В присутствии Дэна Кэрол всегда чувствовала себя менее женственной. Едва ли она могла описать свои ощущения в подобных выражениях, таким лексиконом она не пользовалась. Кэрол проучилась три семестра по классу социологии в Ланстефане — небольшом и скучном уэльсском колледже. Она прошла всего треть курса, и образование ее было кратким. Кэрол достаточно долго испытывала на себе влияние модного в те годы студенческого радикализма, поэтому вполне могла охарактеризовать свою отчужденность к Дэну четкими определениями из феминистского жаргона. Но Кэрол была слишком инертна, чтобы критиковать. Поэтому мужчины не были у нее поголовно тупицами и шовинистами, а также ни «фаллоцентристами», ни «помешанными на фаллической гегемонии ретроградами». С другой стороны, и женщины не были ни подавлены, ни эмансипированы, не было у них даже «остывших желаний», и уж никогда она не сказала бы, что их «доводы искажены».

В Ланстефане Кэрол проводила долгие сапфические ночи, оказавшись под влиянием пухлой лесбиянки по имени Беверли, родом из Лидса. Беверли читала ей лекции на жаргоне, пытаясь вывести ее из массовки в активисты этого лжеучения. Они поддерживали напряжение посредством растворимого кофе, и все заканчивалось потливым ерзаньем в попытках разобраться с застежками бюстгальтеров.

Однако, несмотря на этот сравнительно экзотический опыт, Кэрол — дочь болезненно стеснительной женщины и недовольного жизнью, помешанного на самовоспитании инженера-электрика из Пула — не имела склонностей к самобытному образу жизни. Ее не хватило даже на то, чтобы окончить институт и получить диплом в противовес культурной гегемонии мужчин. Сметанные телеса и пытливые пальцы Беверли не смогли высвободить сексуальную энергию наслаждения, зажатую в узком лоне, как не смогли сделать это и пенисы, которые тыркались в нее, как мотыльки о стекло, и карабкались трюфельными поросятами по узким бедрам. С тех пор как она стала интересоваться вопросом, таких набралось порядка семи.

Эта честь досталась Дэну, и то по чистой случайности. Именно эта случайность в сочетании со склонностью Кэрол всегда и при любых обстоятельствах идти по пути наименьшего сопротивления во всем, что она когда-либо говорила, или делала, или даже думала, и придает этой истории пикантность, содержащуюся в словосочетании кок-н-булл.

Поход по барам жующей центральной улицы базарного городка в Уорвикшире явился прелюдией к этой цепи случайностей. Следуя традиции, соблюдаемой студентами всего мира, Кэрол выехала из альма — матер с двумя сокурсницами, с одной из которых была едва знакома. Едва знакомая, в свою очередь, имела еще более отдаленное знакомство с компанией студентов-дизайнеров из Стоурбриджа. Вечеринка должна была вот-вот начаться. Три ланстефанца — Кэрол, девочка по имени Беа и парень Алун — загрузились на закате дня во взятую напрокат машину и пробурились через Уэльс, а потом и через ночную Англию по узкому тоннелю, выбитому фарами из темноты.

Как оказалось, на вечеринке обмывали диплом Дэна. Его друзья в униформе бунтарей духа — узких рабочих штанах и пушистых шапках, поздравляя, тыкали его кулаками в плечо. Кэрол заметила, как он при этом грустно, самоуничижительно улыбался, едва поднимая увядшие уголки рта, и размышляла, хватит ли у него сил поспевать за этими парнями в походе по барам.

Сил у него хватило.

Для экшена был выбран городок Атерстоун, так как именно там находилась улица с рекордным для всей Англии, не говоря уже об Уэльсе, количеством пабов на погонный метр тротуара. Стоурбриджевская компания собиралась пройти всю эту улицу, опрокидывая в каждом по рюмочке. Идея принадлежала Дэну.

Вечер становился все дымнее и сплоченнее. Кэрол начала с джина, но вскоре голова ее поплыла, и она переключилась на пиво. В какой-то момент, определенно важный, но трудно определимый во времени, обнаружив себя тупо уставившейся на вывеску Desiderata («Покойно ступай меж прочих…»), Кэрол поняла: из состояния весьма поддатой она перешла в стадию полнейшей убранности.

Студенты-дизайнеры хватали друг друга за плечи. «Давай, Элин!» — кричали они, пародируя местный акцент. Они приготовили специальные карточки, где в левой колонке значились все пабы Атерстоуна, а в двух других нужно было проставлять название напитка и литраж выпитого в каждом из перечисленных заведений. Они уже перестали сравнивать свои результаты и теперь были просто-напросто пьяны.

Кэрол взглянула на Алуна, он посмотрел на нее. Она вдруг поняла, насколько плохо знает этих ребят из Стоурбриджа. Единственная зацепка — Дэн, с которым Алун проучился пару лет в школе в Кардиффе, однако они не особо дружили. Кэрол не без веских на то оснований почувствовала непрочность своего положения в этой компании. Но тут на нее посмотрел Дэн, и в складках его поникшего рта и мышином завитке челки, который тоже поник, она отчего-то уловила сочувствие.

