задачи?

— Вот заладил… Видать, жизнь с Макс под одной крышей ни для кого бесследно не проходит. Поздравляю! Звучишь, как настоящий Максетер… нет, лучше Максонт или…

Газман нахмурился, но, склонив голову над блокнотом, принялся старательно записывать:

— Задача номер один: создание разрывного порохового устройства. Применение только в целях обороны. Задача номер два: взорвать вонючих ирейзеров, когда они вернутся.

Он расправил страницу и перечитал написанное:

— Вот это я понимаю. Вот теперь мы наконец сдвинулись с мертвой точки. Мы отомстим за тебя, Ангел!

Ангел знала: долго она не продержится.

Уже больше часа при каждом вздохе легкие жгло как огнем, а ноги она перестала под собой чувствовать и того раньше. Но едва она пыталась остановиться, садист в белом халате по имени Райли тыкал в нее какой-то палкой и пускал заряд тока. От каждого такого электрического разряда она взвизгивала и подпрыгивала. И от каждого на коже вздувался красный пузырь ожога. Ожогов было уже четыре, и все ужасно болели. А самое страшное, она всем телом чувствовала, как он предвкушает все новые и новые разряды.

Все, пусть теперь жалит ее хоть сто тысяч раз. Больше она продолжать не в состоянии. Ангел сдалась, сдалась прямо-таки с облегчением. Мир сжался до размеров установленной перед ней пластиковой трубки. А потом и трубка утратила четкие очертания. Ноги вконец отказали, и она почувствовала, как медленно оседает вниз. Разряды тока — один, другой, потом еще, еще и еще. Но они уже больше не обжигают, а только слегка царапают. Вот и боль уже тоже притупилась и отступила. И Ангел сама словно куда-то отступила, как в облако, погрузилась в обморок-сон. К ней подошла Макс. Макс нежно гладит ее потные мокрые волосы и плачет. Ангел знает, что это был сон, потому что Макс никогда на плачет.

Людей сильнее Макс Ангел не знала. Правда, она вообще знала совсем мало людей.

Новый звук, похожий на треск разрываемого полотна, и по-новому острая боль вернули Ангела из небытия. Она заморгала на ударивший в глаза белый свет. Не то больничный, не то тюремный. И этот запах, этот омерзительный тошнотворный запах.

Чпок, чпок, чпок — чьи-то руки срывают с ее тела приклеенные пластырем электроды.

— Вот это образчик! Вот это механизм! Три с половиной часа без остановки, — бормочет Райли. — А сердечный ритм ускорился только на семнадцать процентов, да и то только под конец. И кислородный уровень понизился только в последние двадцать минут.

— Я тебе не образчик! Я тебе не механизм! — готова взорваться Ангел.

— Прямо не верится, что мне привалило счастье покопаться в объекте номер одиннадцать! — это вступает новый голос. Но песню поет ту же. — Четыре года я ждал этого часа. Ведь какой интеллект интересный! Я четыре года предвкушал, как вскрою вот эту черепную коробку и возьму образцы мозговых тканей!

Всем телом Ангел чувствовала их ненасытное удовольствие. Все, что было у нее не как у нормальных людей, все их восхищало и возбуждало в них жадный интерес. Их длинные заумные слова складывались в одно простое предложение: Ангел это эксперимент. Для белохалатников она была просто опытным образцом или лабораторным оборудованием. Ни больше ни меньше. Неодушевленный предмет, образчик, механизм.

Кто-то вводит ей в рот гибкую пластиковую трубку — вода. Ее мучает жажда, точно она ела горячий песок, и она быстро и жадно пьет.

«Надо подумать, как отсюда выбираться», — пытается напомнить она себе, но мысли с трудом связываются в хоть сколько-нибудь связную цепочку.

Ее поднимают за шкирку, но сил сопротивляться у нее нет. Кто-то открывает дверцу ее собачьей конуры и с размаху бросает ее на пол. Над ней снова повисает коричневая пластиковая крышка. Как ее бросили, так она и лежит, без движения, почти без дыхания. Но лежать — уже облегчение. Надо поспать немножко, а потом посмотреть, можно ли отсюда сбежать.

Чуть приоткрыв глаза, она замечает на себе взгляд чешуйчатого мальчика. Его соконурника рядом нет. Беднягу увели-таки утром. И до сих пор не вернули. Скорее всего, уже больше совсем никогда не вернут.

«Не дамся… я им… не… дамся… я… буду бороться… вот только посплю…»

Да что ж это с кроватью моей стало. Была кровать как кровать, а тут вдруг сплошные колдобины. Я раздраженно пнула кулаком каменную подушку — и тут же утонула в пыльном облаке. Апчхи! Апчхи — пыль стоит в носу — не прочихаешь, и застилает плотной завесой глаза.

В пыли, как в дыму. Где я? Кто тут? Сослепу шарю вокруг себя руками. Какая-то шершавая диванная обивка. Какая-то не то ручка, не то ножка. Пытаюсь на нее опереться. Мимо! Потеряв равновесие, с треском лечу на пол — хрясь!

Черт возьми! Опять бедному моему телу страдать. Зато начинаю приходить в себя. То ли с пола совсем другой ракурс, то ли темнота кромешная, но местечко какое-то непрезентабельное. Так-так-так! Халупа какая-то… И как нас сюда занесло?

Наконец, окончательно проснувшись, вскакиваю на ноги и внимательно оглядываю нашу хибару для любителей горнолыжного спорта. Никаких поводов для беспокойства! Кроме разве того, что Клык, Надж и я проспали все на свете, потеряв кучу драгоценного времени.

Боже мой! Боже мой. Надж дрыхнет в кресле, перекинув ноги через подлокотник.

— Надж, Надж, вставай скорей! Сколько можно храпеть!

Поворачиваюсь растолкать Клыка, но он уже и сам спускает ноги с дивана и спросонья трясет головой:

— Который сейчас час?

— Почти утро, мы здесь чуть не сутки проспали!

Клык, не теряя времени, уже очищает кухонные шкафы. Нашел в кладовке древний, заляпанный чем-то рюкзак и методично бросает в него банки консервированного тунца, пакетики крекеров, мешочки сухофруктов.

— Че тут у нас происходит? — сонно трет глаза Надж.

— Продрыхли мы тут до седьмого пришествия, — я сердито пытаюсь рывком поставить ее на ноги. — Давай-давай! Нам пора!..

Встав на четвереньки, выгребаю из-под дивана наши ботинки.

— Клык, ты не унесешь все это добро. Банки весят целую тонну. Как ты с ними взлетишь?

Клык только плечами пожал и закинул рюкзак на спину. Вот упрямый баран. Молча шагнул к окну и легкой тенью выскользнул прочь.

Я по-прежнему кочевряжусь с Надж. Втискиваю в ботинки ее опухшие ноги, растираю ей спину. Она всегда просыпается долго и трудно, и я стараюсь побыстрее разбудить ее всеми доступными мне средствами.

— Шевелись, шевелись, шевелись! Сколько можно ворон считать!

Практически выкидываю Надж через окно, кубарем сама выскакиваю наружу и как могу плотно прикрываю ставни.

Короткий разгон по проселочной дороге, и, резко оттолкнувшись от земли, мы взмываем вверх, подхваченные воздушным потоком.

Проспали!

Прости меня, мой Ангел, прости, голубка моя!

Чуть только мы поднимаемся над вершинами деревьев, настроение улучшается, даже не взирая на неизбежный рассвет.

И все-таки… Только такая идиотка, как я, могла заснуть посреди спасательной операции!

Ангел там на нас надеется, а мы тут прохлаждались. Сердце у меня защемило. Заныло от горя. Паника лихорадочно бьется в крыльях.

Спокойствие. Надо взять себя в руки, обуздать разгулявшиеся нервы, контролировать угол наклона крыла, анализировать потоки воздуха. Разворачиваюсь на десять-пятнадцать градусов и снова забираю на юго-запад.

— Нам нельзя было не отдохнуть. — Клык пристраивается лететь со мной крылом к крылу.

— Десять часов? Не многовато будет?

— Не психуй! Мы вчера вылетели поздно. Сегодня нам еще часа четыре надо отмахать. Может, больше. В один заход все это расстояние все равно не покрыть. Еще один привал обязательно придется сделать, прямо перед тем как туда доберемся. Остановимся, подзаправимся.

И всегда-то он со своими логическими выкладками вовремя поспеет! Как меня раздражает этот его всегдашний голос разума!

Но Клык, конечно, прав. И, конечно, без еще одной остановки нам не обойтись. Мы ведь пока даже до границы с Калифорнией не долетели.

Где-то спустя час Клык спросил:

— Что, Школу-то штурмовать будем?

— И я, и я тоже все хотела спросить, какие у нас планы, — затрындела Надж. — Я имею в виду, что нас трое, а их там без счета. А у ирейзеров еще и пушки. Так что нам непременно план какой-то нужен. Там, например, взять и грузовиком ворота протаранить. Или даже здание. А то дождаться ночи и проскользнуть внутрь. Ангела к себе под крыло — и обратно потихоньку выскользнуть. Чтобы нас не увидел никто.

Эта дурацкая трепотня развеселила Надж. Я отмалчиваюсь. Шансов спасти Ангела и уйти незамеченными у нас еще меньше, чем долететь до Луны.

Но на случай, если уж дело будет совсем швах, у меня припасен секретный план. Уж он-то должен сработать. И тогда свобода обеспечена всем. Кроме меня. Но это нормально и тоже входит в план.

Как бы я ни паниковала, но не заметить такой красоты, как здесь, на вершине мира, никак нельзя! Редкая птица залетает так высоко. Только разве орлы да ястребы. Время от времени они подлетают к нам поближе, посмотреть, что мы за птицы. И как подлетают, так сразу и откатывают: вот это, поди, думают, чудища. И как их сюда только занесло!

Земля с такой высоты — как нарисованная, да в цвета Робин Гуда раскрашенная, коричневым и зеленым. Машины ползут крошечными озабоченными муравейчиками. Время от времени любопытства ради концентрируюсь на чем-нибудь типа трактора или какого-нибудь бассейна. Глаза, можно сказать, тренирую. Хорошо, что Школьные белохалатники на мне ночного видения испытать не успели. Не то, что на Игги…

— Вот я тут думаю, — заходится Надж, — как там Газман и Игги без нас поживают. Может, телик починили? Надеюсь, больше не дуются. Хорошо, что они дома остались. Так лучше. Только вот я голову на отсечение дам, наверняка они без нас не убираются и по дому вообще ничего не делают. И в лес за дровами не ходят.

Лично я уверена, что они костерят меня там дома день и ночь. Ну и пусть. По крайней мере, хоть они в безопасности.

Рассеянно поглядываю вниз, и взгляд мой останавливается на каких-то мерцающих очертаниях. Людишки там что-ли возятся? Приглядевшись, вижу, как бесформенный клубок тел обретает все более отчетливые очертания. Руки, ноги, лица. Это группка ребят. Моего возраста, а может, постарше. Нормальные, не то что я.

Ну и что! Обыкновенные скучные подростки. Сидят себе по домам да домашние задания делают. И миллион взрослых ими командуют: пора, деточка, кушать, пора, деточка, спать, собирайся, деточка, в школу. Будильники заводят, в «Макдоналдсах» после уроков подрабатывают. Скучища…

А у нас зато свобода! Свобода — без конца и без края! Гоняем себе в поднебесье! Со всеми ветрами побратались! Куда хотим, туда летим! Преимуществ — хоть отбавляй… Я почти убедила себя в прелестях нашей жизни.

Снова глянула вниз. Фокус сменился: то, что на первый взгляд показалось мне заурядным подростковым сборищем, при ближайшем рассмотрении оказывается сценой гораздо более зловещей. Девчонку лет одиннадцати-двенадцати окружили здоровые амбалы. Случайность? Не думаю.

Мне ли про парней не знать. Я про эти игрек-хромосомы даже начинать не буду. Живу-то я с тремя лбами мужского пола. Они, конечно, лучшие представители, но как хромосомы у них наружу повылезут, так даже от них, дорогой читатель, спасу никакого нет!

И я принимаю одно из своих — как бы это поскромнее выразиться — «необдуманных решений». Из тех, что всегда мне потом припоминают или как «умопомрачительный идиотизм», или как «небывалый героизм». Только почему-то про идиотизм мне слышать чаще приходится. Вот тебе и людская благодарность.

Поворачиваюсь к Клыку и даже рта не успеваю раскрыть.

— Нет, — категорично отрезает он.

Глаза у меня сужаются, и я уже готова высказать все, что я на эту тему думаю.

— Нет, я тебе говорю, дура ты набитая.

Решаю не вступать с ним в лишние препирательства:

— Встречаемся на северной оконечности озера Мид.

— Что? Вы о чем там треплетесь? — встревает Надж. — Перекур? Я опять есть хочу.

— Нашей Макс геройские лавры покоя не дают. Супермен тоже в юбке нашелся, — Клык не скрывает своего раздражения. — Суперстар, не побоюсь этого слова.

— Вот оно что, — Надж внимательно смотрит вниз и по-прежнему не просекает, в чем дело.

А если бы лбы наседали на Ангела, и никто не остановился бы прийти ей на помощь? И я по большому кругу уже иду на посадку, целя поближе к зажатой между парнями девчонке.

— Я сейчас! Вы и сорока миль не пролетите, как я вас догоню. Держите прямо по курсу, а если что, встречаемся у озера. Запомнили, озеро Мид?

Клык даже не обернулся — только вперед припустил. По всему видать, затея моя ему поперек горла встала. Ну и хрен с ним. Все равно всем не угодишь.

— Пока. Скоро увидимся!

У Игги вот какая странность была. Он у нас настоящий талантище. Даром что слепой, а все на свете понимает не хуже заправского ученого. Например, утром он поколдовал-поколдовал, и оказалось, что компьютер наш выпадал каждые пять минут в осадок от простого перегрева. Наладил вентилятор, охлаждающий батарею, — и дело в шляпе. Починил-таки нашу на ладан дышащую технику.

— У нас какая-нибудь хлорка есть? — спрашивает его Газман. — Что-то я вроде слышал, что если ее смешать с чем-то там еще, так взрывчатка получится.

— С чем смешивать-то будем, с носками твоими? Не, нету у нас никакой хлорки. Бассейна-то у нас нет, на фиг нам хлорка без бассейна? Лучше скажи мне, вот эта проволочка, которую я отсюда вытащил, какого она цвета?

На кухонном столе из чрева нашего древнего стерео вывалился клубок спутанной проволоки. Наклонившись, Газман ковыряется в нем, пытаясь распутать концы:

— На кишки роботов твои проволочки похожи. Вот она, желтая, держи.

Газман сверяет что-то с распечатанной из интернета схемой.

— Подожди, подожди… эта желтая — очень важная. Не спутать бы ее с красной, — хмурится Игги. — Нам бы теперь какой-нибудь часовой механизм найти.

И вдруг сияет широченной улыбкой от уха до уха.

— Не нравится мне что-то твоя улыбочка. Что-то ты опасное затеваешь, — разволновался вдруг Газман.

— Ладно, ладно, тащи лучше будильник. У Макс на тумбочке стоит, с Микки Маусом такой, помнишь?

Я где-то в Аризоне. Вокруг задворки пустых развалившихся складов. Приземлилась я как-то не слишком удачно — промазала немного.

Вот и приходится теперь скакать по колючкам высохшего низкорослого кустарника. Обливаясь потом, сворачиваю на ходу крылья и плотной гармошкой укладываю их поровней вдоль позвоночника. Молния на ветровке надежно подтянута до самой шеи. Кажись, вид у меня вполне нормальный.

За углом сарая трое здоровых жлобов окружили какую-то замухрышку. Ей едва лет двенадцать наберется, а они все много старше.

— Я тебя просил, вонючка ты мелкая, докладывать кому-нибудь про нашу разборку с Ортизом? Просил? — орет на нее один из жлобов. — Ну, проучил я его маленько. Тебе-то что за дело!

Девчонка кусает губу. Она и рассержена, и испугана:

— Да ты изметелил-то его как! По нему как каток проехал! А он что тебе сделал? Да ничего!

Ну, думаю, вот это девчонка! Вот молодец!

— Он воздухом моим дышит и хлеб мой жрет! Вот он мне что сделал, поняла, сучка! — Прихвостни его злобно заржали. Ну и гады. Да еще со стволами. Один из них как бы ненароком тычет пушкой девчонке в грудь. Америка! Право носить оружие… Сколько скотам этим лет-то? А родители их знают, какие у них игрушки?

Как я устала от всей этой я-крутой-каждой-малявке-накостыляю дряни. Никуда от нее не деться. Сама на них вечно натыкаюсь, и никому от них спасения нету. Тупые, злобные скоты. Как же они меня все достали!

Выхожу из-под прикрытия. Девчонка замечает меня, и ее глаза удивленно расширяются. Этого достаточно, чтобы парни насторожились.

Увидели меня, но мой заплывший глаз и живописные синяки не вызывают у них никаких подозрений. Подумаешь, еще одна дура болтается тут без дела. И они теряют ко мне всякий интерес, переставая следить за моими маневрами. Ошибка номер один!

— Ну что, Элла, ты нам в свою защиту скажешь? — ерничает их главный. — Или, может, поучить и тебя все-таки уму-разуму?

Ага, значит ее Эллой зовут.

— Трое мужиков против одной девки — как-то, по-моему, многовато получается, — выступаю я вперед. В глазах у меня почернело от гнева, и я с трудом сохраняю на лице равнодушную мину.

— Заткнись, шалава. И вали отсюда подобру-поздорову. Целее будешь.

Подвигаюсь поближе к Элле.

— А ты о моем здоровье не пекись. Накостылять тебе хорошенько, вот что мне для здоровья полезнее всего будет.

Они смеются. Ошибка номер два.

Я уже говорила, что и я, и каждый из нас в моей семье-стае сильнее любого, даже взрослого, человека. Слава инженерной генетике и генетической инженерии! К тому же в свое время Джеб обучил нас разным приемчикам. Так что, считай, что нужные навыки у меня все были. Мне просто не доводилось их использовать… до вчерашнего дня.

— Заткните ей ее поганый рот, — скомандовал главный, и двое его подхалимов шагнули ко мне.

Что было их третьей ошибкой.

Разворачиваюсь быстро и без предупреждения. Нога под углом вверх. Старшему в бок — хрясь! Похоже, я сломала ему ребро. Слабак! Задыхаясь, он сразу же повалился на спину.

Двое оставшихся одновременно накидываются на меня. Выхватываю у одного из них ствол и, широко размахнувшись, опускаю его прикладом парню на голову. Он отупело смотрит на струйку крови, стекающую со лба на грудь.

Обернувшись, вижу, что Элла с испуганным лицом по-прежнему стоит на месте.

— Беги! — кричу я ей. — Беги отсюда подальше!

Секунду поколебавшись, она поворачивается и стремглав несется прочь. Только красноватая пыль поднимается ей вдогонку.

Последний, пока еще не битый хулиган хватает меня за руку. Расслабляю предплечье и выбрасываю его вперед так, что моя кисть сама летит ему в нос. Как в замедленной съемке, его сломанный нос неумолимо съезжает набок.

Мда… с такими даже драться неинтересно. Хлюпики они какие-то.

Униженные, с перекошенными от злобы рожами, парни с трудом поднимаются на ноги. Один из них, нагнувшись, поднимает пистолет.

— Ты еще об этом пожалеешь, — грозит он мне, сплевывая кровь.

— Там видно будет.

Отпрыгнув, я изо всех сил припускаю к лесу.

Если б я сразу взлетела, я бы уже давно была едва заметной точкой в голубом небе. Но разве могла я позволить этим кретинам увидеть мои крылья! Да и лес совсем рядом — добегу.

Несусь сквозь кустарник, не разбирая дороги. Только сухие ветки трещат под ногами. Хорошо, что хотя бы кроссовки удобные.

Шуты эти гороховые позади вопят, ругаются и сыпят мне в след угрозами. Но куда им за мной угнаться! Отстают безнадежно, и расстояние между нами неуклонно увеличивается.

Вдруг позади грохот, пальба. Деревья вокруг меня взрываются осколками коры. Проклятый ствол! Надо было сломать его к чертовой бабушке.

Ну что, дорогой читатель! Тебе, поди, в голову пришло то же, о чем и я сейчас думаю. Где сны кошмарные, а где реальность дурацкая — не разберешь. Ты, может, думаешь, что ты один такой проницательный? Думаешь, я сама совпадений не замечаю? Замечаю. Не круглая же я идиотка. Да только что эти совпадения значат, об этом надо потом на досуге подумать.

Еще секунда — и новый выстрел. Резкая, острая боль разрывает мне левое плечо. Ох! На рукаве расцветает кроваво-красная роза. Эта сволочь все-таки меня достала!

Беда никогда не приходит одна. Коли уж непруха, так непруха. Спотыкаюсь об корягу, падаю прямо на раненое плечо и кубарем лечу вниз в разверзшийся подо мной глубокий овраг, подминая кусты, подлесок, цепляя вьюны, натыкаясь на острые камни. Стараюсь хоть за что-нибудь ухватиться, но левая рука почти не работает, а только правой мне не справиться.

Наконец, скатившись до самого дна и перекувыркнувшись через голову, застреваю в разросшихся кустах. Стоп! Я приземлилась в зеленой пещере: сверху, сбоку, вокруг меня всюду плющ да молодая лесная поросль.

Лежу, затаив дыхание. Стараюсь не шевелиться. Передохнуть. Подумать. Где-то прямо надо мной парни орут и палят в воздух. Потом, точно стадо слонов, проносятся вниз, сметая все на своем пути. Мне хорошо слышен их топот и треск веток у них под ногами, совсем рядом с моим укрытием.

Отличная получилась из меня отбивная. Левая рука почти не шевелится и горит, как в огне. Пытаюсь расправить крыло — дыхание замирает от боли. Значит, и крыло задето. Насколько сильно, мне через плечо рассмотреть трудно. Но больно так, что ничего обнадеживающего ждать не приходится. Я ранена, и довольно серьезно. И за мной к тому же охотится эта вооруженная шайка.

Все тело ноет. Ветровка исчезла. Видно, пока я летела вниз, ее сорвало с меня кустами да колючками. В придачу, если я не ошибаюсь, гнездо мое свито из ветвей ядовитого плюща. Значит кожа вот-вот вспухнет и пойдет чесучими волдырями.

Медленно поднимаюсь на ноги, еле сдерживая стоны. Надо как-то отсюда выбираться. По солнцу определяю направление на север и потихоньку начинаю пробираться вперед. При мысли о том, где теперь Надж с Клыком, кричу чуть не в голос. Представляю себе, как они из-за меня распсиховались. Мда… хорошенькую я заварила кашу. Меня ждет Ангел, если, конечно, она еще жива. А я снова их всех подвела. Вот тебе и геройское решение!

И что за натура у меня дурацкая, вечно мне надо за какого-нибудь заступаться да справедливость отвоевывать. Джеб всегда говорил — это моя смертельная ошибка.

Он был прав. Джеб всегда был прав.

— Клык, я ужасно хочу есть. Просто до смерти!

Прошел уже целый час с тех пор, как они расстались с Макс. Надж по-прежнему недопонимала, что это Макс вдруг понадобилось на земле.

Клык согласно кивнул и молча, одним взглядом велел следовать за ним.

Они взлетели к плоской, отполированной ветрами горной вершине. Клык нацелился на тенистую ложбину, и Надж начала притормаживать, готовясь к посадке. При ближайшем рассмотрении углубление оказалось широкой, но низкой пещерой. Так что, чтобы забраться внутрь, даже Надж пришлось пригнуться.

Клык почти бесшумно опустился рядом.

Наружное отверстие шириной около двадцати футов равномерно сужалось, уходя в глубину где-то футов на пятнадцать. Надж с удовольствием уселась на сухой песчаный пол.

Клык скинул рюкзак и достал пару консервных банок и пакетиков со всякой снедью.

— Ну ты даешь! — восхищается Надж, разрывая пачку сухофруктов. — Где ты только все это надыбал? Я что-то не помню у нас никаких запасов. Поди, припрятал потихоньку. Даже шоколад припас! Тащить в рюкзаке шоколад, и никому ничего не сказать — на такое только ты один способен! Блаженство, прямо неземное блаженство!

Клык, спокойно улыбнувшись, сел рядом. Откусил кусок шоколада и со смаком принялся перекатывать его во рту, полузакрыв темные глаза. Но долго ему расслабляться не пришлось.

— Ну, и где наша Макс? Что ей там внизу понадобилось? Не пора ли ей уже вернуться? А мы, долго мы здесь сидеть-то будем? Нам разве к Озеру Мид лететь не надо? А когда она нас вообще догонит? И что мы будем делать, коли она не появится ско…?

— Макс увидела девочку в опасности и полетела ее спасать, — голос Клыка звучал спокойно и нарочито размеренно. — Мы подождем ее здесь, а озеро Мид — прямо под нами.

Надж забеспокоилась. Каждая секунда дорога, а они тут застряли. Макс что, с ума сошла, что ли? И кто это оказался для нее важнее их Ангела!

Она доела последний сушеный абрикос и осмотрелась. Когда Клык сказал про озеро, она тут же поняла, что голубая полоска впереди слева — это оно и есть. Поднялась на ноги и едва не уперлась головой в потолок.

— Пойду посмотрю, какое оно, это озеро. — Шаг вперед, и Надж уже стоит на довольно широкой приступке при входе в пещеру. Озеро отсюда и впрямь как на ладони.

— Клык… смотри, — только и смогла она выдохнуть.

Клык вышел из пещеры и замер.

Уступ, на котором они стояли, широкой лентой огибал утес, плавно поднимаясь к плоской вершине. Тут и там словно чьей-то гигантской рукой разбросаны огромные валуны, и из-под них отчаянно тянутся к солнцу какие-то тщедушные полузасохшие растения.

Среди камней всюду, куда ни кинь взгляд, крупные птичьи гнезда, каждое диаметром фута в два. В каждом сидят солидного размера птенцы, страшные, еще не оперившиеся, с синей, едва покрытой пухом кожей. И рядом с каждым птенцом пара зловещего вида родителей, не отрывая круглых холодных глаз, с напряженным вниманием следят за Надж и Клыком.

— Они какой породы? — едва шевеля губами, спрашивает Надж.

— Железорудные ястребы-тетеревятники, самые крупные хищные птицы этих краев. Сядь, но только очень медленно. И никаких резких движений. А то от нас сейчас только чистые косточки останутся.

Стальные гнутые когти и клювы их соседей и вправду выглядят смертоносным оружием.

— О'ке-е-е-ей! Надж медленно опускается на колени, с трудом смирив животный инстинкт дернуться и сломя голову прыгнуть со скалы. Однако Клык не зря ее предупредил: или осторожность, или гибель.

— Ты думаешь… — начала было шепотом Надж, но Клык взглядом остановил ее и приказал молчать. Он тоже постепенно сполз вниз, сел на уступ и не отрываясь наблюдал за птицами.

Один из ястребов держит в клюве ногу косули, а птенец в гнезде отчаянно вопит и подпрыгивает, стараясь рвануть кровавую мякоть.

Минуты кажутся Надж столетиями. Сам посуди, дорогой читатель, из такой трещотки, как она, вопросы вечно сыпятся, будто из решета, а в попе, как говорится, шило. Так что сидеть молча и неподвижно для нее даже сейчас сущая каторга.

Краем глаза она замечает, что Клык осторожно расправляет крылья.

Головы ястребов как по команде поворачиваются в их сторону. И Надж, чуть не физически, ощущает на себе их холодные острые глаза.

— Это я нарочно. Пусть почувствуют мой запах, — произнес Клык, не разжимая губ.

Прошло немного времени, и ястребы, по всей вероятности, смирились с их присутствием. Теперь их можно рассмотреть получше. Все они один другого больше, один другого сильнее и один другого страшнее. Грудки и животы раскрашены белыми полосами, а крылья, размахом по меньшей мере футов в пять, такие же коричневые с ржавыми разводами, как и у Надж. Только ее крылья больше раза этак в два.

Наконец ястребиная жизнь пошла своим чередом: одни продолжают кормить своих птенцов, другие улетели за добычей, третьи возвращаются с охоты.

— Вот это да, — присвистнула Надж, увидев, как один ястреб бросил в гнездо еще извивающуюся змею. Родительская добыча так взбудоражила птенцов, что они, карабкаясь друг на дружку, — кто выклюет первый кусок — чуть не вывалились из гнезда.

Клык повернулся к Надж и удивил ее неожиданно широкой улыбкой.

Вообще-то ей было хорошо. Конечно, хотелось улететь, конечно, хотелось, чтоб поскорее вернулась Макс и чтобы было побольше еды. Но все равно так здорово сидеть здесь на солнце на вершине мира, наблюдать за огромными красивыми птицами и знать, что и у тебя есть крылья, готовые вот-вот поднять тебя в воздух.

И Надж даже захотелось остаться здесь подольше.

Но только не слишком надолго.

Надж грустно ковыряет болячку на коленке и, помолчав, поднимает на Клыка свои большие карие глаза:

— Ангел нас ждет. Она мне как младшая сестренка. Она нам всем как сестренка. Мы по ночам друг другу всякие истории рассказываем. Когда мы домой вернемся, …если без нее…. мне одной что ли придется в той комнате спать? Макс должна срочно вернуться. Она же Ангела в беде не оставит?

— Нет, не оставит. Смотри лучше, как вон тот большой ястреб с темной полосой крыльями работает. Видишь, он когда поворачивается, у него одно крыло совсем замирает, а другим он то туда, то сюда поводит — угол регулирует. Вот поворот у него и получается и быстрый, и плавный. Надо будет так же попробовать.

Надж никогда такой длинной речи от Клыка не слыхала. Она отыскала глазами ястреба, на которого показывал Клык.

— Ага, вижу, кажись, понятно, что он там делает.

Она едва успела договорить, как Клык сорвался с места. Его большие сильные крылья поймали воздушный поток, и он взмыл ввысь и закружил с ястребами в их птичьем балете.

Он улетел, а Надж не находит себе места. Ну куда только Макс запропастилась? Может, она ранена? Может, им с Клыком лучше вернуться и поискать ее? Вот Клык прилетит, она поговорит с ним об этом.

Однако у Клыка совсем другие планы. Он как раз промчался мимо, прямо вровень с пещерой:

— Давай, давай! Попробуй, потренируйся. Сразу полетишь, как горный орел!

Надж стряхнула с кофты шоколадные крошки. Он что, об Ангеле не беспокоится разве? Беспокоится, конечно. Просто виду не показывает. Она-то знает, Клык тоже любит Ангела как родную. Он и книжки ей читал, пока она сама не научилась. И даже теперь ее обнимает и утешает, когда Ангел из-за чего-нибудь огорчится.

Ладно, пойду потренируюсь. Всяко лучше, чем без дела сидеть. Надж соскочила с приступки перед пещерой. Взлет! И почти что против воли ее захлестнула волна восторга! Какое счастье парить высоко над землей, отдаться на милость ветров и свободным взмахом крыльев покорять небо.

Она поравнялась с Клыком. Он еще раз объяснил и сам показал ей ястребиный маневр. Старательно повторяя каждое его движение, Надж вдруг поняла. Получается!

Она выписывала широкие круги, тренируясь и все ближе подлетая к ястребиной стае. Удивительно, но птицы, похоже, не возражают против ее присутствия.

Если не думать про Ангела да про Макс, Надж почти что счастлива.

В тот вечер она лежала на животе и наблюдала за взрослыми ястребами и их детенышами.

Огромные страшные птицы чуть ли не нежно поглаживали птенцов по взъерошенным тощим перьям, заботливо поддерживали под слабые пока крылья, помогая в первых неумелых полетах.

Ком подкатил ей к горлу. Она всхлипнула.

— Ты что?

— Да птицы эти… Мне бы таких родичей, как у этих дурацких ястребов. О птенцах большие птицы заботятся, а обо мне никто никогда. Кроме Макс. Но она же мне не мама…

— Не плачь. Все равно с этим ничего нельзя поделать. Не плачь, пожалуйста. — Клык отводит глаза, и голос у него очень грустный.

Солнце село, и ястребы вернулись в свои гнезда. Даже их горластые птенцы перестали галдеть.

Когда совсем стемнело, Клык подвинулся поближе к Надж и протянул ей сжатую в кулак левую руку. Она мгновенно откликнулась, поставив сверху свой кулак — ритуальное в стае прощание перед сном. Вчера в горнолыжном коттедже без него уснули чуть ли не единственный раз в жизни.

— Спокойной ночи.

Она молча свернулась калачиком. За что, за что отобрали у нее все, что важно и нужно ей в жизни?

— Спокойной ночи, Надж, — ласково шепчет Клык.

Боже, что за денек! Плечо кровоточит и болит нестерпимо. Чуть пошевелишь им, и кровь фонтаном бьет на зажимающие рану пальцы.

Мне повезло только в том, что я ни разу не наткнулась на бандитов. Правда, время от времени до меня доносятся их голоса. И тогда я замираю на месте. А потом, окоченевшая от холода и деревянная от напряжения, сызнова шаг за шагом продолжаю двигаться на север, петляя на случай, если кто продолжает меня разыскивать.

Опасаясь, что эти жлобы привели собак, я уже раза четыре переходила вброд ручьи и речки. И уж поверь мне, дорогой читатель, балансировать в ледяной воде на поросших мхом камнях, да еще с простреленным плечом — занятие не из приятных.

Прощупала плечо и крыло. Насколько я могу судить, рана сквозная. Хорошо, что пуля не засела внутри, а прошла навылет, вырвав кусок мышцы и перьев. Но так или иначе, а рука и крыло совершенно ни на что не годятся… И болят ужасно.

Уже поздно. До Ангела еще много часов, и одному Богу известно, какие муки послали ей небо и школьные белохалатники. Она ждет меня, наверное… надеется….

Сжимаю кулаки и зубы, стараясь на зареветь. Лететь не могу, не могу догнать Клыка и Надж. Даже просто связаться с ними не могу. Нет у нас никаких мобильников или и-мейлов.

Уж как они на меня, поди, злятся! Вот и поделом мне. Это моя и только моя вина!

В довершение ко всему хлынул проливной дождь, так что меня теперь еще хлещут мокрые ветви деревьев. Каждый пройденный метр буквально вырван у мокрой красной глины, из которой я с трудом выдираю уставшие ноги. Холод, голод и боль с каждым шагом все сильнее и сильнее. И все больше и больше я злюсь на себя, на свою беспробудную глупость.

Преследователей моих уже давно не слышно. Поди, разбежались от дождя по домам.

Минуту спустя прищуриваюсь — впереди, похоже, светятся окна. То ли дом, то ли сарай или склад какой-то. Хорошо бы склад или сарай. Дождись, когда все уйдут — вот тебе и ночлег.

Вскоре я уже шагах в двадцати, пригибаюсь в кустах, вглядываясь сквозь прорехи в живой изгороди. Увы, это дом.

В окне мелькает силуэт. Никак девчонка та, Элла, кажется? Наверное, она здесь живет. Святое семейство: любящие родители, дети, среднестатистическим числом 1,6. Очень за нее рада.

Но я действительно рада, что она в целости и сохранности добралась до дома. Как бы там ни было, но если б я позволила этим бугаям ее измолотить, я бы себе этого не простила.

Дрожу крупной дрожью. По спине стекают холодные струйки. Ноги больше не держат. План, мне срочно нужен план…

Я все еще ждала озарения, когда открылась входная дверь. Элла вышла на крыльцо: над головой огромный зонт, у ног мелькает какая-то тень. Собака. На низеньких ножках, толстая, как сарделька.

— Магнолия, поторапливайся. Давай скорее. До костей сейчас обе промокнем.

Псина, не обращая на дождь никакого внимания, принялась усердно обнюхивать двор, а Элла в нетерпении пританцовывает на садовой дорожке.

Где времена отчаянные, там и меры отчаянные. Уж не помню, кто это сказал, но сказано в самую точку. Была не была. И я медленно подхожу к ней на цыпочках.

Так-так, еще пару анализов крови — и считай, что с глюкозой мы разобрались. А там можно будет и за электроэнцефалограмму приниматься. Посмотрим, что там внутри в черепушке.

— Когда же это все кончится? Макс, где ты? — Дверь ее конуры открылась, и Ангел чуть не заплакала при приближении очередного белохалатника. Он присел на корточки и уставился на нее. Ангел из последних сил вжалась в стенку.

Он потянулся схватить ее за руку, но тут его взгляд упал на ее лицо.

— Что случилось с объектом номер 11? — обернулся он к коллегам.

— Объект укусил Райли, и Райли его ударил.

— Что-то сейчас со мной будет?.. — напряглась Ангел. Вся левая сторона лица горит огнем, но она все равно рада, что укусила этого гада. Она его ненавидит. Всех их ненавидит…

— Вашему Райли только на автомойке работать. Я бы его даже пробирки мыть не подпустил. Я его в порошок сотру, если он мне этот экземпляр испортит. Думать надо, дубине этакой, это же уникальный образец! — Белохалатник разбушевался не на шутку. — У него что, память отшибло? Мы годами за этим образцом гонялись. Так Райли и передайте, он у меня на полную катушку за нанесенный ущерб лабораторным объектам расплачиваться будет!

Он снова протянул руку и снова попробовал дотронуться до Ангела. Она ума не могла приложить, что ей делать. Запястье, там где в вену была вставлена игла с пластиковой трубкой, сильно болело, и она свободной рукой прижимала его к груди. Целый день ей не давали ничего ни есть, ни пить, не считая какого-то химического тошнотворно-сладкого оранжевого раствора. Несколько раз брали у нее из вены кровь и нещадно тыкали иглами. После того как она в конце концов того белохалатника укусила, ей и всадили в вену иглу с трубкой каким-то особым способом, так, чтобы и кровь у нее было брать проще, и хлопот им было с ней поменьше.

У Ангела в глазах стоят слезы, но она упрямо сжимает зубы. Немножко расслабилась, подползла чуть поближе к двери и даже дала белохалатнику к себе прикоснуться.

— Вот и молодец, — голос его звучит по-человечески успокоительно. — Не бойся, теперь больно не будет.

Он придержал ее руку и открыл на шунте маленький кранчик, так что кровь окрасила пластиковую трубку в темно-красный цвет и стала быстро заполнять подставленную пробирку. Ангел сидит, вытянув руку и глядя в сторону. Больно и вправду не было. Пара минут, и процедура окончилась.

Может, это хороший белохалатник? Может он, как Джеб? Держи карман шире! Он такой же Джеб, как луна — голова сыра!

— О'кей! Вот так, теперь осторожнее! — Игги беспокойно ерзает на месте. — Эй, Газзи, ты там особо не дергай!

— Давай, проверяй, — Газман поглаживает плотную упаковку самодельной бомбы, которую они только что окрестили «наш работничек».

— Гвозди?

Газман в ответ бренчит банкой с гвоздями.

— Покрышка? Подсолнечное масло?

— Проверяй, проверяй — говорю же тебе, я все собрал. Мы настоящие гении. Ирейзерам ни за что не понять, что у них под ногами взорвалось. Если у нас, конечно, будет время яму поглубже выкопать.

— Ага, и сложить туда наши подарочки, — согласился Игги. — Теперь надо только полететь дороги проверить да разведать, не устроили ли ирейзеры лагеря где-нибудь поблизости.

— И гвозди где надо рассыпать, и масло разлить. Только осторожнее, чтоб нас не поймали…

— Да уж, конечно, лучше бы, чтоб не поймали… — Игги скорчил трагическую мину. — А что, ночь уже наступила?

— Вроде того. На, держи. Я тебе разыскал тут чего потемней надеть. — Газман изо всех сил старался, чтобы Игги не заметил, как он волнуется. — Ну и я, конечно, тоже черный свитер надену.

План у них и впрямь был остроумный. Это в случае удачи… А в случае провала… — смертельный.

— Я «работничка» с собой возьму, на всякий случай. Игги переоделся, положил домодельную бомбу в рюкзак и закинул его на плечо. — Не беспокойся. — Он словно видит, как Газман побелел от волнения. — Она без таймера не взорвется. Говорю же тебе, для нас с тобой «работничек» абсолютно безопасен.

Газман вымученно улыбнулся. Распахнув окно, он уселся на подоконник. Его то и дело прошибает холодный пот, а по спине бегают мурашки. Но выбора-то у него нет — Ангела надо выручать. Он всем покажет, как его родную сестру обижать!

Взяв себя в руки, он глубоко вздохнул и прыгнул в ночное небо. Вот она, настоящая радость свободы — ветер в лицо, раскинул крылья и лети!

Настроение у Газмана быстро улучшалось. Он чувствовал себя сильным и смелым, а вовсе не восьмилетним безродным мутантом.

— Элла!

Девочка подпрыгнула от неожиданности. Я вышла из кустов на свет. Так ей будет меня лучше видно.

— Это я, — чувствую себя все более по-дурацки: кто собственно «я»?

Темно, хоть глаз выколи, дождь слепит глаза. И почему она должна меня узнать? Собака обнюхала меня и притворно-грозно затявкала — защитница тоже нашлась.

— Это ты! Спасибо, мне без тебя ни за что было бы от них не удрать! — Элла прищурилась от дождя. — Ты как? В порядке? Ты что здесь делаешь?

Она испуганно озирается, и голос ее звучит настороженно. Будто с тех пор, как мы с ней повстречались с нашими общими друзьями, я успела продать душу дьяволу.

— Нормально все… — понурилась я. — Но в общем, мне бы, наверное… Короче, мне помощь нужна…

Никогда еще ничего подобного не слетало с моего языка. Слава Богу, по крайней мере, Джеб от меня таких позорных слов не услышит!

— Что с тобой? Это они тебя…?

— Они! Один из них меня-таки подстрелил. Такие вот дела.

Элла охнула и зажала рот рукой:

— Ранена? Что же ты мне сразу не сказала? Тебе же в больницу надо. Ой, Господи, пойдем скорее, пойдем.

Она посторонилась, уступая мне дорогу и отгоняя от меня Магнолию, с интересом обнюхивающую мою мокрую одежду.

И что, ты думаешь, я сделала, дорогой мой читатель? Без размышлений вошла в дом или повернулась бежать из последних сил? Пока я еще стою на пороге, у меня есть путь к отступлению. А чуть закроется за мной дверь — и готово. Птичка в клетке, и обратной дороги мне нет.

Вот и подумай, проницательный читатель, могу я здравое решение принять, если у меня вообще с замкнутыми пространствами нелады — у всех у нас нелады, у всей стаи. Поживешь в клетке с мое — вот я и посмотрю на твою клаустрофобию.

Ладно, не буду тебе загадок загадывать. В дом я все-таки вошла, и дверь за мной Элла закрыла. Ведь я прекрасно отдавала себе отчет в том, сколько у меня осталось сил: мокрая, голодная, холодная, голова кружится от потери крови. Хочешь не хочешь, а приходилось согласиться с тем, что без помощи не обойтись. Без посторонней помощи…

— Твои родители дома?

— У меня только мама, — отвечает Элла. — А отца вообще нет. Давай, проходи. Не бойся, моя мама сейчас все уладит. Это уж наверняка. Магнолия, вперед!

Она поднимается на деревянное крыльцо и оборачивается ко мне:

— Тебе помочь? Ты сама-то идти можешь?

— Могу.

Я едва вскарабкалась по ступенькам. Дверной проем светится уютным домашним теплом. То ли от слабости, то ли от испуга голова у меня идет кругом. А вдруг я опять совершаю ошибку? Будто недостаточно я их сегодня сделала.

Ненароком оперлась больной рукой о перила и чуть не упала от боли.

— Ой, у тебя весь свитер в крови. — Элла подставила мне плечо. — Держись за меня, давай я тебе помогу. — И она толкает дверь ногой, едва не наступив на Магнолию. — Мама, мама! Иди скорей сюда, здесь девочке срочно помочь нужно.

Я замерла. Бежать? Остаться? Бежать? И я осталась.

— Думаешь, выдержит эта проволока? — шепчет Газман.

Сосредоточенно нахмурившись и изо всех сил упершись в сосновый ствол, Игги все туже скручивает и затягивает концы кабеля. Наконец, когда проволока чуть не звенит от натяжения, он поставил и защелкнул на ней фиксатор.

— Вот так. Готово. Кажется, должна выдержать. Теперь подождем, когда известный нам «хаммер» врежется в нее на полной скорости.

Газман угрюмо кивает. Вот так ночка! Они столько всего успели — самой Макс на большее бы не хватило! Он надеялся, что Макс уже вызволила Ангела. Он надеялся, что теперь-то все встанет на свои места, что они все вместе вернутся домой и жизнь вот-вот пойдет своим нормальным чередом.

Только бы белохалатники не изувечили Ангела… Он на секунду представил себе ее безжизненное тело на холодном стальном операционном столе. Над ней сгрудились дядьки в очках и монотонно бубнят: «Обратите внимание, данный объект наделен редкостной костной структурой». Он потряс головой, стараясь отогнать прочь эти кошмарные картинки. Снова оглянулся вокруг и прислушался.

— Теперь к дому, — толкнул его Игги.

Газман встал на ноги, оттолкнулся от земли и, стараясь держаться поближе к лесу, взлетел вслед за едва различимым в темноте силуэтом Игги. Назад, на восток, домой!

Даже с такой небольшой высоты плодов их сегодняшних трудов было совершенно не видно. Все правильно! Так и было задумано. Никаких ловушек ирейзеры с вертолета заметить не должны.

— Мы ведь никаких подходов не пропустили? Везде поработали? Масло на всех возможных посадочных площадках — это раз! Рассыпанные гвозди на подъездах — это два! Проволока через дорогу натянута — три…

— Жаль только «работничка» нашего к делу пристроить не удалось, — огорчается Игги. — Не пропадать же добру. Ну, ничего, стоит нам только лицом к лицу с ними встретиться, тут и «работничек» пригодится.

— Может, завтра, — обнадеживающе поддакивает Газман. — Завтра посмотрим, какую такую кашу мы залепили.

— Если кашу, то заварили, — поправляет его Игги.

— Кончай придираться… — Газман удовлетворенно вдыхает прохладный ночной воздух.

Если бы только Макс видела, на что они способны.

Дверь широко отворилась. В проеме стоит темноволосая женщина.

— Элла, ты где? Что у тебя тут случилось?

— Мама, это… — Элла вдруг поняла, что даже не знает, как меня звать.

— … Макс. — Ну что я за дура такая. Надо было себе выдумать какое-нибудь другое имя. Теперь уже поздно задним умом думать.

— Мам, я тебе о ней говорила. Это та девочка, которая меня от Хозе и Двейна сегодня спасла. Только… они ее подстрелили.

— Вот беда-то какая! Заходи, Макс, заходи скорей. Не волнуйся, мы сейчас родителям твоим позвоним.

Мне ни шага от двери не сделать. Сейчас грязью да кровью весь пол им заляпаю. Пусть уж лучше на коврик стекает.

Тут Эллина мама разглядела мой окровавленный свитер. Подняла озабоченный взгляд на мое почерневшее от синяков лицо. Интересно, что она думает, глядя на заплывший глаз и кровавые борозды царапин?

— Дай-ка я принесу свои инструменты, — мягко говорит она. — А ты пока снимай ботинки. Элла, проводи гостью в ванну.

Шлепаю по коридору в насквозь мокрых носках.

— Какие такие у нее инструменты? — недоверчиво шепчу Элле, которая в это время включает свет и тихонько подталкивает меня в старомодную, выложенную зеленым кафелем и с проржавевшими трубами ванну.

— Ее медицинский чемоданчик. Она у меня ветеринар. Почти что доктор. Она людям тоже помочь может.

— Ветеринар! И смех, и грех, — хихикаю я, не сдержавшись. В самую точку профессия. То-то они сейчас поймут, кому у врача лечиться, а кому у ветеринара.

Эллина мама входит в ванну с аптечкой первой помощи под мышкой:

— Элла, принеси, пожалуйста, Макс соку или чего-нибудь в этом роде. Ей сейчас сахар нужен. И пить как можно больше.

— Соку — это хорошо, — послушно соглашаюсь я, и Элла торопливо отправляется в кухню.

— Я так понимаю, что родителям звонить не надо, — голос у нее ласковый, пальцы нежные, и она уже ловко разрезает на мне горловину свитера.

Але, лаборатория, будьте любезны, пробирку к телефону…

— Нет, нет, родителям, пожалуйста, не надо.

— И в полицию тоже не стоит… Да?

— Не надо никого в это дело впутывать, — соглашаюсь я, закусывая губу, пока ее ловкие пальцы обрабатывают рану на моем предплечье. — По-моему, это просто царапина.

— Царапина-то царапина, но довольно глубокая и очень грязная. Как бы заражения крови не было.

Я вся, как натянутая струна. Ты хоть понимаешь, дорогой читатель, как и чем я рискую? Всем, абсолютно всем! Никогда и никто посторонний не видел моих крыльев. Но что я могу поделать? Здесь и сейчас я совершенно беспомощна, и эта чужая женщина вот-вот неизбежно обнаружит мои крылья.

Эллина мама слегка нахмурилась. Она уже окончательно срезала ворот, уже стянула с меня свитер, и я уже сижу перед ней в одной майке. Сижу неподвижно, как статуя, слепо уставившись прямо перед собой в одну точку.

— Вот, держи, — Элла протягивает мне полный стакан апельсинового сока. Залпом опрокидываю его в себя, чуть не захлебнувшись. Благодать! Как это я не замечала, до чего мучает меня жажда.

— Что-то тут… — Эллина мама в недоумении ведет рукой вдоль моего крыла, туго уложенного в параллельную позвоночнику пазуху у меня на спине.

— Что-то тут не то, дай-ка я посмотрю, — она наклоняется ко мне поближе.

Я тупо вперилась в свои мокрые носки. Пальцы на ногах свело от ужаса. Она слегка меня разворачивает к себе, но я не сопротивляюсь.

— Макс, — у нее большие карие озабоченные, усталые и огорченные глаза. — Макс, что это? — она осторожно дотрагивается до моих перьев.

Я тяжело вздыхаю. Теперь-то любая надежда на нормальные человеческие отношения с Эллой и ее мамой навсегда потеряна. Мысленно рисую план дома: из ванны по коридору налево, поворот — прихожая, входная дверь. Бежать! Два прыжка — и я уже на улице. Может, даже удастся прихватить на ходу ботинки.

— Это крылья… — шепчу я. Краем глаза вижу, как напрягается у Эллы лицо. — Мои крылья. — Молчание. — Одно крыло тоже задето. Болит.

Пытаюсь втянуть в себя воздух. От волнения меня сейчас стошнит. Медленно, преодолевая боль, расправляю крылья. Совсем чуть-чуть, чтобы только этой женщине было видно рану.

Глаза у них расширяются и расширяются. Все шире и шире. Прямо-таки сейчас из орбит выскочат.

Элла открыла было рот и хочет что-то сказать, но безуспешно. Онемела от удивления.

К моему удивлению, ее мама по-докторски внимательно продолжает изучать мои крылья. Как будто я самый обыкновенный пациент. Как будто нет во мне ничего особенного. Подумаешь, крылья как крылья — большое дело.

Задыхаюсь, голова кружится. Я вот-вот упаду.

— Ты права, крыло тоже задето, — словно про себя бормочет женщина и аккуратно отводит его чуть дальше в сторону. — По-моему, тут и кость повреждена.

Она присаживается на край ванны и внимательно на меня смотрит. Я не выдерживаю ее пристального взгляда и отвожу глаза.

Разве можно было представить, что со мной такое случится? Что такое вообще может случиться? Клык меня просто убьет. И будет прав.

Эллина мама тяжело вздыхает:

— Так-так, Макс, — голос ее спокойный и уверенный. — В первую очередь, надо промыть раны и остановить кровотечение. Тебе когда последний раз прививку от столбняка делали?

Как все оказывается просто. Никаких лишних слов. Никакой суеты. Только ласковые, заботливые материнские руки. А я просто ребенок. Неудивительно, что от слез я уже почти ничего не вижу.

— От столбняка? Никогда…

— Ну не беда, это дело поправимое.

— Погоди-погоди. — Газман так крепко сжал в руках сосновую ветку, что у него совсем онемели пальцы.

— Да говори же ты скорей, что там происходит, — нетерпеливо настаивал Игги. — Что, едут?

Раннее утро. Газман и Игги примостились на старой сосне, раскинувшей ветви над заброшенной лесной дорогой. Ситуацию они оценили правильно. Все происходило ровно так, как они и предполагали. По меньшей мере, двое ирейзеров разбили палатки неподалеку от площадки, где пару дней назад приземлился их вертолет. Совершенно очевидно, их главная цель — изловить оставшихся членов стаи. А там, как получится. Можно просто поймать, а можно и замочить. Самим-то ирейзерам это по фигу. Но и нам тоже разницы никакой нет. Плен был бы хуже смерти.

Газмана, как и всех нас, по ночам по-прежнему мучили кошмары. Во сне он неизменно видел себя в Школе: белохалатники вытягивали из него кровь, вкалывали ему всякую дрянь, исследуя реакцию на всевозможные наркотические смеси, гоняли его, как белку в колесе, заставляли глотать радиоактивную кашу, отслеживая потом ее циркуляцию. Его по-прежнему мучили воспоминания о бесконечных днях, неделях, годах непрестанной боли, рвоты, крайнего истощения, заточения в клетке. Газман, не задумываясь, предпочел бы смерть возвращению в этот ад. Ангел бы точно с ним согласилась… Если бы, конечно, могла выбирать… Но у нее-то выбора уже не было.

— Тихо, «хаммер» едет, — еле выдохнул он.

— По правой дороге?

— Ага. Прямо-таки мчится, — Газман вымученно улыбается.

— Они тут не слишком правилами дорожного движения озабочены.

— Ш-ш-ш! Уже совсем близко. Всего с четверть мили осталось.

— А видно там масло? Не блестит? Прикрыто?

— Не бойсь, не блестит.

Газман напряженно следит, как по ухабам несется грязный черный «хаммер». «Сейчас, сейчас», — шепчет он Игги, и оба чуть не дрожат от возбуждения.

— Надеюсь, привязные ремни у них не в почете.

И тут такое кино началось, закачаешься! По лесной дороге мчится неуклюжий квадратный внедорожник. Оглушительный визг тормозов. «Хаммер» заносит влево. Словно в дикой пляске, он кружит и кружит. Рывок — его выбрасывает в кювет. Какой-то неведомой силой несет прямо на толстенный ствол дерева. Хрясь! Ветровое стекло вдребезги! Еще секунда — колесами вверх зависает в воздухе, футах в пятнадцати над землей. И наконец падает с грохотом сминаемого в лепешку железа. Стоп кадр!

— Вот это да! Прямо глазам своим не верю!

— А мне? Да говори же немедленно, как оно было.

— Масло! В масло их с разгона внесло, понимаешь? Ну и там занесло, в дерево впилили, взлет и — хлоп всмятку! Валяется там теперь колесами кверху, как дохлый жук навозный.

— А эти? Шевелятся?

— М-м-м. Кажись, один вон выбирается… И второй! Оба как под наркотой. Но, похоже, целы.

Больше всего на свете Газману хотелось бы стереть этих ирейзеров с лица земли. Чтобы от них и следа не осталось. Но он никого никогда не убивал. И не очень понимал, как это вообще живое существо можно уничтожить.

Но эти ирейзеры поймали Ангела. Вот и поделом им! Мало им еще досталось!

— «Работничка»! Бросай на них «работничка»! — Игги никакие моральные сомнения не мучают, и он явно расстроен, что им не удалось укокошить ирейзеров.

Газман отрицательно затряс было головой, но тут же вспомнил, что Игги этого не видит.

— Нет, не время сейчас. Они уже мобилы достали. И в лес вошли. Мы теперь только пожар лесной устроим.

— Так-так. — На переносице у Игги легли напряженные морщины. — Тогда начинаем перегруппировку. Операция переходит во вторую стадию. Айда в лесной штаб!

— Айда! — с готовностью согласился Газман. — Мы и так сегодня здорово потрудились!

В незапамятные времена лесорубы наскоро сколотили себе избушку, пристанище на рабочий сезон. Заброшенная уже лет тридцать, хибара эта практически совсем развалилась. Но стае это было только на руку, и мы облюбовали ее под свой лесной штаб.

— Стадия номер один завершена успешно. — Развалившись в сломанном пластиковом шезлонге, Игги принюхался. — Мы сюда сто лет не наведывались. Сыростью пахнет.