Они трахнулись на тонкой пенопластовой подстилке. Дэн со скрипом вошел в нее и, конечно же, слишком рано — у нее все было сжато и сухо. После трех пескоструйных толчков он кончил. Однако по какой-то причине вследствие некоей синаптической ошибки она кончила вместе с ним. Оргазм взбирался по ней, пока она, плохо соображая, глядела на «художественный» плакат на стене напротив. Это был первый оргазм, который она испытала с мужчиной внутри нее. Позже в полной дезориентации алкогольного провала она взгромоздилась на стопку дэновских учебников, лежавших в углу комнаты, и обоссала их.

Вернувшись на застывший матрац, она свернулась, как эмбрион, и тут же почувствовала локон Дэна у себя между лопаток. Дэн тыркался носом и прижимался тонкими губами к ее спине. Она ответила тем же.

Дэн и Кэрол поженились примерно год спустя, и буквально все, кто их знал, были уверены, что она беременна, однако это было не так. Именно та короткая продувка в полном исступлении и последовавшая за ней теплая волна и поженили Кэрол с Дэном. И хотя подобный опыт больше не повторялся, Кэрол до сих пор чувствовала смутную привязанность к Дэну. Она была уверена, что чувство, которое она испытывает к этому тщедушному телу в маленьких коричневых родинках по белесой коже, и есть любовь. Его песочные волосы, которые сами укладывались в допотопный полубокс с вихром над подвижными бровями, тоже вызывали в ней любовь. Еще Кэрол ценила его масте — ровитость. Как у большинства дизайнеров, у Дэна были умелые руки: он мастерил забавные вещицы из бумаги и картона. Приглашение на их свадьбу представляло собой бумажную скульптуру. Распахнутая открытка превращалась в церковь; бумажные дверцы раскрывались, и выскакивал силуэт жениха и невесты под венцом. Это было жутко изобретательно.

Кэрол бросила Ланстефан и сняла квартирку возле Стоурбриджа, чтоб быть рядом с Дэном. Все равно она так и не подружилась с социологией. Это был единственный курс, на который брали с ее средним баллом, а колледж Ланстефан выбрал скорее компьютер Центрального совета по приему в вузы Британии, нежели она сама. Отец Кэрол, помешанный на самовоспитании инженер-электрик, был расстроен и неудовольствие свое проявил в злобной свадебной речи, полной извилистых намеков и педантичной иронии, которую не восприняли ни семья, ни гости Дэна. Все они происходили из более уравновешенных слоев среднего класса и решили, что он хочет всех повеселить. Никто из них не был религиозен. Подарки — по списку из Heal's.

Мать Кэрол не так расстраивалась. Она знала, что Кэрол, так же как она, хороша, когда находится под влиянием приличных людей, но сама ленива и убеждений не имеет. Так как Кэрол была еще и податлива, и, по жалким провинциальным английским меркам, даже привлекательна, самое лучшее для нее было выйти замуж пораньше и попасть под устойчивое влияние.

Когда Кэрол вышла за Дэна, ей было девятнадцать. Дэну был двадцать один, и ему оставался год до защиты диплома. После окончания университета ему удалось найти работу специалиста по корпоративному стилю в консалтинговой фирме в Лондоне. Они переехали из однокомнатной квартиры в Стоурбридже в дом с двумя спальнями на Масвел-хилл в северном Лондоне.

Примерно в это время Кэрол поняла, что в присутствии Дэна чувствует себя менее женственной. То, что она не говорила об этом, видимо, было связано со странной преданностью, которую она чувствовала после той единственной пьяной случки. Неудавшееся же влияние Беверли привело к тому, что она не умела высказывать свои мысли в более пространных и эмоциональных выражениях.

Однако в Лондоне Дэн стал одеваться в джинсовую рубашку и кожаные штаны и приводить на ужин или просто на стаканчик приятелей дизайнеров. Эти существа в подбитых пухом куртках и со сложными пластмассовыми аксессуарами с мерцающими LCD экранами говорили на новом для Кэрол языке. Разобравшись в их лексиконе, она начала понимать, что главное в этом мире — стремление к удовлетворению недвусмысленных желаний, будь то сфера сексуальных потребностей или любая другая.

И вот Кэрол увидела Дэна таким, каким он и был на самом деле: мелкий, угрюмый, бесплодный, неуверенный в себе. Она даже стала допускать мысль, что те внезапные толчки были не более чем счастливой случайностью.

Для занятий сексом у Дэна был эвфемизм — «прочистить духовочку». Это выраженьице он подцепил у одного молодого немца, с которым они тягали картошку в Восточной Англии одним коротким дождливым летом. Теперь, когда ему нужно было подспустить пар, он говорил Кэрол за ужином (во время которого они сидели плечом к плечу, как пассажиры идущего в никуда свадебного поезда): «Ты не против, если я прочищу вечером твою духовочку» или «Как насчет прочистить духовочку, дорогая?». В итоге Кэрол, услышав это выраженьице-паразит, прямо-таки немела от злости. А однажды она с такой яростью стала резать полуфабрикатную котлету по — киевски, что из нее брызнула струя маслянистого маринада, да не куда-нибудь, а прямо Дэну на вздыбившуюся промежность.

Когда же он добирался до духовочки Кэрол, то чистка проходила стремительно и без особого усердия с обеих сторон. Дэн чуть туже подворачивал тонкие губы, сопел и затихал, а Кэрол, в свою очередь, когда все заканчивалось, неизменно переворачивалась с влажного пятна на простыне.