— Ага, была развалюха, развалюхой и осталась!

— Вот и я об этом. Нам потому здесь всегда и нравилось.

— Как мы им намаслили! И всего-то канистра с маслом, а такую заваруху учинили! «Хаммеру»-то совсем конец пришел! — Газман поежился. — Мне даже не по себе как-то!

Игги открыл рюкзак, достал из него «работничка» и погладил домодельную бомбу тонкими чувствительными пальцами.

— Ирейзеров надо окончательно уничтожить. А не то они нас достанут.

— И за Ангела отомстить! Давай подорвем их вертолет!

Игги кивнул и поднялся на ноги.

— Слушай, сматываться отсюда надо, да побыстрей. К дому двигать пора.

В следующее мгновение пол чуть заметно завибрировал. Игги настороженно замер.

— Ты слышал? — шепнул Газман. Игги молча кивнул, поднимая руку.

— Енот, наверное…

— Какой там енот средь бела дня!

Они одновременно обернулись. Царапанье в дверь становилось все отчетливее. Газман похолодел от страха. «Это ничего. Это просто зверек какой-то лесной», — пытается он себя успокоить. Напрасно. Кровь застыла у него в жилах.

— Эй, вы, крошки-хрюшки, пустите меня в гости. — Ангельский голосок, казалось, струился сквозь щелястые стены, как дым подпаленной травы-отравы. На этот колдовской голос, как на песню сирен, выманивали ирейзеры свои жертвы, и те, как завороженные, добровольно сдавались в их волчьи пасти.

С лихорадочно бьющимся сердцем Газман мысленно оценивает диспозицию. Дверь. Два окна. Одно в комнате, другое, совсем крошечное, в ванне. В него и ему-то не пролезть, а уж Игги и подавно.

Ирейзер снова заскребся в дверь. Ладно, значит, остается вот это. Газман осторожно двинулся к главному оконному проему. Он знал, что Игги последует за ним, ловя малейший шорох.

Хрясь! Дверь с треском слетела с косяка, только щепки полетели в разные стороны. В дверном проеме вырос здоровенный ирейзер.

— Угол стрелок на восемь часов, — подсказал Газман Игги направление к окну. Мозг его с удивительной четкостью фиксирует ситуацию. Он напрягся всем телом, готовясь прыгнуть в окно. Но и там свет вдруг заслонила громадная осклабившаяся рожа.

— Эй, где вы, крошки-хрюшки, — насмешливо запел второй ирейзер в затянутое паутиной стекло.

Уроки Макс не прошли даром. Газман собрался. Толчками адреналина энергия приливала к каждому мускулу. Отход через дверь перекрыт. Отход через окно блокирован. Они окружены. Отступать некуда. Значит, будем драться. И не на жизнь, а на смерть.

Надж просыпалась раза четыре, прежде чем окончательно открыла глаза и села. Огляделась, на четвереньках подползла к краю пещеры. Рассвет еще только занимался, но Клыка в пещере уже не было.

Сначала Ангел. Потом Макс. А теперь Клык. Никого! Сон как рукой сняло. Ее охватила паника. Казалось, каждая клеточка ее тела напряглась от страха остаться в полном одиночестве. В голове сразу столько мыслей, что она совершенно растерялась.

Вдруг взгляд ее невольно фиксирует какое-то движение. Ястребы плавно кружили в чистой, бледно-голубой вышине. Прекрасные, мощные, гармоничные, как песня, слившиеся в одно целое с небом, с землей, с горными вершинами.

И там среди них парит Клык. Вместе с ними, один из них.

Надж резко встала, чуть не ударившись головой о низкий свод. Не раздумывая, прыгнула с уступа — туда, в небо. Крылья раскрылись, словно сами собой. Как паруса, наполнились ветром и понесли ее, точно крошечную лодчонку, сквозь бесконечную синеву стихии.

Она подлетела к ястребам. Сперва настороженные и недоверчиво следящие за ней холодными оценивающими глазами, они наконец слегка расступились, давая и ей место рядом. Клык внимательно наблюдал за ней. Она поймала его взгляд и удивилась: никогда еще не видела она его лица таким полным жизни и таким успокоенным. Клык всегда как натянутая струна. И тело, и лицо в вечном напряжении. А тут он само воплощение покоя и счастливой свободы.

— Доброе утро, — приветствует он Надж.

— Я есть хочу.

Клык кивает:

— До города всего три минуты лету. Вперед, за мной!

Ровно так, как делали это ястребы, он взмыл вверх, даже не шевельнув крылом, а только чуть заметно изменив наклон туловища. Здорово! Надж попробовала его новый прием, но у нее не больно-то получилось. «Ничего, потом побольше потренируюсь».

Внизу под ними тонкой лентой змеится двухполосное шоссе. По обе стороны — магазины и офисы: сперва вплотную друг к другу, потом все реже и реже, пока наконец осиротевшая дорога не уходит в просторы пустыни.

— Нам туда, — Клык мотнул головой в сторону забегаловки, на задворках которой выстроились в ряд громадные контейнеры кухонных отходов. С высоты было видно, как один из поваров сбрасывает туда аккуратно упакованные картонки вчерашних готовых обедов «на вынос».

Пара кругов по большому заходу, и можно не беспокоиться: работники ресторана уже расчистили полки холодильников, готовясь заполнить их новыми котлетами и салатами. Больше к контейнерам до завтра никто не выйдет. Путь свободен! Сложили крылья и, маневрируя только кончиками перьев, пошли на посадку. Точно прицелившись, бесшумно опустились прямо на край металлического контейнера.

— Нирвана! — Клык ловко сортирует абсолютно пригодные к употреблению, но непродажные коробки с едой. — Да здравствует общество потребления! Тебе шницель?

Надж подумала и отрицательно замотала головой:

— Что-то меня после вчерашних картин ястребиной охоты на вегетарианство потянуло. Дай-ка мне вон те салатики. И яблочный пирог тоже. На десерт!

Хорошо, что ветровки у них размера на три больше, чем нужно! Затянешь на талии ремень — получится вполне вместительная сумка. Дружно принимаются заталкивать за пазуху съестные припасы. Пара минут — и они уже снова в воздухе, отяжелевшие от унесенной снеди и радостно улыбающиеся в предвкушении пира.

Прямо удивительно, как резко поднялось у Надж настроение, едва только она поела. Расслабившись, уселась по-турецки у входа в пещеру и наблюдает за ястребами.

Клык прикончил пятый гамбургер и удовлетворенно вытер руки о джинсы:

— Знаешь, я тут смотрю и думаю: они, похоже, каждым движением что-то друг другу сообщают. То ли, что добычу видят, то ли еще что. Я пока не понял, но обязательно просеку.

Надж подвинулась поближе к солнцу. Пристроилась на корточках так, чтобы можно было расправить крылья, и каждым перышком впитывает солнечное тепло. Благодать! Сколько могла, она очень старалась сидеть потише и не доставать Клыка своей болтовней. Но хватило ее минут на пять, не больше:

— Клык! Может, нам пора лететь Макс искать? Или лучше самим попробовать Ангела вызволить?

Клык с трудом оторвался от созерцания ястребов.

— В первую очередь — Макс. А дальше видно будет. Она, похоже, во что-то вляпалась.

Надж мрачно кивнула. Представить себе, какое такое «что-то» могло заставить Макс бросить их, она была не в состоянии. И даже думать про это не хотела.

Клык поднялся, высокий, темный на фоне желтого, омытого дождями и обдутого ветрами утеса. Посмотрел на нее сверху вниз. Лицо спокойное, глаза терпеливые, но черные, как колодцы. Ни отблеска света в них не отражается.

— Готова?

— Готова! — Надж мгновенно вскочила на ноги. — А куда, ты думаешь, нам надо…

Договорить она не успела — Клык уже улетел, подхваченный ветром и возносимый все выше поднимающимися из глубины каньона потоками воздуха.

Наутро я открыла глаза в тепле, в безопасности, в мягкой постели. Все раны перевязаны. Но болит все, и тело, и душа.

И, как всегда, как только возвращается сознание — секундная паника, и мозг беспокойно сканирует комнату. Где я? Обои в цветочек, белоснежное, свежевыглаженное белье на широкой кровати пахнет по-домашнему, чистотой и уютом. На мне большущая футболка с каким-то пестрым героем мультфильма. Я такого не знаю.

Наконец до меня доходит: это Элла и ее мама приютили меня у себя дома. Я здесь прохлаждаюсь, а мне надо срочно спасать Ангела. Если, конечно, она еще жива. Клык и Надж, поди, меня теперь изо всех сил костерят. И правильно делают.

Сон как рукой сняло. Но боль не только осталась — стала еще сильнее. Плечо и крыло отчаянно дергает и отдает в каждый мускул по всему телу.

Когда-то давно мы боролись с Клыком, и я вывихнула плечо. Как я тогда плакала, зажав его здоровой рукой и приплясывая на месте! Помню, Джеб успокоил меня, говорил, говорил мне что-то, отвлекал как мог, и вдруг, совершенно неожиданно, оп! дернул и вправил мне плечевой сустав. И все сразу прошло. Он улыбнулся, погладил меня по голове, оттер со лба капли холодного пота и принес бутылку лимонада. И я тогда подумала: настоящий отец. Еще лучше отца.

В горле застрял ком. Как же мне не хватает теперь Джеба!

Неожиданно я насторожилась: дверь в мою комнату отворялась. Медленно, с чуть слышным скрипом. «Бежать! Лететь!» — проносится в голове. Пальцы судорожно смяли простыню. — «В окно! Где окно?»

В приоткрытой двери Эллины карие глаза, любопытные и нетерпеливые.

— По-моему, она уже не спит, — оборачивается она к маме.

Обе входят, широко улыбаясь:

— Доброе утро, Макс! Завтракать будешь? Ты любишь блины? — ласково спрашивает женщина.

— И маленькие колбаски? — подхватывает Элла. — И фрукты, ну и всякую всячину?

У меня слюнки так и потекли. Интересно, это мне кажется или они по-настоящему мне на футболку капают? Я вдруг замечаю на кровати стопку одежды. Мои собственные джинсы и носки, выстиранные и только-только снятые с батареи, еще даже теплые. И новый сиреневый свитер с аккуратными прорезями на спине для крыльев. Специально для меня разрезали.

Вот как обо мне заботятся. Теперь — Эллина мама, как раньше Джеб.

Разве можно к такому привыкнуть?

Какой смертью умирать, Газману было все равно. Быстро их ирейзеры прикончат или долго измываться будут, значения большого не имело. Конец один.

Игги вплотную придвинулся к нему и выдохнул прямо в ухо:

— Вверх и вперед!

Вверх и вперед? Что он имеет ввиду? Спятил что ли? Как это вверх? Газман совсем ничего не понимал. Но долго ему раздумывать не пришлось.

Под звон разбитого вдребезги стекла на него обрушился дождь осколков и щепок. Он подпрыгнул от неожиданности и от ужаса. А ирейзер, с довольным оскалом, уже влезает в окно.

— Теперь подумай головой, — притворно резонирует первый головорез, — одна крошка-малышка у них уже есть. Думаешь, им еще один объект живьем потребуется?

И оба гулко заржали, как будто кто-то бил в пустую бочку. И тут прямо на глазах у мальчишек рожи их стали меняться. Сперва поросли шерстью… Челюсти вытянулись, вперед вылезли заострившиеся зубы. Глаза сошлись к переносице. И вот на Газмана уже скалится волчья морда. Его прямо передернуло от омерзения.

— Ой, мальчики, — хором урчат ирейзеры, — и что же это вам никто не разъяснил, что бегать-то вы можете, да спрятаться-то вам слабо!

Шерсть уже отрастала у них на руках. Еще немного, и волчья шкура полностью покроет их тела. Один из мутантов облизнулся, картинно потирая свои здоровенные волосатые когтистые ручищи. Так плохие актеры играют злодеев на третьеразрядной провинциальной сцене.

— Готов? — Голос Игги едва различим, а губы практически не шевелятся. Газман даже не уверен, услышал он Игги, или ему только померещилось. Секунды таинственным образом растянулись в часы. Руки сами собой сжались в кулаки. Он готов! Он, конечно, готов!

— А тот недоносок вообще слепой, — ирейзер тычет в Игги напарнику. — Не беспокойся, корешок, скоро тебе придет конец, и не надо будет больше беспокоиться, как бы сослепу лоб не расшибить. Жаль только, не достался тебе глаз следующего поколения. Как мой.

Газман поднял на него взгляд — так вот он о чем, — и тошнотворное отвращение подкатило у него к горлу. Из стального шара, сидящего в глубоко запавшей глазнице, бил красный лазерный луч. Сталь от него сияла кровавым светом. Ирейзер усмехнулся и перевел глаз на Газзи. На рукаве появилась красная точка. Запахло паленой тряпкой — дырка на рубашке становилась все больше.

Ирейзер самодовольно осклабился:

— Ты, дурак, сбежал, и новые технологии на тебе испытать не успели. Проиграл ты, парнишка.

«Как же, проиграл», — подумал Газман с омерзением.

— Ну что, поросята, побегаем в догонялки. Глядишь, может вам и повезет … на короткое время.

Усмехаясь и предвкушая заведомо легкую добычу, ирейзер придвинулся к ним поближе.

— Считаю до трех. — Газман опять не понял, то ли ему показалось, то ли он и вправду слышит команду Игги.

— Раз! — ноги Газзи сами собой спружинили, и он чуть заметно привстал на цыпочки.

— Два!

— Три! — выкрикнул Игги, и Газман ракетой взлетел вертикально вверх, с треском расправляя крылья.

С яростным воплем ирейзер подпрыгнул, ухватил его за щиколотку и изо всех сил дернул вниз. Игги уже пробил прогнивший потолок и стремительно взмывал в небо. Отчаянным рывком Газман вырвался из когтей ирейзера. Он уже протиснулся было в пробитое в потолке отверстие, но крыло неудачно за что-то зацепилось, он рухнул на крышу и неотвратимо заскользил вниз по скату, но повис, ухватившись за поперечную балку.

— Газер! Шевелись! Давай скорей!

Хрясь! Балка подломилась, и Газман сорвался вниз. Но удача все же была на его стороне. Крылья вдруг чудом раскрылись. Взмах, еще один, сильней, еще сильней. Он уже набирал высоту, вот-вот поравняется с Игги. И в этот момент Игги швыряет вниз на избушку «работничка»!

— В сторону! Выше давай! — орет Игги, хлопая крыльями как сумасшедший.

Уфф! Только было Газман выровнял дыхание, как лес содрогнулся от страшного грохота! Бомба их, хоть и домодельная, сработана оказалась на славу!

Взрывной волной их и самих подбросило и отнесло изрядно в сторону. Едва сбалансировав крылья, Газман протер глаза: там, где еще секунду назад стояла их развалюха, теперь сиял огромный огненный шар.

Не прошло и минуты, как он распался, и вот уже дикие и жадные языки пламени мечутся на ветру, с треском пожирая гнилые бревна.

Пламя ползет по земле, словно длинные красно-желтые змеиные языки слизывают с самого основания деревьев тонкие сосновые иголки, и вдруг резко поднимается по стволам вверх. Вот оно уже лижет зеленые макушки деревьев.

«Какая зловещая красота!» — думал Газман, не в силах оторвать глаз от этой страшной картины.

— Надеюсь, с этими двумя покончено, — выдавил наконец из себя Игги.

Газман только молча кивнул. У него перед глазами стоит ужасное зрелище горящего тела, сначала подброшенного взрывом, а потом плашмя грохнувшегося на землю и дотлевающего, как почерневшая головешка. Он видел и другого ирейзера. Тот отполз от избушки на несколько футов и потонул в клубах разъедающего глаза дыма.

— …если только они не спаслись каким-то чудом, — добавил Игги.

К Газману вернулся дар речи:

— Нет. Они сдохли.

Он почему-то чувствует себя виноватым и словно извалявшимся в грязи. Но тут он вспоминает, как они с Ангелом всего три дня назад ели вместе одно на двоих мороженое, и дурацкое чувство вины исчезло, как его и не бывало.

Ну и хрен с ними! Плевать мне на них! Издохли — туда им и дорога!

И тут он увидел, как черный «хаммер», мятый, разбитый, но живой, мчится в сторону пожарища. Ирейзер, высунувшийся из окна по пояс, настраивает окуляры полевого бинокля.

— Игги, сваливаем отсюда! Нам здесь больше делать нечего!

Звонок снова ударил по барабанным перепонкам, и чьи-то грубые руки снова пихнули Ангела вперед. Она споткнулась, едва не полетела носом на тугие витки колючей проволоки, но чудом удержалась.

Она с раннего утра носилась здесь как угорелая. Уже наступал вечер, а они все гоняли ее и гоняли. И конца-краю этому видно не было.

Что это был лабиринт, Ангел поняла сразу. Его устроили в громадном гимнастическом зале главного здания Школы. Звонил звонок, ее толкали вперед, и она на скорость должна была найти выход. Лабиринт перестраивали каждый новый забег, выход всякий раз перемещался, и его надо было искать заново. Едва она сбавляла скорость, ей доставался разряд тока такой силы, что мозг, казалось, прокручивали в центрифуге. А то увеличивали напряжение на прикрепленных к лодыжкам датчиках, и они начинали жечь ее, словно каленым железом. Такой вот кнут придумали для нее белохалатники! С застилающими глаза слезами Ангел бежала чуть не вслепую: поворот вправо — влево — снова вправо — вправо — влево — выход.

Глоток воды, пара минут перерыва на переконфигурацию лабиринта, и опять по новой!

Ангел всхлипнула, стараясь не разрыдаться вголос. Если бы она только знала, что делать, чтобы избежать этих ударов электрическим кнутом!

Она села, от страха и возбуждения натянутая, как струна. Закрыв глаза, напряженно прислушивается к разговорам белохалатников.

Один предлагает запустить вместе с ней в лабиринт ирейзера — для «проверки физической сопротивляемости» и «сравнительного анализа силы двух опытных образцов». Другой считает, что, независимо от ее скорости, напряжение на ножных датчиках надо поднять до максимального уровня «для изучения стрессовых эффектов и их влияния на уровень адреналина».

Ангел искренне желала им всем вечно заживо вариться в кипящем масле.

Еще один, прямо извращенец какой-то, чертит очередную, особо хитроумную, схему лабиринта.

Кто-то дал ей стакан воды, и она залпом его осушила. Ангел старательно делала вид, что полностью отключилась, но на самом деле сосредоточилась.

Эврика! Мысленные построения белохалатника, как в зеркале, отражаются у нее в мозгу. Все понятно. Каким будет новый лабиринт, она уже знает. Ангел нарочито часто задышала, притворяясь, что вот-вот упадет в обморок, а сама тем временем планировала свой следующий забег.

Каждый тупик, каждая западня были у нее как на ладони. Притворно рассеянно озираясь по сторонам, Ангел мысленно рассчитывала повороты: от входа сразу направо… Снова направо. Налево. Три следующих развилки пропустить совсем. Выход будет за четвертым поворотом направо.

Здорово она их обдурила! Ей прямо не терпится начать новую гонку!

Какой-то белохалатник рывком ставит ее на ноги перед стартовой чертой. Затарахтел звонок, ее пихнули. Со скоростью ветра она срывается с места. Маршрут спланирован заранее, и она без колебаний несется вперед, побивая все собственные рекорды.

Выход! Она вырывается за пределы лабиринта и падает на прохладный дощатый пол.

Над ней витают обрывки слов: удивительно, способность к познанию и анализу, интерпретационные навыки, творческий подход к решению проблем. Взять образцы серого вещества. Законсервировать жизненные органы. Сохранить генетический код.

— Вы с ума сошли, господа. Мозг ее расчленять рано, — говорящий засмеялся, как будто сказал что-то смешное.

Она где-то слышала этот голос, то ли во сне, то ли дома с Макс, а может, в передаче какой-то по радио…

Ангел заморгала. К ней медленно возвращалось сознание. Она внимательно посмотрела вверх и, конечно, выдала себя с головой. Над ней навис пожилой человек в очках в тонкой оправе. Он улыбался, но она не улавливала никаких его мыслей. Он был похож… похож на…

— Здравствуй, Ангел, — ласково сказал Джеб Батчелдер. — Сколько лет, сколько зим, девочка. Я так по тебе соскучился.

Надж понятия не имела, что надеялся увидеть Клык. Летящую к ним Макс? Макс, стоящую внизу и размахивающую навстречу им руками? Распростертое на земле безжизненное тело Макс? Эту последнюю мысль Надж старательно от себя гнала. Клык старше ее. Он умнее. Макс ему доверяет. И она, Надж, тоже. Она примет любое его решение. Лучше самой больше ни о чем не думать. Она будет просто терпеливо и спокойно ждать.

Как давно они расстались с Макс? Надж уже потеряла счет времени. Все ширящимися кругами они с Клыком часами кружат над землей. Может, Макс уже обогнала их и давно дожидается в условленном месте на озере Мид?

— Клык? Ты помнишь, где Макс от нас отстала?

— Да.

— Мы туда и летим, да?

Пауза.

— Нет.

— Почему? Может, с ней что-то случилось? Может, ей надо помочь? Может, надо сначала спасать Макс, а потом уже выручать Ангела?

Надж считала, что эти две задачи неразделимы. Но какую решать первой? То Ангел, то Макс, то снова Ангел. В мозгу у нее все перепуталось.

Клык взял налево, забирая все круче перенятым у ястребов движением всего тела.

Надж послушно следовала за ним. Земля внизу казалась выгоревшей и мертвой: редкие, никуда не ведущие дороги, колонны одиноких кактусов и островки колючего кустарника.

— Теперь подумай, — Клык старается говорить спокойно и логично. — Что могло случиться с Макс? Разбиться о дерево она не могла. Упала на землю? Врезалась в скалу? Тоже вряд ли. Значит, если с Макс что-то случилось, на нее напали. Значит, тот (или, что еще хуже, те), кто это сделал, за ней следил. И для нас совершенно излишне, чтобы этот «кто-то» выследил и нас тоже. Поэтому, если мы полетим за Макс, мы сами себя выдадим.

У Надж отвисла челюсть.

— А если Макс припозднилась просто потому, что она занята, наше возвращение к ней тоже ни к чему не приведет. Она вернется, когда сможет. Всему свое время. Так что пока наша главная задача — общее наблюдение за территорией. И возвращаться назад мы не будем.

Надж уже готова была возразить, но в голове у нее зазвучал голос Макс: «Сначала думай, потом говори». Она закрыла рот и недоуменно задумалась. Почему Клык отказывался выручать Макс, правда, ценой собственной безопасности? Ведь готовы же они на все — потерять и свободу, и жизнь — ради спасения Ангела. Почему же с Макс по-другому?

«Разве Макс не важнее Ангела? — виновато думает Надж. — Разве Макс не заботилась обо всех них? Разве не на ней держалась вся их общая жизнь?»

Она бросила на Клыка сердитый взгляд: Клык был хороший. Не слишком-то мягкий и ласковый, но хороший. Сильный, красивый, умный, способный. Но, если бы не было Макс, разве смог бы он взять их всех под свое крыло? Может, он просто улетел бы и жил один сам по себе, а про них и забыл бы совсем. Чужая душа — потемки, и какие там у Клыка мысли, Надж совершенно невдомек.

Неожиданно она почувствовала, как по щекам у нее текут слезы, к горлу подступил ком, в носу защипало. Представить себе, как жить без Макс, она не могла.

Надо успокоиться, дышать глубоко и успокоиться. Не плакать же на глазах у Клыка! Надо стать сильной, по-настоящему сильной. Не когда-нибудь после, а прямо сейчас. Надж постаралась на лету смахнуть слезы, постаралась думать о чем-то другом.

Вон там внизу едет белый грузовик, и она пытается представить себе, что он везет и откуда. Как будто это имеет какое-нибудь значение…

Грузовик направлялся к развилке. Каждая отходящая дорога четко помечена стрелкой, указывающей направление и расстояние до следующего населенного пункта или точки назначения. Надж пригляделась, и дорожные знаки стали яснее. «Калифорния. Центр досуга. 18 миль», — читает она. «Лас Вегас. На север. 98 миль». «Типиско. 3 мили».

Типиско, Типиско, Аризона. Ее родина! Место, где живут ее родители! Боже мой! Там она их разыщет, увидит своими глазами! Может, они захотят взять ее к себе? Может, они тосковали по ней все эти годы?

— Клык! — закричала она, уже начав снижаться. — Там внизу Типиско! Я полетела в Типиско!

— Не смей! Надж, не смей! — Клык подлетел к ней вплотную. — Не отвлекайся! Не надо тебе туда! Нам надо держаться друг за друга!

— Нет! — Надж вдруг чувствует себя самостоятельной и отчаянно смелой. — Я лечу искать своих родителей! Если Макс больше нет, мне нужен хоть один родной человек!

Темные глаза Клыка округлились от удивления:

— Надж, ты с ума сошла! Что ты такое говоришь? Давай все спокойно обсудим. Сейчас привал сделаем и обсудим. Подожди!

— Нет, — отрезала Надж. — Я лечу в Типиско. И ты меня не остановишь!

— Тут в общем-то безопасно, если, конечно, ирейзеры не выйдут на наш след по запаху, — прошептал Газман Игги.

Тесно прижавшись друг к другу, парнишки сидели в расщелине около самой вершины крутого утеса. Разросшийся по бокам колючий кустарник надежно укрывал их от посторонних взоров. Да и вообще, чтобы сюда добраться, ирейзерам пришлось бы заняться альпинизмом. Но, с другой стороны, у них был вертолет…

Игги огорченно пнул попавшийся под ногу камень:

— Дело наше швах! Я думал, те двое, которых мы поджарили, были одни. Думал, мы сможем хоть немного передохнуть. Фиг тебе! Они, поди, подкрепление вызвали еще до того, как избушку нашу атаковали.

— Но хоть двоих мы порешили. — Газман сосредоточенно разминает пальцами пыль. «Интересно, — думает он, — оттого, что мы их укокошили, Игги так же хреново, как мне?»

— И что с того? Что теперь делать? Домой нам заказано. Они, я думаю, туда в первую очередь двинули. Куда нам теперь деваться? А если Макс и остальные вернутся домой и угодят там в засаду? Ведь прямо в их волчьи пасти попадут!

— Откуда мне знать, — огорченно буркнул Газман. — Я вообще думал только о том, как с теми двумя разделаться, а что дальше — мне не до того было. Ты умный, вот ты и предлагай!

Но Игги уныло уткнулся головой в колени:

— Я тебе что, Эйнштейн, что ли?

В расщелине стемнело. Воздух был затхлым и вонючим. Им обоим казалось, что они похоронены заживо.

— Идея! — оживился вдруг Газман. — Слушай, что я придумал. Оно, конечно, рискованно, и Макс меня по головке за это не погладит, но…

Игги поднял голову:

— Давай, выкладывай!

Никогда еще за все мои долгие четырнадцать лет не чувствовала я себя обычным, нормальным человеком. Никогда, только в тот единственный день, который я провела с Эллой и ее мамой, доктором Мартинез.

Сначала мы завтракали. Это был настоящий семейный завтрак на кухне за круглым столом. С тарелками, с ножами и вилками и с салфетками в стаканчике. Не так, как у нас всегда: сосиску сунуть в огонь на шампуре и прямо с шампура съесть — чего тарелку пачкать. Или мюсли без молока, консервы из банки. Или джем — с ножа…

Потом Элле пора было в школу. Я боялась, что с ней что-нибудь сделают те оглоеды, но она меня успокоила, что директор у них строгий. И водитель школьного автобуса тоже что надо. Так что ни в самой школе, ни по дороге никогда ничего плохого не случится.

Подумать только! Настоящий школьный автобус! Прямо как по телевизору!

Так вот, Элла уехала, а я осталась дома с доктором Мартинез. Разгружая посудомоечную машину, она повернулась ко мне:

— Макс, — она даже сказать еще ничего не успела, а я уже напряглась. — Ты хочешь со мной поговорить… о чем-нибудь?

Я глянула ей в лицо. Доброе. Мягкое. Понимающее. Но если я начну говорить, мне не остановиться. Рассироплюсь и расплачусь. На этом Макс придет конец. Макс, железная, Макс, за всех отвечающая, Макс, решающая все проблемы, рассыплется на кусочки, разобьется вдребезги. А мне надо спасать Ангела, пока еще не поздно… пока…

— Нет, спасибо, не хочу.

Она кивает и принимается раскладывать на полках чистые тарелки. А я сижу и мечтаю, как буду дружить с Эллой и ее мамой, долго, всю жизнь. Даже когда уеду от них и вернусь домой к своей стае. Я ведь смогу к ним просто прилетать в гости… Мы будем устраивать пикники и посылать друг другу рождественские открытки… Я уверена, что будем!

Вот дура! Я совсем утратила чувство реальности. Пора валить отсюда!

Доктор Мартинез расставила чистые тарелки и принялась закладывать посудомойку новой порцией оставшейся от завтрака грязной посуды.

— А у тебя есть фамилия?

Я задумалась. Фамилия моя ей ничего не даст — у меня же нет никаких официальных документов. Потерла виски — голова у меня разболелась еще за завтраком.

— Ага, — наконец выдавила я из себя. — Я сама ее себе придумала.

Когда мне исполнилось одиннадцать лет (день рождения я тоже придумала себе сама), я спросила Джеба про свою фамилию. Помню, я надеялась, что он скажет: «Батчелдер, такая же фамилия, как у меня!» Но он так не сказал. Зато предложил: «Выбери ее себе сама».

Я тогда подумала, как же мне себя назвать? Подумала, что умею летать, и вообще о том, кто я такая и какая.

— Моя фамилия Райд, — ответила я Эллиной маме. — Как женщина-космонавт Салли Райд.[4] А полное имя Максимум Райд.

Она кивнула:

— Хорошее имя. А есть еще такие, как ты?

Я сжала губы поплотнее и отвела глаза. В висках стучит. Самое ужасное, что мне хочется ей все рассказать, так и подмывает выложить все начистоту. Все, до малейших подробностей. Но я не могу. Годами Джеб внушал мне, что никому нельзя доверять. Никогда. Никому.

Снова поднимаю на нее глаза.

— Макс, крылья нужны тебе, чтобы летать? Ты ведь летаешь, да? — Какие еще она испробует на мне трюки, чтобы вытянуть из меня мои тайны? Так вот, значит, какую цену заломила эта тетка за свою мягкую постель да домашний завтрак.

— Ага. — Я просто диву себе даюсь. Вот тебе и железная Макс! Вот тебе и Макс-никогда-никому-лишнего-слова-не-сболтнет!

— Правда? Вот это да! — у нее на лице светится восхищение, беспокойство и даже намного зависть.

Я киваю:

— У меня очень тонкие кости. — Я уже ненавижу себя за свою болтливость. Макс, заткнись! — Тонкие и легкие. И дополнительные мышцы. Легкие больше, а сердце гораздо эффективнее обычного человеческого. Но мне надо много есть…

Внезапно я затыкаюсь. От ярости и от досады на себя по щекам и по шее ползут ярко-красные пятна.

Понимаешь ли, дорогой читатель, выложить все это постороннему человеку — это самое настоящее преступление. Вот я и раскололась. Раскололась по-крупному! Это все равно, что дирижабль нанять и вывеску на нем навесить здоровыми буквами: «Макс мутантка» — пускай таскает по всему небу этакую рекламу!

— Как же так случилось? — мягко допытывается Эллина мама.

Глаза у меня сами собой закрываются. Была бы я одна, закрыла бы уши руками и свернулась бы на полу в клубок. Обрывки воспоминаний, страх, боль — все вдруг всплыло разом в моем мозгу и затопило его кромешным кошмаром.

Ты, дорогой читатель, поди, жалеешь себя, поди, думаешь, как тебе трудно быть подростком, поди, проблемы своего переходного возраста обмусоливаешь. А попробуй-ка пожить с чужим генотипом. С птичьим!

— Не помню, — отвечаю я ей. И это вранье.

Доктор Мартинез не на шутку огорчена:

— Макс, ты уверена, что я ничем не могу тебе помочь?

Отчаянно мотаю головой. Злюсь не то на себя, не то на нее. Она меня таки спровоцировала.

— Не-е. Все равно с этим покончено. Навсегда. Но мне от вас выбираться пора. Меня друзья ждут. Это очень важно.

— А как ты до них доберешься? Тебя отвезти?

— Нет, — я озабоченно растираю ноющее плечо. — Я туда полечу. Туда только по воздуху… Только вот не знаю, смогу я лететь или нет.

Доктор Мартинез в раздумье наморщила лоб:

— Раны твои еще не зажили. От любого напряжения могут открыться. И глубину повреждения костей и тканей мне на глаз оценить вчера было трудно. Но если сделать рентген, перспективы твои прояснятся.

— У вас что, глаза с рентгеновским излучением?

Она удивленно рассмеялась. Глядя на нее, усмехнулась и я. Настоящая мамаша. Никакого понимания. Как только Элла с этим каждый день может жить!

— Нет, суперменов здесь маловато. Зато у некоторых из нас есть доступ к рентгеновским аппаратам, — ласково дразнит она меня.

У доктора Мартинез ветеринарная лечебница, на пару с еще одним врачом. Сегодня у нее выходной, но она уверена, что ее появление в клинике никого не удивит. Она протягивает мне ветровку:

— Держи, надевай!

Я по-прежнему опасаюсь оказаться среди людей, но она уверенно берет меня за руку.

Лечебница недалеко — всего пару улиц пройти. Мы входим в приемную, и она приветливо кивает сослуживцам:

— Здравствуйте, это Эллина подружка. Я покажу ей, как мы тут работаем — ей надо писать сочинение про ветеринарию.

Регистраторши за стойкой гостеприимно улыбаются:

— Конечно, конечно, проходите, пожалуйста.

Слова доктора Мартинез явно имеют для них абсолютный смысл. Почему? Откуда мне знать? Что за «сочинения»? Я всю жизнь только правду говорю — никогда ничего не сочиняю.

Мы входим, но минуту спустя я замираю на месте. Меня прошибает холодный пот и сердце бьется так, точно готово выпрыгнуть из груди.

Передо мной сидит человек.

Дядька в белом халате!

Доктор Мартинез оглядывается на меня:

— Макс?

Я оцепенело смотрю на нее. Она мягко кладет руку мне на здоровое плечо и тихонько подталкивает в смотровой кабинет.

— Вот здесь мы принимаем пациентов, — объясняет она с притворным энтузиазмом и плотно закрывает за нами дверь. Потом притягивает меня к себе и, обняв, спрашивает, понизив голос:

— Макс, что с тобой? Что случилось?

Усилием воли заставляю себя разжать кулаки и сделать несколько глубоких вздохов — иногда это помогает успокоиться.

— Это запах здешний, — шепчу я смущенно. — Запах лабораторных химикатов и лекарств. И дядька в белом халате… Мне плохо… Мне срочно надо выйти. Прямо сейчас.

Лихорадочно перевожу глаза с двери на окно и обратно, с окна на дверь. Куда быстрее?

— Не бойся, я тебе обещаю, ты здесь в полной безопасности. Постарайся остаться еще чуть-чуть. Только сделаем рентген и сразу уйдем. Попробуешь?

Во рту пересохло, в висках стучит, как молотком!

— Макс, пожалуйста, возьми себя в руки.

Заставляю себя кивнуть. Доктор Мартинез проверяет, что на мне нет никаких побрякушек — откуда бы им у меня взяться — и осторожно укладывает меня на стол. Надо мной зависает какой-то аппарат. Нервы мои натянуты — вот-вот лопнут.

Доктор Мартинез выходит из комнаты. Что-то жужжит. И все. Можно вставать.

Две минуты спустя она уже показывает мне черный большой пластиковый лист, на котором проступают очертания моих костей, плеча, руки и крыла. Прикладывает лист к стеклянной коробке на стене, щелкает выключателем, и картинка становится яркой и отчетливой.

— Смотри, — она ведет пальцем вдоль изображения моей лопатки. — Здесь с костью все в порядке. Только мышца задета. Видишь, вот тут поврежденные ткани?

Я киваю.

— А это кости крыла, — голос у нее бессознательно понижается, — они тоже целы. Прекрасно! К несчастью, ткани заживают медленнее костей. Хотя, должна тебе сказать, восстановительный процесс протекает у тебя на удивление быстро. У тебя и вправду очень красивые косточки, тонкие, стройные, легкие… А вот это, что такое? — она вдруг нахмурилась и постучала пальцем по картинке.

Доктор Мартинез указывает на яркий белый квадратик, примерно сантиметра два — два с половиной в ширину, где-то в середине моего предплечья.

— Ты случайно никаких украшений не носишь? — вопросительно смотрит она на меня. — Или это молния на ветровке?

— Нет, я ветровку сняла.

Доктор Мартинез наклоняется поближе к снимку и прищуривается:

— Эта штука похожа на… — ее голос начинает дрожать.

— Что, что там такое, — выражение ее лица меня сильно беспокоит.

— Это микрочип, — она явно в нерешительности. — Мы их вживляем домашним животным на случай, если они потеряются. В микрочипе записаны контактные данные хозяина, и по ним животное всегда можно опознать. Только… Только тот, который у тебя стоит, он очень дорогой. Такие только элитным собакам и кошкам ставят. Высокопородным, выставочным и прочее. У этих чипов еще и отслеживатель есть. Если украдет кто собаку, например, или если она сама убежит, такой микрочип посылает сигналы, по которым ее можно выследить, где бы она ни находилась.

Теперь мне все понятно. Мое лицо каменеет от ужаса, и доктор Мартинез встревоженно пытается меня успокоить:

— Только пойми меня правильно. Я не говорю, что это именно чип и есть. Я только говорю, что эта штуковина на него похожа.

— Вытащите ее скорее, — прошу я севшим от страха голосом. — Вытащите ее, пожалуйста, прямо сейчас.

Она снова повернулась к снимку и несколько минут внимательно его рассматривала. А я как могла пыталась держать себя в руках.

— Макс, должна тебе сказать правду. Не думаю, что его возможно вынуть хирургическим путем. Похоже, что чип имплантировали очень давно, когда ты была еще маленькой. С тех пор вокруг чипа наросли и плотно оплели его мышцы, нервы и кровеносные сосуды. Если попытаться его вырезать, очень велика вероятность того, что твоя рука полностью перестанет действовать.

Если хорошенько вдуматься, я в общем-то уже свыклась с тем кошмаром, которым была моя жизнь. Потому-то так и ошарашил меня этот новый «сюрприз» моих мучителей. Оказывается, они по-прежнему и на расстоянии продолжают играть со мной в свои дьявольские игры.

«И чему я, идиотка, удивляюсь, — горько спрашиваю я себя. — Разве не украли они Ангела два дня назад?» Словно наяву Ангел возникла передо мной, широко мне улыбаясь и глядя на меня полными любви глазами. Я постаралась успокоиться и собраться.

И ровно в этот момент до нас из приемной донеслись мужские голоса, вежливые, обаятельные … задающие вопросы. Много лишних вопросов.

Я снова окаменела. Доктору Мартинез не надо было ничего объяснять. Она посмотрела на меня, прислушалась к происходящему в регистратуре и все поняла без слов.

— Не бойся, — сказала она спокойно. — Сейчас я с ними разберусь. А ты посиди-ка пока здесь немножко. Она подтолкнула меня к двери в маленькую кладовку. Я спряталась за висящие на вешалках длинные белые халаты. Доктор Мартинез заперла дверь и выключила свет.

Не думай, дорогой читатель, что я не замечаю абсурдности моего положения: спасаться от белохалатников, прячась за белыми халатами. Нарочно не придумаешь!

Чуть не в ту же секунду я услышала разговор, доносящийся из смотрового кабинета.

— Что здесь происходит? — возмущается доктор Мартинез и властно добавляет: — Кто вас сюда пропустил? Это медицинское учреждение.

— Прошу прощения, мадам, — мужской голос обволакивает бархатными интонациями, и сердце у меня замирает.

— Доктор, — резко обрезает его Эллина мама.

— Простите, доктор, — примирительно вступает новый голос, мягкий и завораживающий. — Извините нас за непрошеное вторжение. Вам совершенно не о чем беспокоиться. Мы представляем местные правоохранительные органы.

— Мы только хотим Вас спросить, не происходит ли здесь чего-либо необычного, — подхватывает первый. — Предупредительная, видите ли, мера. Боюсь, на данный момент я не могу вдаваться в подробности. Вы сами понимаете…

Он сделал многозначительную паузу, подразумевающую сверхсекретную миссию государственной важности. Может, я и вправду сверхсекретный объект?

Я напрягаюсь от повисшей паузы. Она там, наверное, вот-вот поддастся их чарам. Что ж, она не первая.

Что же делать, что же мне делать? Неожиданно вспоминаю свой рентгеновский снимок и зажимаю себе рот рукой, чтобы не закричать. Значит, вот как они нас выслеживают.

Похоже, еще минута, и мне придется сражаться за свою жизнь. Хоть бы палку какую-нибудь найти! Но здесь слишком темно, чтоб рассмотреть, что может пригодиться для драки. Думай, Макс, думай…

— Необычного в каком смысле? — ядовито парирует доктор Мартинез. — Вас интересует двойная радуга? Бензин дешевле чем полтора бакса? Диетическая кола, которую можно пить без отвращения?

Я не могу сдержать усмешку: вот это тетка! Да еще у нее, кажись, на ирейзеров иммунитет. Исключительно редкое явление!

— Нет, — произносит один из голосов спустя мгновение. — Мы собираем информацию о необычных людях, например о новых в округе лицах или о подозрительных детях и подростках, которых вы прежде не встречали. Или даже о необычных животных.

— Я ветеринарный врач, — холодно останавливает его доктор Мартинез. — И, сказать по правде, я не особенно рассматриваю хозяев своих пациентов. И пришельцев никаких в нашем районе я тоже не припомню. Что же касается необычных животных, на прошлой неделе я принимала роды у коровы с раздвоенной маткой. В каждой матке — по здоровому теленку. Вам такое подойдет?

Ирейзеры примолкли.

— Господа, вы меня извините, но у меня дела. Выход по коридору налево. Вас проводить или вы сами его найдете?

Мда… ласковая-то она ласковая, но разозлится, так никому не поздоровится. Не хотела бы я, чтобы она со мной так разговаривала.

— До свидания. Если Вы увидите или услышите что-нибудь необычное, звоните, пожалуйста, вот по этому номеру. Спасибо и простите за беспокойство.

По коридору затопали тяжелые шаги. И через минуту я услышала, как хлопнула входная дверь.

— Если эти двое еще раз здесь появятся, срочно звоните в полицию, — предупреждает регистраторшу доктор Мартинез.

Она выпускает меня из кладовки, но выглядит мрачно:

— Эти двое — совсем не то, что тебе нужно, так ведь?

Я киваю:

— Мне лучше вообще немедленно отсюда убраться.

— Подожди до завтрашнего утра. Тебе нужно переждать еще хотя бы одну ночь. Обещаешь?

Я открыла было рот, но вместо возражений у меня помимо воли вырвалось:

— О'кей, обещаю.

— Надж, послушай меня. Не делай этого! Я тебе говорю, это плохая идея, — настаивает Клык. — Опасная и никому не нужная.

Если честно, то Надж удивлялась, что Клык все продолжает ее уговаривать, а не махнул на нее рукой как на безнадежный случай. Он несколько раз грозил бросить ее на произвол судьбы, но поняв, что она не поддается ни на уговоры, ни на доводы здравого смысла, сердито замолчал.

Вот и нужный район. В таком крошечном местечке, как Типиско, искать его долго не пришлось. К тому же Надж хорошо помнила адрес. Какие картинки она себе рисовала, она и сама толком не понимала. Но так или иначе, район трейлерных домов обманул ее ожидания.

Трейлеры стояли нестройными унылыми длинными рядами, каждый из которых был отмечен покосившейся деревянной табличкой. На табличках от руки сикось-накось намалеваны названия улиц: улица Сегуро, переулок Роудраннер.

Никаких палисадников с клумбами, никаких свежевыкрашенных белых изгородей. Между домами все поросло буреломом колючих кустов, в которых тонули каркасы брошенных холодильников, скелеты доисторических автомобилей и прочий старый хлам.

— Пойдем, — Клык потянул Надж за рукав. — Нам туда. Вон там знак «тупик Чапарал». Видишь?

В самом конце длинного ряда трейлеров зоркие глаза Надж тут же выхватили цифры 4625. Ошибки быть не могло. Она шумно задышала. Вот здесь живут ее родители. Пнув ногой полупустые банки с краской, Надж и Клык опустились на корточки перед заброшенной и покрытой граффити машиной.

— Может, они переехали? — в сотый раз высказал Клык надоевшее Надж предположение. — Может, ты вообще все неправильно поняла, и эти люди просто не имеют к тебе никакого отношения? И потом, подумай, пожалуйста, подумай, маловероятно, конечно, что ты не из пробирки, но даже если это так и у тебя все-таки есть родители, наверное, была же у них какая-то причина от тебя отказаться. Может, они тебя вообще знать не хотят.

Клык говорил мягко, почти нежно, но от этого его слова ранили ее еще больнее.

— По-твоему, ты глаза мне открыл? И я сама об этом не думала? — яростно шепчет Надж с несвойственным ей гневом. — Я сама все понимаю — не маленькая. Но если есть хоть какой-то шанс, хоть один процент, я не могу не рискнуть. Я просто должна попробовать их увидеть. А что, ты на моем месте наплевал бы на все?

— Не знаю, — по крайней мере, Клык ей не соврал.

— Тебе вообще никогда никто не нужен. Сидишь себе, как бирюк, — расходилась Надж, снова повернувшись лицом к трейлеру. — Ты у нас одиночка, а я другая, мне люди нужны, понятно тебе?

Клык молчал. Скрытые от людских глаз машиной, они сидели у подножья чахлых сосенок, в стороне и от улицы и от тропинки к дому. Надж так распсиховалась, что ее била крупная нервная дрожь. Вдруг Клык напрягся, и она услышала, как, скрипнув, отворилась дверь. На крыльцо вышла женщина. Надж бросила быстрый взгляд на свои руки — вроде бы у них один цвет кожи. Хотя точно сказать трудно.

Женщина спустилась во двор и села в тени в дырявое плетеное кресло. Ее мокрые волосы были накручены на бигуди, а плечи покрывало полотенце. Она нагнулась вперед, закурила и с щелчком открыла банку колы.

— Кола-то здесь не только на завтрак, — шепнул Клык, и Надж ткнула его локтем в бок.

Ей все было странно. Она как будто раздвоилась: одна ее половина надеялась, что эта женщина не может быть ее мамой. Потому что мама у Надж другая. Она вынимает из духовки свежеиспеченные печенья и ставит их остывать на подоконник. Или сажает в саду цветы…

Но другая половина с радостью приняла эту женщину такой, какая она есть, с сигаретой и банкой колы. Потому что иметь такую маму все равно лучше, чем не иметь никакой. Надо только подняться, подойти к ней, присесть к ее ногам на корточки и сказать: «Здравствуйте, вы случайно не потеряли лет десять-одиннадцать назад дочку, которую звали Моника?» И больше ничего не надо будет говорить. Потому что тогда эта женщина сама скажет…

— Что, потеряли здесь что-нибудь, мутанты? Держу пари, потеря-то ваша тут как тут!

Ошибиться было невозможно: этим медовым зазывным голосом пел у них над головами ирейзер.

Надж резко подбросило на ноги. Их было трое, и рожи у них уже начали приобретать волчьи очертания. Посмотришь со стороны — стройные и подтянутые, как на картинке, парни. А приглядеться — так проступает звериный оскал с окрашенными кровью клыками.

— Ари, — Клык мгновенно опознал одного из ирейзеров.

Надж нахмурилась и пригляделась к вожаку:

— Ари, ты же был маленьким мальчиком!

Он ухмыльнулся, прищелкнув стальными когтями.

— А теперь вот вырос в настоящего взрослого, во всей красе, ирейзера, — и он игриво клацнул челюстями. — А-ав! Ах, ты моя миленькая коричневенькая хрюшка! Уж как я тебя сейчас — ам — и съем!

— Что же они с тобой сделали, Ари? — тихо спросила Надж. — Как мне тебя жалко!

Его загустевшие брови грозно сошлись на переносице:

— Жалость-тo прибереги — самой пригодится. По тебе ведь плакать некому будет!

Он засучил рукава, обнажив мускулистые волосатые ручищи.

— От вашего логова в горах осталась только кучка пепла. А ваши недоноски один за другим попадают в аварию, несчастный случай за несчастным случаем. Вот беда-то какая! Вы двое у нас последние на очереди! Но вам тоже недолго мучиться осталось. Мы вам теперь поможем.

Ирейзеры развеселились, и плечи их заходили ходуном от хохота.

Надж лихорадочно пыталась осмыслить услышанное: вся стая погибла? Кроме них с Клыком никого не осталось? И дом их сгорел?

Она разревелась. Пыталась приказать себе остановить слезы, но не могла. И рыдала, как беспомощный младенец.

Беспокойно оглянулась на Клыка, но он молча, с крепко сжатыми челюстями и кулаками, неотрывно следил за Ари.

— Заливай, трепло, — процедил он сквозь зубы.

Крупные, выразительные глаза Ари сузились.

— Трепло, — тихонько повторила Надж и сама себе не поверила. Она почти такая же храбрая, как Клык. Вся стая погибла? Этого не может быть! Вранье!

— Считаю до трех, — спокойно произнес Клык. — Раз…

Ари рванулся на Клыка и схватил его за плечо.

— Заткнись!

— Два! — Клык удержал равновесие.

Надж рывком подалась вперед, изо всех сил боднув головой в грудь второго ирейзера.

От неожиданности тот пошатнулся, оступился и полетел навзничь прямо на острые трехдюймовые шипы кактуса чола. Никогда еще Надж не слышала музыки слаще его озверелого воя.

Еще секунда — и Надж зависла в воздухе, слепо надеясь через мгновение увидеть рядом с собой Клыка. Не глядя, куда придется, она ногой успела лягнуть Ари. Тот схватился за шею, задыхаясь и отчаянно кашляя.

Клык подпрыгнул, схватил ее за руки и с силой крутанул, запуская дальше вверх, в спасительную вышину. Но не могла же Надж его бросить. Она расправила крылья и, хлопая ими изо всех сил, старалась держаться поближе к земле.

— Ты сейчас у меня издохнешь, мутант. — Ари оклемался и, оскалившись, бросился на Клыка, который совсем уже готов был взлететь.

— Скорее, ну что же ты, скорее, — мысленно подгоняла Клыка Надж.

Но тут Ари подтянулся и остервенело дернул Клыка за ногу. Оба тяжело грохнулись на землю. Сплетенные в клубок, они катались по двору так, что даже Надж не могла разобрать кто где. Но вдруг Ари оседлал Клыка и, сидя у него на груди, молотил его кулаками что было сил и куда попало.

У Клыка из носа фонтаном хлестала кровь. Тут третий ирейзер, не торопясь, принялся размеренно бить его сапогом в ребра. Надж казалось, что она слышит глухое уханье — бух! бух!

Ирейзеры все продолжали методично избивать Клыка. Еще удар — и голова его бессильно мотнулась из стороны в сторону. Но тут Надж увидела, как, собрав последние силы, он яростно плюнул кровью прямо Ари в лицо. Ари зарычал от ярости и с такой силой ввинтил в него сразу оба кулачища, что, казалось, у Клыка больше не осталось ни одного целого ребра.

Надж совсем потеряла голову. Это была полная катастрофа. Клыка сейчас убьют, а она только крыльями плещет над верхушками деревьев, да еще на глазах у всего трейлерного городка.

Что делать, что делать? Должен же быть какой-то выход? Ей самой двигать на выручку Клыку вниз? Ирейзеры из нее котлету отбивную сделают… Если бы она только могла…

И тут она вдруг вспомнила о банках краски. Пустые? Полные? Надо проверить!

Никто и глазом моргнуть не успел, а она уже нырнула к земле, подхватила одну из банок и снова взмыла в воздух. Хорошенько встряхнула краску, сдала на несколько футов вниз, прицелилась и с размаху швырнула свой снаряд прямо Ари в темя. С оглушительным свистом банка обрушилась ему на голову. Маслянистая зеленая краска медленно потекла со лба, заливая всю его волчью морду.

Ари заорал и вскочил на ноги, безуспешно протирая глаза — когтистые пальцы только раздирали ему шкуру.

Клык ракетой взвился в воздух. Надж никогда не видела, чтобы кто-нибудь развивал такую сумасшедшую скорость. Она успела запустить вторую банку в еще одного ирейзера, одарив и его шкурой цвета молодой лесной поросли.

Тут краска кончилась, но они с Клыком уже взлетели высоко и оказались вне зоны досягаемости.

Ари успел отряхнуться, но второму ирейзеру, видно, здорово досталось по башке, и он все валялся на земле, то оттирая глаза, то растирая голову. Третий из них, изрядно исполосованный кактусами, все никак не мог выпутаться из колючек. Живого места на нем не было.

— Убью, замочу гадов-мутантов, — орал им вслед Ари, размазывая по роже краску, кровь и слезы и клацая в бессильной злобе зубами.

— А сам-то ты кто, не мутант? — мстительно бросила ему с высоты Надж. — Посмотри лучше на себя в зеркало, волчонок.

Ари запустил руку в карман и вытащил ствол. Надж и Клык что есть сил рванули вверх. Пуля просвистела в сантиметре у Надж над ухом.

— Промазал, — выдохнула она облегченно.

Вскоре они уже чувствовали себя в безопасности, в родной стихии высокого синего неба. Какое-то время оба летели молча, и каждый думал о своем.

— Прости меня, Клык, — виновато начала Надж. — Это из-за меня тебе так досталось.

Клык плюнул кровью и долго следил, как плевок падает на землю:

— Да брось, не виновата ты ни в чем. Ребенок ты у меня пока — вот тебе и весь сказ.

— Полетели домой, — попросила Надж.

— Куда? Они же сказали, что дом сгорел. — Клык с трудом шевелил разбитыми губами.

— Я про пещеру нашу, у ястребов, — тихо ответила Надж.

Ангел не отрываясь смотрела на Джеба Батчедлера.

Она знала, кто он такой. Последний раз она видела его, когда ей было четыре года, но хорошо помнила его лицо и улыбку. Она помнила, как он завязывал ей шнурки на ботинках, играл с ней в прятки и делал ей воздушную кукурузу. Она помнила, как однажды упала и разбила коленку, а он подхватил ее на руки и баюкал, пока она не успокоилась. И уж конечно, она помнила все рассказы Макс о том, как Джеб спас их от коварных белохалатников, как заботился обо всей их стайке и о том, как он потом пропал, и как все они были уверены, что он умер.

Но он был жив. И он был здесь, рядом с ней. Наверное, он вернулся, чтобы снова ее спасти. Надежда загорелась у нее в глазах. Ангел готова была броситься к нему, прижаться, обнять.

Подожди-подожди! Подумай! Что-то тут не так!

Она не могла прочитать ни единой его мысли — он был полностью от нее закрыт. Такого еще не случалось, чтобы она не слышала чужих мыслей. К тому же на нем был белый халат. От него пахло антисептиком. И почему он вообще был здесь, среди этих людей?

Непомерно возбужденный и очевидно перегруженный мозг Ангела явно не справлялся с таким количеством противоречивой информации. Она сжала голову руками, стараясь разобраться и разложить по полочкам факты реальности и свои воспоминания. Как будто это была трудная задачка со множеством неизвестных.

Джеб наклонился перед ней. Белохалатники, которые весь день гоняли ее по лабиринту, отступили на второй план и словно совсем растворились.

Откуда ни возьмись, Джеб поставил перед Ангелом поднос с едой. На нем аппетитно дымились тарелочки, мисочки, и от каждой поднимался такой душистый вкусный пар, что у нее сразу свело челюсти.

Она уставилась на еду. Мысли совсем перепутались. В условие ее задачи добавились новые данные.

Итак, Джеб теперь был похож на всех остальных белохалатников в Школе. По всему, он переметнулся на другую сторону, на сторону врагов ее стаи. Это раз.

Два: что скажет Макс, когда про все это узнает? Она просто с ума сойдет, на стенку полезет. Ангел даже представить себе страшно, как больно, горько и как тяжело будет Макс узнать о предательстве Джеба.

— Ангел, ты разве не хочешь есть? Я знаю, тебя здесь не слишком-то баловали! — На лице у Джеба написана искренняя забота. — Они рассказали мне, чем здесь тебя кормят. Это ошибка, моя хорошая. Они же не знали, какой у тебя аппетит особенный.

Он виновато улыбался, качая головой.

— Помнишь, мы все однажды ели на обед сосиски. Всем по две. Только ты одна целых четыре съела. А тебе тогда всего три годика было. — Он радостно засмеялся, как будто съеденные ею четыре сосиски были подтверждением того, что она — настоящее чудо природы. — Да-да, четыре сосиски в один присест, и это в три-тo года. Такой вот у тебя аппетит невероятный!

Он нагнулся к ней поближе, подтолкнув поднос чуть ли не под самый нос.

— Дело в том, мое золотко, что в твоем возрасте и с твоим метаболизмом тебе в день требуется как минимум три тысячи калорий. А я голову на отсечение даю, тебе и тысячи-то не давали! Ну ничего, мы это все теперь поправим. Не беспокойся!

Глаза у Ангела сузились. Это ловушка. Макс предупреждала ее именно о таких ловушках. Только Макс и в голову не могло прийти, что расставлять их будет Джеб Батчелдер.

— Не говоря ни слова, Ангел села, скрестила руки на груди и пристально вперилась в Джеба, глядя на него так, как Макс всегда смотрела на Клыка, когда они спорили, и Макс была твердо намерена одержать верх.

Усилием воли Ангел заставила себя не смотреть на еду и даже забыть о ее запахе. Но есть она все равно бы не могла — нервным напряжением ее живот скрутило в тугой и болезненный узел. От присутствия Джеба ей было в буквальном смысле физически плохо. И еще хуже было то, что от него не шло к ней ни единой мысли. Как будто рядом с ней стоял покойник.

Джеб виновато улыбался:

— Ешь, ешь скорей. Тебе обязательно надо есть. Есть и поправляться, набираться сил!

Она старалась глядеть прямо перед собой, не моргать и уж ни в коем случае не показывать, как ей плохо от его присутствия.

Вздохнув, Джеб развернул белую салфетку, взял вилку и воткнул ее в середину тарелки. Только и всего: протяни руку, возьми вилку… — и ты уже обречена.

— Ангел, я абсолютно все понимаю, — ласково говорит Джеб, — все это ужасно непонятно и противоречиво. И я сейчас не могу тебе ничего объяснить… пока… Скоро все само встанет на свои места. Ты все сама поймешь.

— Да уж коне-е-ечно! — и это было единственное, что услышал он от нее. Но в эти слова она вложила всю боль и все свое презрение к его предательству.

— Дело в том, Ангел, что жизнь — это тест. Иногда надо просто идти вперед, пройти все испытания, и в конце концов весь абсурд, все безумие обретает смысл. Вот увидишь. А теперь, давай, ешь. Клянусь тебе, тут никакого подвоха. Чем хочешь, клянусь.

Так она и поверила его клятвам!

— Я тебя ненавижу, — твердо заявила она.

Ее слова Джеба не удивили. Немного расстроили, но не удивили:

— И это тоже нормально, моя хорошая. И это тоже совершенно нормально.

— Я. На. Седь-мом. Небе, — говорю я, глубоко втягивая в себя воздух, и доктор Мартинез смеется.

Я совершенно счастлива. У меня настоящие каникулы! И, в довершение всех семейных радостей, после обеда мы все втроем — Элла, ее мама и я — печем настоящие домашние пирожки с яблоками!

Я сначала до отвала объелась сырым тестом, а потом глядела в стеклянное окошко духовки на медленно поднимающиеся внутри пирожки и пьянела от их сладкого теплого запаха.

Взять на заметку: научить Надж и Ангела печь пирожки с яблоками.

Если только я когда-нибудь снова увижу Ангела.

Эллина мама вынимает из духовки противень с готовыми пирожками и отправят в печку следующую порцию. Дождаться, когда они остынут, я не в состоянии и, обжигая язык, откусываю здоровенный кусок прямо с пылу, с жару. Пирожок тает во рту, и по всему моему телу растекается несказанное блаженство.

Лица Эллы и ее мамы светятся добротой, и они не могут удержаться от смеха, слушая мое нечленораздельное мычанье и урчанье.

— Можно подумать, ты никогда раньше домашних пирожков не пробовала. — Я не очень понимаю, вопрос это или утверждение, но мне без разницы!

— Прямо рай земной! — я снова протягиваю руку за следующей порцией. — В жизни не ела ничего вкуснее! Сладкие, теплые, нежные… Как руки материнские, как дом родной…

— Бери-бери, не стесняйся, — подталкивает ко мне доктор Мартинез всю тарелку.

Вечером, когда мы укладываемся спать, я говорю Элле:

— Завтра с утра мне улетать.

— Не надо, останься, — отговаривает меня она. — С тобой так хорошо! Ты мне как сестренка, самая настоящая родная сестра.

Странно… С тобой, дорогой читатель, случалось когда-нибудь такое: тебе говорят хорошие, добрые слова, а тебе от них становится только хреновей?

— Нельзя мне, Элла, у вас остаться. Меня ждут. Друзья. Они без меня пропадут! У нас одно дело есть, ужасно важное дело.

— А ты вернешься? Прилетишь к нам обратно? … Хоть когда-нибудь?..

Я смотрю на нее и чувствую себя совершенно беспомощной. Откуда мне знать, что делать и что ей ответить. Ведь у меня никогда раньше никого, кроме моей стайки, не было. Никогда я к людям не привязывалась, ни к кому, разве что к Джебу…

А здесь с ними мне так хорошо! Тепло, спокойно!

И мама у Эллы — тетка что надо! Лучше всех! Строгая, конечно, в чем-то: «Опять носки где попало разбросали!» Ну и что, ведь и я своих ребят за это гоняю. А в главном она все понимает. Понимает, что не надо звонить ментам про мои раны. Понимает, когда задавать вопросы, а когда слушать. И слушает. И слышит. И верит. Моралей не читает, а принимает тебя — меня то есть — какая я есть, хоть с крыльями, хоть с моим генотипом чужеродным. Я про таких родителей что-то еще не слыхала.

Ладно, стоп. Нечего себе душу травить. А то так себя накачаешь, что и с катушек долой. А мне эти нервные срывы ни к чему!

— Наверное, нет. Наверное, Элла, не вернусь. Не получится, — я решаюсь сказать правду, но посмотреть ей в глаза у меня не хватает храбрости. — Если бы я могла, я бы обязательно… Но… — И я отворачиваюсь, как будто чищу зубы.

Джеб всегда учил меня: руководствуйся головой — не давай волю эмоциям. Он прав, Джеб всегда прав. И я откладываю свои чувства в долгий ящик. И запираю его на большой железный замок.

Поверить в то, что Макс и остальные погибли, Надж не могла и не хотела. Если в это поверить, то и жить невозможно. Поэтому она заставляла себя думать другие думы.

Она, например, думала, что узкая полоска перед входом в пещеру на ястребиной скале — уютное и вполне комфортабельное пристанище. И еще думала, что в общем-то это довольно грустно. Она лежала на спине, задрав на каменную стену утеса ярко разрисованные синяками ноги, и разглядывала скалы над головой, розовые, желтоватые, коричневые, кремовые. Солнце палило вовсю, но здесь ее обдувал ветерок и было прохладно.

Вот оно, оказывается, как получается: думаешь, тебе необходимо всякое барахло, любимая чашка, мягкое одеяло, шампунь, собственные твои родители, а потом понимаешь, что всего-то и нужно — только место, где тебя не могут достать ирейзеры.

И еще в голове у нее не укладывалась ситуация с Ари. Последний раз она видела его совсем мальчонкой, помнила, как он приставал к Макс и вечно действовал ей на нервы. Как же так получилось, что он вырос в такого зверя, почище всех остальных? И ведь всего-то с тех пор прошло четыре года…

Потом, примерно через полчаса, они с Клыком услышали далекое тарахтение вертолета, залезли в пещеру как можно глубже, в самое ее нутро, и просидели там чуть не целый час в полном молчании. В конце концов, Клык решил, что попробует полететь поискать какой-нибудь снеди. Надж очень надеялась, что он скоро вернется.

Их дом сгорел дотла. Вся ее семья погибла, только они с Клыком остались. Одни, совсем одни. Навсегда.

Клык приземлился на уступ почти бесшумно, и Надж облегченно вздохнула — вернулся!

— Не заинтересует ли вас, мадемуазель, кусочек сырого диподомиса?[5] — весело спросил он, похлопывая себя по карману ветровки.

— Ой-ой-ой, только, пожалуйста, не это, — Надж содрогнулась от одной мысли о таком угощении.

Клык сбросил ветровку, стряхнул пылинки со своей черной футболки, отправил что-то в рот, принялся со смаком причмокивать и нарочито громко чавкать:

— Свежее не бывает, — соблазнял он Надж.

Спустя час я уже чувствовала каждый мускул и радовалась тому, что каждая мышца привычными и слаженными движениями толкает меня вперед. Плевать, что поврежденные ткани еще недостаточно восстановились и что завтра я сполна расплачусь за этот перелет. Главное, сейчас я в норме, а там хоть трава не расти.

Лечу с усилием, но быстро. Где могу, стараюсь оседлать воздушный поток — тут тебе и отдых, и скорость.

Вниз я больше не смотрю… На всякий случай… А то вдруг меня еще на какие-нибудь подвиги потянет.

Через час приближаюсь к условленному месту в надежде увидеть там Надж и Клыка. Пожалуйста, только дождитесь меня, ребята! Только дождитесь!

Я задержалась на два дня. Мне ли судить их, если они улетели. Но больно думать, что они, не дождавшись меня, решили сами спасать Ангела. Одни.

Вот и место встречи. Большими кругами медленно снижаюсь и из последних сил напрягаю глаза, вглядываясь в утесы, расщелины, в каждую тень на земле. Пролетела вдоль всего каньона — никого. Где они? Куда они подевались? В панике мечусь от скалы к утесу, и к новому утесу, и к новой скале. Их нет нигде. От волнения трудно дышать.

А вдруг они погибли? А вдруг не долетели? А вдруг…

И тут на меня упала тень. Что это? Вертолет? Уф… Пронесло. Не вертушка — всего-навсего стая ястребов кружит надо мной в вышине. Только ястребы ли это? Вроде стая как стая, летят крылом к крылу. Но три-четыре птицы какие-то странные: и форма тела у них не та, и крылья что-то слишком велики.

Погоди-ка, я поближе на них погляжу. Набираю высоту. Прищуриваюсь, чтобы не ослепнуть от бьющего мне в глаза солнца.

Сердце колотится как сумасшедшее. Таких крупных ястребов не бывает. И таких неуклюжих тоже. И где же это видано, чтобы у ястребов на лапах были кроссовки.

Дождались! Они меня дождались! Целые и невредимые. Меня захлестывает волна сумасшедшей радости! Душа поет!

Ты не ослышался, дорогой читатель. Я, действительно, произнесла это слово. Душа!

Они меня заметили, и лучезарные счастливые улыбки засияли на лицах Надж и Газмана. Игги, конечно, никого не видел, а Клык и в лучшие времена на улыбку не больно щедр. Он только перехватил мой взгляд и, мотнув головой, показал: «Лети к утесу».

Его четырнадцатифутовые темные крылья сверкают отблесками солнечных лучей. Прошло всего каких-то два дня, как мы расстались, а он уже парит как-то по-новому, мощно и плавно. Где только он этому научился?

Подлетаю ближе. Надж — она теперь летит вплотную ко мне — по-детски весело взвизгивает, и мы нежно касаемся друг друга крыльями.

— Макс, я глазам своим не верю! Макс, это ты!

Клык приземлился первым. Точнее сказать, приутесился. И растворился там, внизу, пропал, да и только. Мне остается до скалы всего каких-то двадцать футов. И только тут я замечаю, что Клык примостился на узкой приступке, выдолбленной ветром в отвесной каменной стене. Клевое местечко. Сиди себе да посматривай по сторонам сколько влезет!

Один за другим мы набились в пещеру, до отказа заполнив ее тесное темное чрево. Живые! Целые и невредимые! Пятеро из нас снова вместе!

— Макс, — Надж пробирается ко мне и крепко-крепко обнимает тонкими руками. Я обхватываю ее в ответ и глажу ее крылья и плечи, так, как она любила с раннего детства.

— Мы так за тебя волновались! Я прямо не знала, что с тобой могло случиться! Мы с Клыком все думали, что же нам делать, а Клык сказал, что нам придется есть крыс, и…

— Ладно, Надж, хорошая моя, успокойся! Все позади. Теперь-то все в порядке, — я пытаюсь ее угомонить, а сама украдкой одними губами переспрашиваю Клыка:

— Крыс?

Слабая тень улыбки скользит у него по лицу и мгновенно исчезает.

Как все-таки хорошо, что с ними все в порядке!

— А вы что тут делаете, — поворачиваюсь я к Игги и Газману. — Вы почему не остались дома?

— Да не могли мы, — признается Газман. — Ирейзеры за нами охотились. Наши горы ими кишмя кишели. Если бы мы там остались, нам бы давно конец пришел.

— Когда они туда нагрянули? Как только мы улетели? — остолбенела я.

— Нет…

По длинной паузе я почему-то догадываюсь, что Газ темнит. Игги стоит в сторонке, счищая с черных штанов невидимые песчинки.

— Когда? — меня охватывают нехорошие подозрения. — Я вас спрашиваю, когда они появились в наших краях?

— Игги, кажись, ирейзеры нагрянули после масляной аварии, когда «хаммер» разбился? Так ведь? — Газман явно растерян и ищет у Игги поддержки.

Глаза у меня расширяются. Какая такая авария? Какой «хаммер»? Какое масло? Ничего не понимаю.

Игги потер подбородок и задумался.

— А может, они после бомбы налетели? — Газман уставился в пол и только что не шепчет.

— Да, скорее всего, после бомбы, — соглашается Игги. — Они после бомбы совершенно озверели.

У меня отвисает челюсть. Я не верю своим ушам.

— Бомба? Какая бомба? Вы что, ребята, бомбу взорвали? Вы же выдали себя с головой! Надо было тихо сидеть и не высовываться.

— Они бы и без того нас засекли.

— Рано или поздно, они бы и сами на нас напали.

Та-а-ак! Вот и оставь мальчишек одних! Может, лет через двадцать я наконец пойму, что с ними делать. Но, скорее всего, мне просто не дано постичь это мальчишечье племя.

Но, с другой стороны, похоже, я здорово промахнулась, оставив их одних. По правде сказать, мне как-то в голову не приходило, что ирейзеры могут пронюхать про наше горное пристанище.

— Ладно, главное, что вы целы, — я миролюбиво смиряюсь и слышу придушенный смешок Клыка. Никогда он еще не видел меня такой покладистой. Ну и черт с ним, пусть себе смеется.

— Правильно сделали, что прилетели. Молодцы! — я радостно сгребаю в охапку Газмана и Игги и неожиданно замечаю, что Игги на все пять инчей выше меня ростом. Вот тебе и мальчишка! Господи, как дети растут! Снова покрепче прижимаю к груди ласково прильнувшую ко мне Надж.

Надо бы и Клыка обнять, думаю я. Но его не больно обнимешь — он тут же превращается в каменную статую. В конце концов мы как-то неуклюже не то обнялись, не то ненароком наткнулись друг на друга.

Выбрасываю вперед кулак:

— Спасем Ангела!

В мгновение ока на нем вырастает пирамида: четверо членов моей стаи-семьи — четыре крепко сжатых кулака.

— Спасем! — откликается мне четырехкратное эхо.

Один за другим спрыгиваем с утеса. Крылья широко распахнуты навстречу ветру. Берем направление на проклятую Школу.

— Итак, кто рапортует первым? Давайте, докладывайте о своих приключениях, — спрашиваю я на лету, как только мы набрали высоту и крылья заработали в привычном и слаженном ритме.

— Я попробовала найти свою маму, — выпалила Надж, не раздумывая.

— Что-о-о-о! — мои глаза округлились — вот-вот выскочат из орбит. — Что ты говоришь, какую маму?

Надж передернула плечами.

— Пока мы там сидели и тебя ждали, я заставила Клыка слетать со мной в Типиско. Мы и нужный адрес нашли. Я там видела одну женщину. У нас с ней даже кожа одного цвета. Только я окончательно не уверена. Там потом тоже ирейзеры появились, с этим поганым Ари во главе. Мы им накостыляли и смылись.

Через пару минут до меня наконец дошло:

— Так ты с ней не разговаривала, с этой твоей… матерью?

— Нет, — Надж внимательно разглядывает свои ногти.

— А как она выглядела? Красивая? Хорошая? — Меня снедает любопытство. Мы все одержимы идеей родителей. Уже много лет изо дня в день обсуждаем эту тему и, если по правде, часто чуть не до слез.

— Я тебе про нее потом расскажу, — отвечает Надж как бы между прочим, и мне сразу понятно, что ничего хорошего она там не увидела.

Я подмигиваю Газману и Игги:

— Ладно, про ваши злоключения нам уже кое-что известно.

Газман обезоруживающе улыбается мне в ответ. Разве можно устоять против такой улыбки.

Ветер свистит мне в лицо. Изменяю наклон крыльев, стараясь поймать воздушный поток и вписаться в него, чтобы дать себе передышку.

Натупает очередь моих признаний:

— Ребята, у меня не слишком хорошие новости. По всей вероятности, мне имплантирован чип с отслеживателем. На сто процентов не уверена, но его показал рентген. Или, точнее, рентген показал какую-то штуковину, которая на такой чип похожа.

На меня с ужасом уставились четыре пары глаз:

— Тебе делали рентген? — выдавливает из себя Клык.

Киваю ему в ответ.

— Подробности потом. Главное, если у меня действительно стоит этот чип, понятно, как о нас пронюхали ирейзеры. Непонятно только, почему им для этого потребовалось четыре года? И еще один существенный вопрос: этот чип только мне имплантировали или вам такие же поставлены?

Мои слова, похоже, предупреждают немые вопросы, написанные на лице Игги. Ребята притихли. Какое-то время мы все продолжаем лететь, каждый один на один со своими мыслями и со своими страхами.

А потом Газман не выдержал:

— Макс, думаешь, у нас еще есть шанс?

За что люблю Газзи, так это за его оптимизм. Невзирая ни на что, Газ никогда не теряет надежду.

— Не знаю. Надеюсь, что есть.

Я им не вру. Как думаю, так и говорю. Всегда лучше выложить все начистоту. Кроме разве тех случаев, когда лучше соврать. Скажем, если это ложь во спасение.

— Я, конечно, понимаю, что задержала нас всех на два дня. Простите меня, пожалуйста. Как бы то ни было, я должна была поступить так, как поступила. Но теперь обратной дороги у нас нет. Что бы ни случилось, какие бы ни стояли у нас на пути препятствия, мы летим за Ангелом.

Все молчат, словно сосредоточенно стараются собрать волю в кулак.

По крайней мере, я стараюсь. Мне потребуется вся моя сила, смелость, воля и решительность, чтобы справиться с испытаниями, которые ждут нас впереди, совсем уже скоро — на закате сегодняшнего дня.

Не думаю, что я раньше об этом упоминала, но у каждого в нашей стае врожденное чувство направления. Я не очень понимаю, как оно работает. Мы просто всегда знаем, в какую сторону двигаться. Так и сейчас. Вот уже два часа, как мы продолжаем неуклонно лететь на северо-запад. За нами следуют несколько ястребов со скалы, где они приютили Надж с Клыком. Наши новые друзья кружат вокруг нас, то выше, то под нами, то обгоняя, то залетая вперед.

— Мы кое-чему от них научились, — бросает Клык, заметив, что я наблюдаю за птицами. — Парочке поворотов, кое-каким летательным маневрам. Они еще переговариваются друг с другом по-особенному. Тут тоже у них кое-что переняли.

— Они суперовые, — вступает Надж, подлетая поближе. — Лавируют только кончиками перьев. Мы попробовали, смотри, как клево получается! Я даже не знала, что можно одними перьями шевелить!

— А нас научить можете? — попросила я.

— Конечно, можем, — охотно согласился Клык.

Последние наши припасы доели прямо в воздухе. Мы летели над горами, над пустыней, над реками и выгоревшими равнинами. Вниз я больше не смотрела, только разве если совсем уж без этого было не обойтись. И про Эллу и ее маму старалась не думать, хотя вдруг поняла, что ужасно по ним скучаю.

Тем временем в полете внимательно приглядывалась к ястребам и как могла пыталась повторять их движения: внезапно нырять вниз или резко уходить в высоту, поворачивать, тормозить, перестраиваться. Замечательные у них повадки! Быть среди них, быть одной из них — это вдохновляет и наполняет мое сердце гордостью.

Я очень расстроилась, когда они, в конце концов, все-таки расстались с нами. Видно, проводили до границы своей территории и повернули назад.

Спустя пару часов почувствовала, что слабею, значит, в крови упал сахар.

Но тут как раз внизу показались несколько ориентиров, которыми я в свое время мысленно отметила наш маршрут. Нацелилась на небольшой лесок в лощине и просигналила стае идти на посадку.

Впереди какое-то поселение, крошечное, сонное, явно забытое Богом. До него осталось не больше мили.

Приземлившись, огляделись вокруг. Растирая больное плечо, начинаю строить план дальнейших действий.

— Надо бы раздобыть еды. И карта окрестностей нам тоже не помешает.

— Карта-то зачем? Школа ни на какой карте не отмечена, — возражает Клык.

— Оно, конечно, так. Но посуди сам: где Школа находится, мы примерно знаем. На карте там будет пустое место. Что нам неизвестно, так это местные дороги, проезды и все такое. Их-то и полезно изучить в деталях.

Пятнадцатиминутный марш-бросок через лес — и мы добрались до намеченного поселка. Вдоль дороги выстроились в ряд магазин грошовых товаров, бензоколонка, парикмахерская, прачечная и одиноко торчащая будка банкомата. Вот тебе и все местные достопримечательности. Увы, здесь нет ни одной забегаловки, а значит, и никакой еды, кроме той, что продают на заправке.

— Подстричься с укладочкой никому не нужно? — ерничает Клык, и я поддаю ему локтем в бок. Можно подумать, кто-нибудь из нас когда-нибудь был в парикмахерской! Когда мои кудри уж совсем непереносимо начинали меня раздражать, я обычно отчекрыживала их на кухне хозяйственными ножницами.

— И что теперь? — волнуется Газман. — Куда дальше пойдем?

— Подожди, дай подумать, — я обозреваю улицу из начала в конец.

До Школы осталось каких-то десять миль. Можно, конечно, мигом туда долететь, но мне почему-то кажется, что с воздуха подход к ней — не самый лучший. Так что перелет отпадает. Поймать тачку, чтобы нас подвезли, — тоже не вариант. Кто его знает, что за публика здесь разъезжает? Сначала согласятся подвезти, а там, глядишь, и замочат где-нибудь в канаве. И точка. Остается переться туда пешкодралом. Но это долго. К тому же хочешь не хочешь, а нам совершенно необходимо основательно подкрепиться.

— Ладно, — решаюсь я наконец. — Похоже, придется нам…

Мой голос заглушает визг тормозов. Не сговариваясь, отступаем в разросшиеся на задворках парикмахерской кусты. Крутая серая тачка с серебристой навороченной фирменной эмблемой на капоте ревет мотором у банкомата.

Боковое стекло опускается, и из машины несется оглушительная музыка. Прикинутый мужик высовывается по пояс из окна и тянется к банкомату, прижав к уху мобильник.

— Заткнись, идиот! — орет он. — Если бы ты не потерял своей карточки, не надо было бы ехать за баблом!

Он заталкивает карточку в машину и быстро набирает код. Пока нутро машины шелестит купюрами, он продолжает звереть в телефон:

— Доверь тебе что-нибудь после этого. Отблагодарил ты меня, гаденыш. Одеться утром сам не можешь, а туда же!

— Псих, — шепчет мне на ухо Надж, и я полностью с ней согласна.

Банкомат выплевывает в щель зеленые бумажки. Только было мужик их выдернул и начал пересчитывать свою капусту, как из-за поворота выскочил здоровый черный грузовик. Тормознул у банкомата, чуть не смяв серой тачке бампер. Струйки мелкого гравия с треском прыснули из-под его задних колес.

Отползаем поглубже в лес. У меня по спине и по рукам ползут мурашки, а горло сжало нервной судорогой. Ирейзеры! Мой чип! Нас выследили! Надо бежать! Одной? Может, они погонятся за мной и оставят стаю в покое?

— Смотри, мужик сейчас слетит с катушек, — спокойно констатирует Клык.

Красный от злобы, со вздутыми на шее венами, псих снова высовывается из своей тачки и несет на грузовик по матушке от А до Я. Пары слов из его лексикона я никогда не слыхала. Они автоматически откладываются в моем мозгу. На случай — вдруг пригодятся.

Темное стекло грузовика опускается, и я коченею:

— Че, чего ты там несешь, недоносок! — Ари обнажает зубы в зловещей ухмылке.

Я напряглась и положила руку на плечо Газзи. Тссс. Тихо.

Псих выпучил глаза, стремительно поднял стекло. Секунда — и он, как сумасшедший, давит на газ, а его тачка с места в карьер бросается вперед.

С диким хохотом Ари газует за ним. Мы и глазом моргнуть не успели, как они уже унеслись по шоссе. Догадаться об их недавнем присутствии можно только по хвосту пыли и по слабым отзвукам рева их моторов.

— Ари здесь, однако, разъездился! — тихо констатирует Клык.

— Он, кажись, волосы покрасил, — удивленно замечаю я. — Кто-нибудь видел, что они у него зеленые?

— Ага, — Надж кивает с необычной для нее краткостью.

Мы все пятеро переглянулись и уставились в банкомат. Точнее, четверо. Игги не в счет. Но, что происходит, он все равно отлично просекает.

Банкомат тихонько попискивает. Его деньговыдавательная сторона повернута в сторону от магазинов. Так что людям там, внутри, ничего не видно.

— Путь свободен, — решаю я, и мы все пятеро бросаемся через парковку к автомату.

Никто из нас, понятное дело, банкоматами никогда не пользовался. Школьные белохалатники не додумались открыть для нас банковские счета и положить туда кругленькие суммы под высокие проценты.

По счастью, эти хреновины рассчитаны на идиотов.

«Не желаете начать следующую операцию?» — вопрошает он нас огромными оранжевыми буквами.

— Деньги давай, — не задумываясь, отвечает Клык.

— Так-таки и давай, — ехидствую я.

— Вы что там, застыли, шевелитесь, — торопит нас Газман.

Нажимаю на кнопку снятия денег.

«Какую сумму вы желаете снять со счета?»

Я раздумываю. Шестьдесят долларов? На шестьдесят долларов можно много еды накупить.

— Он был полное говно. Давайте его на всю катушку нагреем, — предлагает Клык.

— Это идея! А ты, Клык, оказывается, злодей и мошенник.

Посоображав немного и разобравшись с кнопками балансов, не могу удержаться, чтобы не присвистнуть.

Надж заглядывает мне через плечо:

— Вот это да! Мы, ребята, разбогатели! Щас машину пойдем покупать! — приплясывает она на месте.

Увы, машину не удастся. Ты, вероятно, знаешь, мой многоопытный читатель, что в банкоматах стоит устройство, определяющее лимит однократной выдачи капусты. Ну и хрен с ней, с машиной. Зато мы сейчас оторвем у него двести баксов.

Haдo только еще раз ввести пин-код, подтверждающий владельца карточки.

— Все! — застонала я. — Провалилась наша блестящая затея. Ребята, кто-нибудь видел, что мужик там набирал?

— Я СЛЫШАЛ, — медленно говорит Игги.

— Послушайте, я где-то читал, что если дважды набрать неправильный код, эта хреновина отключается и проглатывает карточку, — предупреждает нас Клык.

— Думаешь, получится? — с надеждой спрашиваю я Игги.

— Мммм… Попробую. — Игги нерешительно кладет руку на клавиатуру. Его чувствительные пальцы ощупывают клавиши.

— Не беспокойся, Иг, — подбадривает его Клык, — как получится, так и получится.

Интересно, почему это Клык вечно кого угодно поддержит, только не меня.

Игги нажимает на пять клавишей. Мы сгрудились вокруг, затаив дыхание.

В выдаче денег отказано. Проверьте пин-код и сделайте новую попытку.

— Постарайся, Игги. У тебя же лучший на свете слух.

Иггины тонкие пальцы еще раз нависают над кнопками. Полностью сконцентрировавшись и, кажется, совсем забыв о нашем существовании, он набирает новую комбинацию.

У меня замирает сердце.

И тут банкомат начинает кряхтеть, шуршать, и наконец из него медленно выползает пачка двадцаток.

— Ййессс! — Клык победоносно выбрасывает вверх сжатую в кулак руку.

— Хватайте деньги и айда! — командую я, и Надж мгновенно рассовывает купюры по карманам. Мы уже готовы бежать, но тут автомат снова запикал.

Спасибо. Не забудьте забрать банковскую карту.

— Вот молодец. Спасибо за напоминание. — Я рывком вытягиваю карточку, и мы бежим обратно в лес. Только нас и видели.

Я почему-то совсем не чувствую себя виноватой за то, что мы сперли у мужика деньги. Наверное, это оттого, что он сам был такой говнистый. Робин-гудовская какая-то логика получается. Не знаю, может, она и неправильная, знаю только, что у Эллы и ее мамы я бы не взяла без спросу даже банки варенья. Никогда. Ни за что.

— Жаль, получше обчистить его не получилось, — качает головой Клык, пересчитывая бабло.

— Давайте вернемся на бензоколонку и купим там чего-нибудь, только побольше, — поскуливает голодная Надж.

Я отрицательно качаю головой:

— Нет, нельзя. Там люди нас, наверное, уже видели. Надо отсюда сматываться.

Пока мы отсиживались в лесочке, к магазинам подрулил красный вэн и припарковался на задворках. Из-за руля выскочил молоденький парнишка, разгрузил какие-то коробки и шагнул в будку бензоколонки. Прежде чем за ним закрылась дверь, я успела заметить, как он вставил карточку служащего в автомат, отсчитывающий отработанные часы.

Значит, он теперь останется здесь как минимум на пару часов. А фургон его будет стоять здесь без дела.

Мы с Клыком переглянулись.

— Деньги того дрянца — одно дело, — говорю я, стараясь сама себя убедить, — а тачка обыкновенного парня — другое.

— Мы же только позаимствуем. И всего на пару часов. А потом вернем. — Аргументы Клыка звучат все убедительнее. — А если ты такая честная, мы ему даже денег оставим. За аренду.

Я задумчиво чешу в затылке. Значит, мы не собираемся ее угонять. Одолжим только. С одной стороны, очень неохота становиться в ряды преступных подростковых элементов. Но с другой, дорога каждая минута. И каждая минута может оказаться решающей для спасения Ангела от фанатичных белохалатников, готовых расчленить ее во славу своих генетических исследований.

— Это как ГТА,[6] — услужливо подсказывает Газман. — Я по телеку видел. Очень популярная передача.

— Если брать, так быстрее. Я, кажется, вертолет слышу, — насторожился Игги.

— Вперед, — принимаю я решение. Мне оно, конечно, еще аукнется, но — была не была!

В кино люди «одалживают» машины, незаметно соединив под приборной панелью какие-то проводочки, надежно скрытые от нескромных глаз внутри тачки.

Должна тебе признаться, мой любознательный читатель, что на самом деле для этого требуется на глазах у изумленной публики залезть под капот с отверткой. Мои личные моральные устои не позволяют мне дать тебе более подробную информацию. Не дай Бог, по Америке прокатится волна автомобильных угонов, устроенных любителями чтения!

Ладно, будет трепаться.

Как бы то ни было, но вдвоем с Игги нам удалось завести мотор. Иг сидел за рулем и жал на газ, а я ковырялась со стартером. Мотор пару раз чихнул и ожил. Я захлопнула капот и прыгнула в фургон. Сердце у меня стучало со скоростью света.

И тут я уставилась на приборную панель.

— Никто из нас никогда не водил машину! — Уж кто-кто, а Клык не мог не оставить без комментария такой несущественной детали.

Не позволяя ему себя смутить, я что есть сил стараюсь придать уверенности своему голосу:

— Я видела по телевизору, как люди водят машину. Вот руль, вот коробка передач, вот тормоза. Не может быть, чтобы это было мне не по силам.

И вот я уже перевожу переключатель скоростей на нейтраль.

Поехали!

Ты, мой многоопытный читатель, может, и не знаешь, что тормоза автомобиля приводятся в действие не только ножной педалью. Есть еще один специальный, парковочный тормоз. Называется ручник. В глаза он особенно не бросается, но ехать с опущенным ручником — все равно, что стараться посадить сенбернара в ванну.

Короче, я лично обнаружила его существование минут через двадцать ужасных мучений и езды с чувством, будто управляю здоровенным, неуклюжим диким слоном.

— Полный порядок, ребята, теперь полный порядок, — сказала я, когда наконец нашла и подняла ручник.

Обливаюсь потом, спина, плечи, шея, пальцы — все одеревенело от напряжения. Но я всячески стараюсь сохранять спокойствие и выглядеть уверенно. Ехать, конечно, не так хорошо, как лететь, но все равно много лучше, чем плестись пешком.

Храбро улыбаюсь Клыку, но в ответ встречаю только суровое молчание.

— Ты чего?

— Нельзя ли на поворотах полегче?

— У меня уже лучше получается, — оправдываюсь я, — это дело практики.

— А я не знала, — вставляет Надж, — что вэн может на двух колесах ехать. Так долго.

— Щас я всю эту тачку заблюю. Нехорошо получится. Она же прокатная. Провоняет. — На сей раз это вступает Газман.

Вот свиньи неблагодарные! Сжав зубы, упрямо концентрируюсь на дороге.

— Пятьсот ярдов — и надо свернуть на восток, — бормочу я себе под нос.

Через полмили торможу, останавливаюсь и в изнеможении кладу голову на руль.

— Куда эта чертова дорога подевалась? — я чуть не плачу от расстройства. — Исчезла, как ее и не бывало.

— Ты едешь по внутреннему компасу, — у Клыка железная логика.

— А дороги по твоему компасу никто не строил. Совсем не обязательно, что они окажутся там, где ты их себе представляешь, — подпевает ему Игги столь же резонно.

Боже, как мне хочется им хорошенько накостылять.

Ничего не поделаешь, вздыхаю, разворачиваюсь на сто восемьдесят градусов и, не удержавшись, опять начинаю оправдываться:

— Я просто поехала по менее оптимальному маршруту.

С каждой минутой я раздражаюсь все больше и больше. А на самом деле мне просто страшно. Меня мучает неизвестность — жива Ангел или нет. Меня мучает сознание, что с каждой минутой мы все ближе к Школе, где случилось с нами все самое ужасное, что когда-либо с нами случалось. Меня мучает сознание, что и сама еду, и стаю везу на верную гибель. И ехать от этого все труднее и труднее.

Еще один непрошеный поворот. Я снова заехала куда-то не туда. Где мы? Снова пристаю к обочине и изо всех сил молочу руль. Каждый мускул, каждая моя нервная клетка напряжены от волнения и безуспешных попыток укротить машину и дорогу. Вдобавок ужасно разболелась голова. В последнее время меня совсем замучили головные боли.

— Ну хватит, Макс, не надо, — пытается успокоить меня Газман.

— Это она там по рулю лупит? — на всякий случай пытается выяснить Игги.

— Смотри, — говорит Клык, — вон там знак. Если по стрелке ехать, попадем в город. Там поедим и карту настоящую купим, а то так мы долго блуждать будем.

Беннет оказался маленьким и даже симпатичным городишком. Я подтянулась на водительском сиденье и постаралась сделать взрослое лицо. Вдоль дороги — несколько ресторанчиков, выбирай любой. Сворачиваю на парковку, медленно и о-о-очень осторожно пристраиваюсь подальше от остальных машин — лишь бы не задеть никого ненароком.

Я еще не успела выключить мотор, а Газман и Надж уже готовы выпрыгнуть наружу.

— Мы спасены! — радостно вопят они хором.

— Стойте! — По счастью, их вовремя останавливает мой по-настоящему строгий и обеспокоенный голос. — Мы совсем рядом со Школой. Если вы думаете, что здесь полная глушь, то вы сильно ошибаетесь. Здесь любой, я повторяю вам, любой может оказаться ирейзером. И совершенно непредсказуемо, где они могут нам встретиться. Так и знайте. Надо быть исключительно осторожными.

— Нам бы поесть, — Надж очень старается не скулить. Она совершенно права. К тому же с ее метаболизмом она сжигает калории быстрее нас всех.

— Конечно, Надж, — говорю я мягко. — Мы обязательно сейчас пойдем поедим. Я только напоминаю вам, где мы и кто вокруг нас. Всем быть настороже, и в любую минуту будьте готовы бежать. Первый встречный может оказаться ирейзером.

Они кивают. Опускаю зеркало посмотреть, что там у меня с лицом творится, и мне на колени падает какой-то маленький, но тяжелый предмет.

Замираю на месте. Вдруг…

Нет, не граната — кольцо с ключами. И один из них — от нашего минивэна. Тупо смотрю на него, не веря своим глазам.

— Это упрощает ситуацию, — как всегда, спокойно комментирует Клык.

— Хорошо бы моя комната пахла вот так, как здесь пахнет! — Игги глубоко вдыхает запахи котлет и жаренной в масле картошки фри.

— Это будет существенное улучшение, — я не могу удержаться от напоминания о вечном свинарнике в его комнате.

Одновременно изучаю меню. В животе бурчит на полную громкость, как будто там установили плохо работающую батарею. От долгого напряжения сил и энергии у меня совсем не осталось, и мне кажется, что я вот-вот рассыплюсь на части.

В ресторане типа «Макдоналдс» полно народу и ужасно шумно. Мы всегда сильно нервничаем среди обычных людей. Пристраиваемся в хвосте очереди, стараясь не выделяться из толпы. Насколько я могу судить, никаких ирейзеров здесь не видно.

Но с другой стороны, кто ж их отличит, ирейзеров-то. Пока не начнут в волков превращаться, чтобы в клочья тебя разодрать, они выглядят как вполне нормальные люди.

— Я больше мяса не ем, — заявляет Надж и, видя мои высоко поднятые в немом вопросе брови, объясняет:

— Это я насмотрелась, как ястребы пожирают кроликов, змей и всяких других мелких птичек. Поэтому я теперь вегетарианка.

Подошла очередь Клыка. Он заказал три чизбургера, шоколадный молочный коктейль, колу (не диетическую, а самую настоящую, с кофеином и с сахаром), три порции картошки фри и три куска яблочного пирога.

— У тебя, сынок, поди, братишек и сестренок много? — ласково спрашивает его продавщица.

— Да, мэдам, — вежливо подтверждает Клык. Где только он вежливости научился?

А у меня откуда-то взялось бездонное терпение, и в ответ на новые закидоны Надж я пытаюсь найти компромисс:

— Ладно, без мяса, так без мяса. Но тебе все равно нужны протеины.

Расплачиваюсь за Игги, который заказал то же самое, что и Клык. А тот дождался, когда всю гору еды поставят на Иггин поднос, и неприметно проводил его к самому отдаленному столику, в стороне от чужих глаз.

Наконец наступила моя очередь.

— Значит, так, мне, пожалуйста, два закрытых бутерброда с жареным цыпленком. Два двойных чизбургера, четыре порции картошки фри, шесть кусков яблочного пирога, два ванильных коктейля и один клубничный. И потом еще три чизбургера, только, пожалуйста, без котлеты.

Надж довольно кивает.

Кажется, я не донесу всю эту гору к нашему столику. На еду хочется наброситься прямо сразу, не отходя от кассы. А рядом со мной, дожидаясь своей очереди, так же нетерпеливо переминается с ноги на ногу Газман.

Прошло столетие, прежде чем мы втроем нагрузили всю нашу снедь на подносы, расплатились и присоединились к Клыку и Игги.

На всякий случай я еще раз оглядываюсь вокруг. Ничего подозрительного: детишки вздувают соломинкой в стаканах булькающие пузыри; мирно беседуют мамаши; без дела болтаются подростки. Устало опускаюсь на скамейку. За мной протискивается Надж и следом за ней Газман.

Я сильная? Я несгибаемая? Я железная? Да, да, и еще раз, да!

А как ты думаешь, дорогой читатель, не разревелась ли я белугой от нескончаемого восторга, откусив здоровенный кусок бутерброда с цыпленком? Зачем дурацкие вопросы задавать? Еще как разревелась!

Надж заталкивает в рот свои булки с сыром, Клык уже работает над вторым чизбургером, рот у Игги забит так, что он едва дышит, а Газман горстями глотает жареную картошку. Со стороны мы, наверное, выглядим, как голодающие сироты. Стоп! Почему только выглядим? Мы и есть самые настоящие голодающие сироты!

Несколько минут над нашим столом раздавалось только отвратительное жадное чавканье.

Передо мной вдруг встала блаженная картинка цивильных домашних обедов с Эллой и ее мамой. На столе крахмальные салфетки, ножи и вилки, и мы разговариваем о нормальных мирных человеческих вещах.

Беспечная, уютная, счастливая сценка из теперь уже далекого прошлого! А в настоящем мы одичало глотаем не жуя.

Не очень уверена, в какую именно минуту это произошло, но внезапно осознаю, что шея моя напряглась. Взглянула на Клыка. Он тоже искоса смотрит на меня, наклонив голову. К несчастью, я это взгляд хорошо знаю.

Обвожу глазами зал ресторана. Пара сидевших рядом семей ушли. Ресторан заполонили молодые дюжие парни. Все как на подбор красавцы. Часть их уже расселась вокруг, а новые все подходят и подходят с улицы. Один другого краше, один другого сильнее.

Господи… что же делать! Сердце у меня ушло в пятки. Прямо-таки упало, как свинцовое.

Едва уловимым движением киваю Клыку на запасной выход прямо за его спиной. Он только моргнул, мол, понял и тронул Игги за руку.

— Надж, Газзи, — выдыхаю я, — не поднимайте глаз, не смотрите по сторонам. На счет три перепрыгивайте через Клыка, и — в запасную дверь у него за спиной.

Ни единым жестом они не дали мне понять, что поняли, о чем я говорю. Оба продолжали жевать. Надж отхлебнула молочный коктейль. И вдруг ее словно подбросило вверх невидимой пружиной, она перелетела через стол, через Клыка и в мгновение ока выскочила наружу. Газман следовал за ней как пришитый.

Вот это слаженность, вот это четкость. Как же я ими в этот момент гордилась!

Загремела пожарная сирена, но я тоже уже за дверью. Клык и Игги следуют за мной по пятам. Ирейзеры только еще выскакивали из ресторана, а я уже заводила мотор нашего вэна. Какое счастье, что нашелся ключ зажигания!

Один за другим ирейзеры высыпали на парковку и уже скалят свои кровожадные волчьи морды.

Жму на газ, быстро сдаю назад, разворачиваюсь. Бах! Задний бампер втыкается во что-то мягкое — одним ирейзером меньше. Дергаю рычаг коробки передач на пятую скорость и через поребрик, подминая аккуратные кустики, выскакиваю с парковки, проношусь сквозь заправку, чуть не врезавшись в пару тачек. Секунда — и наш вэн уже несется по улице. Как могу лавирую между машинами. От моих неимоверных зигзагов повсюду скрипят тормоза, а водилы клаксонят как сумасшедшие.

— Макс! — кричит Надж, но я и сама вижу несущийся мне навстречу трейлер и в последний момент уворачиваюсь от него. Позади меня скрежещет металл: в резко затормозивший грузовик врезалась следующая за ним легковушка.

Господи, ну почему никто заранее не научил меня водить машину! Почему ты не дал нам спереть быстрый, легкий и маневренный порш, а послал этот неуклюжий, неповоротливый фургон.

Резкий поворот, вэн наклоняется и едет на двух колесах. В конце концов он выравнивается, но его тут же подбрасывает в воздух на какой-то колдобине.

В крови у меня пульсирует адреналин, пальцы намертво вцепились в руль.

Выносимся из города. Наконец-то я выбралась из этого машинного столпотворения. Все, пора избавляться от колес.

— Я сейчас остановлюсь, — кричу я ребятам, перекрывая рев мотора, — выпрыгивайте и мигом в воздух!

— Есть! — в один голос откликается стая.

Бросаю взгляд в заднее зеркало. За нами три черные тачки. Они много быстрее нас — вот-вот нагонят. Надо как-то выиграть время!

Скрежеща зубами, резко сворачиваю с дороги прямо в кукурузное поле. Петляю, продираюсь сквозь сухую стерню, отчаянно хлещущую в ветровое стекло. Наконец в отдалении виден просвет. «Только бы дорога, только бы дорога», — твержу я про себя.

Оторвались мы от них или нет? В зеркало заднего обзора ничего не разглядеть, а сухая стерня так громко колотит в металлический кузов, что сквозь этот стук невозможно расслышать шум моторов. Так ли, иначе, но впереди действительно показалась дорога. Отлично! Ништяк!

Вэн тяжело выскакивает на асфальт, подскочив так, что из нас вытрясает все печенку. Почувствовав под колесами твердую почву, прибавляю скорость.

В этот самый момент перед вэном выскакивает легковушка. И я врезаюсь в нее на скорости шестьдесят миль в час…

Взять на заметку: в следующей краденой машине сразу избавиться от защитной воздушной подушки.

Дело в том, что у воздушной подушки есть одна особенность. Если врезаться во что-нибудь со скоростью пятьдесят-шестьдесят миль в час, она надувается и с дикой силой, как тряпичную куклу, вжимает тебя в сиденье. И превращает твое лицо в лепешку. Что, собственно, с моим лицом и случилось. К выводу о полной бесполезности воздушной защитной подушки я пришла, стараясь остановить хлещущую из носа кровь.

— Как вы там? — справляюсь я слабым голосом.

— Полный порядок, — откликается Клык. Он сидит рядом со мной на переднем сиденье. Шея у него ободрана до мяса привязным ремнем безопасности. Удивительно, что этот ремень напрочь не снес ему голову.

— Сзади порядок, — с заднего сиденья доносится голос Надж, неожиданно детский и испуганный. Вытягиваю шею посмотреть на нее. Она совершенно бледная, в лице — ни кровинки. Только на лбу от удара о переднее сиденье расцветает огромный синяк. Она в ужасе смотрит на мою окровавленную физиономию.

— Не бойся, это только нос, — успокаиваю я ее. — Из ран на голове всегда особенно много крови. Смотри, кровотечение уже останавливается.

Вранье, конечно… ничего оно не останавливается.

— У меня все болит. Не тело, а мочалка какая-то из нервов, — постанывает Игги.

Газмана вот-вот стошнит. Он корчится, стараясь сдержать рвоту.

Трах!

Справа и слева со звоном посыпались окна вэна. Мы автоматически закрыли лица руками, защищая глаза. В ветровое стекло изо всей силы колотит ствол. Сейчас и оно брызнет осколками. Волосатая рука с хищными когтями влезла в разбитое окно с моей стороны и открыла дверь.

Мы не смогли даже пары раз им вдарить. Клыка и меня просто выволокли из вэна и бросили на землю.

— Бегите, — только и успеваю крикнуть я, как на мой многострадальный нос обрушивается еще один удар. Рот заливает кровью.

Краем глаза замечаю, что задняя дверь вэна открыта, а Игги и Газман взмывают в воздух. Молодцы!

Ирейзеры ревут от ярости и начинают палить по мальчишкам. Но те уже высоко — их не достать. Ййесс!

Брыкающуюся и вопящую Надж вытаскивают за ноги с заднего сиденья и с размаху кидают на землю рядом со мной. Вижу, что она плачет и тихонько дотрагиваюсь до ее руки.

Один из ирейзеров с силой бьет меня в бок ногой, обутой в снобский ручной работы итальянский ботинок.

— Конец вам пришел. Сцапали мы вас, — самодовольно бросает Ари, и его прихвостни ржут во все горло, чуть не пританцовывая от дикого возбуждения. — Вы в Школу направлялись, гаврики? Вот мы вас туда сейчас и доставим, на блюдечке с голубой каемочкой, — продолжает он, оскалив острые желтые клыки и брызгая на меня слюной.

Ирейзеров пятеро. Нас трое. Для моего роста и веса силы у меня хоть отбавляй. Но Ари на сто шестьдесят фунтов тяжелее меня, и его ботинок упирается каблуком мне в лоб. Ничего мне больше в жизни не надо — только бы врезать ему в последний раз, пусть даже ценой жизни.

Перехватываю темный без выражения взгляд Клыка. Перевожу глаза на Надж, стараюсь улыбнуться и подбодрить ее. Но, кажется, зрелище моей превращенной в кровавое месиво физиономии вызывает у нее только новый прилив отчаяния.

Спустя минуту в небе разносится тарахтение вертолета и ирейзеры все как один принимаются приветственно орать и размахивать руками.

— Нас ждет светлое будущее, — нагибается ко мне Ари. — Как в добрые старые времена, мы все вместе сейчас поедем домой. В Школу!

Ангел была жива. И раз она была жива, все остальное не имело значения. Теперь я готова на что угодно.

Я видела ее: рядом с моей клеткой стояла ее, жалкая и крошечная. Мы обе, как могли далеко, протягивали руки сквозь прутья решетки. Еще немного, всего какой-то инч, — и мы сможем дотронуться друг до друга.

— По крайней мере, они дали тебе большой контейнер, — голос у нее хриплый и слабый. — А у меня только средний.

Горло у меня сжало судорогой. Я потрясена. Она не жалуется. Старается оставаться храброй и сильной. Мне стало стыдно за то, что я так долго сюда добиралась, за то, что допустила, что нас изловили ирейзеры, за свое бессилие…

— Ты не виновата, ты ни в чем не виновата, — как всегда, она читает мои мысли.

Смотреть на нее страшно: глаза глубоко ввалились, и под ними лежат темные, почти черные тени. Вся правая сторона лица — один сплошной синяк, переливающийся по краям зеленым и желтым. Она точно иссохла, как осенний пожухлый лист. От нее остались одна кожа да кости. Перья на крыльях грязные и точно линялые.

Через проход от нас клетки Надж и Клыка. Надж дрожит. Она отчаянно старается взять себя в руки, но по всему видно, эту битву с самой собой ей не выиграть. Клык сидит совершенно неподвижно, обхватив колени руками. Увидев Ангела, он чуть заметно улыбнулся, но тут же лицо его снова приняло холодное и отсутствующее выражение. Он совершенно ушел в себя. Куда же еще уйдешь, сидя в клетке?

— Прости меня, пожалуйста, Макс, — шепчет мне Ангел, — это все я виновата.

— Не говори глупостей, нас просто в конце концов изловили. А Надж и Клыка вообще из-за меня сцапали.

От запаха холодного металла и хлорки никуда не деться. Он бьет в нос, и с каждым вдохом воспоминания о кошмарах четырехлетней давности становятся все ярче и ярче. O тex кошмарах, которые я так старалась похоронить навсегда. Вспышки страха и белого слепящего света операционной боли пульсируют в мозгу и сводят с ума. Голова болит нестерпимо. Перед глазами встают какие-то странные картины — что, уже глюки?

— Макс, я должна тебе что-то сказать, — Ангел расплакалась.

— Тихо. Успокойся. Новости твои подождут. Постарайся расслабиться, отдохнуть и набраться сил.

— Нет, Макс, это очень важно…

Дверь открылась, и по линолеуму затопали тяжелые шаги. Паника исказила маленькое личико Ангела, а мной овладела безграничная ярость. Эти мерзавцы до смерти напугали мою девочку!

Я им еще покажу! Им мало не покажется! Они у меня еще пожалеют обо всем, что учинили над Ангелом. Они у меня еще маму родную проклинать будут!

Руки сами собой сжимаются в кулаки. Чувствую, как глаза сузились, а мускулы напряглись. Кто бы ни открыл сейчас мою клетку, искусаю, исцарапаю, разорву на куски. А если это гад Ари, то …

Ангел в своей клетке совсем скукожилась, съежилась и тихо плачет. Что они такое с ней сделали? Адреналин ударил мне в голову. Я совершенно крезанулась.

Мужские ноги остановились рядом с моей клеткой. Мне видны только полы белого халата, едва прикрывающие брюки на коленях.

Белохалатник наклонился и заглянул в мою клетку. Вплотную ко мне стоит мягкое, виноватое лицо. Сердце у меня остановилось, и я чуть было не потеряла сознания.

— Максимум Райд, — говорит Джеб Батчелдер, — как же я по тебе соскучился!

Первое, что пришло мне в голову, — это то, что у меня начались глюки. Конечно, сколько можно метелить мою бедную голову?

Я больше ничего не видела. Ни Ангела в клетке рядом, ни Клыка, ни Надж напротив. Только прутья моей решетки и за ними улыбающееся лицо Джеба.

Джеб был мне и за мать, и за отца. Четыре года назад он украл нас из Школы. Вытащил из этого вонючего научного клоповника и спрятал в горах в нашем доме. Научил нас летать. Крылья-то у нас были, но никогда не было возможности или просто места их раскинуть. Так что мы даже не знали, зачем они нам нужны. Он нас кормил и поил, одевал и обувал. Он учил нас драться и выживать. Он учил нас читать и писать. Он шутил с нами и давал играть в компьютерные игры. Он подтыкал нам на ночь одеяло и перед сном читал нам книжки вслух. Если мне становилось страшно, все мои ужасы отступали при одной только мысли, что Джеб здесь рядом, что он защитит.

Но два года назад он пропал.

Мы всегда знали — его убили. Мы знали, что он скорее умрет, чем выдаст наше убежище. Свято верили, что он погиб, защищая нас. Боль утраты не унималась все эти два года, и нам до слез его не хватало. Как если бы умер отец или мать. Вдруг не вернулся домой — и все. А ты ждешь и ждешь. Мы так и не смирились с тем, что никогда больше его не увидим.

И все эти годы, живой или мертвый, он был моим героем. Каждый день, каждый час.

А теперь все во мне кричало: он с ними! Он один из них! Он ВСЕГДА был такой же, как они! И все, что я про него знала, все, что я про него думала, — это все была только ложь! Одна сплошная ЛОЖЬ!

Все вдруг встало на свои места: слова Ангела, ее страх, ее слезы. Она знала…

Как бы мне хотелось взглянуть сейчас на нее, на Клыка, на Надж, увидеть, что написано теперь на их лицах.

Во мне как будто захлопнулась тяжелая дубовая дверь. И вся моя любовь, все мое доверие к Джебу осталось там, за дверью, за семью замками. А на месте любви и тепла росла всеобъемлющая ненависть такой небывалой силы, что я и сама ее испугалась.

И это притом, что я не из пугливых.

— Я тебя удивил? — Джеб с улыбкой открывает мою клетку и протягивает мне руку. — Пойдем, мне надо с тобой поговорить.

Неожиданно понимаю, что у меня уже готов план: ничего не предпринимать. Смотреть и слушать. Впитывать в себя все, до малейших подробностей. И не выдать ни одной своей мысли. План мой, конечно, не Бог весть что, и водородной бомбы я пока не изобрела, но с чего-то начинать надо.

Медленно выползаю из клетки. Медленно поднимаюсь на ноги. Каждая мышца ноет. Не глядя ни на кого, прохожу мимо клеток, в которых сидит моя стая. Но тайком за спиной складываю вместе два пальца правой руки.

Это знак. Он означает «ждите».

Этому знаку научил нас когда-то Джеб.

Через компьютерный зал мы с Джебом проходим дальше, в менее населенную часть здания. Дверь в дальней стене впустила нас в небольшую комнату, мало похожую на лабораторию, с диванами, круглым столом и даже раковиной и микроволновой печкой.

— Посиди, пожалуйста, а я пока сооружу нам какао. — Джеб знает, что больше всего на свете я люблю какао, и говорит он это так, как если бы мы сидели у нас дома на кухне.

Он ставит кружки в микроволновку и поворачивается ко мне.

— Макс, должен тебе сказать, что я тобой ужасно горжусь. Ты самый настоящий молодец! По всем статьям. Сильная — это раз. Командир прекрасный — это два. А выросла как! И какая красавица стала! И горжусь, и наглядеться не могу.

Микроволновка запищала, и передо мной стоит кружка с дымящимся какао.