Тот факт, что Кэрол не восставала против этой судорожно-прозаичной сексуальной жизни, объяснялся главным образом ее покладистым характером. Пока Дэн целыми днями торчал на работе, вырисовывая засечки на столбцах букв, составляющих акронимы, а иногда наоборот — убирая те же засечки, Кэрол не без удовольствия проводила время в уютной праздности. Как и ее прабабки, она перемывала и перекладывала свое приданное, купленное в магазине Heal's, и недавние приобретения из Habitat и Reject Shop. Наводила порядок в квартире, потом могла прогуляться по парку или дойти до библиотеки обменять книжки. Полгода она изучала испанский, но, когда пошли слишком трудные правила, забросила занятия. Она подумывала взять кошку или собаку для компании, но ее всегда коробило, когда они выставляли напоказ свои не покрытые шерстью гениталии, поэтому и остановила свой выбор на австралийском попугае в клетке. Единственное, чего могла ждать Кэрол, — это беременности. Состояние привычной неопределенности скрывало от нее тот факт, что елозанье с Дэном уже до невероятности сморщило ее лоно, лишив способности к самоотверженному материнству. Судя по тому, как развивался ее брак, она уже приготовилась к тому, что ожидание растянется на долгие годы.

После двух лет в Лондоне Дэн пошел на повышение и возглавил типографский отдел. Для двадцатичетырехлетнего парня это было очень даже неплохо. По странному совпадению как раз в это время он стал реже чистить духовочку, а пить значительно чаще.

Дэн принадлежал к той породе людей, чей нрав кардинально меняется под воздействием алкоголя. Эта метаморфоза приключалась с ним постоянно: он как будто полностью забывал, кто он такой, и становился другим человеком с другой личной историей. Конечно же, память у хроника в подпитии не распространяется далее предыдущих двух-трех минут, когда он шумно бранится, пошатываясь на нетвердых но- rax. Алкаш — существо недолговечное, как майский жук, который рождается, чтобы созреть, размножиться и быть погребенным под следующим весенним ливнем, или — в случае Дэна — ливнем пивным.

Пьяный Дэн — это бесконечные падения и провалы памяти. Он был из тех пьянчуг, что забираются на кухонный стол и, стоя на карачках, изрыгают всякую чушь про девушку из Лейтон Баззарда, которую когда-то любили. Из тех, что, прервавшись на полуслове, могут обильно сблевнуть. Из тех — обратите внимание, — что ни разу не упустили случая отобедать спагетти болоньез или цыпленком карри, перед тем как идти на пьянку. Используя современную идиому, можно сказать, что Дэн был стихийным бедствием, несмотря на свои небольшие размеры.

Когда Дэн и Кэрол поженились, в среде однокурсников оба принадлежали к низам среднего класса, к мелкой буржуазии, чьих представителей во времена, когда я был студентом, называли «твердолобыми». Я полагаю, что, учись они в более изысканных учебных заведениях, ребятам привили бы вкус к наркотикам. Но получилось так, что в их компании парни в основном крепко бухали, впрочем, не отставали и девушки. Потребление алкоголя считалось признаком взрослости, аттестатом зрелости. Молодые люди в пуловерах собирались группками вдоль изгибов барных стоек и, поднимая руки вверх, создавали атмосферу почти что скандинавского веселья. А потом крушили свои мини-куперы о дорожные столбы, урны, светофоры или ломали ноги о домашнюю мебель.

Весной и осенью Кэрол с Беверли пинтами поглощали темное пиво в граненых кружках, летом ящиками глушили Pilsner с горлышком в золотой фольге; зимой потягивали густое ячменное вино Winter Warmer, которое вполне оправдывало свое название. Кэрол хорошо переносила алкоголь; в самом деле она пила, как настоящий шпион. Когда она поддавала, взгляд ее становился жестче и пронзительнее, и в тускловатом блеске бледно-голубых глаз отражалась какая-нибудь пляжная вакханалия. Наблюдая за ней, казалось, что, выпивая в компании, она зачем-то собирает компромат на того, кто напивается. Когда Кэрол вышла за Дэна, кто-то из общих знакомых, видевших, как они закладывают на пару, сострил: похоже, полицейский под прикрытием наконец-то прижал к стенке подозреваемого.

Он прервался. Это была первая сколько-нибудь значительная пауза в его повествовании. Когда он заговорил, первые пару минут я нервничал. Рассказчик прижал меня в купе сразу, как сел на поезд в Оксфорде. Он был похож на эрзац старого моряка; и после того как в режиме беглого огня мы обменялись бессмысленными замечаниями о погоде, месте следования и т. п., он, ухватившись за ниточку моей обыденной вежливости, замотал ее в клубок ложной близости. Поезд дернулся и остановился, и он использовал это в качестве предлога, чтобы «рассказать историю», т. е. опутать меня своими отвратительными россказнями.

Не то чтобы он рассказывал торопливо, пришептывая, на одном дыхании, не была его речь и напыщенной скороговоркой. Он, скорее, позволял своему голосу драматические колебания, необходимые для придания убедительности своей более чем неприметной фигуре, но втискивал эти модуляции в максимально короткие интервалы.

Как я уже говорил, от этих россказней мне было не по себе, я все время ерзал, отчаявшись прервать или заткнуть его. И когда уже стало ясно, что сделать это, соблюдая приличия, возможности не представится, я сдался. Когда он замолчал, я был выжат как лимон, и на мелкую клетку плюша Британских железных дорог вместе с пылью опустилась тишина.