Мы сидим на совершенно секретном объекте посреди Долины Смерти, в месте, на каждой карте обозначенном как «Великая долбаная пустота». А он все равно извлекает откуда-то зефир и кладет его рядом с моим какао.

Пристально наблюдаю за ним, старательно игнорируя какао. Но заставить мой живот замолчать не могу — он бурчит, как оглашенный.

Джеб замолчал, точно давая мне время ответить. Не торопясь, отодвинул стул на другой стороне стола и сел напротив. Мой мозг наконец окончательно воспринял эту непоправимую правду: передо мной настоящий Джеб. Узнаю тонкий розовый шрам у него на подбородке, легкую горбинку на носу, маленькую родинку на ухе. Это не его злодей-двойник. Это он сам. И он-то и есть страшный посланник Дьявола.

— У тебя, наверное, ужасно много вопросов накопилось. Я даже не знаю, с чего начинать отвечать. Мне, — он замялся, — мне очень жаль, что все так получилось. Если бы два года назад я только мог все объяснить. Если не всем, то хотя бы только тебе. Я на все готов, готов что угодно сделать, лишь бы опять увидеть твою улыбку.

Отруби себе голову и насади ее на кол. Вот и будет тебе моя улыбка.

— Но всему свое время. Со временем все объяснится, все встанет на свои места, и ты все поймешь. Я и Ангелу так сказал. И еще я сказал ей, что все на свете — это тест. Даже если мы про это не знаем. Надо просто делать то, что надо делать. А там время все расставит по местам. Пожалуйста, поверь мне. Все, что до сих пор происходило, как раз и был такой тест.

Он развел руками в стороны, как будто чертил линию моей жизни.

Я сидела перед ним, голодная, избитая, свитер пропитан кровью, с лицом, как сырая отбивная. И мне никогда никого не хотелось убить так, как сейчас хотелось убить его.

Но я молчала, и мое лицо оставалось неподвижной маской.

Он посмотрел на меня, потом на запертую дверь.

— Макс, — произнес он с какой-то новой интонацией безотлагательной срочности. — Макс, скоро придут люди и будут с тобой разговаривать. Но сначала я должен сказать тебе кое-что первым.

Признаться, что ты — воплощение дьявола?

— Я не мог сказать тебе этого раньше. Я думал, у меня еще будет время тебя к этому подготовить.

Он оглянулся, как будто хотел убедиться, что нас никто не слышит. Он, кажись, забыл свои собственные уроки, на которых мы узнали от него о приборах отслеживания, скрытых камерах и встроенных микрофонах, подслушивающих устройствах такой мощности, что за милю просекают крысиный чих.

— Видишь ли, Макс, — продолжал он душераздирающе-проникновенным голосом, — ты еще более необыкновенное существо, чем я тебе когда-либо говорил. Дело в том, что ты создана с определенной высокой целью. Что жизнь тебе сохранена, чтобы ты осуществила свое предназначение.

Ты имеешь в виду, что я до сих пор жива не только, чтобы увидеть, как безумные фанатики генетики прививают птичью ДНК человеческой яйцеклетке?

Он перевел дыхание и, не отводя взгляда, пристально смотрел прямо мне в глаза. Я холодно гнала от себя любое светлое воспоминание о нем, любой намек на то, как хорошо нам было с ним прежде.

— Макс! Ты создана, чтобы спасти мир. Это твоя высокая цель, твое предназначение. Так и знай!

О'кей, должна признаться тебе, дорогой читатель, что я не удержала свою челюсть на месте. Она-таки отвалилась. Да-да. Теперь у меня есть хоть одно преимущество в вечной борьбе за то, чтобы первой занять утром ванну.

— Я тебе большего пока сказать не могу, — Джеб снова настороженно поглядел через плечо, — но я не мог не сказать тебе о масштабах, о мировом значении тех замыслов, в которых тебе отведена великая миссия. Макс, запомни, тебе уготована великая, священная судьба!

Может быть, я не могу себе этого представить, потому что я еще не совсем крезанулась.

— Макс, все, чем ты стала, все, что довелось тебе до сих пор пережить, все, что тебе еще только предстоит, — все это составные части твоего предназначения, ступени твоего пути. Одна твоя жизнь стоит тысячи обыкновенных жизней, и то, что ты живешь на земле, есть самое большое достижение человечества.

Если он надеялся услышать в ответ мои сентиментальные излияния, ему придется очень долго ждать.

Не сводя с меня глаз, Джеб тяжело вздохнул, явно разочарованный отсутствием у меня должного энтузиазма по поводу моей судьбоносной миссии.

— Это для тебя большая новость. Мне, конечно, трудно представить, что ты сейчас думаешь и чувствуешь. Я просто хотел рассказать тебе все сам. Позднее с тобой придут говорить другие. Я думал, тебе будет проще, если я тебя подготовлю… Ты только подумай сначала, что это все значит для тебя и для остальных. Но не говори, пожалуйста, никому в стае. Скоро о тебе, Максимум, узнает весь мир. Но пока пусть это будет нашим секретом.

Я молчала. Я вообще с каждым часом привыкала все лучше и лучше держать язык за зубами.

Он встал и помог мне подняться на ноги. От его прикосновения холодок омерзения пробежал у меня по спине.

В молчании мы вернулись к ящикам-клеткам. Он отпер мой контейнер и терпеливо дождался, пока я встану на карачки и вползу внутрь.

Поворачивая ключ в замке, он снова наклонился, многозначительно на меня посмотрел и прошептал:

— Пожалуйста, доверься мне. Я больше ничего не прошу, только доверься мне. Доверься мне и слушайся своей интуиции.

«Да сколько же ты можешь твердить одно и то же. Совсем достал», — чуть не вслух думала я ему вдогонку. Интуиция подсказывала мне раздобыть где-нибудь хирургические щипцы и медленно вытянуть из него все кишки, одну за другой.

— Ты жива? — беспокойно спрашивает Ангел, прижимаясь лицом к стенке своей клетки.

Я киваю и через проход встречаюсь глазами с Надж и Клыком:

— Ребята, со мной полный порядок!

Надж и Ангел недоверчиво кивают, а Клык не сводит с меня своего упорного взгляда. Что он думает, я даже представить себе не могу. Думает, что я предатель? Думает, что Джебу удалось переманить меня на свою сторону? Или, может, он думает, что я с самого начала была заодно с Джебом?

Скоро все разъяснится. Гадать ему осталось недолго.

Шли часы.

В словаре рядом со словом «стресс» нарисована мутантка. Она сидит в собачьей конуре и размышляет о том, что сулит ей судьба: быть убитой или спасти мир.

О'кей, картинки такой нет. Но обязательно должна быть.

Скажи мне, пожалуйста, дорогой читатель, что лучше всего играет на нервах? Сидеть в клетке, ждать смерти, быть преданной… Как, по-твоему, подойдет такая вот петрушка в качестве эффективного раздражителя?

Рассказать ребятам что бы то ни было я не могла, даже шепотом. Джеб мог сколько угодно делать вид, что закрытые двери и прикрытый ладонью рот — надежная защита от слежки. Меня этим не обманешь! Зуб даю, здесь в каждую щель или микрофон вставлен, или видеокамера. Поди, клетки наши тоже на все сто оборудованы.

Так что и обсуждение планов сопротивления, и какие бы то ни было обнадеживающие аргументы — все это вне вопроса. Невозможно даже просто сорваться и ляпнуть: «Ребята, полный абзац, Джеб жив!»

Едва слышным шепотом Ангел спросила, живы ли Газзи и Игги. Я в ответ только плечами пожала, и она сразу сникла. Хоть я и не могу сказать ей вслух, мысленно чуть не кричу: «С ними порядок, не бойся. Они сбежали». Ангел читает мои мысли, слабо кивает головой и, явно успокоившись, расслабленно прижимается к стенке своего ящика.

Нам остается только переглядываться. Часами.

Снова ужасно трещит голова. Мозг режут вспышки слепящего света и слишком яркие обрывочные картинки недавних событий.

Не знаю, сколько проходит времени, прежде чем какой-то белохалатник шмякает рядом с моей клеткой контейнер с еще одним «экспериментом». Поворачиваюсь посмотреть на нового соседа, но тут же с тяжелым сердцем закрываю глаза.

В этом существе еще можно опознать ребенка, но оно больше похоже на какой-то разросшийся гриб. По всему телу огромные бородавчатые наросты, количество пальцев на руках и ногах не сосчитать, единственный бессмысленный водянистый голубой глаз вперился в меня не мигая.

Где-то через полчаса я вдруг понимаю, что существо больше не дышит. «Эксперимент» умер прямо рядом с нами и на наших глазах — отходы их грязного производства.

В ужасе смотрю на Ангела. Она плачет. Она тоже все видела.

Снова идут часы. Счет времени я уже давно потеряла. Наконец дверь лаборатории открывается и впускает какую-то, по всей вероятности, большую группу. В шуме голосов различаю человеческие интонации и ржанье ирейзеров. В наш проход вкатывают тележку типа больничной каталки.

— Здесь только четыре, — произносит строгий и властный мужской голос, — а где остальные два экземпляра?

— Куплены для демонстрации в зоопарках, — заливает, не моргнув глазом, Ари. — А эти доставлены в целости и сохранности.

Он пихает ногой мою клетку так, что из нее едва не вылетают прутья решетки.

— Что, Макс, соскучилась без меня?

— У вас есть санкция директора? Вы получили его подтверждение на данную меру? — спрашивает женский голос. — Это, безусловно, будет большой потерей для науки. Еще столько неисследованных фактов. Они еще могли бы во многом быть нам полезны.

— Все санкции получены, — подтверждает третий белохалатник. — Оставлять их рискованно. Особенно, если принять во внимание агрессивность экземпляров. Даже вот та, самая маленькая, представляет собой серьезную опасность.

Перехватив взгляд Ангела, поднимаю большой палец: молодец, девчонка, дала им жару. Она только слабо усмехается в ответ.

Тут чьи-то руки хватают ее клетку и грубо швыряют на телегу, точно это чемодан, выгружаемый на ленту получения багажа. С размаху она ударяется о стенку ящика и без того разбитой щекой. Во мне снова вскипает ярость.

В следующее мгновение Ари подхватывает мой контейнер и бросает его рядом с Ангелом. От сотрясения я насквозь прокусываю губу. Только новых ран мне и не хватает! Ари приближает к решетке свою клыкастую морду и с наслаждением принюхивается к запаху крови.

— Твой отец может тобой гордиться, — ядовито бросаю я ему. Он заводится с пол-оборота и с такой силой опускает кулак на мой ящик, что от удара трещат доски.

— Эй, там, полегче! — останавливает его женщина. Ари за это готов испепелить ее на месте.

Двое других ирейзеров погружают на тележку клетки с Надж и Клыком и куда-то толкают ее сквозь двойные двери. Следующее помещение ослепляет болезненно ярким светом. Там все та же тошнотворная вонь хлорки и химического оборудования.

Сжав решетку, я стараюсь выглянуть наружу и хорошенько рассмотреть, где нас везут. Приглядываюсь ко всему, пытаясь определить, в какой, собственно, части Школьного здания мы находимся.

Ирейзеры просовывают сквозь прутья свои страшные когти и стараются нас побольней оцарапать. А если не могут достать, мелко-мелко трясут наши клетки, чтобы не дать нам ни на минуту забыть о своем присутствии. Как будто вообще можно забыть об их присутствии.

Их злобные манипуляции наталкивают меня на размышления: сколько потребуется сил, чтобы побольнее укусить ирейзера за палец?

Телега резко повернула направо и проехала сквозь двойные двери. Следом еще одна дверь возле турникета-вертушки. Выехали на улицу. Жадно вдыхаю воздух, но в Школе он даже снаружи отравлен какими-то зловониями.

Сощурившись, верчу головой в поисках каких-нибудь знакомых ориентиров. Позади лабораторное здание. Впереди — низкая постройка красного кирпича. Значит, это задний двор Школы. Тот самый, на который я когда-то смотрела по ночам из окна нашей лаборатории.

Тот самый, где тренировали ирейзеров и где они озверело рвали на части свою добычу.

То-то они ржали в предвкушении новой потехи.

Смерть — забавная штука. Перед ее лицом все становится ясно и понятно.

Равно как сейчас, все сразу встало на свои места. Выбор мой прост: или сдаться и позволить им убить нас всех, или сражаться до последнего, сколько хватит сил.

Как ни удивительно, но второй вариант нравится мне значительно больше. Ничего не могу поделать с этими своими маленькими странностями.

К несчастью, у меня совсем мало времени на размышления о том, что именно в данной ситуации может означать «сражаться до последнего». Секунду спустя, заслонив солнце, надо мной нависает черная тень.

— Кроссовочки, подружка, уже надела? — спрашивает Ари, поигрывая волосатыми когтистыми пальцами по дверце моего контейнера. — Как насчет физических упражнений? Зарядочки? Или, может, побегаем? Кто кого догонит, тот того и съест! Вот уж я тебя сейчас догоню, милашка!

Я смотрю на него и злобно усмехаюсь. Стремительно подавшись вперед, впиваюсь в его руку. Ари визжит от боли. А мне все мало. После нашей аварии и той чертовой подушки безопасности в угнанном вэне даже хлеб откусить и то больно. Но от ярости я забываю про боль. Собираю все свои силы и стискиваю зубы все крепче и крепче, пока наконец не лопается у него на пальцах шкура, и мой рот не заполняет терпкий вкус его крови.

Думаешь, дорогой читатель, меня стошнило? Ничуть не бывало. Мне эта кровь по барабану. А настоящая радость — это видеть, как воет Ари. Как говорится, овчинка выделки стоит.

Обезумев от боли и злобы, свободной рукой Ари трясет и молотит мою клетку. Голова моя, как пэдлбол,[7] прыгает внутри от стенки к стенке. Но мне плевать. Я повисла на нем мертвой хваткой, точно хорошо тренированный бойцовый питбуль.

Вокруг суетятся белохалатники. Ари продолжает орать как резаный и все более и более озверело метелит мой контейнер. Внезапно что-то подсказывает мне разжать челюсти. Ари отдергивает руку, и этот рывок толкает мою клетку вплотную к клетке Ангела. Я не размышляю. Действую, как на автопилоте. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы открыть снаружи обыкновенную задвижку. Щелк! — и Ангел на свободе.

— Беги! — приказываю я ей. — Беги и не спорь!

В этот момент, воя от боли и злобы, Ари обрушивает на мой ящик всю силу своей ярости. Еще удар — и под его кулачищем от меня ничего не останется. Готовая ко всему, вжимаю голову в плечи.

От следующего пинка контейнер взлетает в воздух, закрученный так, что мне кажется, я сижу в центрифуге стиральной машины. Подброшенная его лапищей вверх, на долю секунды вижу над головой небо, вижу, как в вышине несутся черные грозовые тучи.

Мой ящик падает на землю, единственным своим отверстием вниз. Мне уже больше ничего не видно, но я прекрасно слышу, как Apи отчаянно ругается, называя меня такими словами, которые я тебе, уважаемый читатель, даже и повторить не могу. Он, видимо, изо всех сил трясет укушенной рукой, потому что в пробоины моей хлипкой скорлупы-конуры летят брызги его крови.

И тут я улыбаюсь. Улыбаюсь счастливой и безмятежной улыбкой. Мне вдруг становится совершено ясно, что такое — та черная грозовая туча, которую я только что видела.

Это стая ястребов, а впереди ее Игги и Газман. Они снижаются, готовые штурмовать Школу. Они летят нам на выручку.

Можешь, дорогой читатель, считать меня совсем крезанутой, но зрелище огромного пернатого хищника, рвущего на куски плоть ирейзера, вызывает у меня удовольствие.

На мое счастье, Ари, ослепленный звериной яростью, до сего момента упорно игнорировал защелку на моей клетке. Ровно в тот момент, как он наконец догадался открыть ее и вытащить меня наружу, на него с высоты ринулся ястреб, со стальными когтями и биологической неприязнью к волкам.

Выпустив меня из своих лапищ, Ари размахивает руками во все стороны, что есть мочи отбиваясь от птицы. Куда ему! Ястреб впился ему в шею когтями и смертоносным клювом долбит темя.

— Ангел! Немедленно удирай отсюда! — я оглушительно ору, подбегая к Ангелу, обогнав белохалатников на расстояние вытянутой руки. Отпихиваю их локтем, хватаю ее за пояс и подбрасываю вверх, как могу высоко.

Попутно успеваю открыть клетку Клыка. Несколько белохалатников разом наваливаются на меня, но обыкновенные людишки со мной совладать не могут, пусть даже вдесятером. А уж если я рассержена, так и подавно. Одному — наотмашь в челюсть. Похоже, он недосчитается пары зубов. Другому — ногой под толстый двойной подбородок. Он недоуменно смотрит на меня и, как тюфяк, опрокидывается на задницу.

Вырвавшийся из клетки Клык вмазывает ближайшего белохалатника в тележку. Клык холоден, собран и движется на редкость размеренно и четко: рука заведена назад, кулак сжат, резкий выброс вперед — удар. Противник смят.

Освободить Надж труда не составило. Под прикрытием Игги и Газмана, поведших ястребов на второй заход нападения, она кубарем вылетела на траву из раскрытой клетки.

Тетка в белом халате все не может подняться на ноги. В полуполете поддаю ей ногой в грудь. Она обмякает и снова заваливается набок. Вот тебе, ведьма, узнаешь у меня, что такое «вредное производство»!

Между тем Ари стоит на коленях и беспомощно раскачивается, обхватив руками раздолбанную ястребом башку. Клык не может сдержаться и вмазывает этому отморозку от всего сердца за все, что только накипело, — раз — в ребро! два — в скулу! — и наконец, подобрав чью-то раздолбанную конуру, с размаху водружает ее Ари на голову. Словно ставит на нем большой жирный крест.

Пара коротких шагов разбега — и я уже поднимаюсь ввысь. Слышу рядом с собой, как крылья ястребов разрезают воздух, и меня охватывает восторг.

Внизу насчитываю четверых валяющихся на земле белохалатников и еще троих ирейзеров, кроме Ари. Двое оставшихся ирейзеров пока стоят на ногах. Один из них пытается достать ствол, но тут же получает удар в запястье стальным гнутым клювом. Это камнем упал на него ястреб.

— Клык! Игги, Газ! — ору я. — Быстрее! Вперед! Делаем отсюда ноги!

Они следуют за мной, но им явно неохота покидать поле боя. Непонятным мне маневром Игги собрал вокруг себя ястребиную стаю. Как же ему удалось сообщить им, что сражение окончено?

Широко раскинув крылья, могучие птицы плавно взмывают в воздух, и в ушах у меня стоит их резкий гортанный клекот.

— Раз, два, три, четыре, пять, — пересчитываю я свою собственную стаю. — Клык, поддержи Ангела!

Все это время Ангел из последних сил держалась в воздухе. Но крылья ее все больше и больше провисали, и она начала терять высоту.

Газман и Клык дружно подлетели к ней, подхватили с двух сторон и круто пошли вверх, надежно держа под оба крыла.

Из Школы высыпала туча белохалатников и ирейзеров. Но нас им уже не достать — мы слишком высоко и летим, стремительно набирая скорость.

Я торжествую! Поделом вам, ученые фанатики! Школе конец! Навсегда!

— Макс! — звук этого голоса снова заставил меня посмотреть вниз.

Это Джеб. В растерзанном халате, с окровавленным плечом. Ему, видно, здорово досталось от ястребов.

— Максимум, — снова кричит он мне вдогонку. У него какое-то странное выражение лица. Таким я его еще никогда не видала.

— Макс, пожалуйста! Это тоже был тест! Как же ты не понимаешь. Никакой опасности здесь нет — только тест! И все! Поверь мне! Ты должна мне верить! Вернись! Я тебе все объясню!

Я смотрела на него. Вот человек, который спас меня четыре года назад, научил меня всему, что я знаю, который утешал меня, когда я плакала, и подбадривал, когда дралась. Ближе него у меня человека тогда не было — почти что отец.

— Нам не о чем с тобой разговаривать, — говорю я устало. И, взмахнув крыльями, поднимаюсь все выше и выше, догоняя свою семью.

Спустя два часа показалось озеро Мид. На вершине скалы стая огромных ястребов, тех самых, которые только недавно спасли нас и помогли вырваться из Школы. Все шестеро, мы одновременно опускаемся на уступ утеса.

Ангел без сил падает на пыльный пол пещеры, а я сажусь рядом с ней, ласково гладя ее по головке.

— Я ужасно боялась, что никогда больше тебя не увижу! — прошептала она, и одинокая слеза катится у нее по щеке. — Они там меня мучили, так мучили! Макс, мне там было так страшно, так плохо!

— Я бы им ни за что тебя не отдала, я бы во что бы то ни стало тебя спасла, — все повторяю я ей, чувствуя, что мое сердце вот-вот разорвется от нежности и любви. — Я бы за тебя сражалась до последней капли крови, до самой смерти.

— Они и так тебя чуть не убили, — ее слабенький голос дрожит от истощения и от еще не прошедшего страха. Прижимаю ее к себе, обнимаю и баюкаю долго-долго.

— Вот так и должно теперь быть всегда, — говорит Игги. — Мы всегда теперь будем вместе.

Поднимаю глаза туда, где, прислонившись к стене, лицом к каньону стоит Клык. Он почувствовал мой взгляд и обернулся. Я выбросила вперед левый кулак. Почти что улыбаясь, он подошел и поставил свой сверху. За ним Ангел, Игги, Газман и Надж — один за другим вся наша стайка-семья построили нашу секретную пирамиду единства.

Оторвавшись на секунду от Ангела, я осторожно, сверху донизу, провожу правой рукой по всей пирамиде.

— Я так… вам всем… благодарна! — смущенно говорю я, и Надж поднимает на меня полные удивления глаза.

О'кей, я не самое сентиментальное существо на свете. Я имею в виду, я очень люблю свою семью. Я что хочешь для нее сделаю, но сказать об этом словами мне неимоверно трудно.

Может, надо с этим как-то бороться? И вот я медленно и старательно подбираю самые нужные, самые важные слова:

— Я только сейчас поняла, как вы все мне нужны, как все мы нужны друг другу. Я вас всех люблю, всех пятерых. Трое или двое, четверо или даже пятеро — это не мы. МЫ — это все шестеро. Все шестеро как один.

Клык усердно изучает свои кроссовки. Игги нервно барабанит тонкими пальцами по коленке. Но младшие смотрят на меня во все глаза, слушают и отзываются каждой клеточкой своего существа.

Надж порывисто обхватывает меня за шею:

— Макс, я тебя тоже очень люблю. Я всю нашу семью очень-очень люблю.

— И я тоже, — вторит ей Газзи. — Мне плевать, где мы живем, в доме, или в пещере, или даже в любой картонной коробке. Где мы все вместе — там и дом. Я вот как думаю!

Я обнимаю его, и он уютно устраивается у меня под боком.

Вскоре усталые, но счастливые, мы все засыпаем и просыпаемся среди ночи под громкий стук проливного дождя. Такой ливень в пустыне — настоящее чудо! Мы выбираемся на уступ, и он смывает с нас пыль, кровь, грязь и все страшные воспоминания только что пережитого. Боль еще на прошла, и даже капли дождя, падающие на мое лицо, кажется, ударяют по открытым нервам. Но я терплю, я протягиваю руки к небу и чувствую себя по-новому чистой и свежей.

Прохладно, меня слегка знобит, и Клык заботливо растирает мне плечи. Взглянув в его темные, как небо над пустыней, глаза, я тихо говорю:

— Джеб знает, где наш дом. Туда нельзя.

Он согласно кивает:

— Обратной дороги нет. Надо искать новый дом.

Я задумалась. Глаза закрыты, прохладный, вымытый дождем воздух наполняет мне легкие. Постепенно во мне растет уверенность:

— Нам теперь на восток. Мы держим путь на восток!

Здесь, над облаками, небо голубое-голубое. Здесь холоднее, хотя солнце жарче. Здесь воздух разреженный и легкий, как шампанское. Тебе непременно надо попробовать и шампанское, и этот высотный воздушный коктейль, мой дорогой читатель.

Я совершенно счастлива. Мы все шестеро — бездомные беглецы. Возможно, мы так и останемся бездомными беглецами до конца наших жизней, какими бы длинными или короткими они ни оказались. И все-таки…

Вчера мы вырвались из ада Школы, вырвались из когтей ее дьявольских церберов ирейзеров. Вчера мы ликовали, когда наши союзники ястребы рвали в клочья наших врагов. Вчера мы спасли Ангела. Она снова с нами.

Я оглянулась на нее, все еще больную и слабую. Нужно время, еще долгое время, чтобы она снова стала прежней и забыла недавние измывательства белохалатников. Как подумаю о том, что довелось ей пережить, горло сжимает и становится трудно дышать.

Ангел чувствует, что я думаю о ней, поворачивается ко мне и улыбается. А я смотрю на нее и вижу не только улыбку, но и синяк в пол-лица, уже подживающий, желто-зеленый.

Надж подлетает близко-близко, пристраивается у меня в хвосте и радостно восклицает:

— Красота! Какая здесь красота!

Плавным, как в танце, движением всего тела уходит вверх, потом снова снижается и пристраивается лететь со мной рядом, крыло к крылу.

— Макс, смотри, как хорошо! Мы летим, никто за нами не гонится, мы все вместе, мы даже завтракали в ИХОПе,[8] — она беззаботно болтает, наша всегдашняя Надж-заткни-фонтан-дай-отдохнуть-и-фонтану. Но мне почему-то совсем не хочется ее останавливать.

— Мы самые счастливые, правда? Нам не надо ходить в школу и делать уроки. Нам не надо убирать у себя в комнате. Помнишь, как я не любила убирать свою комнату?

Я тяжело вздыхаю: когда-то у нее была своя комната. Не думай, только не думай об этом…

И тут я задохнулась. Не помню, кажется, какой-то звук вырвался у меня из гортани, и мгновенно бомбой взорвалась в моем мозгу ослепляющая боль.

— Макс, что с тобой? — закричала Надж.

Но я уже не могла ни отвечать, ни думать, ни двигаться — я уже ничего не могла. Крылья сложились, как бумажные, и я камнем полетела вниз.

Со мной творится какая-то чертовщина.

Опять…

Из глаз у меня текут слезы. Руки обхватили голову, как будто стараются не дать ей расколоться на множество мелких кусочков. В мозгу мерцает единственная полубессознательная мысль: скорее бы умереть, только пусть это поскорее кончится.

Подхваченная сильными, надежными руками Клыка, я чувствую, что снова поднимаюсь вверх. Мои смятые крылья болтаются обвисшими тряпками, но ничто не имеет значения, кроме того, что мой мозг превратился в горячую кашу и булькает в агонии. Словно из другого мира, до меня слабо доносятся мои собственные стоны.

Скорее бы умереть…

Не помню, как долго Клык тащил меня. Медленно-медленно, тоненькой струйкой, боль начала утекать из моей воспаленной головы. Я смогла чуть-чуть приоткрыть глаза. Потом вздохнуть… Наконец осторожно решаюсь отпустить голову, все еще ожидая, что она сейчас рассыпется на тысячу осколков.

Приподнимаю веки — Клык внимательно ловит малейшее мое движение.

— Ты, Макс, весишь целую тонну! Ты что, булыжников наглоталась?

Клык никогда не шутит. Даже не пытается. Его неумелая попытка приободрить меня пугает меня еще больше: если он психанул, значит, дело швах! Чтоб немного его успокоить, стараюсь улыбнуться ему в ответ.

— Макс, ты живая? — с таким испуганным лицом Надж снова похожа на маленькую девочку.

— А-а-га, — это все, что я могу из себя выдавить.

Кажется, меня только что хватил инсульт.

— Найди, где нам приземлиться, — прошу я Клыка. — Пожалуйста. Срочно!

Спустя примерно час я решила, что совсем оправилась. Только вот от чего?

Тем временем мы устраиваемся на ночлег.

— Осторожно! Расчистите площадку пошире. Вы же не хотите спалить весь лес, — подаю я голос.

— Похоже, ты пришла в себя, — бормочет Клык и поддает ногой сучья подальше от того места, где Игги разводит костер.

Одарив его сердитым взглядом, помогаю Ангелу и Надж строить из больших камней стенку для костровища.

Ты, дорогой читатель, может, хочешь меня спросить, почему это слепой парнишка балует со спичками? Потому что он в этом деле спец! Если где надо чего зажечь, взорвать, искру высечь, фитиль подкрутить, зовите Игги. Не промахнетесь! А там судите сами, что это, его дар или ваш риск.

Через двадцать минут мы уже экспериментируем с приготовлением пищи на костре. Хоть кулинарную книгу пиши: «Приготовление блюд на костре по-максимуму».

— Могло бы быть и хуже, — произносит Газман свой вердикт, снимая зубами с палочки кусок почерневшей колбасы.

Надж явно повезло меньше:

— Бананы больше не жарим, — мрачно заявляет она и стряхивает в кусты какую-то вязкую кашу.

— Еще-е-е, — мурлычу я, сжимая между двух галет горячую шоколадно-зефирную массу. Отправляю в рот здоровенный кусок моего сладкого сэндвича, и по телу разливается несказанное блаженство.

— Клево, как летом в походе, — жизнеутверждающе заявляет Газман, но вместо ответного энтузиазма его восторг почему-то вызывает у Клыка только ядовитый сарказм:

— Ага! Поприветствуем участников слета беглых мутантов!

Втихаря пинаю его ногой, мол, кончай!

— Тебе лучше знать! Как скажешь… — скривился Клык и перевернул над огнем свой кусок бекона.

Я растянулась у костра, подложив под голову свитер. Пора расслабиться и подумать.

Что со мной сегодня в воздухе за приступ случился, я понятия не имела. Но, с другой стороны, все опять вроде бы вошло в норму, так чего психовать?

О'кей, не хрен себя обманывать! Колени-то у меня до сих пор так и прыгают. И психовать тоже причины есть, и вполне основательные. Дело в том, что наши ученые мучители там в Школе скрещивают людей и животных. Их рискованные эксперименты заключаются в комбинировании разных типов ДНК. Это явная игра с огнем. Искусственно расщепленная ДНК в определенный момент начинает разлагаться, а вместе с ней разлагается живой организм, он же «продукт эксперимента». Мы сами тысячу раз видели результаты таких «научных экспериментов»: собако-кролик — полная неудача; обезьяна-овца — того не лучше. Опытный образец кото-мыши оказался огромной агрессивной мышью, которая ни зерна не могла есть, ни мяса. В итоге — сдохла от голода.

Даже у ирейзеров, хоть они и оказались наиболее удачными образцами, был очень серьезный изъян — продолжительность жизни. Их зародышевая стадия — всего пять недель. Из младенца во взрослого человека они превращаются за четыре года. Еще два года — и они полностью разлагаются. Таким образом, на все про все шесть лет. Но над ними все время работают. Новая усовершенствованная модель, наверное, уже на подходе.

А мы? Сколько нам отпущено времени? Насколько мне известно, мы — самые устойчивые и соответственно самые давние рекомбинантные образцы,[9] когда-либо выведенные в Школе. Но «срок нашей годности» тоже может истечь в любой момент.

Где гарантия, что этот распад не начался во мне сегодня…

— Макс, проснись! — Ангел теребит мою коленку.

— Я не сплю.

Ангел подползает ко мне и устраивается под боком, а я обнимаю ее и отвожу со лба спутанные белокурые волосы.

— Что с тобой, Ангел?

На меня устремлены ее большие голубые глаза:

— Я знаю их секрет. Из Школы. Про нас. Про то, откуда мы взялись.

Разве не хватит нам уже секретов? Сколько можно! Будто мало их выпало на нашу долю!

— Что ты такое говоришь, моя хорошая? — мягко спрашиваю я ее.

Не глядя на меня, Ангел вертит в пальцах подол рубашки. Одно хорошо — мне удалось избавиться от своих мыслей. Так что хотя бы от собственных страхов я ее оградила.

— Я там кое-что слышала. В Школе, — шепчет Ангел.

Я еще крепче прижимаю ее к себе. Когда ее уволокли ирейзеры, от меня как будто мою собственную половину оторвали, как будто душу из тела вынули. Теперь она рядом, и все у меня опять на месте, обе мои половины, душа и тело, — снова одно целое.

— Ты слышала, что они там говорили или что думали?

— То, что думали…

Я снова замечаю, какая она усталая. Наверно, нужно отложить этот разговор до завтра. Утро вечера мудренее.

— Нет, давай я лучше тебе сейчас все расскажу, — читает Ангел мои мысли. — Понимаешь, я там всякого наслушалась. Я половины даже и не поняла совсем. И вообще, это просто обрывки какие-то, без конца и без начала. И от разных людей…

— От Джеба? — у меня опять перехватило горло.

— Нет. От него вообще ничего. Я его мыслей совсем читать не могла. Ни од-ной! Он совсем от меня был закрыт, как будто он мертвый был, — она смотрит на меня и все понимает, что я про Джеба думаю. — Так что не бойся. Это другие. Они свои эксперименты надо мной устраивали и все про меня размышляли, и про нашу стаю. Гадали, прилетите вы за мной или нет.

— Вот мы и прилетели! — не удерживаюсь я.

— Ага, прилетели, — соглашается Ангел. — Ну, в общем, я поняла, что есть еще место, где про нас собрана вся информация. Про наше происхождение…

Я так и вскочила.

— Что-о-о? Про нашу продолжительность жизни? Или про то, какую ДНК они для нас использовали?

Правда, я не очень-то уверена, хочу ли я знать про продолжительность жизни.

Ангел кивает.

— Давай, давай, колись! — это Игги. Он, похоже, не спал и все это время нас подслушивал. А теперь не выдержал, встрял и разбудил всех своим всегдашним «деликатным» манером. Так что теперь Ангелу приходится продолжать вслух:

— У них на каждого из нас заведено дело. Дела эти хранятся в Нью-Йорке. В месте под названием Институт.

— Институт? — переспросила я. — Город Нью-Йорк или штат Нью-Йорк?

— Не знаю. Я ничего точно не знаю. Думаю только, что место, по-моему, называется Институт. Институт Жизни, или что-то в этом роде.

Клык смотрит на меня. Пристально. Мысленно он туда уже отправился. Это совершенно ясно. И к бабке не ходи!

— И еще, — голос Ангела, и без того слабый, совсем сошел на шепот, и она уткнулась лицом мне в плечо, — сами знаете, как мы всегда про своих родителей гадаем и про то, из пробирки мы или нет.

— Я видела свое имя в старых бумагах Джеба! — упрямо перебивает ее Надж. — Я, правда, видела.

— Мы знаем, Надж, — останавливаю я ее. — Никто с тобой не спорит. Послушай спокойно, дай Ангелу договорить.

— Надж права, — выпаливает Ангел, — у нас у всех были родители. Мы не из пробирки. Мы родились как самые настоящие дети. У нас тоже были мамы, человеческие мамы…

Все молчали. Стояла такая тишина, что если бы у кого-нибудь под ногой сейчас хрустнул сучок, нас бы всех, как током, футов на десять в воздух подбросило. И тут Игги понесло:

— И ты со вчерашнего дня про это молчала! Совесть у тебя хоть есть? Думаешь, самая младшая, так тебе все можно!

Надо его срочно остановить, а то, не дай Бог, он до белых слонов договорится.

— Хватит! — в это единственное слово я вкладываю всю свою твердость. — Все успокойтесь. Пусть, наконец, Ангел все от начала до конца расскажет. А ты, Ангел, не обращай на него внимания. Это он не со зла. — И я ласково провожу рукой по ее кудряшкам. — Рассказывай все подробно, что ты там слышала.

— Да я только обрывки… и не очень-то сама понимаю… Вы простите меня, пожалуйста. Мне просто плохо вчера было. Я вообще не знаю, как про это говорить и не плакать… Я сама, кажись, уже опять реву…

— Ладно, будет тебе, Ангел. Не надо, — голос Клыка звучит почти что нежно. — Мы здесь, с тобой. Мы все понимаем. Не плачь.

Нервы у нас у всех на пределе. Успокаивать надо и Игги, и Надж, и Газа. А уж про Ангела я и не говорю. Так что спасибо тебе, брат! Ты, Клык, — кремень. Мне бы одной без тебя не справиться.

Придвигаюсь поближе к Надж. Газзи бессознательно хватается за мой рукав, и я, осторожно высвободившись, обнимаю его за плечи. Так и сидим, он слева, а Ангел справа.

— Похоже на то, что всех нас собрали из разных мест, — медленно начинает Ангел. — Из разных родильных домов. Но всех привезли в Школу уже после того, как мы родились. Так что ни в пробирках, ни в колбах нас не выращивали.

— А как же они нас заполучили? — недоумевает Клык. — И откуда у нас тогда птичьи гены?

— Я это не очень поняла. С генами вроде получается… как-то еще до рождения… Анализы какие-то… Амино… амо…

— Амниосинтезис,[10] — озаряет меня, и от страха и злобы меня прошибает холодный пот.

— Ага, он самый, — подтверждает Ангел. — Получается, что нам прививку такую генную сделали.

— О'кей, давай дальше.

Теперь про амниосинтезис придется им рассказывать. Господи, за что только мне такое наказание?

— Ну и вот мы родились, а доктора сдали нас в Школу. Там говорили, что родителям Надж сказали, что она умерла.

У Надж вырывается какой-то булькающий звук, а в глазах стоят слезы.

— Значит, у меня все-таки были и мама, и папа, — шепчет она. — Значит, все-таки были…

— А мать Игги… — Игги весь дрожит от напряжения, — она сама умерла. От родов, — едва выдыхает Ангел.

У Игги на лице такая боль и такая безнадежность, что на него страшно смотреть.

Что мне им сказать, как их утешить? Откуда я знаю, мой дорогой читатель. Больше всего на свете я бы хотела взять на себя хоть частичку их боли! Да только что толку! Здесь вообще никто и ничто не поможет.

— А мы? Ведь между нами два года разницы? — спрашивает Газман. — Как нас обоих-то отобрали?

— Нас родители сами отдали. Сами! — Ангел закрывает лицо руками, и я всем телом ощущаю, как у нее прыгают от рыданий плечи.

Рот у Газмана широко открыт, а глаза стали размером с тарелку:

— Что?

— Наши с тобой родители сами хотели помочь Школе. Они сами согласились на эту ами… амнио… а потом сдали нас туда… за деньги… продали… — Она говорит и плачет, всхлипывая при каждом слове.

Сердце у меня остановилось. Газзи сдерживается из последних сил. Но он еще совсем ребенок, а такое и взрослому стерпеть не под силу. Уткнувшись в меня, он не выдерживает и дает волю слезам.

— А про меня ты что-нибудь слышала? Или про Макс? — Клык счищает кору с ветки. Голос у него как всегда спокойный и холодный. Но лицо и плечи как каменные.

— Твоей маме тоже сказали, что ты умер, так же, как родителям Надж. Она совсем подростком была. А про твоего отца вообще ничего не известно. Но ей они точно сказали, что ты умер.

В темноте нам только и видно, что побелевшие костяшки его до боли сжатых кулаков, да слышно, как с треском крошится сучок, который он только что держал в руках.

В горле у меня першит. Говорить трудно и язык не слушается:

— А что я? А у меня есть… были…

Сколько себя помню, я всю жизнь мечтала о маме. Как ни стыдно в этом признаться, но я даже представляла, как в один прекрасный день она появится и будет умница и красавица. И они с Джебом поженятся… и усыновят всю стаю.

Размечталась!

Ангел грустно смотрит на меня:

— Нет, Макс, про тебя я ничего не знаю. Совсем ничего.

— Не верю! Я не верю! — в сотый раз выкрикивает Газман. — Отказались от нас? Сами? Продали нас в Школу! Да они не в своем уме были. Гады! Я их не знаю и знать не хочу! На черта они мне сдались!

Его чумазое лицо исполосовано следами слез.

— Газзи, ну хватит, не надо! — я ерошу его мягкие волосы, обнимаю его за плечи, безуспешно пытаясь его успокоить тоже по сотому разу. Вместе с ним я и сама чуть не плачу! Но терпение мое на исходе. Что я могу с его горем поделать? Ничего! Утешить мне его нечем. Были бы мы дома, я взяла бы его на руки, отнесла в ванну, поставила под горячий душ, а потом положила бы его в кровать, подоткнув одеяло. Вот, глядишь, он и успокоился бы понемножку.

Но дорога домой нам заказана — там нас караулят ирейзеры. Я прекрасно знаю, что обратной дороги нет, но стоит мне только закрыть глаза, и я представляю наш не существующий больше дом в горах, где мы прожили четыре счастливых года.

— Ангел, уже поздно. Постарайся уснуть, моя девочка. Нам вообще всем лучше сегодня пораньше лечь.

— Конечно, лучше, — вторит мне Надж охрипшим от слез голосом, — тогда этот ужасный день скорее кончится.

Она замолкает. Это самое короткое предложение, какое я от нее когда-либо слышала.

Но несмотря на слезы и нервы, день, как всегда, завершает пирамида из наших рук — кулак на кулак. Она вырастает словно сама собой. Нас шестеро, и мы вместе. Все как один. В этом наше утешение и наша сила.

Ангел свернулась калачиком — накрываю ее своим свитером. С одной стороны к ней поближе примостился Газман, а с другой прижалась Надж. Встаю рядом с ней на колени и поднимаю ей воротник — хоть немножко потеплее будет и в шею не надует.

Я почти всегда ложусь последняя, как будто непременно должна убедиться, что все уже спят. А сейчас еще надо площадку вокруг костра пошире расчистить. Чтоб не дай Бог ничего не загорелось. Клык поднимается на ноги мне помочь:

— Значит, может, ты и вправду из яйца вылупилась.

Не из пробирки, так из яйца — это еще одна версия нашего происхождения. Запасная. И я сухо отшучиваюсь:

— Ага, или из яйца, или в капусте нашли.

— Послушай, в какой-то степени тебе повезло. Спроси меня, так, по-моему, неизвестность лучше, чем то, что мы все сегодня услышали.

И всегда-то он знает, что я думаю! Ничьи мысли читать не умеет, а я у него как на ладони. Не могу не признаться, что это раздражает меня до полусмерти.

— С нами теперь все ясно, а твой вопрос по-прежнему открыт. Твоя история может быть в сто раз хуже, а может оказаться в тысячу раз лучше. — Он присел перед костром на корточки и, чтобы погреть, слегка расправил крылья.

— Она, видишь ли, подростком была… — его скривило от отвращения. — Наркоманка, поди, или еще того круче.

Если бы наши не спали, он бы ни за что такого вслух говорить не стал. Есть вещи, которые мы никому не доверяем, только друг другу. Потому что на все сто и во всем поймем друг друга только мы двое, он и я.

— А может, все не так, — размышляю я, засыпая песком огонь, — может, она была просто девчонка. Залетела — всякое бывает. По крайней мере, она выносила тебя все девять месяцев. Может быть, она тебя вообще отдавать не собиралась. Или отдала бы усыновить в какую-нибудь хорошую семью.

— Кончай заливать мне всякую хрень! Прикинь теперь сама, какой у мамашки моей выбор был: то ли мне в коротких штанишках пай-мальчиком в прекрасной семье бегать, то ли подопытным кроликом у банды сумасшедших генетиков развитию науки служить. Вот она «славу науки» и выбрала!

Он устало лег рядом с Газзи и закрыл глаза.

— Хватит тебе, Клык, не надо…, — то ли сказала, то ли выдохнула я.

Наконец я тоже легла. Пристроилась рядом с Ангелом и Надж. Касаюсь их, и на душе теплей и спокойней. Все. Теперь надо спать.

Я слишком устала, чтобы разбираться с тем, что случилось сегодня с моей головой. Чтобы думать о том, как мы будем искать Институт в Нью-Йорке. Чтобы размышлять о спасении человечества.

— Подъем! На зарядку становись!

На следующее утро, чуть только солнце защекотало веки, мое вчерашнее усталое равнодушие ко всему на свете как рукой сняло.

Я поднялась и снова развела костер — такая вот я заботливая. И настоящий лидер. И только тогда принялась ласково расталкивать своих.

Их жалобные стоны и причитания мне по фигу — поскулят-поскулят и поднимутся. Пристраиваю над костром кастрюлю, в которой лопаются и разбухают кукурузные зерна. Воздушная кукуруза на завтрак, удивишься ты, дорогой читатель? А почему бы и нет? Кукуруза — это злак, не хуже овса. Вот теперь и подумай, есть ли разница между овсянкой на завтрак и воздушной кукурузой?

К тому же, только мертвый может спать под оглушительный пулеметный треск лопающейся кукурузы. Так что это лучшее средство поднять мою сонную гвардию. Не прошло и получаса, как вся стая стоит у костра, мрачно растирая сонные глаза.

— Ребята, заправляемся и стартуем к Большому яблоку. Нас ждет город, который никогда не спит. Думаю, лететь туда часов шесть-семь.

Минут через двадцать все готовы. Один за другим мы взлетаем в воздух. Передо мной Ангел, я — последняя. Разбегаюсь, рывок вверх, с силой работаю крыльями, футов на десять отрываюсь от земли. Опять двадцать пять! Мой мозг снова пронзает невидимым раскаленным железным прутом. Со всего размаху тяжело и безжизненно падаю на землю. Лежу, обхватив голову руками, — ни вздохнуть, ни пошевелиться. Если я перестану сжимать свой череп, мозги сейчас выпадут наружу. Не знаю, что у меня разбито. Не знаю, кричу я или нет. От меня остался один только сгусток боли.

— Макс, — Клык осторожно дотрагивается до меня, — это с тобой как вчера?

Я не могу даже кивнуть.

Открываю рот и слышу тонкий, жалобный, воющий звук. Это мой голос — значит, я все-таки кричу.

В голове — настоящий фейерверк. Что-то бухает и взрывается разноцветьем красных, зеленых, оранжевых огней. А потом в каждом глазном яблоке начинается кино. Широкоэкранное, цветное, и крутят его со скоростью света, в каждом глазу свое: какие-то пыльные здания, мутные пейзажи, незнакомые лица, еда, газетные заголовки, что-то старое, черно-белое, какие-то психоделические спирали…

Сколько я так валялась — ума не приложу. Может, целый год. Но постепенно начинаю понимать, что могу пошевелиться, двинуть руками и ногами. Отползаю в какие-то кусты, и там меня рвет так, словно кто-то выворачивает меня наизнанку.

А потом я лежу, задыхаясь, пустая и холодная, как сама смерть. Не знаю, сколько еще прошло времени, прежде чем я смогла открыть глаза и увидеть над собой голубое небо и белые облака. И пять испуганных лиц.

— Макс, что с тобой происходит? Макс! — По-моему, Ангел боится, что я сейчас умру.

— Тебе однозначно надо к врачу, — Клык, хоть и пытается смягчить тон, но по голосу его понятно, что с ним лучше не спорить.

— Это ты здорово придумал. Какому еще врачу ты собираешься рассказывать всю нашу подноготную?

— Послушай…

Я хоть и слабая, но у меня уже достаточно сил, чтобы его обрезать:

— Баста. Хватит нюни разводить. Я уже в порядке. Это, наверное, вирус какой-нибудь.

Как же, держи карман шире. Генетическая спираль ни от каких вирусов не раскручивается.

Одарив меня долгим пронзительным взглядом, Клык пожал плечами и дал Газману знак на взлет. Тот неохотно подчинился. За ним следом, один за другим, поднимается в воздух вся наша семья.

— Ты следующая, а я за тобой, — безоговорочным тоном приказывает мне Клык.

Сцепив зубы, поднимаюсь на ноги. Колени дрожат, но я как могу разбегаюсь и устремляюсь вверх, с содроганием ожидая нового приступа боли. Меня швыряет в разные стороны. Мне страшно — а вдруг с высоты снова камнем вниз. Но вроде пока все обошлось, и главное — я лечу.

— Как ты там? — спрашивает Надж, поравнявшись со мной в воздухе. Утешаю ее, мол, не волнуйся, все хорошо.

— Я все про своих родителей думаю, — не отстает она. Ее коричневатые крылья движутся в такт с моими, и на взмахе мы почти касаемся ими друг друга.

— Если они до сих пор думают, что я умерла одиннадцать лет назад, они наверняка будут рады меня встретить целой и невредимой. Так ведь? Я имею в виду, они, может, все это время воображали, что принесли меня из роддома, растили, воспитывали. Так теперь они мне, конечно же, обрадуются. Как ты считаешь, обрадуются?

Я молчу.

— Если, конечно… — она нахмурилась. — Может, я совсем не такая, как бы им хотелось? Это, в общем, не моя вина, но, ты же понимаешь, у меня крылья, и всякое прочее…

«Вот именно, — думаю я про себя. — Наконец-то ты, Надж, попала в самую точку».

— С крыльями-то они, может, и не захотят меня совсем. Может, им обыкновенную дочку хочется. А от такой, как я, они и сейчас отказаться могут. Что ты про это думаешь, Макс?

— Не знаю, Надж. Если они настоящие родители, они, по-моему, должны любить тебя такой, какая ты есть, странная ты или нет.

Все это я говорю вслух, а про себя думаю о том, как Элле было без разницы, что я мутантка крылатая. И доктору Мартинез — тоже. Уж что касается ее, я вообще убеждена, что лучше мамы на свете быть не может.

Вдруг понимаю, что давлюсь слезами. Черт побери, этого мне только не хватало! Достали меня эти долбаные эмоции!

Прости мне, дорогой читатель, мои бранные слова. Это у меня ненароком вырвалось. Я вообще-то уже давно дала себе слово язык свой попридержать. Однажды, когда Ангел ногу подвернула, я выругалась, как заправский матрос. То-то испугалась. Мне только шестилетней матерщинницы не хватало. Так что с тех пор я особенно не ругаюсь, честное слово.

Лечу и вспоминаю, как мы с Эллой и ее мамой пирожки пекли. Тесто месили. Не какое-нибудь там покупное, а сами делали: мука, яйца и все такое. А как эти пирожки потом в духовке пахли! Домом! Так настоящий дом должен пахнуть, тепло и сладко.

Это были лучшие пирожки в моей жизни.

Вот это да! Внизу под нами целое море огней — Нью-Йорк.

Почти что весь Нью-Йорк — это длинный узкий остров Манхэттен, точнее, нижняя часть Манхэттена. Нет ничего проще, чем определить, где Нью-Йорк начинается и где кончается. Где темноту сменяет море огней, там и проходит граница. Кажется, что ни в одном доме нет ни единого темного окна, а улицы — это реки, светящиеся фарами машин.

— Людей-то — тьма тьмущая, — бормочет Клык рядом со мной.

Понять, что он думает, нетрудно. Чуть только вокруг нас люди — у нас начинается паранойя, и вообще становится очень хреново. Людей лучше избегать — так нас Джеб всегда учил. К тому же где гарантия, что это настоящие люди и что первый встречный не окажется ирейзером.

— Ништяк! Самый настоящий ништяк! — Надж не может прийти в себя от восторга. — Давайте вниз спустимся. Пошли скорей гулять по Пятой Авеню.[11] И в разные музеи тоже пойдем обязательно. А деньги у нас остались? Айда в магазин, поесть надо что-нибудь купить.

Она вся раскраснелась от возбуждения и нетерпения, и я пытаюсь ее урезонить:

— Деньги у нас есть. И еду мы тоже обязательно купим. Но запомни, пожалуйста, мы сюда прилетели искать Институт, а не по музеям ходить.

Надж послушно кивает, но на лице у нее написано, что половину моих слов она благополучно пропустила мимо ушей.

— Что это там за звуки? — прислушивается Игги. — Музыка там внизу, а мы ее даже с такой высоты все равно слышим. Клево!

Внизу под нами большой и относительно темный прямоугольник Центрального парка. В той его части, где нет деревьев, сияют здоровенные прожекторы и собралась огромная толпа.

— По-моему, это концерт, — объясняю я Игги, — концерт под открытым небом.

— Макс, давай вниз! Хоть одним глазочком посмотрим. Совсем ненадолго! — Успокоить Надж невозможно, она прямо ходуном ходит, подпрыгивает вверх и вниз, если это вообще на лету возможно.

В самом парке довольно темно, а там, где светло, толпы людей. Думаю, в этой сутолоке даже ирейзерам трудно будет нас вынюхать. Взвесив все «за» и «против», принимаю решение.

— Приземляемся! Только смотрите, не попадите в луч прожектора. Держитесь в темноте на подлете.

Намечаю группу старых дубов в стороне от людей и от суеты и кивком головы направляю к ним свою стаю. Опускаемся в полном молчании, разминаем ноги, складываем крылья, хорошенько укрываем их ветровками и как ни в чем не бывало направляемся туда, где гудит толпа и громко играет музыка. Обыкновенные подростки. Таких там и без нас, наверное, тысячи.

Что музыка может быть такой громкой, я себе не могла даже представить. По три усилителя высотой с Игги громоздились один над другим. Даже земля под ними дрожит.

— А что за концерт, — орет мне в ухо Игги. — Какая группа?

Впереди десятки тысяч голов. Попробуй тут рассмотреть, что творится на сцене. Встаю на цыпочки, вытягиваю повыше шею. Была бы я обыкновенным человеком, все равно бы ничего не увидела. Но мои по-птичьи зоркие глаза меня не подводят, и рассмотреть группу на сцене мне раз плюнуть. А тут еще и плакат рядом: Наталия и Трент Тэйлор.

— Двойняшки Тэйлор, — рапортую я, и моя стая разражается восторженным улюлюканьем. Они у меня завзятые тэйлеристы.

Ближе к сцене яблоку упасть негде, и все сплющены, как сардины в банке. Но мы стараемся держаться оттуда подальше, так что народ на нас особо не нажимает. А не то, думаю, у нас бы у всех крыша поехала. Ангел в толпе ни на шаг от меня не отходит. И все время держит за руку. А Игги посадил Газмана к себе на плечи, и Газ сидит там на верхотуре и раскачивается в такт музыке. Смотрю на него и чуть не плачу. Сколько раз я видела его таким счастливым? Раза два за все восемь лет его жизни — не больше!

Увести их оттуда в середине концерта у меня не хватило духа. Так мы и остались, пока он не кончился. Ho как только мимо нас к выходу потекла толпа, слиняли в тень, туда, где деревья погуще.

— Клево! — Надж так обалдела от счастья, что в первый раз в жизни с усилием подбирает слова. — А народу сколько! Послушайте… Я имею в виду, слышите, какой гул стоит? Люди разговаривают, машины шинами шуршат и тормозами скрежещут, сирены воют, и даже собаки лают все время. А помните, как было дома тихо?

— Там было слишком тихо, — откликается Газман.

— Мне этот шум уже в печенках сидит. Когда тихо, мне понятно, кто где и что происходит. А здесь все смешалось в какую-то кашу и ничего разобрать невозможно. Сваливать из этого вашего Нью-Йорка надо!

— Подожди, Игги, ты привыкнешь. Это самый лучший в мире город! — Надж уже совсем достала меня своими восторгами.

— Хватит вам препираться! — Чуть какой в стае спор, мне как всегда приходится за старшую выступать. — Мы тут не развлекаться собираемся. У нас дело есть. Институт найти.

— А как? Как его найдешь-то? — задает Ангел вопрос, который давно уже не дает мне покоя.

— У меня есть план, — твердо заявляю я.

Но ложь, пусть даже во спасение, все равно остается ложью.

Я тебе вот что скажу, мой дорогой читатель, если вокруг Нью-Йорка построить высокий забор, получится самый большой в мире цирк.

И в этом-то цирке мы проснулись на следующее утро. Мы еще только глаза открыли, а по петляющим дорожкам парка уже накручивали бесконечные мили голенастые бегуны, вертели педали велосипедисты, и даже любители верховой езды уже вовсю понукали своих лошадей.

Не прошло и часа, к ним присоединились конькобежцы на роликах, уличные актеры, жонглеры и клоуны, мамаши с колясками и неисчислимое множество собачников со своими четвероногими друзьями всевозможных пород и окрасов.

— Смотрите, смотрите, — страшным голосом шепчет Надж, прикрывая рот рукой, — у тетки целых шесть пуделей, и все белые. Зачем ей столько?

— Может, она их продает? — высказываю я свое предположение. — Иначе зачем бы нормальному человеку шесть одинаковых пуделей.

— Откуда это такой запах вкусный? — вертит головой Игги, определяя источник действительно неимоверно соблазнительного аромата. — Вон там! Что там такое? Левее, левее, — уверенно подталкивает он меня.

— Там чувак еду какую-то продает. Подожди, сейчас посмотрю. На тележке написано: «Орешки жареные в меду».

— Я отсюда без орешков никуда не пойду. То есть можно мне, пожалуйста, немного денег?

Пока мы вместе с Игги и Ангелом не торопясь покупаем шесть маленьких пакетиков с волшебно благоухающими орешками, Клык, Надж и Газман ушли вперед поглазеть на торгующую воздушными шарами клоунессу.

Мы даже догнать их еще не успели, а меня уже что-то в этой актерке настораживает. Только я сперва не пойму, что. Вроде бы она, как и положено, выкидывает свои записные фокусы… Но тут я замечаю, что краем глаза она переглядывается с каким-то прогуливающимся вокруг нее пижоном.

По спине у меня пробегает холодок. Все бранные слова, которым я так долго не давала воли, вот-вот сорвутся у меня с языка. Конец нашим маленьким радостям. Беззаботности моей как не бывало. Остался только страх, гнев и мощный инстинкт самосохранения.

Ангел напряглась и еще крепче сжала мою руку.

— Игги, держись рядом, — шепчу я. — И свистни нашим.

Клыку ничего объяснять не нужно. Он и сам постоянно настороже, так что, обернувшись в мою сторону, он мгновенно просекает ситуацию. Неуловимым движением разворачивает Газа и Надж на сто восемьдесят градусов, и вот они уже все трое стремительно удаляются прочь.

Я, Ангел и Игги припускаем в ту же аллею и тоже набираем скорость. Быстрый взгляд через плечо подтверждает мои самые худшие догадки: нас преследует тот чернявый пижон. И он уже не один. С ним тетка, и у них одинаковые хищно сосредоточенные лица и одинаково жестокие глаза.

Сканирую окрестности, автоматически фиксируя пути к отступлению, площадки для взлета и возможные укрытия.

— Бежим!

Наша шестерка — все отличные бегуны. Нормальному человеку нас ни за что не догнать. Но и над ирейзерами белохалатники тоже постарались. Их генетический код тоже существенно усовершенствован. Вот и получается, беги не беги, но если не удастся взлететь, нам конец.

Тех уже трое. Парочка плюс новый амбал. Они припустили трусцой, и за спиной я уже слышу их топот.

Несемся, не разбирая дорожек, натыкаясь на велосипедистов и сбивая скейтбордистов. Извините, на вежливые маневры у нас нет времени.

— Их четверо! — бросает на ходу Клык. — Нажимай, ребята.

Между нами всего каких-то двадцать шагов. Голодный оскал уже обезобразил их стандартно-смазливые рожи. Ускоряемся из последних сил.

— Шестеро, — предупреждаю я наших.

— Нам бы взлететь, — добавляет Клык.

Закусив губу, еще крепче сжимаю руку Ангела.

Ирейзеры все ближе. Дышат мне в затылок, их уже восемь.

Что же делать, что делать?

— Налево, — командует Клык, и мы без размышлений круто забираем влево. Откуда он только знает, что нам туда?

Парковая дорожка неожиданно выносит нас на площадь. По краям — тысяча киосков со всякой снедью и ерундой. Слева два кирпичные здания. Перед ними в воротах толпа школьников.

Глаза мои регистрируют огромную вывеску «Зоопарк».

— Сливайтесь с толпой, — я только успеваю шепнуть, а мои уже растворились среди подростков. Правда, Клык, Игги, Надж и я — все ростом существенно выше нормального среднего подростка. И чтобы наши головы не торчали, привлекая ненужное внимание, приходится присесть и идти на полусогнутых. Но в целом мы пробрались в самую середину и, кажется, совершенно неразличимы. Вокруг нас примерно двести школьников разного возраста. Шаркая ногами и подгоняемые сзади взрослыми, они медленно продвигаются к воротам. Я с трудом сдерживаю шальное желание помычать: ни за что бы не подумала, что моя легкая стайка так естественно впишется в это стадо. Но никто не обращает на нас внимания, никому и в голову не приходит спросить нас, кто мы и откуда взялись. Подростки себе и подростки. В зоопарк со школой идем.

Из-за плеча какой-то девчонки выглядываю посмотреть, как там ирейзеры. Мечутся, как сумасшедшие, по площади. Похоже, они нас потеряли.

Один из этих волчин попытался было проскочить в зоопарк, но у ворот его остановил полицейский:

— Сегодня только для школьников. Взрослым вход запрещен. Вы, мистер, служащий или сопровождающий со школой? Предъявите, пожалуйста, пропуск.

Злобно оскалившись, ирейзер отступает обратно.

Круто! Нью-йоркский полицейский против ирейзера. Вот это картинка! Загляденье! Да здравствуют нью-йоркские полицейские!

Тем временем мы подошли к турникету на вход. А вдруг засекут? Но служитель только вяло бормочет: «Проходите, проходите», глядя поверх голов школьной толпы и не обращая ни на кого никакого внимания. Уф! Пронесло, пустили без проблем.

За воротами, чуть только войдя в зоопарк, мы спокойно вынырнули из толпы. Снова все вместе, снова наша стая-шестерка!

— Йесс, — подпрыгивает довольный Газ, — вход только для школьников! Классное местечко!

— Зоопарк! — Надж совершенно вне себя от восторга. — Мне всегда хотелось в зоопарк! Я про зоопарки читала и по телеку их видела! А теперь вот сама в зоопарке оказалась. Клево! Спасибо тебе, Макс!

В ответ я только улыбаюсь, молчаливо соглашаясь со своим всемогуществом. Хотя причем тут Макс? К чему-чему, а к этому визиту я никакого отношения не имею.

— Пошли-пошли, чего застряли, — голос у Игги нервный и напряженный. — Давайте-ка отсюда подальше. Что там за хрень такая? Что это, лев? Он за решеткой? Да что же вы все молчите? За решеткой? Да?

— Игги, ты спятил, что ли? Это же зоопарк! — Надж берет его за руку. — Здесь все за решеткой.

Да уж, конечно. Решетки и клетки — это нам хорошо знакомо!

— Глядите, глядите! Белый медведь! — Газман прижимает лицо к стеклянной загородке, за которой в огромном бассейне жизнерадостно плещется огромный белый медведь. Точно завороженный, Газзи смотрит, как медведь играет с пустой жестяной канистрой из-под пива — то подбрасывает ее, то топит.

Должна тебе прямо сказать, мой дорогой читатель, ничего подобного мы никогда прежде не видели. Нас не водили по выходным в зоосады да в музеи заботливые родичи. Так что мир, в котором мы вдруг оказались, был новым, совершенно незнакомым и даже чужим для нас миром. Миром, где дети свободно бегают по дорожкам, где никому даже во сне не приснится никакая генная инженерия. Где ни за кем не тащатся провода бесчисленных мониторов давления, напряжения, ускорения и прочего, и прочего. Где даже звери сидят не в тесных клетках, а живут в огромных вольерах, и по всем признакам похоже, что они там счастливы.

Как, например, вот этот медведь… Точнее — два. Один большой, а второй поменьше. Наверное, детеныш. На двоих у них большой вольер с двумя солидного размера скалами и с большим бассейном. А о всяких там игрушках я и не говорю.

— Нам бы такой бассейн, — мечтательно заходится Газман.

А как насчет домашнего очага, защиты от ирейзеров или просто даже еды на всех нас вдоволь? И все это примерно так же недостижимо, как и бассейн. Но я ласково треплю его по плечу.

— Конечно, Газ, бассейн — это здорово!

Эти звери, скорее всего, сходят здесь с ума от тоски и одиночества, и все равно их вольеры не сравнить с нашими клетками в Школе. Я еще не отошла от побега от ирейзеров, от зрелища их мерзких харь, от приступа дикого страха. Так что все эти животные вызывают у меня слишком яркие воспоминания о том, что и я, как зверь, жила в клетке, о том, что клетка эта была такой низкой и такой тесной, что в ней даже встать и то невозможно.

Размышляя о нашем прошлом, вспоминаю об Институте, чем бы таким этот институт ни был. Он главная наша цель. Чтобы его найти, мы прилетели в Нью-Йорк. Теперь осталось недолго, мы вот-вот выясним, кто мы такие, откуда взялись и с какой целью нас произвели на свет, кто бы это ни сделал.

Растираю руками лицо и плечи. Чем дольше мы в этом зоопарке остаемся, тем больше мне не по себе. Опять начинает болеть голова. Но вытащить отсюда ребят у меня не хватает сил. Газ, Надж, Ангел и Игги радуются здесь всему как дети. Нормальные дети без крыльев и прочих наших наворотов. Надж в красках расписывает Игги все, что видит. От его настороженности не осталось и следа, и оба они заливаются хохотом.

— Что-то мне здесь очень тоскливо, — подходит ко мне Клык.

— И тебе тоже? У меня совсем уже крыша едет. Здесь все — одно сплошное воспоминание… и у меня…

Вот так молчишь себе и молчишь. А как начнешь говорить начистоту, так остановиться трудно. Я даже чуть не призналась Клыку про начинающийся приступ мигрени. Но в последний момент сдержалась. Нечего его попусту пугать. И я выруливаю совершенно в другую сторону:

— … и у меня… отчаянное желание выпустить их всех на свободу.

— Для чего? Думаешь, нужна им эта твоя свобода? — сухо спрашивает Клык.

— Ни для чего! Просто, чтобы были свободными!

— Свобода жить посреди Манхэттена? А как себя защитить, прокормить и где обогреться? Они здесь целее будут. Если, конечно, ты только не собираешься доставить белого медведя в Гренландию у себя на загривке.

Должна я вам сказать, что временами логика — страшно неприятная штука. Недовольно взглянув на Клыка, отправляюсь собирать нашу команду.

— Давайте-ка собираться, — я очень стараюсь сохранить вид уверенного лидера.

— Какая-то ты зеленая, — замечает Газман, несмотря на мои усилия.

Меня и вправду тошнит.

— Ага. Пошли-ка мы отсюда, пока я не рассыпалась тут на глазах у изумленной и чувствительной публики.

— За мной, — Клык ныряет в расщелину между двумя искусственными скалами. Отсюда к задворкам и техслужбам ведет дорожка для служителей. На дорожке никого нет, и вход публике перегорожен веревкой.

Taк мне удается слинять из зоопарка, не облевав публику и не свалившись в беспамятстве.

— Знаете, чем мне Нью-Йорк больше всего нравится? — спрашивает нас Газман, шумно чавкая кошерной сосиской. — Здесь полно нью-йоркцев, и они все психи, еще покруче нашего.

— Значит, считай, мы вписались, — Игги, похоже, с ним вполне согласен.

Он с наслаждением облизывает трубочку ванильного мороженого. Смотрю на него и едва удерживаюсь от смеха. Игги похож на длинный и тонкий конус, и трубочка у него в руках — ровно его уменьшенная копия. Росту в Игги больше шести футов, или, если на европейский манер, то сто восемьдесят сантиметров с хорошим гаком. И это в его четырнадцать лет. Бледнокожий, рыжий, длинный и тощий, он бросается в глаза больше всех нас, вместе взятых. Но, с другой стороны, здесь, на нью-йоркской улице, одни сплошные супермодели, розововолосые панки, все в черном готы, кожаные рокеры и просто люди со всего света и всех цветов и оттенков кожи. Так что шестеро подростков сомнительной чистоты, в больших, не по размеру, ветровках и в драных джинсах, — явление самое обычное и особого внимания совершенно не заслуживающее. Эти беглые наблюдения нашего места в нью-йоркском пейзаже заставляют меня безропотно согласиться с выводами Газмана и Игги: да, мы, действительно, сюда вписались.

— Вписаться-то мы, ребята, вписались, а вот, как показали сегодняшние события, скрыться от ирейзеров это нам не поможет, — предупреждаю я стаю и автоматически на все триста шестьдесят градусов сканирую нью-йоркский люд — проверочка на признаки опасности: бездушные лица, как с журнальной обложки, пижонский прикид, хищные глаза, тонкогубые рты.

— К слову об ирейзерах, — вставляет Клык, — мы, похоже, имеем дело с новой моделью. По-моему, шестерка.

Я с ним согласна:

— Ага, они ее здорово улучшили. Очеловечили, это раз. Теток добавили, это два. Тетки — самое настоящее несчастье.

— Да уж, конечно. Нам ли не знать, что все тетки хищницы. Общеизвестно: бабьи драки первой кровью никогда не кончаются. Статистика, понимаешь ли.

Ох, и забодали меня эти клыковские шуточки!

— Можно мне буритто? — Надж приплясывает на тротуаре рядом с очередным уличным лоточником. — А что это ниш?

— Ка-ниш, — поправляю я ее. — Каниш — это такая картофельная вафля, пюре спрессовывают в квадратик и жарят. Можно внутрь запечь сосиску.

Все эти объяснения не мешают мне внимательно осматривать на ходу каждое здание. Что я надеюсь увидеть? Не знаю. Вывеску с крупной надписью «Институт»? Сомневаюсь.

— А что такое квашеная капуста? — спрашивает Ангел.

— Тебе не понравится, поверь мне, — сурово отрезаю я в ответ и покупаю каждому из нас по завернутому в фольгу горячему буритто.

Надж на седьмом небе:

— Лепота, можно всякую еду на улице купить. На каждом углу какая-нибудь новенькая снедь. Иди себе и ешь на здоровье. И вообще, тут на каждом углу все, чего только душа ни пожелает. Тут тебе и банк, и метро, и еда, и автобусы, и магазины клевые. Лучшее место на свете! Так и знайте. По мне, так нам вообще надо сюда насовсем переселяться.

Вот разошлась! Как же мне ее трепотню остановить-то?

— То-то ирейзеры обрадуются. Не надо им будет по пустыням да по горам за нами гоняться. За птичьим отродьем поохотился, в ресторанчике посидел, шмоток прикупил. Все под боком.

Надж нахмурилась и приумолкла, а Ангел покрепче взяла меня за руку, и я тут же пожалела, что их чересчур напугала:

— Ты, Надж, с одной стороны, права. Здесь, конечно, клево. Но, с другой, все это стоит денег. А их у нас совсем с гулькин нос осталось. К тому же у нас дело есть, задача важная.

И тут на полуслове я замолкаю. Останавливаюсь, как вкопанная, и замираю. Клык тут же подскакивает, готовый подхватить меня на случай, если я снова брякнусь:

— Что, больно? Опять?

Как сумасшедшая трясу головой и глубоко вдыхаю:

— Пирожки!..

Он тупо смотрит на меня. Полный оборот на месте. Пытаюсь определить, откуда несется этот волшебный запах. Ага, вон там, крошечная забегаловка: «Пирожки от миссис Филдс!». Духовка прямо напротив входной двери, и на улицу вырывается теплый аромат дома, безопасности и уюта. Так пахло в Эллином доме…

— Я без пирожков дальше ни ногой, — категорично заявляю я.

Это были фантастические пирожки. Но все равно хуже домашних.

— Я устала, — хнычет Надж, — давайте немножко посидим.

Не дожидаясь ответа, она плюхается на широкую гранитную ступеньку величественной лестницы, ведущей в какое-то помпезное здание. Обхватив голову руками, кладет ее на колени. Так и сидит, закрыв глаза. Заснула, что ли?

— Ну и как ты собираешься искать Институт? Что у тебя за генеральный план?

Своим вопросом Игги попал в самую точку, на любимую мозоль, как говорится, наступил. Что я им скажу? Будем ходить, пока не увидим? Ответ не засчитывается. Я ведь все это время им всем лапшу на уши вешала, что у меня план есть. А плана-то у меня никакого никогда и в помине не было. Откуда мне знать, как он выглядит или как точно называется. Понять бы хоть, в Нью-Йорке он или нет… А про адрес я вообще даже не говорю.

Газман и Ангел присаживаются рядом с Надж. Смотрю на них всех вместе, и меня снова поражает, какие же они у меня все хорошие да милые.

— А как насчет телефонной книги? Может, там найдется Институт этот долбаный? Я в нескольких телефонных будках эти справочники заметил.

— Можно попробовать. — Мне ужасно досадно, что Клык быстрее меня про телефонную книгу сообразил. — Телефонная книга — это своего рода справочная система, а справочная система — это как раз то, что нам сейчас жизненно необходимо.

С умным видом тяну время. Вот-вот они меня раскусят. Они же меня как облупленную знают. Надо быть совсем идиотом, чтобы не просечь, что я в здравом уме и трезвой памяти так не разговариваю. Но, набравшись наглости, я все равно гну свое:

— Или, например, в компьютер где-нибудь залезть. Интернет посмотреть…

Здоровый мраморный лев привлекает мое внимание. Здесь у подъезда их целых два, по обе стороны от входа. Вот наворочено…

Стоп! Да их тут четыре. Раздвоились что ли? Перед глазами у меня целый хоровод львов, один, другой, пятый… Усиленно моргаю и изо всех сил трясу головой. Нет, вроде все нормально. Два льва только. Страх придавил меня точно каменной глыбой: опять у меня с головкой какая-то хрень происходит.

— Так что мы теперь будем делать? — настаивает Игги.

Что, командирша липовая, давай теперь, командуй! Руководи.

Слегка помедлив и опасаясь, как бы у меня еще раз крыша не поехала, оглядываю здание. Перед входом табличка с названием. Читаю: «Нью-йоркская публичная библиотека гуманитарных и социальных наук».

Библиотека! Отлично!

Киваю ребятам на вход:

— Поиск начинаем здесь! Поднимайтесь, молодежь! Вперед! Библиотека — самое подходящее место. Здесь нам и компьютеры, и базы данных!

Не глядя, слушают они меня или нет, я целеустремленно шагаю вверх по ступенькам. А за спиной слышу недоуменное бормотание Клыка:

— Информацию получить — пожалуйста, тут тебе и библиотека под боком. И как у нее это все так получается?

Внутри была такая красота, настоящий дворец! У меня даже дух захватило!

Понятно, что мы никогда ни в какой библиотеке не были. Уж не говоря о публичной или там нью-йоркской. С отвисшими челюстями, обалделые, мы глазеем вокруг, как провинциальные ваньки. Каковые мы, собственно говоря, и есть.

— Чем я могу вам помочь? — поднимает на нас глаза сидящий за полированной деревянной стойкой молодой парень. На его вежливом лице написано едва заметное недовольство. Но никаких признаков того, что он хочет разорвать нас на клочки, вроде не наблюдается. Из чего я с облегчением заключаю, что он не ирейзер.

— Будьте любезны, — набравшись храбрости, с умным видом я выступаю вперед. Интересно, насколько умным может быть вид у растерянного четырнадцатилетнего мутанта, первый раз переступившего порог библиотеки?

— Дело в том, что я надеюсь найти какую-нибудь информацию о некоем институте, который, насколько мне это известно, находится в Нью-Йорке.

Все это чистая правда, и я улыбаюсь парню со всей искренностью и теплотой, на которые я только способна. Он смущенно моргает и краснеет до ушей.

— К несчастью, я не знаю ни точного названия, ни адреса. Нет ли здесь компьютера, посмотреть в интернете или в какой-либо базе данных?

Он еще раз внимательно нас осматривает. Тут ко мне пододвинулась Ангел, взяла меня за руку и тоже улыбнулась ему лучезарной улыбкой. По-настоящему… ангельской.

— Четвертый этаж, — решается парень после секундной паузы. — Справочный и компьютерный кабинеты направо от главного читального зала. Пользование бесплатное, но на входе требуется расписаться.

— Спасибо вам большое. — Новая улыбка, и мы вприпрыжку бежим к лифту.

В лифте Газман нажимает цифру четыре.

— Что это ты с ним на все сто раскокетничалась? — бурчит Клык, не глядя на меня.

— Чего? — я прямо остолбенела, но дальнейших объяснений от него не последовало.

Лифт ползет вверх как нарочно медленно, и мы нервно отсчитываем секунды. Проклятая клаустрофобия. Ничего с ней поделать невозможно. К четвертому этажу с меня ручьями льет пот. Но в следующую минуту двери, наконец, открываются, и мы пулей вылетаем наружу, как будто это не лифт, а самая настоящая барокамера.

Компьютерный зал мы нашли сразу. На длинных столах по нескольку мониторов. Перед каждым клавиатура и подробная инструкция к выходу в интернет. У входа подписываюсь в журнале посетителей: Элла Мартинез. Ставлю победоносный росчерк, и библиотекарша ласково мне улыбается.

На этом наши достижения заканчиваются. Следующие полтора часа ничего хорошего не приносят. В четыре руки мы с Клыком шарим по интернету, пробуя всевозможные ключевые слова. Находим миллион институтов на любой вкус. Но ни один, даже отдаленно, не напоминает тот, который мы ищем. Суди сам, уважаемый читатель, похож на наш Институт вот, например, этот: Институт по выявлению внутреннего потенциала домашних животных. Если кто сечет, что эта галиматья значит, пожалуйста, черкните мне записочку с объяснением.

Ангел улеглась под столом и что-то там себе тихонько мурлычет. Надж играет с Газманом в виселицу. Ни один их них толком грамотно писать не умеет. Так что никто, по счастью, еще не повешен.

Игги неподвижно сидит на стуле, сосредоточенно глядя перед собой. Он прислушивается к каждому шепоту и к каждому шороху, фиксирует любой скрип стула или шелест бумаги. Я знаю, из всех этих звуков он выстраивает мысленную картинку происходящего, более точную, чем любой из нас увидит глазами.

Печатаю очередное ключевое поисковое слово, и экран моего компьютера не выдерживает, мигает как сумасшедший, и на нем высвечивается цепочка бесконечно повторяющихся слов: поисковая ошибка, поисковая ошибка, поисковая ошибка. А потом вспышка и темнота. Все! Баста!

— Наплюй, — успокаивает меня Клык. — Все равно сейчас закрывать будут.

— Может, мы здесь переночуем? Здесь хорошо, тихо… — Игги в библиотеке явно понравилось.

Осмотревшись, замечаю, что народу в зале больше не осталось. Мы последние, если не считать охранницы в форме. И она уже полным ходом направляется к нам.

— Не думаю. Нас отсюда сейчас турнут.

Что-то в этой тетке меня настораживает. Может, ее размеренная походка? В мозгу бьют колокола тревоги.

— Делаем ноги…

Ребята понимают меня с полуслова. Мы в одну секунду находим лестницу и стремглав несемся вниз.

Каждой клеткой, каждым нервом напряженно жду появления толпы ирейзеров. Выскакиваем в сумеречный свет вечерней нью-йоркской улицы, проносимся мимо помпезных львов.

Ни-ко-го! Погони за нами нет!

— Давайте обратно в парк на метро поедем, — устало просит Надж.

Уже поздно. Мы единодушно решили снова ночевать в Центральном Парке. Он большой, темный, деревьев много — есть где спрятаться.

— Всего каких-то восемнадцать кварталов, лучше пешком, — возразила было я, но тут же в глаза мне бросилось истощенное лицо Ангела. Она далеко еще не оправилась от тех опытов, которые проделывали над ней белохалатники. И я передумываю:

— Ладно, только давайте сначала посмотрим, сколько нам это будет стоить.

Ко входу в метро всего пять ступенек вниз, а меня уже колотит. Ангел, Надж и Газман устали так, что в замкнутом они пространстве или нет, им уже по фигу. Но Игги, Клык и я не находим себе места.

Проезд в метро — два бакса с носа. Детям ниже сорока четырех инчей — бесплатно. Сколько, интересно, инчей у нас Ангел будет? Ей всего шесть лет, но росту в ней уже верных четыре фута будет. Так что — дважды шесть — двенадцать — метро обойдется нам в двенадцать баксов.

Хотя… хотя в окошечке для продажи билетов — никого. Значит надо их покупать в автомате. Если, конечно, очень этого хотеть. А если не очень хотеть, то нам шестерым перемахнуть через турникет — дело плевое, особенно, если вокруг ни души.

Сэкономив двенадцать зеленых, торчим на платформе в ожидании поезда. Стоим пять минут, десять. Десять до-о-олгих минут под низкими гулкими сводами — и я готова лезть на стенку и орать во все горло. А что, если за нами следят? А что, если сию минуту сюда нагрянут ирейзеры?

Игги повернул голову к черной дыре туннеля, прислушиваясь к доносящимся оттуда каким-то неясным отзвукам.

— Что там?

— Люди.

— Рабочие?

— Не похоже…

Вглядываюсь в темноту. Теперь, сосредоточившись, и я различаю там в глубине отдаленные голоса.

И тут я принимаю одно из своих знаменитых решений. Одно из тех, от которых все наши всегда облегченно вздыхают и мгновенно обретают чувство полной безопасности и уверенности в завтрашнем дне.

— Ноги в руки и вперед! — командую я, спрыгнув с платформы на уходящие в темноту туннеля пути.

— Что бы это значило? — спрашивает Газман, показывая на металлическую табличку, на которой написано: «Держись в стороне от третьего рельса!»

— Это бы значило, что на третьем рельсе напряжение семьсот вольт, — не моргнув глазом, объясняет Клык. — Коснись его — и ты черная головешка.

— О'кей! Спасибо за доходчиво донесенную информацию. Ребята, следуйте инструкции. Держитесь в стороне от третьего рельса.

Откуда, интересно, Клык знает такие подробности про нью-йоркскую подземку? Мы переглядываемся, и он с гордостью почти что улыбается мне в ответ.

Первым почувствовал приближение поезда Игги. И тут же скомандовал:

— Поезд! Срочно сходим с путей!

Если ты, дорогой читатель, не знаешь, что между путями и стеной туннеля всегда есть узкий зазор, спешу тебя немного успокоить. Так что, если хорошенько выдохнуть и по этой стене распластаться, то есть небольшая вероятность, что пронесет. Вот мы и вбуравливаемся в грязный и вонючий туннельный кирпич. Тридцать секунд спустя мимо проносится поезд. Воздушной волной нас всех чуть не засасывает под колеса. Хорошо, что на всякий случай я прикрыла собой Ангела — самой бы ей ни за что на ногах не удержаться.

Короче, обошлось. С облегчением выдохнув, отдираем себя от стенки.

— Кто там? — спрашивает чей-то злобный хриплый голос. Похоже, что его обладатель последние пятьдесят лет безостановочно смолил, прикуривая папиросы одну от другой.

Идем не останавливаясь. Чуть высвобождаем крылья на случай, если придется придать себе экстренное ускорение — только не вверх, а головой вперед вдоль туннеля.

— Никто, — убедительно говорю я.

По стенке доходим до поворота. Заворачиваем за угол…

Батюшки светы! Перед нами еще один город. Новый Нью-Йорк, совсем не тот, что мы видели до сих пор. Вот оно, тесное и зловонное чрево Манхэттена. Потолок неожиданно поднялся этажа на три, и сверху свисают сталактиты засохшей краски и застывших испарений. Кучки людей забились в бетонные ниши.

На нас оборачивается сразу несколько грязных лиц, и кто-то говорит:

— Отбой! Это не копы, ребятня какая-то.

Интерес к нам тут же потерян. Все снова занялись своим делом, будто нас здесь и не было. Только одна тетка, на которой, кажись, надето двадцать пять слоев всякого рванья, безнадежно скрипит: «Ребят, у вас хавки не найдется?»

Надж молча достает из кармана и протягивает ей завернутый в салфетку кусок недоеденного кныша. Жадно схватив его и понюхав, тетка тут же отворачивается и принимается громко чавкать.

Тут и там это лежбише освещают здоровые железные нефтяные канистры, в которых народ развел огонь. Хотя сейчас весна и ночь нынче теплая, здесь, в подземном городе, вечная темнота, сырость и холод. Так что эти бочки — единственный источник света и единственная надежда не сдохнуть от гипотермии.

Мы попали не то что в новый город — в новый мир. В бомжатник, приютивший всех, кого выплюнул, отринул и растоптал верхний Нью-Йорк. И среди этих человеческих отбросов я в ужасе замечаю горстку ребят нашего возраста.

Вдруг осознаю, как болит у меня голова. Боль нарастала весь вечер, только у меня были разные другие неотложные заботы. А теперь мне бы только упасть где придется и заснуть.

— Эй, вы, давайте сюда! — хрипит бомжиха, которой Надж отдала свой кныш, и показывает нам на встроенную в стену длинную бетонную лавку. На лавке сидят, лежат, спят сотни людей, застолбив свое место, кто драными одеялами, кто картонными коробками. Грязным пальцем тетка тычет туда, где еще можно приткнуться на свободном пространстве.

Переглядываюсь с Клыком. Он пожимает плечами. Здесь, конечно, не то что в парке, но тепло, сухо и, похоже, безопасно.

Забираемся на лавку. Отвернувшись ото всех, строим свою кулачную пирамиду. Все, день кончен, пора спать. В ту же минуту все наши ровно сопят, подложив кулаки под головы.

А мы с Клыком сидим, привалившись спинами к стене. Я сжала голову руками и тру виски.

— Болит?

— Ага… Ничего, завтра пройдет.

— Спи. Я пока посторожу.

Я благодарно ему улыбаюсь и мгновенно отрубаюсь, не успев подумать, как же мы узнаем, что наступило утро.

Когда я спала, мой череп разнесло на куски.

Боль разорвала ночь пополам. Я заснула, и какой-то внутренний телик долго крутил мне сладкие сны про прогулки по усыпанным желтыми цветами лугам — реклама шампуня, да и только. Реклама накрылась от ножевого удара в мозг. Меня подбросило. Это конец! За мной окончательно пришла смерть. Больше она уже не отступит.

Воздух с шипением вырывается изо рта. Голова забита острыми стеклянными осколками. Они пиявками впиваются в мозг и рвут его на мелкие части. Я могу только слабо скулить: скорей, скорей бы умереть, лишь бы только эта пытка сейчас же кончилась…

— Макс, — низкий голос Клыка просачивается сквозь плотную завесу агонии. Но откликнуться я все равно не могу. Стой я сейчас на краю утеса, я бы с радостью шагнула вниз. И ни за что не раскрыла бы крыльев.

Меня тошнит. В голове пульсируют яркие бессвязные картинки, слова, звуки. Какой-то голос несет полную околесицу. Может быть, это мой голос. Зубы стиснуты так, что болят челюсти. Вкус крови во рту — я насквозь прокусила губу.

Чувствую, как на плечо мне ложится рука Клыка. Но его прикосновение точно из другого мира. А я как будто из-за стеклянной перегородки смотрю безумное сюрреальное кино.

Когда же, наконец, откроется передо мной тот знаменитый туннель белого света, туннель, на другом конце которого протянут мне руки добрые нежные люди в белых одеждах. Разве крылатым мутантам закрыт путь в рай?

И тут вдруг ко мне сквозь боль прорывается сердитый и ясный голос:

— Какая сволочь увечит мой Мак?!

Так же, как и раньше, боль постепенно начинает отступать. Перед глазами по-прежнему мелькают безумные, бессвязные образы. Но они чуть-чуть поблекли, и смотреть на них уже не так больно. Я чуть не заплакала от отчаяния: если на этот раз все кончилось, значит, я сейчас не умру. А если я не умру сейчас, значит, весь этот кошмар повторится опять.

Если бы вокруг никого не было, если бы рядом не было наших младшеньких, я бы кричала во все горло. Но я креплюсь и из последних сил стараюсь не разбудить ребят, не выдать этому бомжатнику нашего присутствия, присутствия странных мутантов.

— Вы кто? Что вы тут делаете? — это снова тот же самый угрюмый голос. — Из-за вас, недоносков, мой Мак к чертовой бабушке совсем с катушек слетел.

Будь я в норме, я бы давно уже была на ногах, заслонив собой нашу стаю, готовая кому хочешь вмазать по первое число.

Только не сейчас. Сейчас я сморщенный, скукоженный, бессильный комок, катающийся от боли по земле. Глаз не раскрыть, рот перекошен, лицо мокрое от слез.

— Ты это о чем? — голос Клыка угрожающе звенит стальными нотами.

— Говорят тебе, мой Мак полетел. Я отследил помехи — они вот от нее исходят, и к бабке не ходи! Я тебе говорю, выключай, давай, ваши штучки! И что она тут воет-то, что с ней вообще такое?

Сердце мое останавливается в ужасе от того, что кто-то чужой видит меня в полном моем распаде.

— Порядок с ней. А к компьютеру твоему мы никакого отношения не имеем. Тебе бы, браток, лучше свинтить отсюда подобру-поздорову. Целее будешь. Понял, хмырь. — Клык, если распалится, однозначно один десятерых стоит. Даже по голосу понятно, что с ним сейчас лучше не связываться.

Но парень упорствует:

— Никуда я отсюда не пойду, пока вы с моим Маком ваньку валять не перестанете. А ты бы подружку свою лучше в больницу тащил.

Что? Подружку? С чего он взял? Ладно, с этим надо будет потом разобраться. Но от этих его слов меня хорошенько тряхонуло. Откуда-то даже нашлись силы приподняться на локте, а потом и вовсе принять вертикальное положение.

— Да сам-то ты кто? — моя попытка угрозы полностью провалилась. Какая, к черту, угроза, если голос у меня никакой, если мозги корежит даже от слабого света, а глаза собрать в кучу и вовсе невозможно.

Если я вообще что-то могу видеть, перед нами парнишка примерно нашего возраста, хиляк, в армейском, с чужого плеча камуфляжном дранье. Тощая грудь перетянута ремнями, которыми он намертво прикрепил к себе белый блестящий ноутбук.

— А ты, дохлятина, не суй свой нос не в свое дело, — злобно шипит он на меня. — И кончай выкидывать штучки с моей платой.

Голова по-прежнему раскалывается и вовсю кружится. Меня все еще мутит, и все конечности, как ватные, но я уже могу нанизать друг на друга несколько связных слов.

— Что за плата? О каких таких «штучках» ты несешь?

— Вот об этих, — огрызнулся парень и повернул к нам экран своего компа.

Я смотрю и понимаю, что у меня едет крыша: на экране мелькают картинки, рисунки, карты, какие-то обрывки кодовых цепочек, какие-то лица, открывающие рот, как в немом фильме, — короче, точная запись того сюра, который еще несколько минут назад затоплял мой мозг во время припадка.

Я уставилась на грязное лицо парнишки. Надо срочно понять, кто он такой. Продолжаю настаивать уже относительно окрепшим голосом:

— Ты кто?

Но он по-прежнему психует:

— Я тот, кто тебе крепко накостыляет, если ты не перестанешь гнобить мою систему.

В следующий момент экран очистился и замерцал тусклым зеленым светом, таким же линялым, как армейские штаны пацана. Внезапно по монитору вдруг поехали большие красные буквы: «Привет, Макс».

Голова у Клыка дернулась, и мы остолбенело уставились друг на друга. Он вперился в меня темными, круглыми от удивления глазами, а я только беспомощно моргаю, ни хрена не понимая, что происходит. Как по команде наши головы поворачиваются обратно к компьютеру. Теперь на экране высвечивается: «Добро пожаловать в Нью-Йорк!»

Голос у меня в мозгу произносит: Рад, что ты здесь. Мне было известно, что ты придешь. У меня на тебя большие планы.

— Ты слышал? — шепчу я Клыку. — Ты слышал этот голос?

— Какой голос?

Значит, не слышал. Голова еще болит, но блевать уже не тянет. Растираю себе виски, не отрывая глаз от парнишкиного Мака.

— Что тут происходит? — на сей раз голос пацана звучит куда менее воинственно. Но удивления в нем — хоть отбавляй. — Кто это Макс? Как вы это делаете?

— Мы ничего не делаем, — честно отвечает ему Клык.

Новый приступ боли дробит мой череп, и экран снова заполняет та же несусветная хаотическая путаница, которая опять заполонила мне мозг.

Раскачиваюсь от боли, сжимаю руками голову, но мои полузакрытые глаза все равно не могут оторваться от экрана. Как в бреду фиксирую новую надпись: «Институт Высшей Жизни».

Краем глаза замечаю, что Клык кивает. Значит, не привиделось, значит, и он тоже увидел.

И тут экран гаснет.

Пацан принимается быстро-быстро печатать какие-то программные команды и бормочет себе под нос:

— Вот я тебя выслежу, вот ты у меня попляшешь!

Мы с Клыком следим за ним с замиранием сердца. Но в конце концов он расстроенно захлопывает крышку своего компьютера и, прищурившись, смотрит на нас. Глаз у пацана внимательный, и он явно замечает и запекшуюся кровь у меня на подбородке, и наш тихо спящий рядом молодняк.

— Убей меня Бог, не пойму, как у вас это получается, — примирительно говорит он. Hо голос у него возбужденный и раздраженный. Только теперь понятно, что против нас он ничего не имеет. — У вас что, какие-то датчики стоят?

— Спятил, что ли, какие датчики? — недоумевает Клык. — Жуть какая-то.

— За вами погоня? Линяете от кого-нибудь?

Джеб вдолбил нам, что никому нельзя доверять. Теперь-то мы знаем, что «никому» включало и его самого. Так что я ужасно занервничала от прямых, в самую точку, вопросов этого айтишного фаната.

— Откуда ты знаешь?

Пацан корчит напряженную рожу:

— Дайте-ка мне хорошенько подумать. Трудно, конечно, догадаться, но, может, оттуда, что вся ваша команда ночует в бомжатнике. Явно от кого-то прячетесь, — ерничает он.

В правоте ему не откажешь, и я перевожу разговор на него:

— А сам-то ты где, не в туннеле разве? Ты что ли не прячешься? Или ты отсюда в школу ходишь?

Пацан хихикнул:

— Меня из ЭмАйТи вышибли.

ЭмАйТи — это университет для всяких башковитых гениев. Я про него слышала. Только приятелю нашему вроде пока еще годочков для университета маловато.

— Ага, давай, заливай!

— Честно. Меня раньше времени приняли, как «юное дарование», на Компьютерные Технологии. Но меня там с колес снесло, вот они мне под зад коленом и дали.

— Что ты имеешь в виду под «с колес снесло»? — у Клыка явно проснулся активный интерес.

Пацан только плечами пожал:

— Ну там, я торазин принимать отказался, а они говорят, не будешь принимать торазин, не будет тебе университета. Короче, меня выперли.

Вот оно что… Я недаром больше, чем полжизни, провела в лаборатории с фанатиками в белых халатах. Понахваталась там достаточно. Чтобы знать, например, что торазин шизикам дают.

— Значит, ты от торазина отказался?

— Ага, и от галоперидола, и от меллерила.[12] Это все г…но. Они просто все хотели, чтобы я тихо сидел, делал, как велят, да чтобы от меня хлопот поменьше.

Как странно… Этот случайно встреченный нами пацан не так уж сильно от нас отличается. Он тоже выбрал трудную, грязную, но свободную жизнь, предпочел ее спокойной и сытой жизни в тюряге.

Конечно, шизиками в прямом смысле этого слова мы не были. Хотя это еще как посмотреть… А этот голос у меня в голове — разве не верный симптом? Так что непонятно еще, кто шизик, а кто нет.

— А что ты здесь с компьютером делаешь? — осторожно интересуется Клык.

Плечи пацана снова передергиваются:

— На хлеб им себе зарабатываю, хакерствую. Я, считай, куда хочешь могу залезть. Иногда за деньги, когда деньги нужны. Мне иногда платят, смотря кто…

Внезапно рот его искривляется от злобы:

— А вам-то что? Че суетесь?

— Эй, притормози, — пытается успокоить его Клык. — Мы так, треплемся только.

Но парень уже взбесился:

— Кто вы такие? Кто вас послал? — надсаживается он. — Отстаньте все от меня, оставьте меня в покое.

Клык разводит руками, мол, успокойся, но пацан уже бросился бежать и мгновенно исчез в темноте туннеля, только мы его и видели.

— Все-таки хорошо, что мы не единственные сумасшедшие на этом свете. Посмотришь на таких же как сам, и думаешь, ничего, наш случай еще не такой тяжелый. По сравнению с ним мы почти нормальные.

— Мы? — брови Клыка вопросительно ползут вверх.

— Что тут происходит? — это продрал глаза и потягивается Игги.

Тяжело вздохнув, заставляю себя рассказать ему все, и про айтишника, и про голос у меня в голове, и про картинки моего бреда на экране компьютера. С грехом пополам держу себя в руках, чтобы он только не просек, как я паникую:

— Может, я и сама вот-вот спячу. Истории известно, что безумие — верный путь к величию.

По-моему, шуточки мои шиты белыми нитками. Так что у Игги они не вызывают даже тени улыбки. К тому же он явно настроен скептически:

— А скажи-ка на милость, как это твое величие связано с воздействием на чужие компьютеры?

— Не знаю, — говорю, — но, поскольку я понятия не имею, как это происходит, кто или что это «воздействие» оказывает, то и исключать никаких возможностей я не буду.

— Мммм… — вступает Клык. — Как, по-вашему, «это» связано со Школой или с Институтом?

— Есть еще третий вариант, может, дело во мне? Может, я такой родилась, или даже может «это» — свойство моей модели?

Ладно, кончай, Макс, трепаться. Завтра найдем Институт и все разъяснится. По крайней мере, мы теперь знаем, как он называется.

Институт Высшей Жизни… Звучит?

Как ты думаешь, дорогой читатель, бывает так, что утром проснешься, как будто всю ночь пахал или мешки грузил? Я лично думаю, что бывает.

Хотя сама-то я на следующее утро проснулась с таким чувством, что я принцесса. Одна из тех двенадцати принцесс, которые всю ночь до упаду протанцевали на балу, до дыр протерли подошвы своих туфелек и так устали, так устали, что теперь им головы не поднять, и следует весь день проспать, не вставая с постели. Вот так же и мне головы не поднять. С той только разницей, что я а) не принцесса, б) проснулась не во дворце, а в туннеле подземки, в) приступ мигрени мало чем похож на танцы до упаду и, наконец, г) подошвы на моих армейских ботинках совершенно целы. А все остальное — абсолютно как у принцессы.

— Что, уже утро? — зевает Ангел.

Сама я точно не знаю, но раз мы все уже проснулись, очень может быть, что и утро.

— Я есть хочу, — это Надж и, как всегда, в своем репертуаре. Разве можно быть такой предсказуемой!

Ладно, сейчас найдем что-нибудь нам всем пожевать и вперед, на поиски Института!

Мы втроем, Игги, Клык и я, ночью решили, что не скажем молодняку ни про хакера, ни про мой очередной приступ. Незачем их попусту беспокоить.

Из туннелей подземки мы выбрались довольно быстро. Да здравствует свет и свежий воздух! Хотя, дорогой читатель, если нью-йоркский воздух кажется тебе свежим, значит, ты изрядно насиделся в какой-то зловонной клоаке.

— Как здесь все ярко! — Газман прикрывает глаза от света рукой. И молниеносно меняет тему. — А чем это пахнет? Орешки в меду продают?

И правда, этот офигительный запах ни с чем не спутаешь. Даже если бы их продавал ирейзер, я бы все равно, наверное, встала в очередь. На всякий случай, все-таки проверяю, не похож ли продавец на ирейзера.

Значит, так. Перво-наперво, купили орешки, идем себе по Четырнадцатой Авеню и чавкаем, а я тем временем пытаюсь сообразить, как быстрее прочесать город в поисках Института. Во-первых, попробуем телефонный справочник. Вон впереди будка, но в ней только цепочка пустая болтается — справочник оторвали. Может, нам в каком-нибудь магазинчике его одолжить согласятся. Эй, ну не идиотка ли я, а справочная служба на что? Порылась в кармане, выуживаю оттуда мелочь, опускаю монеты в щель. Набираю 411.

Щелчок автоматического оператора, и я уверенным голосом четко произношу: Институт Высшей Жизни в Нью-Йорке.

— Просим прощения, — отвечает мне автоматическая тетка, — абонент под таким названием не зарегистрирован. Проверьте название и сделайте новую попытку.

Облом! Что же это мне так не везет! От расстройства я готова орать во все горло. Как мы теперь этот долбаный Институт разыскивать будем?

— Облом, — спокойно соглашается Клык. — Есть у нас еще какие-нибудь варианты? Не паникуй. На, лучше пожуй орешков. На лице у него написано, что он усиленно обдумывает следующие ходы. Это успокаивает.

Как ни в чем не бывало, продолжаем наше шествие, пялясь во все глаза на магазинные витрины. Все, что только ни продается на свете, все можно купить на Четырнадцатой Авеню в Нью-Йорке.

Тебе, мой догадливый читатель, наверное, не трудно понять, что нам тут ничего не по карману. А все равно идти и глазеть по сторонам — клево!

— Улыбайтесь, вы в фокусе камеры, — показывает Клык на витрину магазина электронных товаров.

Установленная у входа камера местной трансляции снимает прохожих, а дюжина телевизионных экранов тут же показывает крупным планом спешащую мимо толпу. Мы все шестеро автоматически пригибаемся и отворачиваемся в сторону — незачем нам выставлять себя на всеобщее обозрение.

Как обухом по голове острая боль снова пронзает мне висок. И в тот же момент картинка на всех теликах сменяется жирной и яркой, двенадцать раз повторенной бегущей строкой: «Доброе утро, Макс!»

Застываю на месте, не веря своим глазам. Рядом со мной, как вкопанный, Клык врастает в асфальт:

— Отпад!

— Что, что случилось? — забеспокоился споткнувшийся об него Игги.

— Макс, это там про тебя написано? Откуда они знают, как тебя зовут?

Макс, Макс, Макс… Это я Макс. Сколько можно мне дурацкие вопросы задавать? Тем более что я ответить на них не в состоянии.

Разумное существо, Макс, постигает жизнь, играя, — произносит голос внутри моей головы.

Я узнала его. Это вчерашний голос. Но узнать-то я его узнала, а только чей он, какой, разобрать совершенно невозможно: взрослый он или детский, мужской или женский, дружественный или враждебный. Вот теперь уж точно отпад!

Игры — это проверка твоих способностей! Развлечение — залог развития человека. Иди развлекаться, Макс.

Я забыла и про обтекающую меня толпу, и про ирейзеров, и — на мгновение — забыла даже про свою стаю. «Я не хочу никаких развлечений. Я хочу получить ответы на свои вопросы».

Господи, да что же это такое получается? Да то и получается, что я стою и вслух разговариваю с Голосом, вещающим у меня в голове!

Выходит, я совсем спятила.

Иди на Мэдисон-авеню. Там садись на автобус. Доедешь до остановки Игровая Развлекательная. Там и слезай!

Интересно, дорогой читатель, тебя когда-нибудь донимали голоса? Я про другие голоса не знаю, но мой звучит крайне убедительно, и не послушаться его невозможно.

Встряхнувшись, обнаруживаю, что стая мрачно взирает на меня, наблюдая, как у них на глазах я все дальше и дальше скатываюсь в пучину безумия.

— Макс, ты что? Что с тобой? — теребит меня Надж.

— Все в порядке. Кажется, нам теперь на Мэдисон-авеню, — я оглядываюсь в поисках уличного указателя. Клык, однако, смотрит на меня с сомнением:

— Зачем?

Поворачиваюсь к нему, чтобы остальным не было слышно, и объясняю:

— Голос велел.

Он кивает и чуть слышно шепчет:

— А что, если это ловушка?

— Не знаю. Может, лучше делать пока, как он говорит. Была не была — там видно будет.

— Делать, как кто говорит? — встревает Газ.

Я уже ушла вперед и слышу, как Клык у меня за спиной объясняет Газману:

— Макс слышит Голос. Он у нее внутри, в голове. Мы пока не знаем, что это такое.

Вот тебе и «не будем волновать молодняк!»

— Это как совесть, что ли? — свободно интерпретирует Надж. — А телевизоры к ее Голосу имеют какое-нибудь отношение?

— Мы не знаем, но сейчас этот Голос настоятельно рекомендует нам сесть на автобус на Мэдисон-авеню.

Четырнадцать кварталов до автобусной остановки пройдены без приключений и без внезапных остановок. Сели в автобус. Просовываю деньги в кассу со слабой надеждой на то, что указания Голоса не вылетят нам в копеечку — денег у меня осталось с гулькин нос. По счастью, водитель подгоняет: «Проходите, проходите».

Тем, кто плохо себя чувствует в тесных замкнутых пространствах, поездка в нью-йоркском автобусе — сущее наказание. Люди набились в эту жестянку как сельди в бочку. Нас сдавило в проходе и тесно прижало друг к другу. Вычисляю, что при необходимости можно разбить окно и выскочить, но это как-то мало мне помогает. К тому же вдобавок к проклятой клаустрофобии приходится непрерывно вертеть головой. Лучше все-таки заранее опознать, какой из пассажиров вот-вот начнет мутировать в ирейзера. Так что мои и без того расшатанные нервы едва выдерживают это путешествие.

И что теперь, Голос, — думаю я. — Какие теперь будут команды?

Интересно, дорогой читатель, ты удивишься, если я поведаю тебе по секрету, что никаких команд не последовало. Чертов Голос молчит. Как рыба.

Прижатая ко мне Ангел доверчиво держится за мою руку и рассеянно глазеет в окно на проплывающий мимо город. Никто мне не поможет. Всех сохранить, всех уберечь — это только моя задача. Институт найти — тоже моя задача. Умри я от одного из моих приступов — Клык меня заменит. Но пока я жива, вся ответственность на мне, и переложить ее ни на кого невозможно. Не могу же я подвести мою стаю, мою семью.

Ты слышишь меня, Голос! Если из-за тебя пострадает моя стая, ты пожалеешь, что … что оказался у меня в голове. Уж я как-нибудь постараюсь.

О Господи! Я точно сбрендила. Что же это я такое говорю!

— Уважаемые пассажиры, — вещает в мегафон водитель автобуса, — остановка Игровая Развлекательная. Она же Пятьдесят восьмая улица. Кому развлечения, прошу на выход.

Остолбенело переглядываюсь с Клыком и протискиваюсь к выходу. Наконец все мы высыпали на тротуар. Автобус с шипением закрыл двери, обдал нас зловонием выхлопных газов и отъехал.

Я осмотрелась. Оказывается, мы совсем рядом с нижней оконечностью Центрального Парка.

— Что… — открыла было я рот. Но тут мои глаза расширились, потому что на противоположной стороне улицы я вижу многоэтажное стеклянное здание. За прозрачной стеной выставлены в ряд огромный плюшевый медведь, высоченный деревянный солдатик и пятнадцатифутовая балерина на пуантах.

Яркая вывеска над входом гласит: «АФО Шмидт».

Это самый большой, самый поразительный игрушечный магазин на свете!

Вот тебе и на!

Дорогой читатель, ты прекрасно знаешь, о ком идет речь в этой истории. О бедных, обездоленных детях-птицах. Так что тебе нетрудно догадаться, что мы отродясь не бывали ни в каком игрушечном магазине. А уж в таком, как «АФО Шмидт», и подавно!

Попади любой, даже нормальный человеческий ребенок в «АФО Шмидт», он сразу решит, что попал на седьмое небо или попросту в рай. Каждый сюда вошедший первым делом, непременно, остолбенеет перед высоченными, в два этажа, часами. Встанет, как вкопанный, и забудет про время, зачарованный движущимися фигурками. Они, фигурки-то эти, кружатся, маршируют, кренделя и коленца всякие выкидывают да еще и распевают песню про «этот маленький мир». Почему маленький, ума не приложу. Ничего маленького я тут не вижу.

Я, конечно, понятия не имею, почему и, главное, зачем, мы здесь оказались. Кратчайший путь к Институту вряд ли лежит через эту волшебную Шмитляндию. Но даже рискуя отклониться от генеральной линии, я все равно принимаю Соломоново решение тщательно исследовать предложенный нам маршрут. Как ни сомнительна моя резолюция, никто из наших почему-то не подвергает ее сомнению.

Перво-наперво, благополучно миновав часы, оказываемся перед плюшевым жирафом. Интересно, кто его купит, если он размером с настоящего. А может, он не продажный… Зато вокруг него столько всяких игрушечных зверюшек на любой вкус, что ими весь наш старый дом до отказа забить можно.

Газзи и Ангел вконец оторопели. Рты раскрыты, глаза круглые. Невооруженным глазом видно, что им никак не осознать, как это столько игрушек может оказаться сразу в одном месте.

— Игги, — Газ, как намагниченный, завороженно тянет Игги за рукав. — Игги, там Лего, целый зал одного Лего… пойдем… Это же наш любимый конструктор.

Мальчишек, понятно, теперь оттуда не уведешь, и я прошу Клыка:

— Присмотри там за ними, ладно?

Клык согласно кивает и как-то уж слишком поспешно устремляется в зал Лего. У меня возникает легкое подозрение, что он и сам не прочь провести там минуту-другую.

Сама я тем временем покорно наблюдаю, как Надж и Ангел перебирают одного за другим всех подряд плюшевых зверей.

— Макс, смотри, смотри, какой тигренок хорошенький. Скажи, хорошенький! Его Самсоном зовут, — сладко поет Надж.

Согласно киваю и обозреваю окрестности на предмет ирейзеров. Или, думаю, вдруг какая-нибудь зацепка найдется, на которую мне Голос намекал. Ничего… Зато Ангел настойчиво дергает меня за подол. У нее в руках медвежонок-ангелочек в белом одеянии, с белыми крылышками на спине и даже с золотым нимбом вокруг головы.

Умоляющее выражение лица у Ангела не оставляет никаких сомнений в том, что она мне сейчас скажет. Предупредив поток ее красноречия, переворачиваю медвежонка в поисках ценника. Удовольствие обладать этим сокровищем стоит сорок девять долларов. Денег у нас почти не осталось, так что мне даже сомневаться не приходится. Такого количества баксов я при всем желании не наскребу. Но Ангела мне от души хочется утешить.

— Солнышко мое, — наклоняюсь я к ней, — я все понимаю. Он настоящий ангелочек, но только очень дорогой. Мы никак не можем его купить, у нас таких денег нет. А так я бы с радостью.

Ласково глажу Ангела по голове. Уверена, она поймет. Но она вдруг сердито топает ногой:

— А я хочу!

Ничего себе! Вот так преображение! Чудеса, да и только! Пора принимать меры.

— Нет, я сказала, нет! Разговор окончен! — и я решительным шагом направляюсь прочь в сторону отдела Чудес.

Не спуская глаз с девчонок, верчу в руках волшебный шар восьмерку.[13] Потрясла-потрясла его, и в окошечке выплывает предсказание «очень вероятно». Что вероятно-то? Я ведь вопрос загадать забыла.

Всех игр, которые там продавались, даже перечислить невозможно. Помню лото Кабалла, настольную игру «Цыганка-гадалка» и всеми давно любимую говорящую планшетку Виджай.[14]

С трудом подавляю желание затопать, как Ангел, ногой и закричать «хочу»! Похоже, я недалеко от нее ушла. И со мной, кажется, происходят здесь те же таинственные превращения. От греха подальше, прячу руки в карманы — как бы не стянуть чего-нибудь ненароком.

— А что если остаться здесь переночевать, — посещает меня шальная идея, — можно вдоволь наиграться…

Внезапно — я даже не смотрю — мой зоркий птичий глаз сам собой отмечает медленно ползущую по доске Виджай стрелку. Ерунда какая-то. Стрелки сами собой не вертятся. Всем известно, что их игроки втихаря подталкивают.

Но эта крутится. Сама по себе.

Может, кто-то все-таки шутки со мной шутит? Оглядываюсь. Делаю полный оборот вокруг своей оси — никого. Ангел по-прежнему не может расстаться со своим медведем. Надж тоже там рядом, и до них шагов десять. Может, какая-то невидимая леска стрелку движет? Помахала руками над планшеткой — никакой лески.

А стрелка все ползет.

Встала. Острый кончик уперся в букву «С».

И снова медленно-медленно движется дальше. Стоп. И прямо в «П».

Поднимаю планшетку в воздух, на случай если стрелку магнитом снизу двигает. Никакого магнита.

Стрелка дошла до «А», встала. Поколыхалась-поколыхалась и вернулась на «С».

Поехала на следующий заход и замерла против «И».

С-П-А-С-И.

СПАСИ

Точно раскаленную, бросаю доску на прилавок.

Треугольный носик указателя продолжает двигаться как ни в чем не бывало.

Медленно скользит на «М».

Снова откланяется к «И».

Стою, сцепив руки и кусая губы.

Когда стрелка приползла на «Р», я готова была кричать благим матом. В оцепенении продолжаю мрачно взирать, как Виджай составляет мое имя: «М» «А» «К» «С».

СПАСИ МИР, МАКС

— Клык!