Пауза, однако, затянулась достаточно, чтобы я мог как следует изучить своего попутчика — создателя мягкотелой Кэрол и ее пропитого супружника. Он оказался пухлячком с мясистыми чашечками ладоней, которые были в точности подогнаны под его провисшую фланелевую промежность. Его каштановые волосы росли как два птичьих крыла, ниспадая на розовые кончики ушей. Лицо его напоминало стянутую бечевкой головку эдамского сыра, лицо человека, который прожил жизнь, не обремененную ни тяжелой работой, ни физической опасностью, сохранившего себя для капающих сталактитов шерри, для беспутной праздности мадейры и бордо. Серые фланелевые брюки и твидовый пиджак дополняли образ слегка пидороватого, суетливого профессора средних лет. Принимая во внимание станцию, на которой он сел в поезд, и подчеркнутый снобизм его характеристик, никаких чудес дедуктивного метода я не показал. Не потребовалось бы и проницательности маститого социолингвиста, чтобы оторвать по форме отлитую панель его акцента и вскрыть несущую конструкцию речи, швы которой были заварены на уроках ораторского мастерства еще лет сорок назад.

С того места, где я сидел, видно было солнце, которое, садясь, задевало верхушку третьей охлаждающей башни Дидкотской ТЭЦ. Она вырастала из поруганной земли, как какая-то злобная статуя-истукан с острова Пасхи, всей своей монументальностью представляя свидетельство стерильной непродуктивности культуры. Профессор, скрестив ручонки, сидел молча.

Даже не знаю почему. Нет у меня объяснения своим действиям. Мне вовсе не нравилась история, которую рассказывал профессор, но, возможно, я почувствовал разочарование, как в кино — за билет уплачено, и, если уйти из зала, получится, что тебя вроде как надули. Раз уж вовремя не остановился, придется смотреть до конца. Таким образом, вы видите, как все получилось само собой.

— И?.. — отважился я через некоторое время.

— Что? — оживился он.

— Ну, прижала подозреваемого к стенке…

Ну что я за идиот! Я сам его подначил. Он моментально ухватился за подсказку, как маленький тюлень за огромную рыбину.

— Подозреваемого?.. Ах, да, простите. Я что-то замечтался, на меня, бывает, находит неожиданно. Вот как сейчас, прямо посреди истории…

И он стал рассказывать дальше; поезд дернулся и продолжил путь. Кроме нас с профессором, выхваченных из трясущейся темноты желтым пятном маломощной лампочки, в вагоне не было ни души.

— Даже не знаю, что это такое, — продолжил он, сжимая голову маленькими ручками, как будто это контакты, между которыми прыгает и искрит мыслительный ток. — Провал, замыкание, мысль застревает, коротит, как порванный кабель высокого напряжения между двумя лепестками…

Потом Дэн… Дэн все время пил и всегда напивался. Это была одна из причин, почему сначала ему удалось внушить любовь Кэрол. Он утрачивал связь с реальностью, но не резко, не грубо, а даже красиво, как дервиш в танце или оракул в священном трансе. Наутро он восстанавливался, натягивая свою личность, как джемпер.

— Да, залил я вчера за ворот, — говорил он со стыдливой гримасой на лице, засунув дрожащие пальцы в карманы джинсов, потряхивая взъерошенной головой.

— Что! Ты что, не помнишь, что вчера было? — И один из постоянно сменяющейся толпы приятелей Дэна, которому посчастливилось при этом присутствовать, пересказывал историю с развязкой. — Ты встал возле стеллажей, прямо на площадке перед гаражами, схватил здоровую двухлитровую канистру масла и заорал…

— Подходи, кому за смазкой… да-да, помню, — перебивал Дэн, и в голосе его звучало уже искреннее раскаяние.

Одна конкретная фраза каким-то образом всплывала со дна канализационной жижи воспоминаний прошлой ночи.

Начнем с того, что Кэрол не только спокойно относилась к приятелям Дэна, она даже привечала их. «Ребята», составлявшие тусу бухариков в Стоурбридже, переселились в Лондон. Ребят этих мы для удобства назовем: Гари, Барри, Джерри, Дерри и Дэйв 1 (Дэйв 1, потому что позже появится Дэйв 2). Почти каждый вечер Кэрол выпроваживала их в полном составе из квартиры, а часов пять-шесть спустя пересчитывала по возвращении. Наутро, когда мозолистые ноги Барри высовывались за пределы дивана, а толстые веснушчатые руки покоились на цветастом запасном одеяле, Кэрол весело приветствовала его «с добрым утром» и приносила кружку чая. Потом она готовила Барри (или Гари, Джерри, Дерри, Дэйву 1 — она никого не обделяла) обильный завтрак. Бекон, яйца, сосиски со всевозможными гарнирами, включая черный пудинг, к которому все они пристрастились в Мидлендс. Где-то к середине ритуального завтрака происходило описанное выше явление Дэна.

Но потом Кэрол вдруг разом потеряла терпение. То ли оно иссякло, то ли изменился характер Дэновских попоек. Сложно сказать, что случилось раньше. На самом деле именно это посеяло зерно последующего разногласия. Кэрол бросила Пить (с большой буквы «П»), и ей опротивели дружки на диване в гостиной.