Он развернулся, мельком глянул на меня и, увидев выражение моего лица, дернул Газа и Игги за руки — айда!

Секунда — и я, Надж и трое мальчишек стоим под часами.

— Пошли отсюда, а то мне тут еще чего-нибудь напредсказывают. И так уже Виджай заставляет меня мир спасать.

— Ну ты, Макс, даешь! Ты у нас в знаменитости выбралась, раз тебя уже в Виджай вписали, — Газман явно не сечет моих зловещих предчувствий.

Вдруг Клык спохватывается:

— Ангел! Где Ангел?

Протягиваю руку и… Меня прошибает холодный пот. Голова, как на шарнире, поворачивается на триста шестьдесят градусов. В панике бросаюсь назад в плюшевый отдел. «Ангел! Где Ангел?» Похитили! Опять похитили!

Поскользнувшись, с разбегу врезаюсь в здоровенную заводную обезьяну шимпанзе. Прямо передо мной Ангел мирно беседует с пожилой женщиной. Таких старых ирейзеров мне еще не встречалось, так что сердце мое постепенно входит в привычный ритм.

Ангел грустно смотрит на тетеньку и протягивает ей медведя-ангелочка.

— Что она там… — договорить Клык не успевает. Поколебавшись, женщина кивает и что-то отвечает Ангелу. Что именно, мне не разобрать, но я ясно вижу, как расцветает у нашей девочки на лице ангельская улыбка.

Игги спокойно констатирует услышанное:

— Кто-то что-то Ангелу покупает…

Ангел прекрасно видит, что мы за ней наблюдаем, но упорно отводит глаза. Все пятеро, мы на почтительном отдалении следуем за ними к кассе, и, не веря своим глазам, я вижу, как женщина с растерянным видом достает кошелек и расплачивается за медвежонка. Ангел от восторга подпрыгивает на месте и в сотый раз повторяет: «Спасибо! Спасибо!»

Старушка отдает ей покупку, улыбается и, по-прежнему обескураженная, выходит из магазина.

Окружив нашу младшенькую, хором принимаемся допытываться:

— Что ты там учудила? Что ты этой женщине наговорила? Почему она заплатила? Сорок девять баксов! Нам-то никто ничего не покупает…

— Ничего я ей не наговорила, — Ангел намертво вцепилась в медведя. — Я только ее хорошо попросила и объяснила, что я его очень-очень-очень хочу. И что у меня нет денег…

Надо поскорей отсюда выметаться, пока Ангел не уговорила еще кого-нибудь купить ей гигантского жирафа…

На улице над головой палит солнце. Не пора ли нам что-нибудь поесть? И не пора ли нам вернуться к поискам Института?

Я никак не могу успокоиться:

— Значит, ты только что просто попросила незнакомого человека купить тебе дорогую игрушку. Так-таки «просто попросила»?

— Ага, — невинно кивает Ангел, — просто попросила. Ну, понимаешь, мысленно…

Мы с Клыком озабоченно переглянулись. «Озабоченно» — это мягко сказано. Правильнее будет сказать «нервно».

— Ну-ка, ну-ка, Ангел, — допытываюсь я, — давай поточнее. Что ты умеешь читать чужие мысли, это понятно. Но чтобы ты могла… Как бы это поточнее выразится… внушать людям свои мысли — это что-то новенькое.

— Да я ничего… Я просто попросила ее мысленно. — Вид у нее отсутствующий, и она, как ни в чем не бывало, разглаживает медвежонку маленькие белые крылышки. — Тетенька совсем даже не возражала. Просто взяла и купила. Это у меня будет девочка. Я назову ее Селестой.

— Ангел, послушай меня. Ты что, загипнотизировала ту женщину в магазине, чтобы она купила тебе твоего медведя?

— Не медведя, а Селесту. А что это «загипнотизировать»? Я такого слова не знаю.

— Гипнотизировать — значит лишать кого-либо воли, подчинять своему влиянию. Как-то мне не верится, что та тетенька сама тебе медведя купила. Признайся, это ты ее ЗАСТАВИЛА.

— Селесту, ее Селестой зовут.

— Ладно, пусть будет «Селеста». Ты слышишь, что я тебе говорю.

Ангел задумалась и с сомнением нахмурилась. Но лицо ее быстро прояснилось:

— Я очень-очень Селесту хотела… Больше всего на свете!

Как будто это как-то меняет дело.

Я открываю рот продолжить читать свою жизненно важную нотацию, но взгляд Клыка останавливает меня на полуслове. Выражение его лица положительно означает: «Ты не Надж. Заткни фонтан, дай отдохнуть и фонтану». Почему-то я послушно киваю — пусть потом сам скажет мне, что он на эту тему думает.

Хрен с ним, пора возвращаться к нашей главной задаче. Но как к ней возвратишься, если у меня нет ни малейшего представления о том, как найти этот Институт.

Купили поесть какой-то экзотический фалафель. Внимательно обозреваем на ходу окрестности и макаем шарики в соус. Ангел, чтобы освободить себе руки и не испачкать свою Селесту, заткнула ее за ремень джинсов.

Как ни стараюсь отвлечься, история с этой дурацкой игрушкой все никак не выходит у меня из головы. Ангелу шесть лет. Воспитывать по-человечески ее, конечно, никто никогда не воспитывал. Но все равно уж казалось бы кто-кто, а Ангел знает, что такое хорошо и что такое плохо, понимает, что ради своего «хочу» нельзя людям черт знает что внушать. Ан нет, ничуть не бывало. Не знает.

Иду и переживаю.

Ой! Очередной выстрел в висок. Растираю голову пальцами и слышу, как Голос ласково внутри меня увещевает: Макс, перестань. Это всего-навсего игрушка. Всем детям игрушки нужны. Зачем Ангела детства лишать? Тебе самой-то поиграть не хочется?

— Выросла я уже из игрушек, — сердито бормочу я и снова ловлю на себе удивленный взгляд Клыка.

— Тебе что, тоже игрушек хотелось? — вторит Голосу Газзи, явно не понимая, с кем я разговариваю.

Отчаянно трясу головой. Мол, порядок, ребята, не обращайте на меня внимания. Это я просто с Голосом своим беседую.

По крайней мере, на сей раз от этих «внутренних» разговорчиков я от боли хоть сознания не теряю.

Ты уж прости меня, Макс. Я совсем не нарочно. Я не хочу тебе больно делать. Я тебе только помочь хочу.

Сжав губы, стараюсь молчать, как партизан, не буду ему отвечать. Когда его спрашивают, он как воды в рот набрал. А тут треплется, не остановишь…

Раздражает он меня ужасно, почище Клыка.

Меня начинает всерьез сносить с катушек. Куда ни пойдем, всюду эта потусторонняя галиматья достает. Если не Голос, так телевизоры в витрине. Если не телевизоры, так хлопец в туннеле все содержимое моих мозгов на экран своего Мака выплеснет. А то водитель автобуса за здорово живешь на развлекаловки всякие указывает. Ирейзеры донимают. Что это, скажи на милость, дорогой читатель, если не паранойя? Но, может, все-таки не паранойя, если за нами и вправду гоняются постоянно?

— Мы окружены, — бормочу я себе под нос, мрачно разглядывая свои ботинки.

Рядом со мной Клык делает резкий разворот на все триста шестьдесят градусов.

— Мы только зря время тратим. У нас дела поважнее этих нью-йоркских прогулок найдутся. Пора Институт найти и все истории да судьбы поскорее распутать, а не шляться впустую по всяким игрушечным магазинам.

Всему свое время, Макс.

Клык собрался мне что-то ответить, но я прикладываю к губам палец — подожди секунду.

Ты, Макс, расслабляться не умеешь. А пора бы тебе научиться. Расслабление нервной системы способствует внутреннему развитию и общению с окружающим миром. Это наукой доказано. Так что учись.

— Какое, к черту, расслабление нервной системы! — шиплю я, как самая настоящая кобра. — Институт этот треклятый искать надо, деньги кончаются, ирейзеры повсюду! Мне не до расслаблений.

Все наши остановились и озабоченно на меня смотрят. А Клык, похоже, вообще меня в психушку тащить готов.

Получается, я совсем спятила. От инсульта или что там со мной было, мозги мои, видно, изрядно повредились. И я теперь голоса всякие слышу. Мои от меня теперь, как от парии какой, шарахаются. Я теперь как белая ворона. Они все вместе, а я — одна.

Не всякие голоса, Макс, а один только Голос. Так что не паникуй.

— Макс, ты что? Что с тобой? — волнуется Газ.

Перевожу дыхание, стараюсь, как могу, взять себя в руки. И честно признаюсь:

— Я больше не могу. Три дня назад Ангел сказала, что где-то здесь в Нью-Йорке есть место под названием Институт, что в нем собрана на нас информация, много информации. Которую мы всегда хотели про себя знать.

— Мы там про своих родителей узнаем, — вставляет Игги.

— Вот-вот. Но теперь мы здесь, и со мной всякая чертовщина творится, и я не уверена…

Без всякого предупреждения волосы у меня на затылке встают дыбом.

— Привет, малыши! — Прямо перед нами из дверей какого-то здания выскакивают двое ирейзеров.

Ангел визжит. Инстинктивно хватаю ее за руку и толкаю себе за спину. Круто развернувшись, молниеносно набираем скорость и несемся по тротуару. Я и Ангел впереди — Клык с Игги замыкающими. Народу полно. Расталкивая толпу, летим сломя голову.

— На другую сторону, — командую я, метнувшись на проезжую часть, и мы все шестеро ныряем между желтых нью-йоркских такси. Водилы клаксонят как сумасшедшие и сыпят нам вдогонку отборными ругательствами.

Но тут — хрясь — и весь этот гам перекрывает глухой стук и ошеломленный полузадушенный крик.

— Мотоцикл ирейзера сбил! — кричит Клык.

Как ты думаешь, дорогой читатель, можно драпать во все лопатки, тащить за собой шестилетку и при этом вслух, громко смеяться? Позволь мне тебя уверить, можно!

Но не проходит и секунды, как тяжелая когтистая лапа хватает меня за волосы, а жесткая подножка выбивает землю из-под ног. Рука Ангела выдернута из моей руки, и в уши мне бьет ее отчаянный крик:

— Спасите! Убивают!

И поверь мне, уважаемый читатель, если она кричит «убивают», значит, действительно, убивают!

Никто и глазом моргнуть не успел, как здоровенный ирейзер перебросил меня, будто тюфяк, через плечо.

В нос мне ударила его резкая звериная вонь. Раскрытая в хриплом хохоте пасть обнажила длинные желтые клыки, а глаза налились кровью.

Улицу по-прежнему оглашает истошный визг Ангела: «Убивают!»

Брыкаюсь, лягаюсь, кусаюсь, вонзаю в него ногти и изо всех сил колочу кулаками — ирейзер только ржет и рысцой бежит по тротуару.

Народ расступается, и я слышу, как кто-то спрашивает:

— Кино что ли снимают?

Держи карман шире. Голливуду такое и не придумать. Им там слюнявые сериалы подавай!

Поднимаю голову. Клык, злой и сосредоточенный, несется по пятам. Он не отстает, но и догнать этого волчину ему не удается. Если где-нибудь здесь за углом ирейзера поджидает тачка, я пропала.

Рву ему уши, впиваюсь зубами в холку, всаживаю острыми локтями в спину и в ребра — никакого результата. Этим проклятым мутантам болевые рецепторы удалены на генетическом уровне.

— Клык! — отчаянно призываю я. — Клык, спасай!

Ирейзер, кажется, даже не убыстряет бега, но Клык начинает отставать все больше, а вопли Ангела слышны все глуше и все дальше.

В следующий момент внезапно то ли я соскальзываю вниз, то ли ирейзер оседает на землю. Нет, он по-прежнему крепко держит меня, но ему как будто подрубили ноги. Секунда, и он, придавив меня своей тушей, с глухим стуком валится на землю. От удара о гранитный поребрик тротуара из глаз у меня сыплются искры. Бешено пихаю его локтями, коленями, кулаками, головой, всем, чем могу. В конце концов высвобождаюсь из-под него, хватаюсь за стоящую рядом урну и встаю на четвереньки. У меня шок. А с ним-то что? Он не шевелится. Глаза остекленели, из пасти стекает тонкая струйка крови. Пара любопытных зевак остановилась поглазеть на происходящее, но в основном народ как двигался себе целеустремленно, так и движется, ничего вокруг не видя и реагируя только на звон или вибрацию мобильников. Ничто не может вывести нью-йоркцев из привычного равновесия.

Клык подскочил, поднял меня на ноги и тянет прочь.

— Подожди, не беги, он, кажется, сдох.

Недоверчиво Клык пнул неподвижную тушу носком сапога — никакой реакции, ни вздоха, ни намека на движение. Наклонился, напрягшись, то ли от страха, то ли от омерзения, приложил большой палец к запястью пощупать пульс.

— Ты вроде права. Похоже, сдох. Что ты с ним сделала?

— Ничего я ему не сделала. Просто орала что есть мочи. Но ему все было хоть бы хны! Он вдруг сам ни с того ни с сего на части развалился.

Клык еще раз наклоняется к дохлому ирейзеру. Отодвигает воротник у него на шее. Смотрим, у верхнего позвонка — татуировка: 11–00–07.

Тем временем к нам сбежалась вся наша стая. Ангел бросилась ко мне в объятия и заплакала… Прижимаю ее к себе и, успокаивая, шепчу:

— Не бойся, моя хорошая, не бойся. Все прошло, никто нас больше не тронет, ни тебя, ни меня, никого из нас.

Краем глаза замечаю, что нас уже теснит сгрудившийся вокруг народ, и слышу, как все ближе завывает полицейская сирена. Пора линять.

— Торчок какой-то концы отдал, — нарочито громко бросает Клык. Не сговариваясь, растворяемся в толпе и быстрым шагом сворачиваем за угол. Ставлю Ангела на ноги. Она семенит рядом, по-прежнему хлюпая носом, а я крепко держу ее за руку и старательно улыбаюсь. Но что-то не уверена, что улыбка моя получается убедительной. Меня все еще колотит — серьезнее переплета со мной еще не случалось!

Надо скорей найти этот чертов Институт и убираться отсюда подобру-поздорову обратно в пустыню, туда, где не надо все время озираться по сторонам, туда, где нас никто не найдет.

Решили переночевать в парке — туда путь и держим, благо эта часть Манхэттена нам теперь как свои пять пальцев знакома. Мимо снуют такси и легковушки, и никому опять никакого дела до наших злоключений. Мало ли случается драм на улицах Нью-Йорка.

— Значит, ему было пять лет, — тихо говорит мне Клык.

Я согласно киваю:

— Сделан в ноябре двухтысячного года. Седьмой экземпляр в серии. Выходит, не больно-то долгий срок им отпущен. А нам? Сколько лет жизни заложено в наших генах?

Нельзя на эту тему думать. Так никогда не расслабишься. Стараюсь релакснуться. Перевожу дыхание и оглядываюсь вокруг.

В глаза бросается такси. Только на крыше нормального мотора будет нормальная неоновая реклама «Знаменитая пицца дядюшки Джо». Или что-нибудь в этом роде. А этот мотор наезжает на меня очередным неоновым предсказанием: «Первый шаг — самый трудный!» Не такси, а гадалка какая-то. Первый шаг… Сколько я их уже сделала? Какой был первым? А может, настоящий-то первый шаг у меня еще впереди?

Иду, смотрю себе под ноги и механически отсчитываю шаги.

Посереди тротуара воткнуто в асфальт хилое дерево. То ли металлическая решетка защищает корни, то ли дерево за решетку засажено. В металлических ячейках застряла пластиковая карточка — наподобие банковских. Поднять ее? А вдруг там опять капкан. Была не была! Наклоняюсь ее подобрать.

Точно, банковская карточка. С моим именем: Максимум Райд. Тяну Клыка за рукав и без слов показываю ему свою находку. От удивления у него расширяются глаза.

Тут снова прорезался Голос:

Пользуйся на здоровье. Но тебе надо додуматься, какой у нее пароль.

Как додуматься-то? Может, снова такси какое-нибудь поедет с моим пин-кодом на крыше. Вздохнув, запихиваю карточку в задний карман. Ладно, утро вечера мудренее. Утром подумаем.

А теперь в Парк. Тихий, темный Центральный парк.

— Откуда, интересно, Голос знает, где я и что я вижу, — шепчу я Клыку.

Мы все шестеро удобно расположились в толстенных ветвях огромного раскидистого дуба в Центральном парке. Забрались на самую верхотуру — от земли футов этак в сорока. Здесь, наверное, можно даже поговорить спокойно — никто не подслушает. Если и здесь, конечно, локаторов не понаставлено. Уж поверь, уважаемый читатель, меня теперь ничто не удивит, даже локаторы на деревьях Центрального парка.

— Он же внутри тебя, — откликается Клык, привалившись спиной к стволу, — где ты, там и он. Подключился ко всем твоим рецепторам — вот ему и известно, что, где и когда ты делаешь.

Настроение мое резко падает. Только не это! Как же я такой вариант не просекла!?

— Что же получается, у меня теперь ничего личного, ничего сокровенного не осталось. Что я ни делай, все теперь известно этому Голосу, хоть и внутреннему, но совершенно мне постороннему.

— Даже в туалете? — глаза Газа недоуменно округляются, и Надж прыскает в ладошку.

Простота нашего Газзи уж точно хуже воровства. Накостылять бы ему хорошенько, да ладно, пускай живет, тем более что «туалеты» его всех разом развеселили.

Только Ангел, похоже, забыла обо всем на свете. Сидит себе и гладит свою Селесту.

Достаю найденную на улице банковскую карточку. Та, которую мы сперли у амбала в Калифорнии, — настоящая, проверенная — все еще болтается у меня в кармане. Пользоваться ею уже нельзя, но сравнить с моей новой находкой можно. Вроде они похожи: обе пластиковые, легкие, одинаково прямоугольные.

Если новая карточка всамделишняя, надо как-то вычислить пин-код. Без него толку от нее — чуть. «Как его с потолка-то возьмешь? — бормочу я себе под нос и в сотый раз рассматриваю кусок пластика. — Тысячу лет на это потратишь, а все равно не вычислишь».

Сказать, что я устала, — значит, ничего не сказать. К тому же на голове у меня выросла здоровенная шишка — долбанул-таки меня ирейзер перед смертью о гранитный поребрик. Будто мало моей бедной голове и без того достается!

Без слов выбрасываю вперед левый кулак. На него ложится крепко сжатая рука Клыка. Сверху — кулак Надж, Игги и Газмана. Наконец и Ангел сперва ставит свой кулачок на Газманов, а потом пристраивает на вершине всей пирамиды плюшевую лапу Селесты. Раз, два, три — и пирамида снова рассыпалась. Укладываемся на ночь на ветках. Газ ворочается и вздыхает. Ангел примостилась прямо надо мной, и ее кроссовки болтаются рядом с моей коленкой. Мне видно, как она понадежнее пристраивает рядом с собой Селесту.

Меня убаюкивает вечерний ветерок, шелестящий листвой нашего дуба. Засыпаю со счастливой мыслью: как хорошо, что мы все вместе и можно спокойно проспать еще хотя бы одну ночь.

Тишину разорвал резкий властный голос:

— Лазать по деревьям Центрального парка противозаконно! Немедленно слезайте!

Мгновенно проснувшись, вижу, что Клык уже пристально и вопросительно смотрит на меня. Наши взгляды устремляются вниз.

Под нашим дубом припаркована черно-белая полицейская машина, и ее мигалка разрывает темноту. Будто нет в этом городе никаких других преступлений, и на поимку шестерых детей необходимо бросить главные резервы нью-йоркской полиции.

— Откуда они про нас узнали? Откуда им стало известно, что мы здесь? — шепчет Газман. — Они что, деревья инспектируют?

Женщина в полицейской форме повторяет в мегафон:

— Лазать по деревьям Центрального парка противозаконно! Немедленно слезайте!

Придется слезать. Медленно и неуклюже, с ветки на ветку, как все нормальные дети. А ведь легко могли бы спрыгнуть — что нам какие-то сорок футов. Нет, ломай теперь комедию.

— Значит так, — определяю я план действий. — Спускаемся. Старайтесь себя не выдать. Делайте все, как обыкновенные люди. Как слезем, мигом бегите врассыпную. Не бойтесь разъединиться. Встречаемся на углу Пятьдесят четвертой улицы и Пятой Авеню. Ясно?

Все кивают. Первым слезает Клык. За ним Игги, осторожно нащупывая ногой каждую ветку. Ангел спускается следом, потом Надж и Газман. Я ступаю на землю последней.

— Вы что, слепые? Всюду в парке знаки стоят: «Лазать по деревьям запрещено!» Или читать разучились? — с важным видом начинает свою нотацию один из полицейских. А мы тем временем медленно отступаем едва заметными полушагами.

— Вы, кажется, сбежали? От родителей? Из школы? — допытывается женщина-полицейский. — Мы вас сейчас в полицию отведем. Позвоните оттуда родителям или там родственникам каким…

— Э-э-э… господа полицейские, с родителями, видите ли, может быть некоторая проблема.

Тут подъехала новая машина, и из нее во всеоружии выкатились еще двое полицейских. Зажужжали переговорные устройства. Пока тот, который читал нам нотацию, переговаривался с вновь прибывшим подкреплением, я тихо скомандовала:

— Бежим! — Мы кинулись врассыпную, только пятки засверкали.

— Селеста! — вскрикнула Ангел и бросилась назад поднимать оброненного медвежонка. Двое полицейских кинулись ей наперерез.

— Нет! Назад! — ору я и, вцепившись в нее, тащу за собой. Она упирается, стараясь вырваться. Хватаю ее на руки и улепетываю во все лопатки. Поравнявшись с Клыком, перекидываю Ангела ему на плечи.

Короткий взгляд назад — женщина полицейский подобрала Селесту и глазеет нам вслед. Позади нее двое других прыгнули в машину. Я уже почти свернула за угол, но на секунду встала как вкопанная. Длинный коп смотрит на меня из-за стекла второй тачки. Это Джеб! Или, может, не он? Встряхнувшись, бросаюсь прочь догонять своих.

— Селеста, — отчаянно кричит Ангел у Клыка на плечах. — Селеста!

Голос у нее исполнен такого горя, что у меня разрывается сердце. Но что тут поделать. Выбор прост: или она, или ее кукла. Вернуть ей медвежонка невозможно. Даже если она никогда меня не простит, я все равно приняла правильное решение.

— Мы тебе нового купим, — искренне обещаю я ей и, задыхаясь, несусь вслед за Клыком.

— Не нужен мне другой, — всхлипывает она. Руки ее обнимают Клыка за шею, и она горько плачет.

— Лохи отстали? — спрашивает через плечо Газман.

Оборачиваюсь на бегу. Две полицейские тачки, завывая сиренами и включив мигалки, лавируют в потоке машин.

— Не отстали, пошевеливайся! — и, пригнув голову, набираю скорость.

Никогда не видать нам свободы. Никогда не жить в безопасности. Видно, нам теперь до конца жизни удирать да прятаться.

Забираем от парка на юго-восток в надежде раствориться в запрудившей улицы неиссякаемой нью-йоркской толпе.

Клык поставил Ангела на ноги. Ее чумазое личико исполосовано дорожками слез, но она послушно бежит с ним рядом. От потери Селесты мне по-настоящему тошно. Игги едва касается меня рукой и несется со мной след в след. Он отлично держится рядом, словно слепота ему не помеха. Иногда в нее даже трудно поверить. Пересекаем Пятьдесят четвертую улицу. Копы не отстают.

— Давайте через универмаг, а там выйдем с заднего хода, — предлагает Клык.

Господи, вот бы взлететь! Оставить позади всю эту суету, шум, толпу, погоню, ирейзеров, полицейских. Подняться в небо, голубое-голубое. Глотнуть свободы… Меня так и подмывает открыть крылья, раскинуть их во весь размах, поймать в них ветер и солнце!

Мечты, мечты… И я соглашаюсь:

— Давайте. Держим на восток, к Пятьдесят второй улице.

Резко виляем с тротуара. Как Клык и предсказывал, через универмаг можно пройти насквозь. Ура! И еще раз ура! Улица, на которую мы вылетаем на другой его стороне, с односторонним движением. Чтобы сюда попасть, лохам предстоит немалый объезд.

Кабы только прежде, чем они сюда доберутся, найти какой-нибудь безопасный приют…

— Что это? — показывает вперед Надж.

С разбегу торможу так круто, что меня заносит. Прямо как в мультфильмах. Перед нами огромное, серого камня здание. Высоченное, но совсем не похожее на небоскребы. Оно взмывает вверх изысканно разукрашенными остроконечными шпилями. Словно причудливые серые каменные кристаллы прорастают тонкими иголками и тянутся к небу. Посередине три арки, две небольшие по краям и самая широкая — главный вход — в центре.

— Это музей? — любопытствует Газзи.

Надписи при входе гласят: собор Святого Патрика.

— Нет, это церковь.

— Церковь! Вот здорово! Я никогда в жизни не была в церкви! — возбужденно восклицает Надж. — Пошли, сходим!

Не напомнить ли ей, что мы спасаемся от погони, а не совершаем туристическое путешествие по достопримечательностям Нью-Йорка! Но я еще и рта раскрыть не успела, а Клык шепчет мне в ухо:

— Пристанище.

Вспоминаю, что в стародавние времена люди укрывались в церквях от войн, вражеских набегов и от всяких опасностей. С оружием вход был туда заказан. Солдат не пускали. А полицейских? Исторических, возможно, и не пускали. А современным — пожалуйста.

Ну и пусть пускают. Собор большой, и туристов полно. Так что спрятаться там вполне можно.

В среднюю арку течет нескончаемый поток людей. Встраиваемся в очередь на вход и сливаемся с толпой. Внутри прохладно и пахнет стариной, как-то особенно, по-церковному, как-то… благодатно.

Толпа спонтанно разделяется на две группы. Одни стоят в стороне в ожидании экскурсовода. Другие сами по себе болтаются вдоль стен и проходов, глазеют по сторонам, читают таблички и взятые при входе листочки с информацией.

Какой он огромный! Сюда целый футбольный стадион влезет! И народищу тьма. А все равно на удивление тихо.

Впереди, опустив головы, люди сидят на скамьях, а некоторые даже стоят на коленях.

— Пойдем, — я тихонько тяну туда свою стаю.

Все шестеро, мы тихо проходим по мраморным плитам к величественному белому алтарю в восточной оконечности собора. Рот у Надж широко открыт, она вертит головой по сторонам и не может оторвать глаз от сияющих в солнечном свете витражей. Высоченные стрельчатые своды разукрашены резным камнем, как кружевом. Дворец, да и только!

— Вот это да! — обалдело выдыхает Газ.

Я киваю. Мне здесь хорошо. Я, конечно, понимаю, что ирейзеры или копы могут войти сюда в любой момент. Но на меня почему-то снизошел мир и покой. Народу тьма, а все вокруг как на ладони. Здесь безопасно. Хорошее место.

— А что эти люди делают? — шепотом спрашивает меня Ангел.

— По-моему, они молятся.

— Давайте тоже помолимся.

— М-м-м… — ответить я не успеваю. Она уже направилась прямиком к свободной скамье, просочилась подальше от прохода, достала подколенную подушечку. Посмотрела по сторонам и так же, как люди вокруг, встала на колени, опустив голову на сцепленные пальцы.

Чем хочешь клянусь, она молится о Селесте.

Один за другим мы все неловко опускаемся на колени рядом с ней, стесняясь и словно глядя на себя со стороны. Игги легко и нежно проводит рукой по Газману и, поняв, какую надо принять позу, встает рядом.

— О чем молиться-то? — мягко спрашивает он.

— О чем хочешь.

— Мы Богу молимся, правильно? — на всякий случай проверяет Надж.

— По идее, да.

На самом-то деле я понятия не имею ни про Бога, ни про то, как надо молиться. Но у меня все равно какое-то странное чувство, что если о чем-то просить, лучше места не найти. Просить надо здесь.

Весь этот резной устремленный ввысь потолок, вся эта беломраморная красота, вся явственно ощутимая здесь людская вера — все наполняет меня надеждой, что это и есть то место, где горести шестерых бездомных детей не останутся без ответа.

— Пожалуйста, Боженька, — шепчет Надж, — пошли мне настоящих родителей. И чтоб они меня приняли такой, какая я есть. И чтоб любили. Я их уже сейчас люблю. Пожалуйста, сделай что-нибудь. Спасибо тебе большое. С любовью, Надж.

Да уж! Не скажешь, что Надж на молитвы мастерица. Да и все мы не лучше.

— Боженька, милый Боженька, верни мне Селесту. И сделай так, чтобы я выросла большая и сильная, как Макс. И чтоб я всех защищала. И всем злодеям отомстила, чтобы они нас больше не трогали.

«Аминь», — мысленно закончила я молитву Ангела.

С удивлением замечаю, что Клык сидит с закрытыми глазами, но губы у него не шевелятся. Может, он просто расслабился и отдыхает.

— Я хочу снова видеть, — тихо повторяет рядом Игги, — как в детстве. Все вокруг себя видеть. И еще я хочу как следует наподдать этому скоту Джебу. Спасибо.

— Господи, пошли мне силу. Я хочу стать большим, могучим и стойким, — молится шепотом Газзи. Смотрю на его пушистую светловолосую голову, на его серьезно сведенные брови, и у меня сводит горло… Ему всего восемь лет. А кто знает, сколько ему жизни отпущено?

— И чтоб я мог помочь Макс и другим людям, — заканчивает он.

С трудом проглатываю застрявший в горле ком, моргаю и глубоко дышу, чтобы прогнать слезы.

Потом незаметно оглядываюсь вокруг. В соборе тишина, мир и покой. И никаких ирейзеров.

А вдруг я там в парке ошиблась и не было с полицейскими никакого Джеба. И вообще, хотелось бы мне знать, это настоящие полицейские за нами гонялись или уроды из Школы нас выследили? Или даже из самого Института? Жалко, что Ангел свою Селесту потеряла. Только ребенку какая-то маленькая радость досталась — тут же ее и отобрали. Что скажешь, читатель, разве это справедливо?

— Господи, пожалуйста, пошли Ангелу ее Селесту, — неожиданно слышу я свое бормотание и ловлю себя на том, что закрыла глаза. Верю я в Бога или нет, я никогда особенно не размышляла. Если он есть, как он мог допустить Школу, белохалатников и все, что они там творят? И вообще, что такое Бог?

Но здесь и сейчас я ни о чем не хочу думать. И вопросов задавать никаких не хочу. Во мне как плотину какую-то прорвало:

— Сделай меня храбрее и умнее. Помоги мне, Господи, защитить мою стаю. Дай мне волю и силы стать для них настоящей опорой. Помоги мне найти ответы на вопросы, которые мучают нас. Помоги мне, Господи, помоги!

Не знаю, сколько времени мы провели в соборе. Не знаю, сколько мы бормотали свои молитвы. Знаю только, что у меня онемели колени.

Нас окутал чудесный покой и нежно и ласково гладит наши крылья.

Нам хорошо в этом Божьем доме. И уходить не хочется.

Я уже всерьез подумывала остаться в соборе, спрятаться здесь и переночевать. Вон, например, там на верхотуре хоры. Народ разойдется, нам туда взлететь — раз плюнуть. Да и кому придет в голову искать нас в церкви. Поворачиваюсь к Клыку поделиться с ним этими размышлениями, но меня останавливает новый приступ боли. На сей раз ее можно терпеть, но на минуту тело цепенеет, а слова застревают в горле.

Яркие картинки, как кадры кино, мелькают у меня в мозгу. Какие-то архитектурные чертежи, какие-то карты-схемы, похожие на планы метро. Закручиваются двойные спирали ДНК, и их тут же засыпает старыми выцветшими газетными вырезками и открытками с видами Нью-Йорка. И все это под сопровождение сумбурного стаккато обрывочных звуков и разговоров.

Одна картинка, изображение незнакомого высокого зеленоватого здания, замирает на несколько секунд. Потом в сознании ярко высвечивается адрес: Тридцать Третья улица. Дальше мозг затопляет непонятный поток цифр.

О мама дорогая, что это все значит!

Перевожу дыхание, чувствуя, что боль отступает. Открываю глаза. В сумрачном свете собора ко мне устремлены пять озабоченных лиц. Клык только коротко спрашивает:

— Ты можешь идти?

Я киваю.

Вслед за группой японских туристов выходим на улицу через высокие дубовые двери. От яркого света прикрываю ладонью глаза. Тошнит, и голова продолжает кружиться и гудеть.

Едва мы вышли из толпы, я останавливаюсь и сообщаю:

— Я видела Тридцать Третью улицу. И еще набор цифр, только я его не разобрала.

— Что означает… — встревает Игги.

— Не знаю. Может быть, Институт находится на Тридцать Третьей улице?

— Было бы неплохо. Это, похоже, недалеко. — Откуда Клык знает, далеко это, или нет? — На западной или на восточной стороне?

— Понятия не имею.

— А что-нибудь еще ты видела?

— Я же сказала, какие-то непонятные цифры. И высокое зеленое здание.

У Надж уже готов ответ:

— Надо пройти всю Тридцать Третью улицу из начала в конец и смотреть, не будет ли там такого здания, как ты видела. Наверно, оно тебе на просто так привиделось. Ты же ведь не целый город видела, а именно его? Правильно я говорю?

Я соглашаюсь:

— Только то, зеленое.

Зрачки у Надж расширяются. Ангел мрачнеет. Похоже, у всех у нас на уме одно, и всех нас одинаково трясет от смешанного со страхом напряженного нетерпения. С одной стороны, Институт таит разгадку всех тех неразгаданных тайн, которые не дают нам покоя. Кто мы, что у нас в прошлом, какие родители? Может, мы даже узнаем что-то о таинственном Директоре, о котором твердили белохалатники. Но, с другой стороны, получается, что мы сами, добровольно, собираемся подойти к двери, за которой, как в Школе, мучают и истязают, и собственными руками позвонить в звонок. Примите, мол, нас с доставкой на дом и делайте с нами, что хотите. И эти два чувства разрывали нас всех на части.

Тайна останется тайной, пока ты ее не узнаешь, — прогудел мне внутренний Голос.

Мы проходим мимо киоска, их которого вкусно пахнет польскими колбасками, и Газман с надеждой смотрит на меня:

— У нас еще деньги остались?

— Может быть, не знаю, — размышляю я вслух, вынув карточку из кармана, поворачиваюсь к Клыку. — Может, попробовать?

— Без денег хреново будет, это уж точно. Но, может, это ловушка. Они вполне могли подкинуть ее специально. Чтобы проще было нас выследить, где мы да что мы делаем.

Короче, Клык сомневается. Что мало мне помогает.

Макс, не бойся, — это снова Голос. — Пользуйся ею на здоровье, только сначала надо догадаться, какой у нее пин.

Вот спасибо тебе, Голос. А есть надежда, что ты мне этот чертов пин подскажешь? Упаси, Господи, конечно, нет. Когда это и где мне что-нибудь на блюдечке с голубой каемочкой подавали?

Но баксы были нужны. Ужасно нужны. Можно бы начать попрошайничать, но полицейские засекут, а если сами не засекут, какой-нибудь добродетель их вызовет: здесь дети бездомные, помогите, и тому подобная петрушка. Подработать где-нибудь — отпадает. Украсть? — последнее дело. Мы до этого еще не дошли.

Ладно, будем пробовать карточку. Она вроде должна работать в разных банках. Затаив дыхание, направляюсь к банкомату. Вставляю в щель пластик и набираю: «Максрайд».

Как же, дожидайся!

Пробую наш возраст: «14–11–8–6».

Ни фига.

Обнаглев, набираю по-простому: «пин-код».

Отлуп.

Автомат советует мне позвонить в отдел обслуживания и выплевывает карточку.

Идем дальше. Нарочно замедляем шаг, чтобы набраться сил для Института. Так, по крайней мере, я про себя думаю.

У Газа идея:

— А если наши инициалы попробовать?

— Или «гонимонету», — подхватывает Надж.

— «Гонимонету» — слишком длинно, — улыбаюсь я ей в ответ.

Ангел рядом со мной понуро волочит ноги. Была бы у меня капуста, обязательно купила бы ей новую Селесту. Если бы да кабы…

Следующий квартал. Очередной банкомат. Новая попытка. Следуя Газовой идее, набираю наши инициалы: «мкинга» — облом.

Новый заход: «Школа». Еще один: «Максимум».

Мне опять советуют позвонить в отдел обслуживания.

В следующем автомате испытываю «КЛЫК», «ИГГИ», потом «ГАЗМАН».

Очередной квартал — пробую «НАДЖ» и «АНГЕЛ», и третьей попыткой — сегодняшнее число.

Все банкоматы единодушно настаивают на контакте с отделом обслуживания.

Я знаю, дорогой читатель, ты думаешь, я еще не пробовала ни наших дней рождения, ни номеров паспорта.

Но этот номер не пройдет. Никто из нас не знает наших настоящих дней рождения — мы просто выбрали себе день рождения, наугад ткнув в календарь пальцем. А белохалатники «забыли» выписать нам даже свидетельства о рождении, не говоря уж о паспортах. Так что считайте нас нелегалами.

Останавливаюсь у следующего банкомата. Что толку запихивать в него карточку? И я признаюсь:

— Ребята, я не знаю, что делать.

Они, может, и догадываются всегда о моих трудностях, но чтобы от меня самой напрямую такое услышать, это редкость. В открытую я всего каких-то пару раз им признавалась.

Ангел устало смотрит на меня грустными голубыми глазами:

— Попробуй слово «мать», — и продолжает водить носком башмака по трещине на тротуаре.

— Почему ты так думаешь? — удивляюсь я.

Она пожимает плечами и прижимает к себе обеими руками воображаемую Селесту. Но в руках у нее пустота.

Переглянувшись с Клыком, вставляю карточку в машину и набираю цифры, соответствующие буквам в слове «мать».

«Выберите нужную операцию», — высвечивается на экране.

Потеряв дар речи, снимаю двести баксов и распихиваю деньги по карманам.

— Откуда ты узнала? — теперь допытываться настала очередь Клыка. Голос у него ровный, но шаг нервный, напряженный.

Она снова пожимает плечами. Она как в воду опущена. Даже кудряшки какие-то вялые и тусклые.

— Мне просто почудилось, что это нужное слово. Оно само ко мне пришло.

Интересно, это мой Голос скачет из одной головы в другую?

— Тебе его Голос подсказал?

— Нет, — она трясет головой, — говорю же, оно у меня в голове само оказалось. Я не знаю как.

Мы с Клыком снова без слов обмениваемся многозначительными взглядами. Не знаю, что у него на уме, но я думаю о днях, которые Ангел только недавно провела в Школе. Что они там с ней делали? Какие омерзительные эксперименты над ней проводили? Какие чипы и в нее вживляли?

Или еще чего почище.

Через несколько кварталов мы свернули налево к Восточной реке. Напряжение внутри меня нарастает, дышать становится все труднее. С каждым шагом мы приближаемся к Институту, к разгадке всех наших секретов, к ответам на все наши вопросы.

Но вот в чем загвоздка: я совсем не уверена, хочу ли я знать эти ответы. А что если мои родители, так же, как родители Газмана и Ангела, сами добровольно сдали меня в Школу? Что если они были какими-нибудь монстрами? Что если они были простыми хорошими людьми, которым не понравилась крылатая дочка-мутантка? Короче, чем меньше знаешь, тем меньше головной боли.

Но так ли, иначе, мы идем вперед, и я внимательно оглядываю каждое здание. Снова и снова в ответ на немые вопросы ребят отрицательно мотаю головой — нет, не то. Проходим несколько длиннющих кварталов, и с каждым шагом нервы у меня и у всей стаи натягиваются все туже. Вот-вот лопнут.

Наконец Надж не выдерживает:

— Интересно, как этот Институт выглядит? Наверное, как Школа? Туда надо будет втихаря влезать? Или можно в открытую войти? А как, хотелось бы знать, они отделяют ирейзеров от остальных, нормальных людей? Какую о нас хранят информацию? Настоящие имена, даты рождения… Как вы думаете?

— Надж, заткнись, пожалуйста, уши вянут, — Игги, как всегда, на редкость тактичен.

Она замолкает и наглухо уходит в себя. Я обнимаю ее за плечи:

— Надж, понятно, что ты волнуешься. Мне и самой страшно…

Она улыбается мне в ответ. И в эту секунду я его вижу, здание по адресу: Восточная сторона, Тридцать Третья улица, дом 433.

Вот оно, здание из моего кошмара. Что ты на это скажешь, дорогой читатель?

Высокое, наверное, этажей сорок пять, слегка старомодное, с зеленоватым фасадом.

— Оно? — коротко спрашивает Игги?

— Оно. Вы готовы?

— Готовы, Капитан, — Игги поднимает руку в салюте.

Поднимаемся по ступенькам подъезда. Толкаем дверь-вертушку. Вестибюль сияет полированным деревом и начищенной до блеска медью. На гладком гранитном полу расставлены кадки с тропическими пальмами.

Клык показывает на стеклянную панель с названиями расположенных в этом здании контор и компаний и указателем их этажей и номеров офисов.

Никакого Института Высшей Жизни. И вообще никакого Института.

Нет, найти его здесь было бы слишком просто. Нам эту головоломку придется еще поразгадывать.

Тру лоб, ругаюсь про себя на чем свет стоит. Хочется вопить во все горло, плакать и топать ногами.

Но вместо этого я перевожу дух и пытаюсь хорошенько подумать. Указателей ни на какие другие офисы не наблюдается.

За стойкой приемной сидит женщина, перед ней включенный ноут. В углу стол охранника.

Вежливо — вежливей не бывает — обращаюсь к тетке:

— Будьте любезны, вы не подскажете, нет ли в этом здании компаний, не перечисленных в списке?

— Нет. — Она окидывает нас взглядом и продолжает печатать что-то крайне важное. Например, резюме для подачи документов на следующую работу.

Не успели мы отойти, как тетка вскрикивает от изумления. Оборачиваюсь. Компьютер у нее потух.

От недобрых предчувствий мне сводит желудок.

«Под каждой радугой найдешь горшочек золота» — огромные красные слова пробежали по экрану и взорвались тысячью мелких буковок, рассыпавшихся по черному полю.

Что еще за горшок с золотом? Какие-то детские сказочки.

Я буквально скрежещу зубами.

Не хватало еще гномов и Джуди Гарланд с ее песенками. Нельзя ли мне хоть раз прямую информацию получить? Без затей и шифровок. Куда мне! Мне все только тесты да головоломки отпущены!

Ммм… Под каждой…

— Скажите, пожалуйста, у этого здания есть подвал? — снова подкатываю я к тетке.

Она нахмуривается и ощупывает меня глазами:

— А кто вы, собственно, такие? Что вы тут разнюхиваете? — и поворачивает голову в сторону охранника.

Похожи они на ирейзеров? Безусловно, похожи. Тут все здание, наверно, кишит этими хищными волчьими мордами.

— Ничего-ничего, — бормочу я и подталкиваю своих к дверям. Охранник прыгнул было к нам, но как только мы проскочили вертушку, я воткнула в нее авторучку. Дверь заклинило, и он — ни туда ни сюда — застрял в одном из отсеков.

Обернувшись на бегу, вижу, как он бешено бьется за стеклом. Но посмотреть, чем кончится его битва, мне недосуг. Все шестеро, мы стремглав несемся прочь.

Знакомо тебе, дорогой читатель, ощущение, что у тебя горят легкие? Если не знакомо, беги побыстрей и подальше. Только не останавливайся. А там поговорим.

Где-то через шесть кварталов переходим на шаг. Никто, кажись, нас не преследует, ни полицейские машины, ни ирейзеры. Голова кружится и ужасно болит. Дайте мне, наконец, передышку от этой долбаной жизни.

Но видно, не я одна на пределе. Газман останавливается и без предупреждения с размаху бьет ногой в почтовый ящик:

— Сволочи, гады проклятые, ото всюду нас гонят. Никогда ничего не получается. У Макса голова лопается, Ангел Селесту свою дурацкую посеяла, есть нечего! Ненавижу, всех ненавижу!

Ни хрена себе выплеск! И у кого? У самого терпеливого, самого покладистого! Уж кого-кого, а чтоб Газа довести, надо хорошенько постараться. Подхожу, кладу ему на плечо руку, но он сердито ее стряхивает: «Отстань!»

Вся наша семья-стая сгрудилась вокруг и ждет, как я сейчас скажу Газзи, чтобы взял себя в руки, чтоб был мужчиной.

Но я подхожу к нему вплотную, обнимаю его крепко-крепко, прижимаю к себе, упираюсь лбом в его лоб, глажу по мягким пушистым волосам и чувствую, как вздрагивают его узкие плечи:

— Газзи, миленький, прости меня, пожалуйста. Ты абсолютно прав. Все полное г… Я знаю, как тебе и всем трудно. Конечно, знаю. Скажи мне, что ты хочешь? Что сделать, чтоб тебе полегчало?

Клянусь, если он сейчас попросит переночевать в отеле Ритц, пойду ночевать в Ритц.

Газман всхлипывает, выпрямляется и вытирает лицо рваным рукавом:

— Правда, все, что хочу, можно просить? Все-все?

От разбушевавшегося мальчишки не осталось и следа. Голос его звучит теперь совсем по-детски. А я слушаю его и думаю, что все мы вконец пообносились и что надо всем нам купить новую одежду.

— Я хочу… хочу где-нибудь сесть и поесть. Не на ходу, а расслабиться сидя и чтоб еды было много-много.

— И всего-то! Такую мелочь мы сейчас устроим.

Вперед! Да здравствует банковская карточка!

Каким-то образом в поисках подходящего ресторанчика мы снова вернулись к Центральному парку. Нам приглянулась кафешка на Пятьдесят седьмой улице, но очередь там была чуть не на полчаса.

И здесь, в стороне от дороги, мы увидели ресторан — большущее стеклянное здание окнами в парк. Деревья вокруг него светятся миллионом крошечных голубых огней. Указатели уже на улице приглашают посидеть в Садовой Таверне. Газзи сразу повеселел:

— Клево!

Озолоти меня, я бы сама своими ногами туда не пошла. Слишком большой, слишком навороченный и слишком дорогой. И никаких сомнений — там полно взрослых пижонов. Будем там сидеть на всеобщем обозрении и торчать, как бельмо на глазу.

Но Газману эта Садовая Таверна как медом намазана. А я обещала ему все, чего его душа ни пожелает. На сердце у меня тяжело и одолевают нехорошие предчувствия. Но раз обещала, надо выполнять: «Айда!» Я шагаю вперед, и Клык открывает тяжелую стеклянную дверь.

— Батюшки светы! — Надж оглядывается вокруг круглыми от восторга глазами.

Отсюда из вестибюля видно все три зала. Зал-Кристалл, где с потолка свисают хрустальные люстры всевозможных размеров, a окна разукрашены цветными стеклянными подвесками. Зал-Сад, больше похожий на джунгли, чем на ресторан, где официанты снуют между столиками и лавируют между пальм и лиан.

И третий, Зал-Замок, где в огромном камине можно зажарить на вертеле целого быка — для тех, кому необходимо подтверждать свое королевское величие, даже пережевывая котлеты и отбивные.

По счастью, здесь довольно много детей. Но все они чинно сидят за столиками с мамами-папами.

— Чем я могу быть вам полезна? — К нам устремляется высокая длинноногая, похожая на модель, блондинка. Оценивающе оглядывает нас и подозрительно интересуется:

— Вы, молодые люди, родителей ждете?

— Нет, — широко улыбаюсь я ей в ответ, — мы сами по себе, без родителей. Нам, пожалуйста, столик на шестерых. Мы празднуем мой день рождения.

Новая ложь, сопровождаемая новой улыбкой.

— Мммм… хорошо, пройдите за мной, — и она ведет нас в Зал-Замок, к столику рядом с дверью на кухню.

Рядом с кухней это еще и лучше. В случае чего, через запасной выход на кухне удирать будет легче.

Мы расселись. Она вручает нам громадные меню в кожаных, тисненных золотом папках.

— Вас сегодня обслуживает Джейсон, — и она удаляется, кинув на нас последний подозрительный взгляд.

— Макс, здесь клево! — Надж в экстазе прижимает к груди меню. — Мы в таком классном месте еще никогда не ели!

Если принять во внимание, что мы зачастую выуживаем свои обеды из помойных контейнеров, восторг Надж вполне обоснован и даже требует более витиеватых выражений.

Клык, Игги и я сидим с постными лицами. А наш молодняк резвится. Надо отдать должное, если бы не толпа народу, не разодетые в пух и прах взрослые, не моя извечная мания преследования и не куча денег, которую нам придется здесь оставить, местечко это очень даже ничего.

Ладно, плевать. Сосредоточимся на меню. С радостью обнаруживаю страничку блюд для детей.

Рядом с нами вырастает официант Джейсон, пузатый коротышка с зализанными назад рыжими волосами:

— Вы родителей ждете?

— Мы одни, без родителей.

Он хмурится, явно что-то прикидывает в уме и наконец спрашивает:

— Вы готовы сделать заказ?

— Ребята, все выбрали, кто что хочет?

Газ вопросительно смотрит на официанта:

— Сколько куриных ножек в одной порции?

— Четыре.

— Тогда мне две порции, пожалуйста. И фруктовый коктейль, и два стакана молока.

— Это все тебе одному? — переспрашивает Джейсон с болезненной улыбкой.

— Ага, и не забудьте, пожалуйста, картофель фри на гарнир.

— А я хочу горячий шоколадный пудинг, — просит Ангел.

— Только сначала надо поесть по-настоящему. Тебе заправиться нужно.

— Хорошо, — Ангел на все согласна и переводит внимательные глаза на Джейсона. — Вы не думайте, мы вовсе не избалованные лентяи. Мы просто очень проголодались.

В ответ на это официант краснеет и начинает переминаться с ноги на ногу.

— Мне, пожалуйста, принесите ребрышки, вместе со всем, что тут написано. И содовую, и еще лимонад.

— Ты понимаешь, девочка, что ребрышки — это четырнадцать унций мяса, короче, полкило.

— Ага, — Ангел, очевидно, не понимает, что именно так смущает Джейсона. Поэтому мне приходится самой уверить его:

— Не беспокойтесь. Она вполне справится. У нее аппетит хороший. Надж, а тебе что?

— Мне лазанью. Она с салатом? Две, пожалуйста, и хлеба не забудьте. Правильно?

Надж вопросительно на меня смотрит, и я киваю.

Джейсон стоит столбом. Поди, думает, что мы его дурим.

— Вы записывайте, пожалуйста, записывайте. А то перепутаете потом. Заказ-то большой. — Подождав, когда он запишет все, что выбрали младшие, я заказываю салат с креветками, жаренный в меду свиной окорок с капустой и картошкой и простой зеленый салатик с сырной заправкой. — И, пожалуйста, лимонад и чай со льдом.

Джейсон все записал, но выражение его лица при этом такое, будто я тычу в него раскаленной кочергой.

— Крабовый суп, ребрышки и большую бутылку воды, — просит Клык.

— Спагетти с фрикадельками, — заказывает Игги.

— Это детское меню. Посетителям до двенадцати лет.

Игги явно растерян, и Клык предлагает:

— Как насчет баранины с картошкой, шпинатом и винным соусом с розмарином?

— Баранина так баранина, только хлеба побольше и два стакана молока.

Джейсон опустил блокнот и снова на нас уставился:

— Для шестерых ОЧЕНЬ молодых людей вы сделали ОЧЕНЬ большой заказ. Вы уверены, что не переборщили?

— Я понимаю вашу обеспокоенность, но прошу вас принести все, как заказано.

— А вы понимаете, что съели вы или нет, вам придется за все платить?

— Разве не по такому принципу работают ВСЕ рестораны? — Я начинаю терять контроль. Раздражение мое, похоже, перехлестывает через край. Но официант продолжает с идиотской настойчивостью:

— Если просуммировать, ваш заказ будет дорого стоить.

— Вы меня за кого принимаете? Еда стоит денег. Много еды стоит много денег. Коню ясно! Несите, вам говорят! Как заказано, так и несите. Пожалуйста.

Джейсон напрягается и на негнущихся ногах уходит в кухню.

— Прекрасное местечко. Я в восторге, — говорит Клык, и по лицу его совершенно невозможно прочитать, шутит он или всерьез.

— Мы что, слишком много заказали? — недоумевает Ангел.

— Ништяк, порядок, они просто не знают, что такое настоящий аппетит.

Ученик-поваренок принес нам две корзинки хлеба и две плошки с подсолнечным маслом. Даже он смотрит на нас скептически.

Нервно сворачиваю в трубочку белую крахмальную салфетку. И тут начинается свистопляска.

— Добрый день. — У моего локтя возникает мужчина в костюме и при галстуке. Из-за его плеча высовывается Джейсон.

— Привет, — я стараюсь скрыть свою настороженность.

— Позвольте представиться, директор ресторана. Могу я быть вам чем-нибудь полезен?

Сколько можно доставать нас одним и тем же вопросом. Все хотят нам быть полезными, а сами только суют палки в колеса.

— Не думаю, разве только на кухне кончились продукты для одного из заказанных нами блюд.

— Видите ли, — говорит директор с притворно добродушной усмешкой, — вы заказали необычно много еды. Нам бы не хотелось выбрасывать продукты или выставлять вам непомерно большой счет только потому, что у вас глаза не сыты.

— Спасибо за беспокойство, но мы очень голодны. Не кажется ли вам, что мы сделали заказ? Так что теперь самое естественное дело — принести нам заказанные блюда.

Я на пределе. Сейчас взорвусь! Но, несмотря на это, на мой взгляд, я прекрасно собой владею. Вежливая, сдержанная. И что, дорогой читатель, думаешь, отстали от нас эти козлы? Ничуть не бывало!

Директор натягивает на себя мину ангельского терпения:

— Может быть, вам будет лучше в другом ресторане пообедать? На Бродвее, например. Это совсем недалеко. Там ресторанов много.

Я не верю своим ушам и, не выдержав, вскипаю.

— Не будет. Мы здесь, мы голодны, и мы уже сделали свой заказ. У нас достаточно денег расплатиться. Вы принесете нам наконец поесть?

Директор выглядит так, будто он только что откусил лимон:

— Не думаю, — и сигналит болтающемуся в дверях качку.

Прекрасно, вот мы и влипли.

— Идиотизм какой-то, — говорит Игги. — Пойдем отсюда туда, где фашистами на пахнет. А то здесь от них спасу нет!

— Пошли, — неуверенно соглашается Газман.

Ангел смотрит на директора:

— А Джейсон думает, что ты надутый болван и что надушен духами, как баба. А что такое «химбо»?[15]

Джейсон задушено кашляет и краснеет, как вареный рак. Директор, забыв про нас, грозно поворачивается к нему.

— Решено! — я поднимаюсь из-за стола. — Пошли они к черту! Найдем место получше. Здесь, поди, и готовить-то не умеют.

Едва я занесла ногу на выход, в зал ввалились копы. Настоящие?

Оставаться и выяснять я не собиралась.

Помнишь, внимательный читатель, как я сказала, что запасной выход на кухне гарантирует нам путь к отступлению? Моя тактика сработала бы на все сто, если бы полицейские не разделились. Двое входят через главный вход, а двое — догадался, проницательный читатель? — через кухню.

Народ за столикам глазеет — оторваться не может. Спектакль да и только. Поди, за всю неделю ничего интереснее с ними не случалось.

— Вверх и вперед! — предлагает Клык, и я неохотно соглашаюсь.

Надж и Игги удивлены, Газзи довольно ухмыляется, а Ангел сосредоточенна и целеустремленна.

Маневрируя вокруг столиков, к нам уже пробирается полицейская тетка:

— Дети, вы сейчас поедете с нами в полицию и оттуда мы позвоним вашим родителям.

Джейсон бросает на меня победоносный взор. Что, мол, чья взяла?

И тут я разъяряюсь. Мало нам достается от кого ни попадя?! Трудно что ли было дать нам передышку?! На час. Посидеть и спокойно поесть. Достали, скоты проклятые! На глаза мне попадается миска с оливковым маслом. Хватаю ее и, не задумываясь, переворачиваю на голову Джейсону. Его рот открывается в безмолвное «О», а по лицу стекает зеленая жирная жидкость.

Если ему оливковое масло в диковинку, то, что он увидит в следующую минуту, поколеблет его мир до основания.

Резким и точным движением — только человек-птица на такое движение способен — вскакиваю на стул — на стол — подпрыгиваю в воздух, раскрываю крылья, с силой толкаю ими воздух вниз. Без разбега высоту набрать трудно, и я какое-то время зависаю в опасной близости к земле. Но уже со второго размаха взмываю под потолок, благо он здесь высокий, чуть не как в соборе.

Один за другим ко мне присоединяются Ангел, Игги, Газман, Надж, и, наконец, последним — Клык.

Глянуть вниз — животики надорвешь — такие там у людей лица. Остолбенелые, оторопелые, обалделые, опешившие. Какие еще можно на «О» придумать?

Цирк, да и только.

— Недоносок! — что есть мочи орет Газман и расстреливает директора ресторана схваченными на лету кусками хлеба.

Клык кружит под потолком в поисках выхода. Копы постепенно начинают приходить в себя.

Да, мы в опасности, да, обнаружить себя как полулюдей-полуптиц — это ужасная ошибка, но зрелище тех ошалелых лиц — это лучшее, что случилось со мной с момента нашего прибытия в Нью-Йорк.

— Смотри, — Клык показывает на один из витражей на самой верхотуре. Даже на самом верху нас слепят вспышки фотоаппаратов. Эти камеры — по-настоящему отвратительная новость.

— Ребята, сюда, — зову я наших.

Клык вжимает голову в плечи, закрывает ее руками и, набрав скорость, устремляется в витраж. Стекло рассыпается радужным многоцветьем и столы внизу поливает дождем цветных осколков.

Игги летит следом за Надж, слегка касаясь рукой ее щиколотки. Они синхронно складывают крылья и протискиваются в разбитую Клыком дыру.

— Ангел, вперед! — Ее детские крылья похожи на крылышки Селесты, и она легко проскальзывает в отверстие.

— Газ, пошевеливайся! — я вижу, как он ныряет вниз, лихо подхватывает чей-то эклер, запихивает его на лету в рот и прицельно вылетает в пустую оконную раму.

Я выбираюсь наружу последней. Воздух наполняет мне легкие.

Моя пагубная ошибка дорого мне обойдется. Но знаешь, дорогой читатель, Париж стоит обедни…

— Давай к деревьям держи! — бросаю я на лету Клыку. Он кивает и по большой дуге поворачивает на север. День сегодня туманный и видимость на ахти какая. Но мы летим довольно низко, так что разглядеть нас нетрудно.

Тяжело дыша, садимся на высокий клен. Клык стряхивает приставшие к плечам мелкие осколки:

— Хорошенькая с нами история приключилась.

— Это все из-за меня, — понуро бормочет Газман, — это мне захотелось в тот паршивый ресторан пойти…

Этого мне только не хватало! Попробуй теперь его успокой:

— Газзи, что ты говоришь? Совсем и не из-за тебя! Подумай головой. Просто там вся обслуга — чистой воды снобы. И полицейские — зуб даю — подлыжные были. От них же за три версты Школой да ирейзерами смердело.

Да, история, конечно, не ах! Одна радость — масло оливковое зазря не пропало. Похоже, мы с Клыком одновременно про масло вспоминаем. Он довольно усмехается:

— Ты, кажись, недолго размышляла, прежде чем на того урода масло опрокинуть!

— Я все еще… — Надж совсем уже готова сказать «голодная», но поняв неуместность такого заявления, обрывает себя на полуслове.

Но она права. Никто из нас, действительно, не поел. Все мы на самом деле голодные как волки. Вот только адреналин спадет, я чуть-чуть успокоюсь, и надо первым делом найти какую-нибудь лавку и купить всякой снеди.

— Нас фотографировали, — подает голос Игги. — Я слышал, как камеры щелкали.

— Ага… Ничего не скажешь, по шкале неприятностей от одного до десяти, эта зашкаливает, — грустно соглашаюсь я.

— То ли еще будет! — раздается снизу какой-то чужой елейный голос.

От неожиданности подпрыгиваю чуть не на фут и покрепче цепляюсь за свою ветку.

Внизу ирейзеры окружили наш клен плотным кольцом.

Исподволь бросаю взгляд на Игги. Он всегда заранее сечет их приближение. Как же это он сейчас не услышал? Они что, с неба свалились?

Один из ирейзеров делает шаг вперед, и я с трудом подавляю стон — Ари!

— Что ж это ты меня в покое все оставить не можешь! — кричу я ему.

— Нет, это ты у меня под ногами вечно путаешься, — отвечает он со зверской ухмылкой.

Надо дать ребятам немного прийти в себя. И я, как ни в чем не бывало, заговариваю ему зубы:

— Помню, тебе годика три было. Такой был славный парнишка. Что же это с тобой стало? Как же ты в волчину такого позорного превратился?

— А ты будто внимание на меня обращала? — Вот странно! В его голосе звучит неподдельная горечь. — Я, как и вы, в той дыре сидел, а тебе на меня с высокого дерева плевать было.

Челюсть у меня совершенно отвисла:

— Да ты же был нормальным ребенком. И к тому же сыном Джеба.

— Что с того, что сыном. Будто Джебу твоему до меня дело какое-то есть! Он и думать про меня давно забыл! А что, ты думаешь, со мной стало, когда вы с моим папочкой к себе в убежище в горы свалили? Думаешь, я пропал? Думаешь, испарился?

— Вот тебе и разгадочка на один из вопросиков, — шепчет Клык на соседней ветке.

— Ари, мне тогда десять лет было.

И тут меня осеняет:

— Ты что, нам теперь отомстить пытаешься? Ты за это за нами гоняешься и смерти нашей хочешь?

Ари злобно сплюнул:

— Много чести будет! Работа моя такая — вас насмерть загнать. А прошлое наше — дополнительный стимул.

Он уже начал мутировать. Морда вытянулась, челюсть, как у пса, расходится надвое. Из-за спины он вытаскивает мягкий коричневый комочек с белыми кры…

— Селеста! — взвизгивает Ангел и чуть ли не одним прыжком слетает вниз. Я только успеваю крикнуть:

— Нет! Ангел, нет!

— Ангел, ни с места! — вторит мне Клык.

Но моя девочка уже легко спрыгнула на землю. Ари до нее — рукой подать.

Ирейзеры рванулись вперед, но он, резко вытянув руку, останавливает их: стоять! Его приспешники замирают, пожирая Ангела глазами и готовые ринуться на нее по первому его жесту.

А Ари дразнит ее и трясет Селестой у нее перед носом.

Ангел в опасности, и я не чувствую страха. Секунда — и я спрыгиваю на землю рядом с ней. Ирейзеры ломанулись было на меня, но Ари снова их осаживает.

— Только дотронься до нее! Убью! — Кулаки у меня намертво сжаты, а в голосе звенит металл.

— Угрожаешь? — Ари нагло заржал во весь голос. В его темных курчавых волосах играют последние лучи заходящего солнца. Он снова потряхивает перед нами Селестой, и я чувствую, как Ангел напрягается рядом со мной.

— Отдай мне медведя, — голос у нее неожиданно низкий и по-взрослому глубокий.

Ари продолжает ржать.

Ангел делает полшага вперед, но я хватаю ее за воротник.

— Отдай. Мне. Медведя. Немедленно, — чеканит она каждое слово напряженным, глубоким голосом, пристально глядя Ари прямо в лицо. Улыбка сползает с его хари, и в глазах мелькает недоумение. Я вдруг вспоминаю, как Ангел загипнотизировала тетку в игрушечном магазине.

— Ты…, — открыл было рот Ари, но задохнулся, придушенно закашлялся и исступленно рванул у себя на шее ворот рубахи. — Ты…

— Положи, тебе говорят, медведя, — продолжает Ангел. — Раз…

Явно против воли когтистая мощная лапа Ари разжимается, и Селеста падает на землю.

С быстротой молнии Ангел хватает ее и в мгновение ока взбирается обратно на дерево.

Я только моргаю, не понимая, кто из нас больше обескуражен, я или Ари.

Секунду промедлив в недоумении, вся его шайка рванулась на меня. И снова наткнулась на его выброшенную вперед руку.

— Сколько вам повторять? Следуйте приказаниям! — остервенело набрасывается Ари на свою команду. — Помните, инициатива наказуема.

И вдруг, повернувшись ко мне лицом и задумчиво глядя мне в глаза, переходит на спокойный, ровный голос:

— Приказания нельзя подвергать сомнениям. Даже, если они кажутся нелепыми и бессмысленными. Даже, если вам невтерпеж разорвать стаю в клочки.

И из пасти у него вырывается жадный, хищный хрип.

Он нависает надо мной, точно принюхивается, ловя запах добычи.

— Птичка ты моя, наконец-то твоя песенка спета, — шепчет он мне. — Я тебя сам прикончу.

— А зубы-то наточил, псина ты этакая?

Он готов огрызнуться в ответ, но вдруг поднимает голову и, навострив уши, к чему-то прислушивается.

— Нас требует к себе Директор. Срочно! — командует он ирейзерам.

Бросив на меня последний долгий и томительный взгляд, он круто разворачивается вслед за своей шайкой.

И они, как дым, растворяются в вечерних сумерках.

Наверху в ветвях клена Ангел крепко прижимает к себе Селесту и что-то ласково ей напевает.

— Я слышала, как они в Школе говорили о каком-то Директоре, — ни с того ни с сего спрашивает Надж. — Кто бы это мог быть?

В ответ я только пожимаю плечами. Какой-то важный, страшный и бессовестный человек. Один из полчища тех, кто неотступно преследует нас. Может, Джеб? Джеб, наш фальшивый отец. Джеб, наш спаситель и наш предатель.

— Как ты там, в порядке? — спрашивает меня Игги. Я вижу, как побелели от напряжения костяшки его крепко сжимающих ветку пальцев, и успокоительно постукиваю ногой по его ботинку.

— В порядке! Только давайте отсюда поскорее сматывать удочки.

В конце концов мы устроились на вершине девяностоэтажного небоскреба на восточной окраине Манхэттена. Его еще только строят. Нижние семьдесят этажей уже застеклили, но мы залетели выше, туда, где пока стоит только пустой каркас стен. В огромных пустых оконных проемах умопомрачительный вид на Центральный парк и Восточную Реку Нью-Йорка.

Надж и я отправились в местный магазинчик и притаранили три огромных пакета с продуктами.

Наше убежище на верхотуре изрядно продувает, но зато здесь нас никто не увидит и никто не достанет. Здесь мы в безопасности. Посмотрели на закат и наконец спокойно поели. Голова болит, но терпеть можно. Ангел зевнула:

— Я устала, давайте спать.

Хорошо, что этот длинный и тяжелый день кончился. Мы построили нашу всегдашнюю пирамиду, и знакомый жест нашего единства и нашего родства успокоил мне сердце.

Вместе с Газманом я расчистила строительные дебри, а Клык и Игги натаскали изоляционных щитов. Получилось отличное укрытие от ветра. Через десять минут вся стая уже спала в нашем уютном логове.

А мне глаз не сомкнуть. Меня одолевают вопросы.

Как же это получается, что ирейзеры с такой легкостью нас выслеживают? Куда мы, туда и они, как нитка за иголкой. Пристально смотрю на свое запястье, будто от моего взгляда сидящий во мне чип сам собой выползет наружу. Получается, что хочу я того или нет, я сама и есть наводчик. И поделать с этим ничего нельзя, разве что бросить стаю и действовать в одиночку.

И потом, почему ирейзеры преследуют нас, но никак не могут прикончить? Что им мешает? Почему Ари остановил их сегодня?

И что, в конце концов, происходит с Ангелом? Ее телепатическая сила растет не по дням, а по часам. Чем-то это кончится. Я чуть не застонала, представив себе, как она настойчиво требует подарков на день рождения, сладости перед обедом или дурацкие новомодные шмотки.

Макс, перестань себя накручивать, — прорезался в голове мой внутренний Голос.

Сколько лет, сколько зим!

Пустое беспокойство ни к чему не приводит. Ты не можешь контролировать происходящие в Ангеле процессы. Ты МОЖЕШЬ спасти мир, но единственное существо, которое подвластно твоему контролю, — это только ты сама. Ложись спать, Макс. Настало время тебе учиться.

— Учиться чему? — попыталась было я спросить, но внезапно провалилась в сон и беспамятство, словно кто-то щелкнул выключателем.

На следующее утро я едва успеваю открыть глаза, а мне в постель уже подан завтрак… с кучей газет.

— Ништяк, — восхищению моему нет предела.

— Тебя было недобудиться, вот мы и сгоняли вниз за кофе и булочками, — непроницаемым голосом сообщает Клык.

Ничего не подозревая, с наслаждением откусываю кусок плюшки, но тут замечаю висящее в воздухе напряжение:

— Что случилось?

Кивком головы Клык указывает мне на кучу газет.

— Я думала, вы их ради комиксов купили.

Пододвигаю газеты к себе поближе.

До сих пор наша стратегия спасения и выживания основывалась на полной неприметности. Слиться с толпой, быть как все, не высовываться. Похоже, что огромные газетные заголовки на первой полосе «Нью-Йорк Пост» подорвали эту стратегию на корню. Здоровенные пахнущие свежей типографской краской буквы на весь белый свет трубят: «Чудо или Мираж?»; «Сверхчеловеческие способности или продукты генной инженерии?». Как насчет стратегии неприметности, дорогой читатель?

Клык разложил передо мной четыре газеты — мутные фотки нас, кружащих под потолком Садовой Таверны, украшают первые страницы всех четырех.

— Я их на стойке перед магазином сразу приметил, — объясняет Клык и мирно прихлебывает апельсиновый сок. — Кажись, теперь придется на время затихориться.

— Спасибо, просветил, приятель. — Раздражению моему нет предела. Только за что я на него злюсь? Нечего на зеркало пенять, коли рожа у самой крива!

Пролистываю «Нью-Йорк Таймс». Подпись под нашей фотографией гласит: «Никто пока не заявил авторство на самый необычайный цирковой трюк года».

Тяжело вздохнув, снова принимаюсь за булочку. Короче, неприметности нашей пришел конец. Слиться с толпой нам теперь так же невозможно, как если бы от нас исходило сияние. Сдается мне, на планах разыскать Институт тоже можно поставить точку. По крайней мере, временно.

От расстройства и досады я готова вопить благим матом.

— Можно загримироваться… — робко предлагает Газман, и Ангел с энтузиазмом подхватывает:

— Ага, давайте! Парики всякие, носы, усы…

Глядя на них, невозможно удержать улыбку.

В тот день нам снова пришлось выползти за едой. Шесть пар маскарадных париков, очков, усов и бород, к несчастью, не материализовались. Пришлось идти как есть и явить миру свои засвеченные лица.

В ближайшей гастрономии набрали бутербродов, напитков, чипсов, печенья — всего, что только можно есть на ходу.

— По-моему, как стемнеет, нам надо поскорей из Нью-Йорка убираться, — говорю я Клыку. Он согласен:

— Куда?

— Куда-нибудь недалеко. — Я еще не до конца распрощалась с попытками докопаться до сути дела в этом долбаном Институте. — Может, на Род-Айленд. Или на берег океана податься?

— Эй вы! — банка с содовой выпадает у меня из рук. На нас со всего размаху налетел какой-то пацан с волосами, как у индейца-могавка, пиками торчащими вверх на полметра.

Надж на полном ходу ткнулась мне в спину, а Клык врос в землю, готовый к бою.

— Вы, ребята, само совершенство! Вы именно те, кого мне не хватает для полного счастья! — тараторит в экстазе парнишка.

Приятно, что хоть кто-то считает нас совершенством. Даже такой псих, как этот.

— Не хватает для чего? — смертельное спокойствие Клыка не предвещает пацану ничего хорошего. Но тот не замечает опасности и машет тощей рукой в сторону витрины магазина с вывеской «Ю-До: Завтрашний стиль сегодня».

— У нас сегодня акция. Фестиваль смены стиля! — парень надрывается так, точно сейчас сообщит нам, что мы выиграли миллион. — Вы, ребята, бесплатно можете стиль поменять. Одно только условие: полная свобода творчества нашему стилисту — она сделает с вами что захочет!

— Например? — любопытствует Надж.

— Например, грим, прическа, что хотите! Только на татуировку требуется разрешение родителей.

— Тогда татуировка отпадает, — цежу я себе под нос.

— Клево! Пожалуйста, Макс, давайте пойдем. Макс, ну пожалуйста. Мне очень-очень хочется. Это же бесплатно.

Из дверей «Ю-До» со смехом выбегают две девчонки подросткового возраста. Мама дорогая! Вот наворочено! Да их родной отец с матерью не узнают! И я мгновенно соглашаюсь:

— Я за!

У Клыка недоуменно ползут вверх брови, и я бросаю на него многозначительный взгляд.

— Спасибо! Отличная акция. Как раз то, чего нам не хватало для полного счастья! Делайте с нами все, что хотите. Меняйте до неузнаваемости!

— Классно, — одобрительно заявляет Надж, оглядывая со всех сторон мою новую джинсовую куртку. На спине, конечно, придется сделать две прорези для крыльев, но в остальном и вправду классно.

В свою очередь, я смотрю на нее и расплываюсь в улыбке от уха до уха. Она похожа на кого угодно, только не на Надж. Ее каштановую мочалку подстригли и распрямили по последнему писку моды. Тут и там высветленные шелковистые пряди стильно обрамляют ее смуглое личико. Такого преображения и представить себе было невозможно. Настоящая Золушка: из чумазого подростка — прямо в супермодели! Как это я раньше не замечала, что у нас подрастает такая красавица! Если, конечно, ей дано будет подрасти…

— Смотрите на меня! — вертится перед зеркалом Газман, с головы до ног, то есть, буквально до кроссовок, обряженный в армейский камуфляж.

— По мне, на все сто! — я поднимаю вверх оба больших пальца.

Амбарного вида секондхенд-лавочка преобразила нас до неузнаваемости. Пушистую голову Газзи искупали в перекиси водорода, по бокам обрили, а макушку намазали гелем, накрутили из выбеленных волос пипочек и покрасили кончики в голубой цвет. Но он хандрит:

— Я же просил выбрить на затылке «Куси меня».

— Нет, никаких «куси»! — торможу его деланно строгим голосом.

— А Игги-то в ухо серьгу вдели…

— Нет, я сказала!

— Всем можно, а мне нельзя!

— НЕТ! Еще раз повторить?

Он обиженно пыхтит и отходит к Клыку. Клыка тоже обрили, чуть не наголо, оставив только одну длинную прядь, которая пижонисто падает ему на глаза. Ее тоже чуть-чуть подсветлили. Рябая, в разных оттенках коричневого, она точь-в-точь похожа на хохолок ястреба. Ни хрена себе совпадение! В довершение перемены стиля он поменял свой старый черный ансамбль на новый черный ансамбль.

— Мне вот это нравится, — Ангел сняла с вешалки какие-то рюшечки и оборочки и кокетливо прикладывает их к себе. Я уже экипировала ее в новые, цвета хаки, штаны и футболку и мы уже остановились на пушистой голубой курточке.

— Мммм… — рюшечки вызывают у меня серьезные сомнения.

— Макс, ведь правда хорошенькая юбочка, — уговаривает она меня, — пожалуйста.

Интересно, играет уже Ангел со мной в свои гипнотические штучки, или еще пока нет? Ее широко раскрытые глаза смотрят на меня по-ангельски невинно.

— И Селесте тоже очень нравится.

— Видишь ли, Ангел, я не очень понимаю, где ты будешь носить эту балетную пачку, особенно притом, что мы все время от кого-нибудь удираем.

Она понуро оглаживает пачку и неохотно соглашается.

— Ну что, мы готовы? — нетерпеливо спрашивает Игги. — Я не говорю, что мне здесь уже надоело, но…

— Ты, случайно, пальцы в розетку не засунул? — хихикает Газ.

Иггины соломенные волосы, и правда, стоят торчком. Концы его воинственного гребня покрашены в цвет воронова крыла.

— Что, торчком стоят? Дай-ка я потрогаю, — любопытствует он, с удовольствием ощупывая себе голову. — Клево!

Я и оглянуться не успела, как ему прокололи ухо. Тоненькое золотое колечко серьги — вот все, за что мне пришлось заплатить.

Обновленные, как заново родившиеся, выходим обратно на улицу. Уже смеркается.

Я чувствую себя свободной и счастливой. Зуб даю, даже Джебу меня теперь не узнать. Там, в «Ю-До», стилистка подняла мои косы и одним махом их отчекрыжила. Больше в полете они не будут лезть мне в глаза. Не будут на бегу забивать мне рот.

Но это далеко не единственное новшество. Половина головы у меня теперь ярко розовая. К тому же, невзирая на мои протесты, мне покрасили все, что только можно было покрасить: ресницы, веки, брови, щеки, губы. Так что я вышла на белый свет в полной боевой раскраске. Любой даст мне теперь лет двадцать, не меньше. Особенно притом, что и росту во мне под метр восемьдесят.

— Вон там парк, пойдемте, — показывает Клык.

Хорошее местечко. И темно, и места для разбега достаточно. Через пять минут мы уже поднимаемся над городом, оставляя позади его шум, огни и суету.

Какое счастье снова раскрыть крылья и дать им волю! Какое счастье снова почувствовать себя быстрой и легкой. Такой, какой на земле мне быть не дано.

Радуясь каждому движению, я лечу, выписывая в воздухе широкие круги, дыша полной грудью и подставляя ветру свою коротко стриженную голову.

Парикмахерша сказала, этот стиль называется «ветры Манхэттена».

Кабы она только знала…

Летим под облаками — до них рукой подать. Отсюда ясно видны очертания Манхэттена. Восточная Река отделяет его от Лонг-Айленда, и этот длинный остров много больше самого Нью-Йорка. Резко очерченная линия океана кучерявится белыми завитками барашков на гребнях разбивающихся о берег волн.

Где-то через полчаса внизу показалась черная полоса пляжа. Никаких огней. А где нет огней, там и людей нет. Клык сигналит посадку. Идем на снижение. От перепада высоты голова радостно кружится, как от шампанского. Приземляемся на мягкий мелкий песок.

— По-моему, порядок, — роняет Клык, осмотрев берег.

Пляж здесь дикий, ни ресторанчиков, ни автомобильных стоянок, ни курортных пансионов.

Эта узкая песчаная полоска похожа на укрепление, словно нарочно построенное каким-то великаном: здоровенные валуны по обоим концам и гряда таких же валунов вдоль берега ярдах в тридцати от воды. Похоже, здесь безопасно: природная крепость, да и только.

Скидываю с плеч рюкзак и извлекаю из него всякую снедь нам на ужин.

— Располагайтесь. Здесь нам и кров, и стол.

Интересно, что слышат наши в моем голосе? Облегчение или плохо скрытый горький сарказм? Раздав ребятам еду, устало опускаюсь на толстенную колоду, вымоченную соленой океанской водой и набело высушенную солнцем.

Не проходит и двадцати минут, а мы уже построили нашу заветную пирамиду и свернулись калачиком под прикрытием валунов. Песок такой мягкий, что не надо никаких матрасов.

Все уснули, а я какое-то время еще размышляю про загадочные слова, услышанные прошлой ночью. Интересно, что имел в виду Голос, когда сказал, что пришло мне время учиться? Но постепенно мысли мои смешались. Меня точно темной волной накрыло и затянуло в сон. В полудреме слышу обрывки разговоров на каком-то непонятном мне языке.

И вдруг Голос произносит отчетливо и ясно: «Это, Макс, тебе непременно надо знать. Непременно».

Океан. Вот еще одно новое, потрясающее, доселе нами не испытанное явление. Мы выросли в лабораторных клетках. Потом, четыре года назад, Джеб нас украл и укрыл в нашем горном убежище. Чему бы он нас ни учил, он всячески, любой ценой, оберегал нас от всех возможных новшеств.

И вдруг они посыпались на нас, как из рога изобилия. Каждый день с нами происходит что-то неизведанное. Каждый день полон открытий: новые места, новые люди, новые опыты.

— Смотрите, краб, — Газман присел у кромки прибоя и тычет палочкой в быстро зарывающееся в песок существо. Ангел тут как тут, прибежала взглянуть, волоча за собой Селесту и едва не купая ее в воде.

— Хочешь пирожок? — Игги протягивает мне плюшку.

Сегодня утром я слегка отмыла свою вчерашнюю боевую раскраску, и вместе с Надж мы отправились в ближайший город пополнить запасы съестного. В булочной «Мамы и папы» продавались домашние пирожки. Устоять перед ними было невозможно. Так что дюжина румяных плюшек перекочевала в мой рюкзак с прилавка «Мам и пап».

Должна признаться, что поставленная мной задача разыскать пирожки с яблоками не хуже тех, которые мы пекли с Эллой и ее мамой, по всей вероятности, совершенно невыполнима.

Эти ничего себе, с корицей, с коричневым сахаром, яблоки с кислинкой. Вполне достойные пирожки. Без претензий. Но, по правде сказать, не фонтан.

Поворачиваюсь к Клыку:

— Что скажешь? Вкусно?

— Нормально, — и он продолжает уплетать за обе щеки.

Нормально, нормально… Кабы он понимал что-нибудь в домашних пирожках! Что ни дай, все сметет.

— Семь из десяти, не больше, — выношу я свой приговор. — Они хоть и свежие, а жестковаты, нежности не хватает. Так что миссия под кодовым названием «совершенный пирожок» продолжается.

Игги смеется и, невзирая на мою суровую оценку, лезет в рюкзак за новой порцией…

Мокрая чуть не по пояс Надж захлебывается от восторга:

— Ка-а-ак мне нравится океан. Я ничего лучше не видела. Даже лучше чем горы. Лучше Нью-Йорка. Я, когда вырасту, буду морским биологом. Я буду плавать далеко в море, нырять с аквалангом, сделаю миллион открытий, и меня пригласят работать в Нэшнл Джеографик.

И она убежала обратно в воду, утащив за собой Игги.

Да уж конечно. Ты — в Нэшнл Джеографик, а мне — прямиком в президенты. Что ты с ней поделаешь? Мечтательница эта наша Надж…

— Им всем здесь хорошо, смотри, как они разрезвились, — говорит мне Клык, задумчиво наблюдая за стаей.

— А что здесь может быть плохого? Песок теплый, море ласковое, тишина, покой. Жаль, что мы не можем здесь насовсем остаться.

Клык с минуту молчит:

— А если бы мы точно знали, что здесь безопасно, что нас никто не достанет, ты бы хотела здесь остаться?

Похоже, он не шутит.

— А кто Институт искать будет? Информация о родителях — у всех вопрос номер один. Ее тоже раскопать надо. Джеба найти и, как минимум, поговорить с ним как следует. И что это у них за Директор? И что они с нами со всеми сделали? И почему они все в один голос твердят мне, что я должна спасти мир? А ты говоришь, остаться…

Клык поднимает руку, и я неожиданно понимаю, что чуть ли не кричу во весь голос.

— А что если… — он говорит медленно и смотрит в сторону. — А что если взять и наплевать на все это, наплевать и послать к чертовой бабушке.

У меня отпала челюсть. Вот так живешь себе с человеком всю жизнь, думаешь, что знаешь его как облупленного, а он возьмет, да тебя огорошит. Как гром среди ясного неба.

— Ты рехнулся, что ли… — начинаю я, но тут прибегает Газман и плюхает мне на колени живого краба-отшельника. За ним проголодавшаяся Ангел требует обеда. И в этой круговерти мне не найти свободной минуты, чтобы взять его за плечи, встряхнуть хорошенько и наорать на него от души: кто ты такой, и что ты сделал с настоящим Клыком?!

Ничего, как-нибудь после…

На следующее утро Клык с ироничным поклоном кладет передо мной «Нью-Йорк Пост». Пролистав газету, на шестой странице читаю короткую заметку: «Таинственные дети-птицы пропали бесследно».

— Наконец-то хоть одна сносная новость. Целых два дня прошло, а мы до сих пор не учинили ни одного публичного скандала, и наши фотографии не мелькают на первых полосах ни национальной, ни местной прессы. Достижение!

— Айда купаться, — зовет Надж и тянет Игги за руку. Все четверо, она с Игги и Ангел с Газманом, бегут к воде.

Солнце жарит вовсю, так что холодная вода их нисколько не смущает. Рядом со мной Клык читает газету и рассеянно опустошает банку орешков. Младшие плещутся в воде. Игги на ощупь строит замок из песка.

Здорово все-таки получилось! У нашей стайки настоящие каникулы, и я радуюсь, что они хоть на пару дней могут расслабиться, есть, спать, загорать и купаться, забыв о погонях и преследованиях.

Только меня не отпускает напряжение. Только я не могу забыть о погонях.

Как же получилось, что ирейзеры до сих пор нас не обнаружили? То следуют за нами по пятам, куда мы ни двинемся, они тут как тут. А то, как сейчас, получается, что нам удалось от них оторваться. Я ломаю голову и никак не могу понять, сидит во мне чип или нет, подает он сигналы, или это только мое больное воображение. Если подает, то куда подевались ирейзеры? Они что, играют с нами в кошки-мышки? Извращенцы.

Игра, игра, игра… Про какую-то игру говорил мне в Школе Джеб. Про игру твердит теперь Голос. Оба повторяют без конца, что надо научиться играть, что все происходящее — только тест, только очередное испытание.

Передо мной как будто загорается огромная неоновая реклама: «Играй с нами, играй, как мы, играй лучше нас». Меня наконец осеняет: вся наша жизнь — одна сплошная бесконечная жестокая игра… А меня эти извращенцы выбрали в главные действующие лица.

Задумчиво пропускаю сквозь пальцы горячий песок. Ладно, если это игра, сколько в ней играющих сторон? Всего две? А как же двойные агенты?

Я уже готова поделиться своими соображениями с Клыком, но осекаюсь на полуслове. Его темные глаза смотрят пристально и вопросительно, и меня вдруг переполняют темные подозрения.

А что если…

Отвожу от него взгляд, чувствуя, как горят у меня щеки.

Что если не все мы играем в одни ворота, что если среди нас есть предатель?

У меня явно происходит раздвоение личности. Макс номер один стыдится этих мыслей. Макс номер два твердит, что ее паранойя не один раз спасала наши жизни. Кто же их них прав?

От этих смурных размышлений меня отвлекает смех Газзи и Ангела. Они брызгаются и играют в воде в догонялки. А потом Ангел ныряет и Газ старается поймать ее под водой.

Глядя на Ангела, я снова погружаюсь в раздумья. Она, кажется, изрядно изменилась после своего недавнего заключения в Школьной клетке. Изменилась или только «кажется»?

Я больше не могу. Все эти вопросы выше моих сил. Роняю голову на руки и тихонько плачу. Если не доверять моей семье, то и жить не стоит.

— У тебя голова опять болит? — заботливо спрашивает Клык.

Вздыхая, мотаю головой и смотрю на кромку горизонта, отделяющую океан от неба.

Мне нужен Клык. Он моя единственная опора. Как же можно не доверять брату? Я просто должна ему верить.

Должна?

Газ мечется в воде, в растерянности оглядываясь вокруг. Он поднимает голову — на лице у него паника:

— Ангел нырнула и не всплывает. Я ее потерял!

Мгновение — и я в воде.

— Ангел! — кричу я во все горло и с размаху бросаюсь в воду. Поравнявшись с Газманом, хватаю его за плечи:

— Где? Где она нырнула?

— Вот здесь, на этом самом месте! Она в ту сторону поплыла. Я ее под водой видел.

К нам уже сбежались Клык, Надж и Игги. Впятером мы безрезультатно всматриваемся в холодную серо-голубую, мутную воду. Разбивающиеся о берег волны поднимают со дна песок.

Жаль, думаю, что никому из нас так и не установили способность к рентгеновскому видению. Сердце сжимается в ужасе. Я чувствую, как ноги мне тянет от берега сильным подводным течением, и вижу, как ветер, только что казавшийся легким бризом, гонит в океан прибрежные воды.

— Ангел! — что есть мочи кричит Надж в сложенные рупором ладони.

— Ангел! — зову я и лихорадочно прыгаю с волны на волну, подставляя грудь под прибой и моля Бога натолкнуться на нее под водой.

Приблизив лицо вплотную к воде, Клык методично разгребает ее руками и прочесывает сантиметр за сантиметром.

Расходимся в стороны по большому кругу, стараясь захватить как можно большее расстояние. Щуримся на солнце и без конца по очереди ныряем.

Я в панике. Дыхание свело. Голос сел. Глаза дерет от соли и яркого солнечного света.

Прочесали уже ярдов тридцать, если не больше — от Ангела ни следа. Где она? Смотрю назад на берег, как будто надеюсь увидеть, что она как ни в чем не бывало выходит из воды там, где на песке поджидает ее Селеста.

Время остановилось. Океан с силой тащит меня от берега вглубь. Вот так же, наверное, затянуло и Ангела. Ясно представляю себе ее окоченелое от холода и ужаса лицо. Что же это? Мы прошли огонь, воду и медные трубы, вызволили ее из Школы и все для того, чтобы океан ее от нас отнял?

Клык продолжает поиски. Он теперь движется вдоль берега, и мы, пристроившись к нему, шеренгой еще раз прочесываем всю длину пляжа, внимательно подмечая каждую деталь на воде, на берегу, в океане. Все впустую.

Еще раз…

И опять…

На горизонте какая-то точка. Усиленно моргаю: песок мне в глаза попал или..? Что? Что там? Боже мой! У меня подкосились колени. Я сама вот-вот нырну, и им придется продолжить поиски, теперь уже разыскивая Макс.

В сотне ярдов от берега над водой вынырнула маленькая мокрая головка. В изнеможении останавливаюсь и остолбенело смотрю, как Ангел, стоя на отмели по пояс в воде, радостно машет нам руками.

Чудом удерживаюсь на ногах, и мы с Ангелом бросаемся навстречу друг другу.

— Ангел, Ангел, где ты пропадала? — шепчу я, изо всех сил прижимая ее к себе.

— Догадайся! — Она на седьмом небе. — Я могу дышать под водой!

Хватаю ее на руки, обнимаю ее мокрое холодное тело и не могу остановиться:

— Ангел, Ангел, — повторяю я, стараясь не разрыдаться. — Я так испугалась, что ты утонула. Как же ты заплыла так далеко?

Она прильнула ко мне, обхватила руками за шею, и мы медленно двинулись к берегу. Выйдя из воды, упали на мокрый песок. Взъерошенный, замерзший Газ подбежал к нам, и я вижу, как он крепится и глотает слезы.

— Я просто плыла. Меня накрыло волной, я случайно наглоталась воды и начала задыхаться. Мы в прятки под водой играли, так что я все равно не хотела, чтоб Газ меня нашел. Поэтому я не вынырнула. А потом вдруг поняла, что если я глотаю воду, то не задыхаюсь.

Ангел захлебывается объяснениями, и я поначалу не понимаю, что она такое говорит:

— Что значит, глотаю воду?

— То и значит. Глотаю воду, а потом делаю вот так.

Она изо всех сил выдувает сморщенным носом воздух, и я облегченно смеюсь — любуясь на ее милую и родную рожицу.

— А вода из носа вытекает? — спрашивает Клык.

— Не-а. Я не знаю, куда вода девается. Но воздух точно, из носа выходит.

Я смотрю на Клыка:

— Она выделяет из воды кислород.

— Ангел, а нам показать можешь?

Она поднимается на ноги и весело бежит к воде. Зайдя по пояс, плюхается лицом вниз. Я, на всякий случай, держу ее за руку, не дай Бог снова потерять, даже всего на секунду. Ангел уходит под воду, делает огромный глоток и выдыхает через нос. От удивления глаза у меня вылезают из орбит: капельки морской воды сочатся из невидимых пор по обеим сторонам ее шеи и стекают вниз тоненькими ручейками.

— Ни фига себе! — изумленно выдыхает Газман.

Надж в красках описала эту картинку Игги, и он только присвистнул.

— Я могу так делать и плыть под водой сколько хотите, — еще раз подтверждает Ангел и раскидывает крылья, чтобы просушить их на солнце.

— Зуб даю, я тоже так смогу, — подпрыгивает Газзи, — мы брат и сестра. Если она может, у меня тоже получится.

Он с размаху бултыхается в волну, набирает полный рот воды, глотает ее, стараясь выдуть воздух носом, из которого хлещет вода. Захлебывается, задыхается и судорожно кашляет до слез и чуть не до рвоты.

Проходит минут десять, прежде чем он приходит в себя и постепенно успокаивается с несчастным видом и зеленой физиономией.

— Игги, — прошу я, — пощупай у Ангела шею, может, ты почувствуешь что-нибудь. Например, у нее на выдохе вода из пор вытекает. Проверь, может отверстия какие-нибудь обнаружишь?

Легкими, как перышко, пальцами Игги скользит по нежной шее Ангела, внимательно задерживается к низу от ушей. Но в недоумении снимает руки:

— Нет, я ничего не чувствую. Вроде все, как у нормальных людей.

Чтобы окончательно удостовериться, мы по очереди проделываем тот же опыт, который только что чуть не удушил Газзи. Не знаю, удивит ли тебя, дорогой читатель, что никто из нас, кроме Ангела, под водой дышать не может. Я, так и быть, поберегу тебя от душераздирающих подробностей. Скажу только, что нырять после наших экспериментов я долго не полезу. Не уговаривай!

Итак, Ангел может дышать под водой! Какие еще обнаружатся у нас способности? Они словно запрограммированы проявиться в назначенный день и час. В шесть лет — то, в десять — это. Как инициация в первобытном племени. Обряд свершен — и ты сильнее и могущественнее, чем прежде.

Разве не странно?

Не странно, Макс, — неожиданно звенит в моем мозгу Голос, — не странно, а божественно. Божественно и прекрасно. Вы все шестеро — произведение искусства. Радуйся этому!

Ладно, ладно, как скажешь. Вот только перестану бегать от ирейзеров да от полицейских и сразу начну радоваться. Произведения искусства. Или уроды-мутанты. Это ведь как повернуть. Стакан наполовину пуст или наполовину полон. Ты что думаешь, я не отдам, не моргнув глазом, свои крылья за нормальную жизнь с нормальными родителями и нормальными друзьями?

В ответ голова моя булькает глуховатыми смешками: Да хватит тебе, Макс, ваньку валять. Мы оба знаем, что это неправда. Ты с тоски умрешь от нормальной жизни в нормальной семье.

— Тебя никто не спрашивает!

— Не спрашивает что? — удивленно трогает меня за плечо Надж.

— Ничего-ничего, это я так.

На вот тебе, пожалуйста. Одним классные способности чужие мысли читать и под водой дышать, а другим — от Голосов ни крестом, ни пестом не отделаться. Кому, спрашивается, повезло больше?

Макс, а теперь рассуди. Что бы ты сейчас сделала, если бы все, что ни пожелаешь, было в твоей власти?

Ммм… я об этом никогда не думала. Во-первых, летать я уже умею. Чужие мысли читать, как Ангел, было бы совсем неплохо. Но, с другой стороны, тогда всегда будешь знать, если тебя кто-то не любит. А поделать с этим все равно ничего не сможешь. Так что насчет чужих мыслей — не уверена.

Может быть, ты захочешь спасти мир? — говорит Голос. — Ты когда-нибудь на эту тему задумывалась?

Не буду я никакой мир спасать, оставь свое спасение мира взрослым. Пусть они этим спасением занимаются.

Нет, Макс. Взрослые мир только губят. Подумай-ка лучше про это.

Ночью меня разбудил низкий, бархатный, полный нескрываемой угрозы голос:

— Смотри-ка, кто пришел вас навестить! Встречайте гостей.

Я напряглась, будто натянутая тетива лука, и только приготовилась вскочить, как на горло мне встал грубый ботинок и намертво пригвоздил к земле.

Ари, вечный мой враг Ари.

Еще секунда — проснулись Клык и Игги, а я выбросила свободную пока руку толкнуть Надж.

В венах пульсирует адреналин, напружинивая мышцы в полную боевую готовность. Ангел проснулась и, к моему облегчению, не раздумывая, с места взмыла в воздух. Крепко прижимая к себе Селесту, зависла футах в двадцати над землей. Ясно вижу, как она смотрит вниз, и на ее лице застывает выражение неподдельного ужаса.

Из положения лежа оглянуться вокруг не так-то просто. Но мне все же как-то удается приподнять голову. Отчаянный крик сам собой вырывается у меня из груди. Мы окружены. Столько ирейзеров я в жизни не видела. Сотни и сотни. Они там в Школе зря времени не теряют. Видно, плодят их теперь пачками.

Ари наклоняется ко мне и шепчет:

— Ты, когда спишь и рот у тебя закрыт, прямо конфетка. Так бы и съел. Жаль только, что косы обстригла.

— Тебя не спрашивают. Заткнись! — яростно пытаюсь вырваться из-под его сапога.

Он ржет и, надавив ногой посильнее, игриво проводит когтем по моей щеке:

— Люблю бешеных девчонок!

— Ну-ка, прочь от нее! Убери, тебе говорят, руки! — Клык остервенело бросается на Ари. Он пудов на сто легче противника, но на его стороне внезапность нападения, холодная дикая злоба и жажда крови. Я пару раз видела его таким. В таком состоянии он поистине страшен.

Игги и я кинулись было ему на помощь, но в нас тут же вцепились ирейзеры. Только успеваю крикнуть:

— Надж, Газ! Вверх и прочь! Немедленно!

Они беспрекословно подчиняются и взвиваются в воздух. Несколько ирейзеров подпрыгивают ухватить их за ноги, но ребята мои оказались расторопными. И секунду спустя они уже вне досягаемости и хлопают крыльями рядом с Ангелом. Молодцы! Одной заботой у меня меньше!

Как могу стараюсь сопротивляться. Но трое здоровенных волчин держат меня за руки и за ноги, и троих мне не одолеть.

— Клык! — ору я что есть мочи. У него уже разодрана щека. Когти Ари разорвали ее в кровавые клочья. Они остервенело катаются по песку, и в пылу битвы Клык глух ко всему, и к моим воплям, и к своей боли.

Ни в каком боксерском поединке Клыка бы не поставили против Ари. Какова бы ни была наша нечеловеческая сила, она уступает простой мускульной массе обычного взрослого ирейзера. Но Клык сражается не на жизнь, а на смерть и, похоже, размозжил-таки Ари ключицу.

Тот взвизгнул, оскалил зубы, отступил на шаг, размахнулся, крутанул Клыка вниз головой и изо всех сил хряснул его о землю. Длинная черная челка бессильно мотнулась, глаза закрылись, и Клык безжизненно рухнул на песок.

Ари еще раз приподнял его за голову и снова звезданул ею о камень. И еще, и еще.

— Прекрати! Остановись! Перестань! — Исступленная ярость застилает мне сознание и, забыв обо всем на свете, атакую схвативших меня ирейзеров головой, локтями, чем попало, кусаюсь, царапаюсь, брыкаюсь. Наудачу дернув коленом, попадаю одному из них в пах. Он орет и выкручивает мне за спиной руку.

Клык немного приходит в себя, слабо приподнимает веки. Увидев нависшую над ним морду Ари, хватает полную горсть песка и швыряет Ари в глаза. Воспользовавшись выигранной передышкой, вскакивает, выбрасывает вперед поднятую ногу и с силой ударяет противнику в грудь. Пошатнувшись, Ари задыхается и складывается пополам. Но мгновенно выпрямляется, подпрыгивает и локтем шарахает Клыку в переносицу.

Сквозь слезы вижу фонтан крови и медленно оседающее тело Клыка. Плачу, но не могу выкрикнуть ни слова — рот у меня зажат когтистой лапой ирейзера.

Как в замедленной съемке, Ари наклоняется над поверженным Клыком, раскрывает ощеренную пасть. Его обнаженные клыки вот-вот кровожадно вопьются Клыку в горло.

— Тебе конец! — свирепый рык звучит как смертный приговор моему брату.

«Боже! Боже, спаси Клыка. Боже, не оставь Клыка на растерзание этому выродку», — молюсь я про себя.

— Ари!

Мать честная! Я хорошо знаю этот голос!

Джеб! Мой приемный отец! Мой злейший враг!

Джеб легко раздвигает толпу ирейзеров, и они покорно расступаются перед ним, словно он Моисей, а они дети Израилевы. В глазах у меня сверкает праведный лютый гнев. Мне по-прежнему странно видеть его. Тосковать по нему, а не презирать — вот привычное состояние моей смятенной души.

Клык лежит без сознания, но еще дышит. Ари, помедлив, отпускает его. Вонючие смертоносные челюсти все еще готовы сомкнуться на горле моего брата.

— Ари, — жестко повторяет Джеб. — Ты забылся. Тебе какие даны приказания?

Не спуская глаз с Ари, он неспешно движется ко мне. Нескончаемые секунды тянутся, как часы. Наконец медленно-медленно Ари отступает от Клыка, оставив его тело лежать на песке неестественно вздыбленной грудой.

И вот, лицом к лицу, я смотрю Джебу в глаза.

Он не раз спасал мне жизнь. Он не раз спасал жизни всей нашей стае-семье. Научил меня читать, научил делать яичницу, заводить с пол-оборота машину. Когда-то он был моей единственной константой, единственной точкой опоры. Было время, когда я не могла без него дышать, на могла жить без него.

— Макс, ты понимаешь теперь? — мягко обращается он ко мне. — Понимаешь всю поразительную красоту этой игры? Ни одному ребенку, ни одному взрослому, никому не дано испытать то, что чувствуешь сейчас ты. Ты понимаешь теперь, насколько необходимо все то, что кажется тебе досадными неприятностями?

Заткнувший мне рот ирейзер медленно отлепляет от моего лица свои когтистые пальцы. Мое первое движение — плюнуть, выплюнуть забившие мне рот грязь и слезы. Плевок падает на ботинок Джеба.

— Нет, — говорю я ровным голосом, хотя все мое существо кричит от негодования и с трудом сдерживаемого желания броситься к Клыку. — Нет и тысячу раз нет. Я не понимаю и не хочу понимать. Единственное, чего я хочу, это покончить с твоей зверской бессмысленной игрой.

Его до боли знакомое лицо напряжено, словно он вот-вот потеряет терпение. Хрен с ним!

— Сколько можно тебе повторять, что ты предназначена спасти мир. В этом цель и смысл твоей жизни. Думаешь, на это способен обычный нетренированный, необученный четырнадцатилетний подросток? Так вот я тебе говорю: не способен. Ты должна стать самой лучшей, самой сильной, самой умной. Исключительной. Чтобы все у тебя было по-максимуму. Слышишь ты меня, Максимум Райд?

Нарочито закатываю глаза и зеваю. Разозлить Джеба не трудно. Челюсти его ходят желваками плохо подавляемого гнева:

— Не вздумай провалить свою миссию, — мне хорошо слышны в его голосе стальные ноты. — В Нью-Йорке ты неплохо выступила, совсем неплохо. Но и ошибок наделала. Серьезных и глупых ошибок. А за ошибки всегда приходится расплачиваться. Пора тебе принимать более обдуманные решения.

Немного помедлив, я вкладываю в свои слова весь яд, на который только способна:

— Если припомнишь, имя я выбрала себе сама. Максимум Райд — это я, и никому управлять мной не дано. Ты мне больше не отец. И ты мне больше не указ. Я поступаю так, как сама считаю нужным.

— Я всегда останусь тебе поводырем. И если ты думаешь, что живешь, как хочешь, по своим законам, я, по всей вероятности, ошибся в твоих умственных способностях.

— Ты, Джеб, решишь, наконец, или я «самая», или дура набитая. Давай, выбирай!

Он без слов махнул рукой, и ирейзеры освободили свою хватку. Игги и я отпущены на свободу. Ари лишь зыркнул на меня и, ерничая, послал мне воздушный поцелуй — увидимся еще, сестричка. Я только плюнула ему вслед и прошипела в его мгновенно помрачневшую от моих слов рожу:

— Папочка всегда любил меня больше.

Он уже готов был кинуться на меня с кулаками, но его относит волной отступающих за валуны ирейзеров. Джеб уходит с ними.

Нет, не с ними — один из них.

Вывихнутое плечо горит, как в огне, ноги не движутся, но я ковыляю по песку туда, где по-прежнему неподвижно лежит Клык. Перво-наперво ощупываю ему шею — не сломана ли. Вроде нет. Осторожно переворачиваю его лицом вверх. Изо рта у него тонкой струйкой сочится кровь.

— Клык, вставай, ты ДОЛЖЕН прийти в себя, — шепчу я ему.

Над нами уже стоит вся наша стайка, и Газзи озабоченно твердит:

— С ним плохо, совсем плохо. Ему надо к доктору.

Провожу по нему руками, пальпирую каждый сантиметр его избитого тела. Похоже, ничего не сломано, но он все равно не шевелится. Кладу его голову себе на колени, снимаю футболку и осторожно промокаю кровавые полосы, оставленные на щеках когтями Ари.

Пальцы Игги нежно скользят вдоль длинного тела Клыка, и мы вместе составляем длинный перечень синяков, ушибов, шишек и кровоподтеков.

— Мы можем вместе его перенести, — предлагает Игги.

— Перенести куда? — я сама слышу, сколько горечи в моем голосе. — Больниц для таких, как мы, еще не придумали.

— Не надо в больницу, — не открывая глаз, бормочет Клык, с трудом шевеля разбитыми губами.

— Клык, тебе очень плохо? Очень?

— Плоховато… — выдыхает он, старается пошевелиться и стонет.

— Не двигайся! — я пытаюсь остановить его, но он поворачивает голову и сплевывает кровь на песок. Открывает мутные глаза, подносит ко рту руку, что-то брезгливо выплевывает в кулак — зуб.

— Все болит, хоть в гроб ложись, — он пытается дотронуться до вздутых на затылке узлов, а я пробую изобразить улыбку и провожу рукой по его разрисованным Ари щекам:

— Ты на кота похож.

Но ему не до шуток.

— Клык, — голос у меня дрожит, — только живи, пожалуйста, Клык, только живи.

И вдруг, повинуясь какому-то мощному импульсу, я наклоняюсь и целую его в губы. По-взрослому. По-настоящему.

Он охает, ощупывает свой разбитый рот, и мы без слов — оба в шоке — смотрим друг на друга.

Кровь бросилась мне в лицо. Не понимаю, как это случилось? Что на меня нашло? По счастью, Игги слеп, а Ангел отправилась Клыку за водой. Но Газман и Надж остолбенело глазеют на нас. У Газа явно вышибло землю из-под ног. Похоже, я только что порушила все устои его и без того хрупкого мира.

Медленно Клык поднимается на локте. Поддерживаем его, помогая сесть. Даже от этого малого усилия на лбу у него выступает пот. От боли он скрежещет зубами.

— Хреново дело, — говорит он и кашляет на каждом слоге.

Больше мы от Клыка о его ранах и ушибах не услышим. Он, хотя и покачивается, но уже встал на ноги, взял у Ангела стакан воды, выполоскал рот и сплюнул в песок:

— Я Ари убью!

К моему удивлению, невзирая на крайнее истощение и многочисленные телесные повреждения, Клык и все остальные долетели до Манхэттена, ухитрившись не свалиться с небес. Приземлились в Центральном парке — наш всегдашний приют. Клык бледный, весь в поту, вот-вот упадет от усталости, но за весь долгий перелет никто не услышал от него ни звука, ни стона, ни единой жалобы. Как ни стесняюсь я нашего странного поцелуя, но восхищения сдержать не могу:

— Ну ты крут!

— Крутой — это я, — он пытается отшутиться, но его долгий пронзительный взгляд говорит мне: «Не думай, я отнюдь не забыл, как ты целовала меня там, на берегу океана. Даже не надейся». Краснею до корней волос. Одна надежда, что под прикрытием темноты да в тени деревьев никто не увидит, какого я цвета.

Надж тем временем заботливо пританцовывает вокруг Клыка:

— Тебе чего-нибудь дать? Тебе как-нибудь помочь? Хочешь, я тебе что-нибудь принесу? — Клык давно стал для Надж героем.

Почему только для Надж? Он и есть самый настоящий герой.

Выглядит Клык так, точно упал на камни со стометровой скалы: лицо почернело — один сплошной синяк; щеки чуть не насквозь разодраны когтями Ари; идет, с трудом передвигая негнущиеся ноги. Но бодрится:

— Нормально все, не дергайтесь. Мне полет здорово помог. Мышцы расслабил, взбодрил и все такое. Так что норма.

Ладно, норма так норма. Пора вернуться к нашим планам.

— Ребята, пора искать место на ночлег, передохнуть, поесть и сделать еще один заход в поисках Института. Нельзя же бросить наше дело на полпути. Согласны?

— Согласны, — вторит мне Надж. — Я хочу знать про свою маму. И хорошее, и плохое. Всю правду.

— И я тоже, — вступает Газ, — мне бы только найти родителей, встретиться с ними разок да сказать им, какие они паразиты. Что-нибудь в таком роде: «Здравствуйте, папочка и мамочка. Я наконец нашел вас, чтобы сказать вам, какое вы говно».

Решаю, что безопасней всего нам ночевать в туннеле. На станции метро спрыгиваем с платформы и бодро маршируем по путям, благо маршрут однажды уже испробован. Не прошло и десяти минут, а мы уже снова в знакомой огромной освещенной кострами пещере, полной отвергнутого Нью-Йорком бездомного люда. Здесь и нам место найдется. Чем мы лучше?

— До чего же уютно пахнет здесь гостеприимством, — потирает Клык руки.

Не будь он раненый, я бы его стукнула хорошенько. Но в глубине души радуюсь: приходит в норму, коли у него есть силы на подобные саркастические замечания.

Забравшись на обжитую в прошлый раз цементную приступку, вдруг чувствую, что устала донельзя и что нервы мои на пределе. Единственное, на что меня хватает, это выбросить кулак в основание нашей всегдашней пирамиды, проверить, что молодняк улегся на ночлег, что Клыку хватило места вытянуться во весь рост, что Ангел уютно устроилась у меня под боком. Ложусь и сразу отрубаюсь, как одеялом, укрытая отчаянием.

Спать мне долго не приходится. Подкоркой ощущаю приближение очередного полуночного взрыва в голове. И в этом полуобморочном состоянии, не открывая глаз и не понимая, что делаю, протягиваю руку и хватаю чье-то запястье.

Сон как рукой сняло. Не раздумывая и повинуясь мощному защитному инстинкту, закручиваю за спину руку злоумышленника.

— Охолонь, зараза, — негодующе шепчет мой пленник.

Дергаю его на себя и едва не выворачиваю руку из сустава.

Клык уже на ногах и рядом со мной. Зрачки его напряженно сузились, но движется он с явным усилием.

— Из-за тебя мой Мак опять с катушек слетел, — я узнаю голос давешнего хакера и отпускаю руку. Он замечает Клыка и не выдерживает:

— Мама дорогая! Кто это тебя так разукрасил?

— Побрился неудачно.

Хакер нахмурился и потер чуть не изувеченное мной плечо.

— Какого хрена вы обратно сюда приперлись? Как вы здесь, так у меня жесткий диск в ауте.

— Покажи, — прошу я, и он сердито открывает крышку ноута.

Как я того и ожидала, экран покрыт точной распечаткой картинок, мелькающих у меня в мозгу. Опять изображения, опять слова, карты, фотки, какие-то математические уравнения.

Хакер на сей раз не выглядит психом. Он скорее озадачен.

— Понимаете, братва, все это очень странно. У вас с собой компа случайно нет?

— Нет, — откликается Клык, — даже мобильника и того нет.

— А электронного навигатора?

— Нет, говорят тебе, нет. У нас с техникой плоховато. Мы отсталые. И бедные.

— И чипа никакого нигде нет? — не отстает пацан.

Я замираю. Почти против воли перевожу взгляд на Клыка.

— Это ты о чем? Что значит чип?

Интересно, слышит он дрожь у меня в голосе или все же мне удалось ее подавить?

— Да что угодно. Любое устройство, на котором информация или дата записана. Оно тоже легко может мне песню испортить.

— А если у нас такой чип есть, ты с него что-нибудь считать сможешь?

— Если знать, какой он, может быть. Попробую. Что там у вас?

— Он маленький, квадратный, — говорю я, не глядя на него.

— Такой? — пацан раздвинул пальцы инча на три.

— Меньше, много меньше.

Его пальцы показывают пол-инча:

— У вас чип ТАКОГО размера?

Я киваю.

— Покажи, дай посмотреть, где он?

Я задерживаю дыхание.