По утрам она неподвижно лежала в кровати, пока Дэн в ванной орошал голову под краном цвета авокадо. Теплая водичка стекала по голове в авокадовую же раковину.

— Мы совсем перестали трахаться, — сказала она и уставилась в телевизор, где Энн Даймонд поправляла юбку.

— Чего?

— Мы совсем перестали трахаться. У тебя все время нестояк с перепоя! — В моменты эмоционального напряжения Кэрол в своих выражениях возвращалась к тропам и фигурам речи предместий родного Пула во всей их красе.

— Не будь такой вульгарной, — сказал Дэн и нечаянно отхаркнул, как будто демонстрируя, что именно делать не следует.

— Ты все время бухой, — не отставала она. — Раньше мы выпивали и даже набухивались ради веселья, ради общения. Мы делали это, для того чтобы… (и здесь, возможно, следовали скудные плоды образования, полученного в колледже Ланстефан) …это была не самоцель.

— Я и сейчас пью ради веселья, — последовала жалкая отговорка. — Зачем же еще мне пить?

Вот так и проявляется масштаб личности. Когда же она стала настаивать, он сказал: «Я не хочу говорить об этом» и вышел. Это был дежурный ответ, подумалось Кэрол, в любой ситуации, когда в разговоре появлялась хоть какая-то эмоциональность, выходившая за рамки приторных любовных сантиментов или дружеских отношений типа привет-старина — рад-тебя-видеть.

Кэрол вовсе не ждала, что они сядут друг против друга и примутся за критический разбор своих отношений — как будто это был ужин в новом рыбном ресторане. Ее собственное воспитание — и, как следствие, сама природа — восставали против подобных экзерсисов. В Пуле так не делали. В Пуле «разбор полетов» происходил с напыщенным непониманием и заканчивался криками на весь дом или внеочередной таблеткой валиума. Так что Кэрол события не форсировала.

Она взяла себе еще одну птичку в клетке. На этот раз говорящего скворца. Беверли, с которой они не общались уже больше двух лет, прибыла в Масвел — хилл без предупреждения. Дэна не было, он пил где — то с Гари. После нервного вечера, проведенного за просмотром повтора Коломбо, Беверли разделалась с Кэрол на стопке Дэновских рабочих сорочек. Тех, что лежали на лестнице, отглаженные и готовые отправиться в шкаф.

Это совсем не походило на ночные истории в Ланстефане. Беверли привезла с собой искусственный член, или фаллос, как она его называла. Обращаться с ним ее научила плосколицая тамилка из Шрисбери. Это был малюсенький сучок железного дерева, и, тем не менее, когда он находился в ее влагалище, Кэрол ощущала весь потенциал удовольствия во внутреннем созерцании его непреходящей твердости, неспособности к увяданию, его решимости оставаться таким, как прежде. Если бы Беверли не была такой страшилой со своей девичьей близорукостью и мультяшными кудрями (да еще этот прокисший запах: что это, пот или того хуже?), Кэрол, может, и смогла бы разлепить суровые узы сухой скованности и выйти на орбиту оргазма.

Кэрол глухо билась головой о плинтус, фаллос тыркался в нее, Беверли елозила большим пальцем по промежности, Дэн стучался в дверь. «Пусти нас, любимая, — голосил он, — я потерял ключи».

Он также потерял Гари в баре на Форчн-грин-роуд. Однако в «Пятнистом олене» в Ист-Финчли он подцепил Дерека — бывшего проповедника-методиста и ревностного члена британской Национальной партии. Ко всем этим достоинствам, по принципу триединства признаков, Дерек был еще и живописнейшим алкашом и засранцем.

Войдя в гостиную, Дерек устремил фанатичный взгляд из-под длинной прямой челки, которая, должно быть, не раз мелко дрожала, когда он дрочил на порнодив, на свисающие из-под одежды лямки бюстгальтера Беверли. Он все понял. Потом после распития еще нескольких банок он поцапался с Беверли. Сперва он назвал ее коммунякой, потом жидовкой и только потом лесбийской сучкой. Кэрол подумывала, уж не вызвать ли полицию, но боялась, как бы их не лишили аренды. Дэн все проспал, однако человек, который спит, положив голову на тумбочку с телефоном, едва ли может почивать с чистой совестью.

Утром, после того как Дэн всю ночь пытался вспомнить код, восемь часов кряду подпирая щекой телефонный справочник, он со стоном проснулся. «О-о-о… — прокряхтел он наполненной солнечным светом кухне, — …ох и заложил я вчера». — Ответа, однако, не последовало. Дерек с Беверли ушли, а Гари так и не объявился. Кэрол он нашел наверху, она лежала в постели и смотрела телевизор. Заметив положение стрелок на часиках в углу экрана, он хотел было выругаться, но остановился на полуслове. Желудочная ткань его, как губка, пропиталась алкоголем, а пояс джинсов сжимал ее восемь часов кряду. Он бросился в ванную. Монотонным зудением Кэрол заглушила натужно-блевотные звуки и сделала вид, будто не видела, как Дэн приплелся обратно и спрятал узкий череп под простыней. «Боже, как мне худо, — сказал он, — просто туши свет», — и снова заснул. Кэрол подождала с полчасика, да и позвонила ему на работу.

Так началась эпоха отпрашиваний по болезни. С ужасающей регулярностью — раз, два, а то и три в неделю — Дэн был не в состоянии пойти на работу. Из обрывочных сведений Кэрол поняла, что Дэн в своей дизайн-студии уже не проходил за того голубоглазого парнишку, каким представлялся раньше. Обрывочными они были потому, что Дэн так же неохотно рассказывал о своих делах на работе, как и о своих чувствах. А спрашивать напрямик было рискованно, да и не было резона. Это лишь спровоцировало бы нервное подергивание увядших кончиков губ и к тому моменту уже вялого и обвисшего локона.

Вместе с прогулами масштабы пьянства только нарастали. В самых неожиданных местах Кэрол стала находить липкие бутыли ликера и закопченные фурики из-под спирта: под раковиной, в полом пуфе, за вентиляционной решеткой. Однако неожиданные находки — Sumbucca в шкафчике для носков или Poire Guillaume из ламбрекена — довольно быстро наскучили.

Вот тогда-то к ним и приехала погостить мама Дэна. Это была огромных размеров женщина предпенсионного возраста. До того как выйти за отца Дэна, она была замужем за человеком, сколотившим состояние на фонтанах из шербета. Она обладала той грушевидной фигурой, какую с возрастом неизбежно приобретают все английские женщины определенного класса и наклонностей. В комплект также входила пара бревноподобных ног, обтянутых нейлоном необычного карамельного оттенка. Казалось, будто нет у них ни колен, ни сухожилий, и если ногу мамину порезать, то кровь не потечет. Какие-то они были синтетические, пластиковые.

Она провела у них четыре дня. Вечер первый: Кэрол приготовила чили кон карне, и они выпили бутылку Mateus Rose. Вечер второй: Кэрол испекла пирог с остатками фарша, и они выпили упаковку пива Mackesons, которая, как заявил Дэн, «завалялась» в холодильнике. Вечер третий: Кэрол приготовила отбивные из барашка, и они выпили бутылочку Valpo- licella. На самом деле это была двухлитровая бутыль, которую Дэн принес домой по случаю, он же и выпил ббльшую часть ее содержимого. Мать его как будто ничего не заметила. На четвертый вечер Кэрол не удосужилась приготовить ужин. Дэн взбесился и наорал на нее, когда мать стояла рядом, словно в ее присутствии ему позволялось вести себя непотребно. Он вихрем умчался из дому и, вернувшись в четыре утра, грохотал, крушил все вокруг и в итоге наблевал.

Утром перед отъездом мать Дэна отвела Кэрол в сторонку. За все это время напрямую к своей невестке свекровь обращалась не больше десяти раз.

— Ты чем-то похожа на меня в молодости, — сказала мама Дэна. Кэрол смотрела на гущу ее непоколебимой прически. — Ты тихая, но далеко не дура.

Кэрол, в надежде, что мать Дэна не заведет разговора по душам, уставилась на неудачную акварель из Ланстефана, которую ей преподнес какой-то восторженный тип в длинном шарфе и берете. Кэрол не слишком часто испытывала смущение, однако ей было известно, какую нужно состроить мину в ответ на подобный скрытый комплимент.

Мать Дэна продолжала:

— Я вижу, мой сын превращается в алкоголика. Что и неудивительно, это у него семейное. Мой отец умер в психушке. Он был почетным председателем верховного суда, и у него случилось то, что называется «разжижение мозгов». В день, когда он умер, я пришла навестить его. Он ужасно иссох, глаза лихорадочно блестели. Он схватил меня за руку и спросил: «Ты видишь?» «Что?» — удивилась я. «Павлинов, — ответил он. — Они распустили свои хвосты чудесной красоты, но почему сиделка разрешает им бегать по палате, это же негигиенично». Час спустя он умер. Мой сын такой же, хотя едва ли можно представить, что он обладает достаточной харизмой, чтобы галлюцинировать павлинами. У него нет на то оснований, так что это, как видишь, наследственное. Попробуй, дорогая, справиться с этим, если не получится, я постараюсь каким-нибудь образом помочь. Но если будет совсем невмоготу, я бы посоветовала бросить его.

И с этим она отбыла восвояси. Отправилась обратно в Барфорд с целыми сумками всевозможного барахла, раздобытого где-то в Вест-Энде. Она не удосужилась показать Кэрол ни единой шмотки.

Через два дня после ее отъезда Кэрол впервые серьезно занялась мастурбацией. Она, правда, и раньше подумывала об этом, но все как-то смутно. К тому же она толком и не представляла, как это все происходит и что же ей, собственно, надо делать.

Дэн пошел выпить с Дерри. Они где-то прослышали о некоем пабе на Пентонвил-роуд, где в прошлые выходные убили мужика, что и послужило мрачным поводом для внеочередного октоберфеста. «Я тебя ждать не буду», — сказала Кэрол, стоя в накинутом поверх ночнушки халате и даже не думая иронизировать на этот счет. В койку она отправилась с томиком Джилли Купер, в котором венесуэльский банкир с большим пониманием вопроса надрачивал свою подругу. Кэрол, не обладавшей знаниями в этой области, очень понравилось описание, кроме того, оно проливало свет и на техническую сторону вопроса. Она отложила книгу. Рука ее сползла под одеяло к смятому подолу ночнушки. Задрав его, пальцы окунулись в гладкий проем между бедрами. Она положила ладошку на вульву и слегка сжала ее. Средний палец проскользнул между надутых губок и нащупал влажную впадину влагалища.