— Он внутри меня. Я видела его на рентгеновском снимке.

Он уставился на меня, и в глазах его застыл ужас.

Выключил Мак и с треском захлопнул крышку:

— В тебя имплантирован чип вот такого размера? — он точно ушам своим не верит.

Снова киваю.

Хакер отступает от меня на несколько шагов:

— Это плохой знак. Очень плохой, — он повторяет по слогам, как будто имбецилу. — Это может быть АНБ. Понимаешь, Агентство Национальной Безопасности. Я с ними связываться не буду. Давайте-ка, друзья, держитесь от меня подальше. Тут и глазом моргнуть не успеешь, как за тобой придут. Нет, я тут ни при чем.

Он попятился от нас прочь в темноту, подняв руки, словно защищаясь от невидимых демонов.

— Я их ненавижу, ненавижу, — и исчез в черном чреве туннеля.

Да, браток, тебе не позавидуешь.

Клык бросил на меня раздраженный взгляд:

— За здорово живешь добрых людей распугиваешь. Никуда тебя с собой взять нельзя!

Жаль, что он инвалид. А то я бы ему накостыляла.

Ночь. До рассвета еще далеко, если, конечно, в этом подземелье можно представить себе рассвет. Надо попробовать еще немного поспать. Одному Богу известно, как нужен нам хоть час живительного сна.

Проваливаюсь в полудрему. Точно знаю, что это не сон. Но и бодрствованием мое состояние назвать трудно.

Я словно существую в некоем третьем измерении. В какой-то степени чувствую свое тело и даже отчасти понимаю, где нахожусь. Но говорить или двигаться я бессильна. Я будто смотрю кино, где я, Макс, в главной роли. Иду по туннелю. Или наоборот, стою на месте, а туннель скользит мимо меня. По обе стороны проносятся поезда. Значит, это туннель подземки.

Ладно, думаю, пусть будет туннель подземки. Мне-то что с того?

Потом вижу название станции «Тридцать Третья улица» — здание Института должно находиться на Тридцать Третьей улице.

В темноте пригрезившегося мне туннеля грязная ржавая решетка. Вижу, как я ее поднимаю. Внизу подо мной булькает зловонная жижа. Бог мой! Это нью-йоркская канализационная система.

Под городом…

Значит…

Под радужным сводом…

Десятка, Макс! Бинго! — говорит Голос.

Глаза у меня широко открываются. Клык наблюдает за мной, и во взгляде его тревога:

— Что на этот раз случилось?

— Я знаю, что нам делать. Буди команду!

— Сюда! — я иду в темноте туннеля с такой уверенностью, как будто на сетчатке моего глазного яблока отпечатана подробная карта. Достаточно одного взгляда, чтоб совместить ее с реальностью и отыскать нужный маршрут. Вообще говоря, от такого «картографического видения» нетрудно и рехнуться. Но в данный момент пользы от него — хоть отбавляй.

Идти-то я иду уверенно, но должна тебе признаться, дорогой читатель, что теперь мне по-настоящему страшно. Очень-очень страшно. Так, как никогда еще не было. Может быть, я не хочу знать правду. Плюс в висках стучит, точно молотом кто колотит. И от этого тоже слегка едет крыша. Может, я приближаюсь ко дню своей аннигиляции? Или наступает мой смертный час?

Надж перебивает мои невеселые мысли:

— Макс, это тебе Голос дорогу подсказал?

— Более или менее.

— Слушай больше свой Голос! — ворчит Игги, но мне не до него. Хрен с ним, пускай иронизирует.

С каждым шагом Институт все ближе. Я это чувствую каждым нервом, каждой клеточкой мозга. Может быть, мы вот-вот вступим в последнюю, в самую важную в нашей жизни битву. Пусть ценой жизни, но узнаем ответы на самые важные вопросы, которые уже много лет не дают нам покоя. Кто мы? Как они убедили наших родителей от нас отказаться? Кто привил нам птичью ДНК?

Я лично гоню от себя мысли про своих родителей. Хватит ли у меня сил справиться с правдой? Что-то я не очень в этом уверена. Так что лучше вообще ничего не знать. Но всем своим существом я жажду ответов на остальные наши «как?» и «почему?». Мне нужны имена. Я хочу знать, кто в ответе за все эти «эксперименты». Я хочу знать, где и как найти этих извергов.

Стоп. Туннель разветвляется.

— Нам направо, туда, где сняты рельсы.

Ангел шлепает рядом, доверчиво сжимая мне руку; Газ, все еще сонный, то и дело спотыкается; Игги легко держит Клыка за ремень и уверенно следует за ним по пятам.

И все мы внимательно смотрим под ноги. Где-то здесь должна быть ржавая решетка люка. Я видела ее во сне на развилке туннеля. Значит, искать надо тут. Но никакого ржавого люка не видно. Останавливаюсь, и вместе со мной тормозит вся команда.

— Я ее именно здесь и видела. Она должна быть здесь, бормочу я себе под нос.

Макс, не думай о том, что должно быть. Думай о том, что есть.

— Как мне надоели твои вечные загадки! Почему по-простому не сказать: ищи там-то и там-то!

Ладно, надо хорошенько посмотреть, что же тут все-таки ЕСТЬ. Закрыв глаза, пытаюсь почувствовать, где я и что вокруг меня. Я словно впитываю в себя этот грязный туннель, со всеми его проводами по стенам, рытвинами да ухабами. Ничего.

Упрямо двигаюсь вперед. Глаз не открываю, иду ощупью. Надо перестать смотреть — надо начать чувствовать. Вдруг какой-то мощный инстинкт пригвоздил мои ноги к земле. Стоп! Это здесь! Опускаю вниз голову. Вот она! Под слоем грязи прямо у меня под ногами неясное очертание ржавой круглой крышки люка.

Значит, не обманули меня сны и предчувствия, значит, все-таки есть во мне какие-то дарования и таланты! Что, Джеб, ты теперь скажешь про мои интеллектуальные способности?

— Ребята, сюда! — зову я к себе стаю.

Крышка поднялась легко. Едва только Клык, Игги и я потянули ее на себя, проржавевшие винты рассыпались в прах. Отодвинув ее в сторону, заглянули в глубокий бетонный колодец.

Все, теперь поздно раздумывать. Решительно ставлю ногу на встроенную в бетон стальную ступеньку и берусь руками за поручень — первый шаг в самое чрево Нью-Йорка.

Это моя судьба!

Какая бы она ни была, я должна задать Голосу этот единственный вопрос:

— Скажи мне, я умру? Скажи мне, разве все это затеяно только ради моей смерти?

Наконец он отзывается: Да, Макс, умрешь. Как все когда-нибудь умрут. Умрешь и ты.

Спасибо тебе, Конфуций!

Не знаю, насколько тебя это удивит, дорогой читатель, но канализационная система восьмимиллионного города еще менее приятна глазу, обонянию и всем прочим чувствам, чем ты это можешь себе представить.

Один за другим, все ниже и ниже спускаемся в колодец. На скользком, выложенном плиткой уступе шириной фута в два, не больше — передышка. Вверху над головой свод туннеля, далеко внизу под нами — стремительные потоки нечистот.

— Фу, какая грязища, — брезгливо морщится Надж. — Мы когда отсюда вылезем, надо будет всех дезинфицировать. Где, интересно, на Манхэттене хлорку продают?

Ангел запихивает Селесту подальше под рубашку, а Газман теребит мне рукав:

— Макс, смотри, вон там! Это что, крысы?

Этого нам только не хватало… При слове «крысы» я готова завизжать, как самая обыкновенная девчонка-недотрога. Но я беру себя в руки:

— Ага, одно из двух, или крысы, или мыши на стероидах. Не задерживайтесь, пора двигаться дальше.

Еще несколько десятков метров вниз — и мы на перекрестке следующего слоя туннелей. Поколебавшись, сворачиваю налево и через несколько минут останавливаюсь в полном замешательстве.

Эй, Голос, не подбросишь ли подсказочку?

Никакой надежды на ответ у меня нет. Да и какой толк от его ответов, если он только загадками говорить умеет.

И тут взгляд мой падает вниз. У меня от страха и недоумения перехватывает дыхание. Что это, мираж, наваждение или я снова брежу?

Я стою на прозрачной платформе, висящей в воздухе над канализацией. Внизу в окружении стаи с видом загнанного зверя стоит еще одна Макс. Клык протягивает к ней руку. Я чувствую его прикосновение, но я одна. Со мной никого нет, они все — там, внизу.

Когда же ты, наконец, начнешь мне доверять, Макс? — говорит Голос. — И когда ты, наконец, начнешь доверять себе самой?

— Может быть, когда я, наконец, перестану думать, что совершенно спятила, — огрызаюсь я.

Беру себя в руки и снова смотрю вниз сквозь прозрачную платформу.

Там, где мы прошли, слабо прорисовываются едва заметные световые линии. Точно указывая путь, продолжают прорастать внутрь туннеля.

Смотрю наверх — никакого тебе стеклянного свода — только покрытая многолетней плесенью грязная арка желтого кирпича. Клык все еще держит меня за руку:

— Макс, мы что-то здесь застоялись. Куда теперь? Что с тобой происходит?

— Даже и объяснять не буду, — я вытираю со лба липкий пот. — Как вылезем, сдавай меня скорее в психушку.

Делаю шаг вперед и устремляюсь в туннель, увлекая за собой всю стаю. Какие-то отсеки трубы тускло освещены светом, сочащимся из люков, какие-то совершенно тонут в темноте. Но больше я ни разу не почувствовала себя потерянной, ни разу не утратила почву под ногами, ни разу не зашла в тупик. Пройдя многие мили, я останавливаюсь. Но на сей раз не потому, что потерялась, а потому, что знаю: пришла пора остановиться.

Встали. Озираемся вокруг в темноте, переминаемся с ноги на ногу, отпугивая крыс. И тут я понимаю, почему мы здесь.

Вот она! Глубоко утопленная в стену и почти совершенно скрытая омерзительными наслоениями грязи! Железная дверь!

Ребята! Мы у цели!

Подожди-подожди, дорогой читатель. Не слишком-то обольщайся. Дверь, конечно же, заперта.

— Так, кто из нас может открывать замки усилием воли? Так я и знала — никто! Тогда пусть Игги попробует свои механические методы.

Мягко подвожу Игги к двери. Его чувствительные пальцы ощупывают любую неровность, шероховатость и застывают над замочной скважиной.

Потом он деловито вытаскивает из кармана набор отмычек. Седьмое чувство подсказало мне, что они непременно найдутся в одном из его карманов. Хотя эти отмычки я НАВСЕГДА конфисковала у него несколько месяцев назад, когда он дома открыл ими дверь моего запертого шкафа.

Дом… Про дом пора забыть навсегда. У вас больше нет никакого дома. Вы теперь все без-дом-ны-е.

Игги тщательно подбирает нужный инструмент. Вытаскивает один, подумав, кладет его обратно и достает другой.

Ангел переминается с ноги на ногу и нервно ежится, глядя на крыс, которых собирается вокруг нас все больше и больше.

— Они сейчас на нас набросятся, — испуганно шепчет она мне на ухо, — я их мысли тоже читать могу.

— Нет, моя хорошая, они просто нас боятся. Они ведь никогда не видели таких огромных и уродливых существ, как мы.

Она награждает меня слабой улыбкой:

— Правда, мы для них уроды?

Замок занял у Игги три минуты — персональный рекорд. На полторы минуты меньше, чем потребовалось ему, чтобы совладать с тремя замками в моем шкафу.

Но замок — это полдела. На двери нет ручки, и ухватиться, чтобы ее открыть, не за что. Игги, Клык и я как могли зацепились за край ногтями. Медленно-медленно, сантиметр за сантиметром тяжеленная дверь поддается и ползет в сторону.

За ней темная, бесконечно длинная лестница, круто уходящая вниз. Куда же еще?

— Красота! Этого нам только не хватало! — присвистнул Клык. — Спуск в темное царство.

— Макс, ты первая?

Странный вопрос. Конечно, а кто же еще? И я делаю первый шаг.

Макс, теперь ты сама по себе. Я тебе больше не помощник, — говорит Голос. — До встречи!

Опять болит голова. Сильнее прежнего. Превозмогая стук в висках, подгоняю наших:

— Давайте, давайте! Смелей!

Если канализационный туннель еще освещали какие-то отблески света, то здесь мы оказались в кромешной темноте. По счастью, в темноте все мы неплохо видим, особенно Игги.

Ступеням нет ни конца, ни края. Спускаемся, будто в ад.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что ты делаешь? — осторожно спрашивает Клык.

— Мы приближаемся к цели, мы приближаемся к ответам на вопросы, которые мучали нас всю жизнь.

— Ты понимаешь, что все мы вместе с тобой подчиняемся твоему Голосу, — все более решительно настаивает Клык.

— И что с того? До сих пор Голос ничего плохого нам не сделал.

Вот и конец ступеням. Дальше спускаться некуда. Пришли!

— Перед тобой стена, — замечает Игги.

Протягиваю руки в темноту и в нескольких футах от себя нашариваю стену, дверь в стене и дверную ручку.

— Дверь! Игги, иди сюда, без твоих талантов не обойдемся!

Но, тронув на авось ручку, понимаю, что дверь поддается.

Молчим, затаив дыхание. Дверь бесшумно широко открывается, и нас захлестывает поток чистого свежего воздуха. После ядовитой канализационной вони кажется, что заново родился.

Я, как Алиса в стране чудес, которая упала в кроличью нору.

Иду вперед, и мои грязные ботинки утопают в мягком ковре. Да-да, читатель, ты не ослышался, в мягком, пушистом ковре.

Над следующей дверью указующим знаком горит лампочка: «Вход».

Открываю ее, дрожа от напряжения. Как-то все это стало уж чересчур просто. Подозрительно просто. И от этого очень страшно.

Входим во вторую дверь и останавливаемся как вкопанные.

Мы в лаборатории, точно такой же, как та, что была в Школе, в Калифорнии, за тысячу миль отсюда.

— Это Институт, — нелепо констатирую я то, что всем и без меня понятно.

— И что в этом хорошего? — откликается Газ.

— Мать честная! — чуть не в один голос вырывается у каждого из нас.

Компьютеры высотой выше человеческого роста. Шкафы с первоклассным лабораторным оборудованием, операционные столы, оснащенные по последнему слову техники, доски с нарисованными диаграммами. Многие из них мне знакомы — я видела их во время своих приступов.

Лавируя между столами, стараемся зафиксировать все увиденное в памяти.

Никого нет. До рассвета еще далеко, и приборы тихо гудят в сонном режиме. Но времени у нас немного. Ирейзеры где-то рядом — я отчетливо ощущаю их присутствие.

Неожиданно вижу, что один из компов в углу работает вовсю, выплескивая на экран тонны информации. Вот он, наш шанс узнать и наше прошлое, и наших родителей, и правила их чертовой игры-выживалки, и всю нашу неимоверную историю.

— Ребята, быстро к дверям! Сторожите каждый шорох. А я пока попробую здесь порыться.

Секунда — и все на местах, а я перед экраном накрываю ладонью мышку.

Пароль.

Пароль? Блин, сто миллионов вариантов, попробуй найди нужный.

В раздумье щелкаю костяшками пальцев, забыв, как раздражается из-за этого Клык.

«Батчелдер», «Школа», «Ирейзер», «Стая» — все мимо.

Не буду, дорогой читатель, утомлять тебя длинным перечнем слов, отвергнутых компьютером. Одна радость — он не отключился после третьей попытки.

— Все бесполезно! — мне кажется, я только шепнула про себя, а оказывается, кричу чуть ли не во весь голос. Нервы у меня на пределе.

— Макс, успокойся. Что случилось? — Надж тихо встает у меня за плечом.

— Все бесполезно, все! Я вас притащила в это логово, а все впустую. Я ни на что не гожусь, никчемная, никудышная. У меня больше нет сил!

Надж наклоняется поближе и проводит пальцами по экрану. Вытягивая шею у меня из-за плеча и беззвучно шевеля губами, она как будто что-то читает. В слепом раздражении мне хочется отпихнуть ее, но я сдерживаюсь — зачем обижать девчонку?

Она словно впала в транс.

— Надж, — окликаю ее, но она не отзывается. Глаза у нее закрыты.

Ее рука зависла над монитором.

— Надж, — повторяю я, — что ты там колдуешь?

Она шепчет в ответ:

— Ммм… попробуй заглавную «Х», строчную «j», строчную «n», заглавную «Р», «семь» цифрой, заглавную «Н», снова строчную «j» и «четыре», опять цифрой.

Впиваюсь в нее взглядом. С другого конца комнаты Клык пристально наблюдает за нами. Наши глаза встречаются.

Быстро, пока не забыла, печатаю вслепую только что услышанную от Надж комбинацию. Точки заполняют отведенный под пароль прямоугольник. Нажимаю «энтер». Компьютер возвращается к жизни, и на левой стороне экрана выстраивается колонка иконок.

Мы в системе.

Надж медленно открывает глаза, и на лице у нее расцветает широкая улыбка:

— Получилось?

— Получилось. Только как у тебя это получилось?

— С компьютером-то? Не знаю. Я просто к нему прикоснулась, вот так, — она снова протягивает руку к монитору, — и увидела, кто за ним работает. Это женщина. Курчавая, рыжая. Она все время пьет кофе. Еще я увидела, как она печатает пароль. И сам пароль тоже увидела.

— Ништяк! А ну-ка дотронься еще до чего-нибудь.

Надж подходит к стоящему рядом стулу и кладет на него руку. Закрывает глаза. Уходит в себя и через минуту снова улыбается.

— Здесь сидит дядька. Лысый. Ногти кусает. А вчера пораньше ушел домой.

Надж довольна и чуть не хлопает в ладоши:

— Я научилась делать что-то новенькое. И к тому же особенное. Кроме меня этого никто не умеет. Я молодец, да?

— Надж, ты самая настоящая молодчина! Ты даже не представляешь, как ты нас всех выручила! Не выручила — спасла!

Все это, действительно, невероятно. Но мне пора собраться. У меня есть цель. Пора выполнять то, к чему я так долго стремилась.

Прошлась по иконкам-окошечкам. Вошла в поиск. Так… Какие у нас могут быть ключевые слова? Печатаю: «Птицы, Школа, генетика».

И вдруг… Боже мой! Монитор заполняют названия файлов.

Мои пальцы летают по клавиатуре, впечатывая имена, даты, ссылки.

Ну-ка, ну-ка, что это тут такое? «Происхождение». Похоже, это то, что нам нужно. Открываю файл и буквально пожираю глазами текст. Строчку за строчкой, страницу за страницей.

Горло сводит. Я в шоке.

Тут все: наши имена, названия родильных домов и городов, еще какие-то имена. Наших родителей? Кого же еще! А рядом фотографии. Тоже их? Господи, нашли. Нашли то, что искали, о чем допытывались столько лет.

Нажимаю кнопку «в печать», и принтер начинает выплевывать страницы.

— Что ты делаешь? — подходит ко мне Клык.

— По-моему, я что-то нашла. Только времени все это читать здесь нет. Сейчас все распечатаю, и надо отсюда мотать. Давай, собирай наших.

Принтер наконец останавливается. Не перечитывая, торопливо выдираю из принтера листы бумаги, распихиваю их по карманам, прячу за пазуху. Мне не терпится рассказать нашим о моей находке, но я прикусываю язык — не время и не место.

Что, видишь теперь, дорогой читатель, я все-таки неплохой лидер. Способна оценить ситуацию и прочее.

— Вперед, вперед, пошевеливайтесь!

— Макс, подожди минутку, — просит Газман, и голос его звучит очень-очень странно.

Газ стоит у стены, от угла до угла закрытой занавеской. Любопытство — не порок, особенно для Газзи. Немудрено, что занавеску он отодвинул. Медленно подходим к нему поближе, и наши шесть пар глаз округляются, как тарелки.

Сердце у меня вот-вот выскочит из груди. Чтобы не закричать, я зажимаю себе рот. Ангел маленькая, и ей не сдержаться. Она кричит, и только ладонь Клыка, легшая ей на лицо, приглушает ее вопль.

За занавеской стеклянная стена. Но это ничего, не велика важность. Суть в том, что за стеклянной стеной еще одна лаборатория: снова компьютеры, снова лабораторные столы и… клетки.

Клетки, со свернувшимися в них спящими телами. Телами человекообразных форм. Дети. Десятки детей.

Мутанты.

Совсем, как мы.

Я онемела.

Приглядываюсь к стене повнимательней. В центре на уровне глаз крошечная кнопка. Нажимаю, даже не успев сообразить, что делаю.

Стекло расходится в стороны, и мы на цыпочках входим в лабораторию. Нервы у каждого напряжены так, что вот-вот лопнут.

Клетки и собачьи контейнеры полны детскими телами. Все наше кошмарное, уму непостижимое детство вмиг оживает перед глазами, и меня охватывает безотчетная паника. Боль в голове, о которой я на минуту забыла, вновь пульсирует так, что, кажется, череп сейчас расколется надвое.

Ангел тоскливо смотрит на какую-то клетку. Шаг — и я рядом с ней созерцаю плоды очередного «научного» эксперимента. Насколько мне известно, генетические опыты удались только с нами шестерыми и с ирейзерами. Все остальные провалились. Но белохалатники продолжают свои дьявольские затеи. И вот перед нами два крошечных существа. Сердце, почки, кишечник — все снаружи. С первого взгляда понятно — они долго не протянут. Очередные отходы производства.

— Садизм какой-то, — шепчет рядом Клык. Поворачиваюсь к нему. Он смотрит на большую кошку за решеткой. Никогда раньше я не видела в лаборатории настоящих зверей. Но только я наклоняюсь посмотреть, как существо просыпается, поворачивается, сонно моргает и засыпает снова.

Я едва устояла на ногах. У ЭТОЙ кошки человеческие глаза. Пригляделась к лапке — пальчики тоже человеческие. Такого никакой Хичкок на придумает!

Поднимаю голову. Ангел читает табличку на следующей маленькой клетке. В ней повизгивает во сне зверек, похожий на собаку.

— Привет, песик, — ласково шепчет ему Ангел. — Ты похож на Тото из «Волшебника Изумрудного Города».

Подхожу к Надж. Она застыла перед контейнером средних размеров.

Там существо с крыльями.

Перехватываю взгляд Клыка. Он тоже видит нашего крылатого собрата, тяжело вздыхает и качает головой. В глазах его застыла печаль и нежность. Подойти бы к нему, прижаться, обнять… Не время…

— Ты же понимаешь, нам их всех не спасти. — Откуда он знает, что у меня на уме?

— Предполагается, что я спасу мир. Так что здесь и начнем мою спасательную миссию.

Вот и смотри, Макс. Теперь-то ты понимаешь, чем ты отличаешься от Клыка? — неожиданно вмешивается Голос.

«Не смей чернить его в моих глазах, — думаю я, — Клык обычно прав. Он, скорее всего, прав и сейчас».

А что важнее, быть правым или поступать по правде, как велит совесть? Это один из самых трудных вопросов.

«Отстань, мне не до твоих моралей. У меня есть дела поважнее».

— Открывай задвижки, — шепчу я Игги, и он передает нашим по цепочке мою команду.

Отпираю первую клетку и тихонько встряхиваю спящее в ней существо:

— Просыпайся, беги! Ты свободен.

Бедняга только непонимающе моргает в ответ.

Несколько пленников уже очнулись и, прижавшись к решеткам, издают странные звуки. Я никогда не слышала ничего подобного. Все мы быстро-быстро лавируем между контейнерами. Наконец почти все пленники свободны. Они вылезли из своих ящиков, и кто со страхом, кто с недоумением смотрят на дверь лаборатории.

Один крупный ребенок ухватился за прутья решетки. Похоже, это девочка. Мне видны ее аккуратно уложенные по бокам крылья. Она, видимо, постарше другого крылатого существа, которое первым обнаружила здесь Надж.

Я отпираю дверь ее клетки, и она шепчет:

— Кто вы? Зачем вы это делаете?

— Детям за решеткой не место, — так же шепотом отвечаю я ей. И потом громко, на всю лабораторию, командую во весь голос:

— Сматываем удочки, быстро!

— Сюда, сюда, за мной! — это Надж указывает дорогу освобожденным нами мутантам. — Идите сюда, не бойтесь, это не страшно.

— Как раз страшно, — говорит Игги, — я уже слышу голоса.

— Шевелитесь, скорей, скорей! — командую я и сама удивляюсь, как твердо звучит мой голос. Сердце бешено колотится. Что я делаю, как я справлюсь с этой толпой. О них обо всех надо будет заботиться, а я и со своей-то пятеркой едва могу совладать. Ладно, об этом после, утро вечера мудренее.

— Надж, Клык, Ангел, быстрей, быстрей, торопитесь!

Подгоняя остальных, они уже проскочили мимо. Позади первые двери, вторые, и вот, наконец, лестница.

Даже и без острого слуха Игги я всем существом ощущаю, что нас вот-вот обнаружат, всем своим существом чувствую неизбежную погоню.

Думай, Макс, соображай на ходу. Прикинь, рассчитай каждый шаг.

О'кей, Голос, о'кей! Без тебя знаю. Впереди лестница. Дальше трубы канализации. Практически заталкиваю освобожденных нами детей в темный лестничный пролет — один, другой, третий…

Один из малышей не выдерживает и, поскуливая, сворачивается калачиком прямо в проходе. Хватаю его на руки и через две ступеньки скачу с ним наверх. Шаг у меня уверенный — в голове уже готов план отступления.

Слышу, как вверху Клык ударом колена отворил стальную дверь в туннель. Не прошло и пары минут, как один за другим вся наша нестройная армия выскакивает наружу в липкую, вонючую духоту канализационных путей.

— Где это мы, — спрашивает давешняя крылатая девочка. На вид ей лет десять, и, одна из немногих, она умеет говорить.

— В канализационной системе. Под большим городом. Это наш путь к спасению.

— А вот со спасением-то тебе, милочка, придется подождать! — злобно шипит сзади Ари. — Дай-ка я, Максимум, задержу тебя на пару слов. Мы с тобой еще не все друг другу сказали.

Внутри у меня все оборвалось, а у девочки-птицы глаза расширились от ужаса. Она что, тоже знакома с Ари? Осторожно передаю ей хнычущего у меня на руках малыша и медленно поворачиваюсь к Ари лицом.

— Ты опять здесь? Что ты тут забыл? Я-то думала, папочка тебя на коротком поводке держит!

Он судорожно сжимает кулаки, а я стараюсь выиграть время. Надо дать нашим уйти подальше.

— Так что же с тобой случилось, Ари, когда Джеб увел нас в горы? Кто там в Школе за тобой присматривал? — заговариваю я ему зубы, отвлекая на себя его внимание.

Зрачки у него сужаются, а клыки отрастают прямо у меня на глазах.

— Белохалатники, кто же еще. Только что-то ты больно обо мне печешься. Не думай, я был в хороших руках. В самых лучших. Так что обо мне отлично и без него позаботились.

— А скажи мне, Ари, это Джеб велел им тебя в ирейзера превратить, или они сами… воспользовались его отсутствием?

Каждый мускул мощного тела Ари напрягся от ярости.

— Тебе-то что за дело? Это ты у нас безупречный экземпляр, единственно стопроцентный рекомбинант. А я никто, мальчишка, брошенный на произвол судьбы.

Странно… За то, что он сделал с Клыком у океана, я бы его с радостью измолотила. Но почему-то, несмотря на это и на все остальные его злодейства, во мне поднимается волна жалости. Он прав, едва мы вырвались из Школы, я про него и думать забыла. Не вспоминала, не задумывалась ни о том, почему его Джеб бросил, ни о том, что с ним без Джеба стало.

— Так что же получается, Ари, Джеба не было рядом, он не мог тебя защитить, и с тобой проделали этот ужасный опыт?

— Заткнись, — озверело рычит он, — много ты понимаешь, кретинка.

— Кому-то явно потребовался эксперимент на жизнестойкость ирейзера. Вот они тебя и использовали, чтобы вывести суперобразец.

Ари конвульсивно сжимает и разжимает кулаки. Его трясет от злости.

— Слушай, Ари. Не думаю, что я ошибаюсь. Вот она, твоя история: в три года тебе сделали прививку волчьей ДНК. Тебя, нормального ребенка, превратили в суперирейзера. Они рассчитали, что если мутанту дать нормальное человеческое детство, увеличится его жизнеспособность и продолжительность жизни. Тебе ведь все это хорошо известно. Скажи, я права? Права?

Внезапно он рванулся вперед, обрушив на меня кулаки-кувалды. Даже с моими молниеносными рефлексами мне не удается увернуться от него на все сто, и он достал-таки мою скулу. Удар, хоть и скользнул по касательной, но я оказалась хорошенько приплюснутой к стене туннеля.

Сейчас он сделает из меня котлету. Чему быть, того не миновать. Старина Джеб, какой он ни есть дьявол во плоти, вдолбил-таки в нас законы уличной драки. Никогда не дерись по правилам — по правилам не побеждают. Любой, даже самый грязный трюк, хорош для победы. Жди боли, жди, что тебя измолотят. Если боль застала тебя врасплох, это верный проигрыш.

Отлепляю себя от стены и, чувствуя привкус крови во рту, медленно поворачиваюсь обратно к Ари:

— В нормальной жизни ты бы ходил сейчас во второй класс. Если бы, конечно, Джеб в свое время тебя уберег.

— А тебя в нормальной жизни давно бы уже уничтожили. Паршивым мутантам, как ты, в нормальной жизни не место.

— А ты-то, позволь тебя спросить, кто? Пора признать, Ари, ты не просто волосатый семилетний переросток. Одного взгляда на тебя достаточно — и все твои генетические изменения налицо! К тому же твои мутации — дело рук твоего отца. Так что кто из нас мутант паршивее, это еще вопрос.

— Заткнись! — орет Ари в бешеной ярости.

Вопреки себе самой мне становится его жалко… на долю секунды.

Всего на долю секунды.

— Видишь ли, Ари… — продолжаю я заговаривать ему зубы и внезапно, ударом с разворота, бью ногой в грудь. У нормального человека ребра были бы всмятку. Но он только покачнулся.

От его ответного удара у меня посыпались искры из глаз. Новый удар — в живот. Боже, он силен, как стадо быков.

— Тебе конец, — рычит Ари, — это я тебе говорю, конец!

Он ринулся на меня — когти выпустил, клыки обнажены, и… поскользнулся. Оступившись на склизком, грязном цементе, со всего размаху рухнул на спину, только воздух булькнул, вырываясь из его легких.

— Уводи команду подальше отсюда! — успеваю крикнуть Клыку, не поворачивая головы, и прыгаю всем телом Ари на грудь.

С каждым ударом сердце накачивает в кровь адреналин и с каждым его ударом чувствую свою нарастающую суперсилу. Накручивая себя, вспоминаю, как Ари с азартом размазывал Клыка о камни у океана.

Задыхаясь, как загнанное животное, Ари пытается меня скинуть. С перекошенным от злобы лицом хватаю его двумя руками за голову.

Но он вырывается — он быстрее и сильнее.

Мгновенно мне в ребро впивается его каменный кулак, и оба мы слышим хруст моих костей. От этого звука он входит в раж и безостановочно молотит меня, еще и еще, и еще.

За что? За что он так меня ненавидит? За что так ненавидит нас все это ирейзерово отродье?

— Наконец-то, Максимум, я дам себе волю. Нет для меня слаще радости, чем разорвать тебя на части. Все эти годы я готовился к тому, чтобы насмерть тебя измочалить. Не было минуты, чтобы я не мечтал о том, как переломаю тебе все кости.

Но я его уже почти не слышу. Я уже не я, а безжизненная боксерская груша. Теперь любое сопротивление бесполезно.

Не буду, дорогой читатель, даже стараться описать словами ни свою боль, ни его ярость, с которой он меня метелит, — нет таких слов или я их не знаю.

Еще минута — и мне конец. Но внезапно меня снова спасает осклизлый цемент. Оступившись на скользкой гнили, Ари теряет равновесие. Видно, судьба дает мне последний шанс. Собрав оставшиеся силы, бью его ребром ладони по горлу. Отличный, увесистый, мощный удар.

Язык в удушье вываливается у Ари из пасти. Большой и тяжелый, лицом вниз, он оседает на пол. Я, как дикая кошка, бросаюсь ему на спину и намертво вцепляюсь в его волчьи космы. Бац! — мордой об пол! И снова, оттянув назад башку, долбаю ею о стену туннеля. Вдруг, во внезапно наступившей тишине, слышу страшный мертвенный хруст шейных позвонков, и, как в замедленной съемке, его шея съезжает набок, а в моих ладонях бессильно мотается голова. Оцепенев, мы смотрим друг другу в глаза.

— Ты мне очень больно сделала, — выдыхает он с детским удивлением. — Я бы так с тобой не поступил.

Глаза у него закатываются, голова падает, а тело безжизненно обмякает.

— Макс, что это было? — вырастает вдруг рядом со мной Игги.

— Я… я… — захлебнувшись отчаянием, я теряю дар речи.

Сижу рядом с Ари и по-прежнему держу его голову.

— Я, кажется, сломала ему шею.

Сейчас меня вырвет…

— Он, кажется, умер…

Вдалеке уже слышны разъяренные голоса и тяжелый топот шагов.

Сейчас не время размышлять о случившемся. Вскакиваю на ноги, хватаю Ангела за руку. Она, в свою очередь, цепляется за Игги, и мы бежим прочь, наступая на пятки Надж и Газману. На мне живого места нет. Все болит, но я несусь сломя голову. Не к месту сейчас это дурацкое выражение — «сломя голову». Вряд ли тот, кто его придумал, когда-нибудь кому-нибудь реально сломал голову. Как только что сломала ее я.

У двери в туннель ни Клыка, ни мутантов — их давно уже и след простыл.

— Лети, — кричу я Ангелу, выпускаю ее руку, и она мгновенно взлетает, даже не отряхнувшись от грязной канализационной воды. С кроссовок ее стекает вонючая жижа, но крылья уже раскрыты. Два сильных взмаха — и она летит вдоль туннеля, озаряя темноту белизной своих перьев. За ней, бледный и все еще не оправившийся от испуга, устремляется Газ. Следом за ним — Игги.

Позади себя слышу точно раскат грома:

— Он был моим сыном!

Полный гнева и отчаяния голос Джеба догоняет меня и обрушивается мне на голову эхом, отражающимся от каждого камня в туннеле. Сердце останавливается. «Был»? Неужели я, действительно, убила Ари? Неужели он и вправду умер? Все происшедшее кажется мне кошмарным сюрреальным бредом: канализация, наши досье, мутанты в клетках, Ари… Может, все это только страшный сон?

Нет, я безнадежно бодрствую. Я безнадежно в своем уме. И все случившееся — безнадежная реальность моей безнадежной жизни.

Оборачиваюсь взглянуть на Джеба, человека, бывшего некогда моим героем. Передо мной его красное искривленное лицо:

— Это все твоих рук дело. Это затеянная тобой жестокая игра! — надрываясь, ору ему я. — Зачем она тебе была нужна? Пожинай теперь плоды своих трудов!

Джеб не отрывает от меня глаз. Помню, как он заменил мне отца; помню, как доверяла ему одному. Кто он был тогда? И кто он есть теперь?

Внезапно он меняет тактику. Он больше не кричит:

— Макс, ты ищешь разгадку секретов жизни. У нее свои законы. Их никому не постичь. Даже тебе. Я твой друг. Запомни это навсегда!

— Запомнила, уже запомнила, — и, повернувшись, несусь прочь, оставляя Джеба далеко позади.

— Забирай вправо, — успеваю скомандовать Ангелу, и она плавно сворачивает в уходящий направо просторный туннель.

Следую за ней, но выруливаю слишком поздно и едва не врезаюсь в стену. Вслед мне несется гнетущий вопль Джеба:

— Ты убила собственного брата!

Ужасные слова Джеба снова и снова эхом отдаются в моем мозгу, и с каждым разом их смысл и значение становятся все яснее, страшнее и непоправимее.

— Ты убила собственного брата!

Это не может быть правдой. Как может ЭТО быть правдой? Как? Или это очередной поворот в его игре? Новая роль? Еще один тест?

Каким-то образом — не помню как — мы выбрались на поверхность. Клык поджидал нас снаружи. Меня точно грузовиком переехало, но я через силу заставляю себя двигаться. К тому же, я хорошо помню, чем набиты мои карманы. Имена, адреса, фотографии… Скорее всего, наших родителей!

— А где остальные дети? Мутанты…

Господи, как же за всем уследишь — столько всего обрушилось на меня за последние несколько часов.

— Их увела девочка с крыльями. Не знаю куда. Она ни за что не хотела с нами оставаться. Ничем ее было не убедить. Кого-то она мне напоминает…

Отмахиваюсь от него. Мне не до шуток, не до объяснений. Я вообще ни о чем не хочу ни слышать, ни разговаривать. Ни о чем и ни с кем. Даже с Клыком.

Я все еще вижу, как закатились у Ари глаза. А в ушах все еще стоит хруст его позвонков.

«Иди, — приказываю себе, — просто иди и иди. И ни о чем не думай».

Проходит минуты две, прежде чем я вдруг осознаю, что Ангел несет не только Селесту. Что-то еще оттягивает ей руки.

— Ангел, — я останавливаюсь посреди тротуара, — что у тебя там?

Что-то маленькое, черное, пушистое возится у нее под мышкой.

— Это моя собачка, — отвечает Ангел, и я вижу, как напрягается ее подбородок. Верный признак ее непоколебимого упрямства.

— Твоя что? — не веря своим ушам, переспрашивает Клык.

Мы было окружили Ангела, но тут я понимаю, что наша стайка и без того привлекает к себе ненужное внимание, и командую:

— Не останавливайтесь, вперед!

И уже на ходу бросаю Ангелу:

— А с тобой разговор еще не окончен!

В Баттери Парке, в самой нижней оконечности Манхэттена, маленькая заброшенная эстрада почти полностью скрыта от людских глаз разросшимися рододендронами и кустами можжевельника. Под ее прикрытием мы и спрятались от чужих нескромных взоров и от дождя, смывавшего с города дневную пыль. Чувствую себя опустошенной, словно кровь у меня откачали до последней капли.

— Значит, так, — стараюсь расправить плечи и придать голосу хоть какое-то подобие авторитета, — Ангел, объясни, пожалуйста, историю с этой собакой.

— Это мой пес, — твердо отвечает Ангел, не глядя на меня, — из Института.

Клык бросает мне взгляд, который недвусмысленно означает: «Если ты разрешишь ей оставить собаку, тебе крышка».

— Ангел, мы не можем оставить собаку.

Высвободившись из рук, пес садится рядом с ней. Сколько я могу судить, он ничем не отличается от обычной нормальной собаки. Смотрит на меня круглыми приветливыми глазами-бусинами и дружелюбно виляет коротким хвостом. Его черный влажный нос радостно принюхивается к тысяче новых запахов свободного мира.

Ангел притягивает собаку к себе, и Газ с любопытством придвигается к ним поближе.

— К тому же у тебя есть Селеста.

— Я люблю Селесту, но не могла же я оставить Тотала в том зверинце.

— Тотал? Почему Тотал? — интересуется Игги.

— Так было написано на карточке у него на клетке.

— Тотальный мутант. Стоит нам уснуть, как он тут же перегрызет нам горло, — Клык за словом в карман не лезет. Он точно заранее знал, как объяснить собачью кличку.

На мгновение пес поник головой и поджал хвост. Но тут же забыл обиду.

Клык смотрит на меня, словно говоря: ладно, так уж и быть, готов взять на себя миссию домашнего тирана. Обрадовавшись отведенной мне второстепенной роли, начинаю ласковые уговоры:

— Ангел, мы, беглые и бездомные, и себя-то прокормить не всегда можем. Мы живем в вечной опасности. Посуди сама, куда нам еще собака?

Она упрямо выставляет вперед подбородок и смотрит на свои кроссовки:

— Он самый лучший пес на свете.

И что, скажите на милость, с ней теперь поделать?

Беспомощно поворачиваюсь к Клыку.

— Ангел, — сурово вступает он, а она смотрит на него невинными голубыми глазами, сияющими с неумытого усталого личика.

— Как только ты перестанешь за ним ухаживать, с первого же раза с ним распрощаешься. Понятно?

С лучезарной улыбкой она бросается обнимать Клыка, а я остолбенело смотрю, как он ласково гладит ее по голове.

Он, конечно, сразу усек выражение моего лица:

— Никогда не могу устоять перед ее умоляющим взглядом. Ты же знаешь, это моя всегдашняя слабость, — шепчет он мне на ухо.

— Тотал, тебе можно остаться! Нам разрешили! — и Ангел блаженно прижимает к себе его маленькое пушистое тельце. Счастливо взвизгнув в ответ, Тотал подпрыгивает от радости.

У нас у всех дружно отпадают челюсти. Взвившись вверх этак футов на шестнадцать, он чуть не пробил крышу нашего навеса.

— Ой! — только и смогла вымолвить Ангел, а пес уже плюхнулся обратно и снова подскочил лизнуть ее в щеку.

«Вот тебе, — думаю, — и „ой!“»

В ту ночь мы развели костер около воды в том районе Нью-Йорка, который называется Статен-Айленд. Сидим и зализываем раны. Особенно я. Все тело — один сплошной синяк, и болит нестерпимо. Но бумаги, распечатанные в Институте, не дают мне покоя.

— Ребята, стая, семья, я так рада, что мы все вместе, что мы в безопасности. — Перевожу дыхание и постепенно подбираюсь к сути дела. — Мы нашли Институт. И думаю, что я обнаружила там именно то, что мы искали. Имена, адреса и даже фотографии людей, которые вполне могут оказаться нашими родителями.

Уверяю тебя, уважаемый читатель, на лица моей команды стоит посмотреть! Говорят, на лице написано то-то и то-то. Но я никогда не видела, чтобы лица выражали сразу столько противоречивых чувств: шок и нетерпение, надежду и смятение, удивление и страх. Все то, что, наверное, будет написано на лице у человека, впервые узнавшего о своих родителях в шесть, восемь или в четырнадцать лет.

— Чего ты ждешь, давай открывай конверт, читайте, что там написано, и рассказывайте поскорее, — торопит меня Игги.

С замиранием сердца достаю рассованные в Институте по карманам страницы. Они скрывают секреты наших замысловатых и не очень-то счастливых жизней. Вся наша стая сгрудилась вокруг меня. Заглядывают через плечо, разглаживают смятые листы.

— Макс, помнишь, Джеб сказал, что ты убила своего брата. Как ты думаешь, что он имел в виду? — ни с того ни с сего выпаливает Надж. В этом вопросе она вся. Думает что-то свое, а потом вдруг раз — и ляпнет. — Он что, хотел сказать, что Ари твой брат? Это получается, что… Я хочу сказать… — Она теряется в догадках и путается в словах.

Стараюсь не закричать и не разорваться от переполняющих меня эмоций. Стараюсь взять себя в руки:

— Не знаю, Надж, пока не знаю. Я пока не могу на эту тему думать Давайте лучше читать документы. Когда найдете что-нибудь существенное, читайте вслух.

Раздаю пачки помятых листов. Но Газ не успокаивается:

— А кто твой отец и кто твоя мать?

Ангел начинает читать, медленно шевелит губами и шепчет каждое слово. Секунд через десять она бормочет:

— Что-то я тут ничего не понимаю.

Но ее уже перебивает возбужденный возглас Газа:

— Нашел! Нашел!

— Дай-ка, Газзи, посмотреть, — он передает мне свои страницы.

Нет никаких сомнений. Вот его имя: Ф2824бефф (Газман). У меня замирает дыхание.

— Смотрите, вот адрес, — мой палец скользит по строчкам, — где-то в Вирджинии!

— Я тоже нашел адрес, — тихо говорит Клык. — И несколько имен. Вот мое имя. Это мое имя. Мое!

— Дай посмотреть, дай посмотреть! — все дружно на него налетели, а наш непоколебимый, невозмутимый Клык дрожит в ознобе. Мы все дрожим, как будто в одну минуту похолодало градусов на пятнадцать. Меня тоже трясет.

Надж вытащила у Клыка из рук фотографию и пристально ее рассматривает: на ней мужчина и женщина, лет примерно тридцати.

— Клык, он на тебя похож. И она тоже. Однозначно, это твои родители. Ни дать ни взять!

Голос у нее прерывается, и я вдруг замечаю, что мы все плачем. Кроме, конечно, Клыка. Он только бормочет:

— Кто знает, может, родители, а может, и нет.

В наступившем молчании слышно только, как шелестят страницы. Проходит час. В гробовой тишине мы, не отрываясь, сосредоточенно штудируем распечатанную в Институте информацию. И вот…

— Вот они, мои мама с папой! — кричит Газзи. — Кортланд переулок, дом номер сто шестьдесят семь, город Александрия, штат Вирджиния! Ангел, смотри! Смотри, это они! Умереть и не встать! Они на меня похожи и на тебя. Прямо офигительно!

Ангел молча смотрит на фотографию. Лицо ее нелепо сморщилось, и она разрыдалась. Обнимаю ее, прижимаю к себе, глажу ее мягкие волосы. Ангел вообще-то не из слезливых. Но тем больше сжимается от ее рыданий мое сердце.

Доставай, доставай скорее, дорогой читатель, свой «Кодак» — самый момент для душераздирающих фоток.

— Тут еще много всего понапечатано. Куча каких-то номеров и всякой непонятной белиберды, — недоуменно замечает Клык, возвращая меня к реальности.

Мне отлично понятно, о чем он. Зачем шифровать часть информации? Почему не всю? И зачем шифровать вообще? Что-то я не вижу здесь никакой логики.

— Да хрен с ней, с этой белибердой. Кому она нужна. Главное, что я нашел своих родителей! Ура! Я на них, так и быть, больше не злюсь!

Ладно… Поиски Клыка, Газзи и Ангела уже попали в десятку. Но ни Игги, ни я еще ничего путного не отыскали. И Надж до сих пор не нашла подтверждения сведениям, которые прежде выудила из старых Джебовых файлов.

— Игги, Игги! Здесь твоя мама! Ооо… Тут написано, что твой папа умер. — Газман печально смотрит на Игги. — Мне очень, очень жалко, что с твоим папой такое несчастье случилось. Но мама у тебя красивая. И он вслух описывает Игги женщину на фотографии, глаза, волосы, фигуру, платье…

Вот и получается, что из нас шестерых только одна я ни пришей, ни пристегни. Только про меня одну в этих институтских файлах нет никакой информации. Ни про меня, ни про моих родителей. Только я одна оказалась без роду, без племени.

Хотелось бы сказать, я, мол, такая альтруистка, что важнее стаи для меня ничего нет. Хотелось бы сказать, что находка моих ребят — самое для меня главное. Хотелось бы сказать, что меня не сломил и не разбил полный провал моих поисков. Но вранью тоже надо знать меру. И сломил, и разбил. И я вдруг почувствовала себя всем чужой, посторонней, лишней и ненужной.

Но я надеваю маску, я улыбаюсь, охаю и ахаю и вместе со всеми перечитываю страницы, радуясь вместе с моей стаей-семьей, у которой — уж давай, дорогой читатель, смотреть правде в глаза — было доселе мало радости в трудной, короткой и странной жизни.

К тому же, как ни перегружен мой мозг, а его по-прежнему не оставляют заданные Клыком вопросы. Они по-прежнему требуют ответов. И потом, замечал ли ты когда-нибудь, дорогой читатель, что эмоции, особенно негативные, зачастую отступают перед логическими размышлениями? Вот и мне раздумья над новыми загадками помогают сейчас отвлечься от собственной боли.

Почему зашифрована половина страниц?

— Может быть, белохалатники зашифровали то, что хотели хорошенько ото всех скрыть, — голос Клыка звучит по-особому приглушенно. Этим его «ночным» голосом всегда обозначены самые странные и тревожные переплеты, в которые мы попадаем.

— Например, откуда идет финансирование, какие больницы поставляют младенцев, имена сотрудничающих с Институтом фанатиков-ученых. Все ключи к их империи зла, скорее всего, зашифрованы.

— Мать честная! Если все это расшифровать, мы же их с потрохами изничтожим! — Игги уже строит планы. — Это все можно в газеты послать. В Голливуд, пусть кино сделают!

— А меня это не волнует. Мне бы только разыскать мать и отца. Раз и навсегда. Подождите, подождите, вот здесь, наконец, обо мне. — Затаив дыхание, она несколько раз перечитывает страницу, начинающуюся с Н88034гнч (Моника). — Знаете что? Все адреса, которые здесь указаны, все в Вирджинии, Мэриленде и в Вашингтоне. Это все, по-моему, рядом. Правильно? И Вашингтон — это столица, где правительство? Так?

— У меня план. Слушайте, какой я план придумал. — С лица у Игги не сходит мечтательное выражение. Он и впрямь не на шутку разошелся со своими планами. — Сперва встречаемся со всеми родителями. Счастливое воссоединение, объятия, поцелуи и все такое. Потом уничтожаем Школу и Институт и всех этих с… я имею в виду шизиков, которые нам нагадили. Дальше ликвидируем всех ирейзеров. Всех подчистую!

— А что мы теперь будем делать? — неожиданно серьезно спрашивает Газман.

— Я буду делать, что Макс скажет, — заявляет Ангел, — вместе с Селестой и с Тоталом тоже.

Услышав свое имя, Тотал виляет хвостом и лижет Ангелу руку. Что бы там над ним в Институте ни учинили, это, похоже, не испортило его характера. После Ангела он заодно лизнул и Селесту.

Бедному медведю срочно нужна хорошая стирка. И всем нам тоже. Смотрю на свою команду, и меня захлестывает волна благодарности. Мы все вместе. Нам пока ничто не угрожает. Что еще надо от жизни!

— Отправляемся в Вашингтон, — объявляю я свое командирское решение. — Но сперва надо где-то помыться. Разыщем ваших родителей, у нас ведь теперь есть все адреса.

— Эгей! — лихо горланит Газ и хлопает Игги по плечу. Тот подпрыгивает от неожиданности, и я от души хохочу вместе со всеми.

Я так их всех люблю. И так хочу, чтобы они были счастливы. Наверное, это и есть моя путеводная звезда. Но в то же время меня гложет черная тоска. Я сегодня лишила жизни живое существо. Может быть, это был мой брат. Перед нами теперь открыт путь к нашему прошлому, возможно нам предстоит узнать смысл наших жизней. Но я совсем не уверена, что я хочу до всего этого докопаться. Копайся не копайся, а ведь я так и не знаю, кто мой отец и кто моя мать.

Но это все второстепенно. Главное — моя стая. Они моя семья, и я должна сделать все, чтобы их мечты стали явью.

Даже ценой моей жизни.

Поздно ночью, а может быть, уже ранним утром, пробую поговорить с Голосом. Вдруг он все-таки соизволит мне ответить?

У меня к тебе два вопроса. Всего два. Нет, скорее всего, три. О'кей, три. Где мои мать и отец? Почему только на меня одну не было в Институте никакой информации? Почему меня мучают эти ужасные мигрени? И кто ты? Ты мне враг или друг?

Чудеса да и только. Голос отзывается безо всякого промедления:

Это больше чем три вопроса, Макс. К тому же, видишь ли, кто твой друг и кто враг — зачастую вопрос точки зрения. Лично я считаю, что я твой друг, очень хороший друг, который крепко тебя любит. Никто на любит тебя, Максимум, больше, чем я. А теперь послушай. Послушай и запомни, что я тебе говорю. Тебе на роду написано приключение. — Голос закашлялся, точно смутившись. — Необыкновенное, неописуемое приключение. Приключение по-максимуму.

Шесть утра. Внизу разноцветные автомобили уже ползут в Манхэттен и из него по скоростной дороге Нью-Джерси Тернпайк.

Что может быть лучше полета под облаками ранним утром! Какое счастье во весь размах расправить в воздухе крылья, взмахнуть ими во всю силу, подняться в небо на пятнадцать тысяч футов и парить.

Летим нестройной группой, подныриваем друг под друга и беспричинно улыбаемся. Земной мир наших секретов и болей остался далеко внизу. Мы в родной стихии, и нам хорошо всем вместе. Тотал, похоже, тоже рад бьющему ему в мордочку ветру, и перепад высоты его пока не смущает.

Всем нашим не терпится повстречаться с родителями. Что бы я на эту тему ни думала, я знаю, что до победного конца пойду с ними по этой дороге.

Клык смотрит на меня. И хотя я вижу его по обыкновению сдержанное и невозмутимое лицо, его нервное предвкушение встречи, его напряженное ожидание передаются и мне. Улыбаюсь ему, и глаза его освещает какой-то новый внутренний свет.

Клык. О нем надо на досуге подумать.

Я. О самой себе тоже стоит потом поразмыслить.

Там, в Вашингтоне, нас ждет или величайший триумф, или непоправимая беда. Игги считает, что встреча с родителями — залог свободы, защищенности и счастья. Я далеко не так наивна. Я точно знаю, что это ошибка.

Знание, Макс, — тяжелый груз, — говорит Голос. Он все еще меня не оставил. — Оно — двоякоострый меч. Может спасти, а может подвергнуть такой опасности, какая тебе еще и не снилась.

«Хватит, знаю, к чему ты клонишь. Я все равно должна быть с ними».

Макс, тебе уготована миссия куда важнее поиска родителей стаи. Твоя помощь нужна не только твоим друзьям — ее ждет весь мир.

Раскидываю крылья, отдавшись потоку теплого воздуха. Неподвижно парю, точно плыву на облаке — чувство, лучше которого нет на свете. В следующий раз, дорогой читатель, обещаю взять тебя в полет.

Знаешь, уважаемый Голос, что я тебе скажу:

— Мои друзья — это мой мир.

Фемботки — женщины-роботы в фильмах Остина Пауэрса. (Здесь и далее примеч. пер.)

Хамфри — The High Mobility Multipurpose Wheeled Vehicle (HMMWV), известный как Humvee, — внедорожник военного назначения. Производится фирмой AM General.

Долина Смерти (англ. Death Valley National Park) расположена к востоку от горного хребта Сьерра-Невада в штате Калифорния; в нем, в месте, известном как Бэдуотер (англ. Badwater), расположена вторая по глубине наземная точка в западном полушарии — 86 метров ниже уровня моря.

Салли Кристен Райд (англ. Sally Kristen Ride; 1951–2012) — астронавт США, первая женщина Америки, побывавшая в космосе в 1983 году (до нее в космосе побывали Валентина Терешкова в 1963 году и Светлана Савицкая в 1982 году). Салли также является самым молодым (32 года) американским астронавтом.

Dipodomys, или кенгуровая крыса, обитает в пустынных областях юга Северной Америки, в Аризоне и в Мексике

Grand Theft Auto (сокращённо — GTA) — популярная серия компьютерных и видеоигр.

Пэдлбол — мяч в американской игре, разновидность игры в сквош и теннис.

ИХОП — IHOP International House of Pancakes — цепочка блинных на Американском континенте, основана братьями Лапин в 1958 году в Лос-Анджелесе как семейный бизнес.

Рекомбинантные белки — результат новых комбинаций генов, которые формируют ДНК. Рекомбинантные белки получены с помощью генной инженерии, также называемой сплайсингом генов или методом рекомбинантных ДНК.

Амниосинтезис — медицинская процедура, используемая в предродовом диагнозе хромосомных отклонений и эмбриональных инфекций. В некоторых странах на эту процедуру наложены юридические ограничения.

Пятая авеню (англ. Fifth Avenue) — улица в центре Манхэттена в Нью-Йорке, одна из самых известных, респектабельных и дорогих улиц в мире.

Торазин, галоперидол, меллерил — психотропные средства, способные влиять на эмоциональную сферу человека. Показания к применению: шизофрения, маниакальные, галлюцинаторные, бредовые состояния, острые и хронические психозы разной этиологии.

Волшебный шар восьмерка — игрушка-предсказатель. Полый черно-белый шар с окошечком, заполненным раствором, в котором плавают маленькие таблички с двадцатью предложениями трех типов: утвердительные, отрицательные или уклончивые. Загадав вопрос, надо встряхнуть шар, и в прозрачное окошко выплывет одна из табличек с ответом.

Доска для спиритических сеансов: плоская планшетка с различными символами и с буквами алфавита, номерами 0–9, словами «да», «нет», «привет», «до свидания».

Химбо — мужской вариант bimbo, хорошенькой, глупенькой девочки, часто легкого поведения.