Мощь ощущений потрясла ее до кончиков напедикюренных пальцев ног. Сексуальный контакт, конечно же, был ей знаком, однако такой всплеск и чтобы Дэн не забирался на борт, а Беверли не волтузила ее, занимаясь утомительными манипуляциями, привел Кэрол в восторг. Она кончила буквально через несколько секунд, один палец на блестящем холмике клитора, другой внутри. Музыкальная заставка Новостей в Десять прозвучала как контрапункт к ее стихающим вздохам.

Так у них и повелось: Дэн шел бухать, а Кэрол, только он за порог, затевала конкретное дрочилово. Месяца за два — два с половиной она организовала постановку целого рада пьесок собственного сочинения для мастурбации. Кэрол не обладала богатым воображением, однако не стоит смеяться над легионами чернокожих ухмыляющихся самцов с эпически гигантскими фаллосами или плейбоями-латиносами, которые мчались к ней на взмыленных скакунах и спешивались только для того, чтобы оседлать… Кэрол.

Ах, как летали ее пальчики! А как она раскрыла себя; теперь на карту был нанесен каждый сантиметр влажных эрогенных зон. Невероятно, как это Дэн так и не удосужился нащупать своими бесчувственными руками эту вот точку или пройтись пальчиками здесь или вот там.

Однажды вечером Дэн, Гари, Барри, Джерри, Дерри, и Дэйв 1 отправились в Илфорд. Целью их путешествия было посещение громадного ночного клуба, известного тем, что бар там был в клетке. Решетка была вделана в бетонный пол, что позволяло парням и девицам, облюбовавшим это заведение, доводить себя до невероятной степени опьянения, не отказывая себе в соразмерных состоянию проявлениях, и при этом им не удавалось крушить, портить и засерать все вокруг. На рассвете их выталкивали крепкие парни в смокингах.

Они поехали на машине Барри. Всю дорогу Дэн был заметно не в духе и больше обычного помалкивал. Все спрашивали его, в чем дело, но он не отвечал, поэтому в приступе сопереживания они предложили ему бутылку Jack Daniels.

Дома же, предусмотрительно опустив жалюзи, Кэрол приступала к делу. Раздевшись в гостиной, она обнаружила, что сочетание ее наготы и невыразительной обстановки не на шутку возбудило ее. Кроме того, передвигаясь по комнате, она ловила свое отражение в бесчисленных зеркалах и регулярно протираемых чистящим средством стеклянных поверхностях.

Она расстегнула блузку, и пальцы заскользили по нейлоновой кривой в поисках зазора между лифом и грудью. Она расстегнула ширинку на слаксах, и они с шелестом сползли на пол. Она буквально выпрыгнула из них. Из CD-проигрывателя мутным потоком лилось A Whiter Shade of Pale, а рука Кэрол скользнула под резинку трусиков.

— Верите ли вы в ужас?

Прямой вопрос абсолютно выбил меня из колеи. Я был настолько поглощен повествованием, что невольно ощутил себя вуайеристом, подглядывающим за мастурбирующей Кэрол. И вот профессор без предупреждений, без каких-либо объяснений прервал рассказ на полуслове.

Поезд шел, покачиваясь и постукивая на стыках, и навстречу нам выплывали очертания современной станции Ридинг. Профессор повторил вопрос: «Вы верите в ужас?»

Я собрался с духом и ответил:

— Вы имеете в виду оккультный ужас? Чудовища, демоны, вампиры, вертящиеся столы, все такое?

— Нет, вовсе нет. — Состав загрохотал, затрясся перед остановкой. Пассажиры в нейлоновых накидках поверх отглаженных костюмов сходили на платформу и садились в поезд. Однако даже эта обыденная сцена не смогла развеять сгущающейся атмосферы в купе. — Да нет, не потусторонний ужас, это же так, болтовня, курам на смех. Я говорю о настоящем ужасе, об ужасе, который оттеняет всякий аспект обыденности, как сумерки оттеняют вон тот автомат. — Онуказа/i на автомат с напитками, висящий на стене неосвещенной платформы. Свисток взвизгнул и стих, поезд дернулся и продолжил движение. Профессор поерзал на ягодицах и, подавшись вперед, принял назидательную позу учителя. — Помните, как там у Рётке? "И тошнотворность почтовых конвертов, и стерильное отчаяние публичных мест…" Нет, там не совсем так, но вы поняли, о чем я….

Он выпучил глаза и приблизил лицо, похожее на маску из литого пластика.

— Меня интересует именно этот ужас. Ужас, который испытывает каждый, оставшись посреди дня один в гостиной, в центре густонаселенного города… такой ужас. Речь идет об этом ужасе и его взаимодействии с ужасом другого порядка — кровавом гинекологическом страхе. Современные фильмы ужасов наполнены кровью, слизью, липкими перепонками и бороздками. Но они всего лишь вытащили на поверхность саму суть наших возлюбленнейших ближних, вывернули наизнанку женскую биологическую структуру. Так что, пока вы гадаете, что же будет дальше, приготовьтесь испытать оба этих ужаса, объединив их в своем сознании. Тогда вы со спокойным сердцем сможете убедить себя, что приглушенный звук изношенной пружины, лопнувшей-таки, когда вы уселись рядом с Кэрол на диванную подушку, и есть щупальце инопланетного пресмыкающегося, наносящего удар сквозь мягкую обивку.

Рука Кэрол продолжила движение вниз сквозь дроковые заросли, обработанные до приемлемой в обществе виньетки. Ее мизинчики помчались дальше, зарываясь в суглинок канавки. Но там, где Кэрол на ощупь знала каждую пору, измерила теодолитом собственных рук каждый холмик, она обнаружила нечто новое. Подушечки ее пальцев скользили вокруг клиюра, заправленного под капюшон малых губ, похожего на деревце, выросшее в лощине.

Однако по дороге к влагалищу, там, где ничего, кроме скользкого предвосхищения, быть не должно, на самом краешке берега вместо крошечного узелка она обнаружила небольшой хрящеватый отросток.

Конечно, если бы Кэрол удосужилась взять карманное зеркальце и, как учили, поднести его туда, где так редко работал языком ее муженек, реальное положение вещей не ускользнуло бы от ее взора. Она сразу заметила бы, что отросток этот возник из губчатой ткани вокруг уретры, что желвачок в преддверии влагалища каким-то образом выгнулся изнутри и вытолкнул миниатюрный вулканический столбик ткани, мускулов и кровеносных сосудов.

А тело — оно ведь как старый крестьянин, который бережно хранит животрепещущие воспоминания о нанесенных (или воображаемых) обидах. Кроме того, тело имеет склонность пересказывать сопровождающему его разуму пословицы и поговорки, что делает наше сравнение со старым крестьянином еще более уместным. Хороший пример этому явлению, настолько распространенному, что на него мало кто обращает внимание, и подсказало нам сделанное Кэрол открытие. Она потрогала пальцем — там, без сомнения, было нечто казавшееся большим и как будто врезавшимся в плоть. Это нечто не походило ни на наполненную жидкостью кисту, ни на лишенную нервных окончаний мозоль или бородавку. «Но ведь в гениталиях, как и во рту, все кажется намного больше, чем на самом деле», — сказало тело Кэрол ее разуму. И утешив себя этой народной мудростью, Кэрол оставила в покое свой хрящеватый отросток. Один палец двинулся на юг, к влагалищу, другой — на север, к клитору. В свое время A Whiter Shade of Pale, преобразившись, приняла обличье Путника в грозу, а когда и путник проследовал куда надо, Кэрол осталась одна, голая и липкая, распростертая на скользком покрывале.

Однако отросток еще даст о себе знать. Хотя тело своим крестьянским умом и отнесло это происшествие к разряду мелких неприятностей, как кусочек мяса, застрявший между зубами и вызывающий раздражение десны, в нем все же сохранились воспоминания, как на дурацком полароидном снимке с многолетней давности девичника. И когда вечером расслабленная и ни о чем не подозревающая Кэрол прохаживалась по супермаркету, грешное тело подсунуло сознанию компрометирующее фото, угрожая шантажом. Она спросила служащего, оказавшегося мусульманином, где найти бекон. Служитель, дядя которого был хаджи, свято верил, что всякого, кто поглощает свиную плоть, Аллах поражает раком. Поэтому он сделал все возможное, чтобы запутать Кэрол, лишь весьма приблизительно указав направление. И только она отвернулась от полок с консервами, где приценивалась к томатному пюре, как отросток всплыл в ее сознании, да так отчетливо, что она аж остолбенела от страха, что отвратительный мысок вдруг да выскочит из-под плотно облегающих джинсов и эластичного белья.

Оказавшись в скрытом от посторонних глаз закутке, она тут же расстегнула ширинку и сунула руку во влажную промежность. Святые небеса! Вот он, да еще как вырос! Может, то была повышенная чувствительность ее пальчиков или же отросток и впрямь стал больше? Что это, игра воображения или же действительно она своим зондирующим пальцем смогла определить, что отросток приобрел уже вполне ясные очертания; почувствовать некую внутреннюю вязкость, предполагающую, что это не сбившиеся в колтун волокна хряща, а нечто обладающее нервными окончаниями?

Из-за полок высунулась голова любопытного мусульманина. Кэрол вытащила руку из штанов и тут же покрылась холодным потом, как будто она дрочила на бульонные кубики и ее-таки застукали.

Теперь я знаю, что вы скажете. В один прекрасный день, занимаясь онанизмом, вы обнаруживаете у себя во влагалище хрящеватый отросток. Ну так сходите в местную поликлинику и запишитесь на прием к своему врачу, чего уж проще?

«Что беспокоит?» — спрашивает доктор, приятная средних лет женщина, и значок «Друзья земли» на лацкане ее халата подмигивает вам как члену тайного филантропического общества. Она просит вас раздеться и лечь на смотровой стол. Она заботливо и проворно осматривает вас, и процедура эта сама по себе оказывает чудесное успокоительное воздействие. Осмотр окончен, и вам дают исчерпывающее объяснение: происхождение отростка, приблизительные размеры и как давно он у вас появился. По выходе из кабинета у вас в руках рецепты на всевозможные мази и притирки. И нет проблем.

Этого вы ждете от Кэрол? Однако ее опыт общения с медициной был несколько иной. Мать Кэрол была настолько закомплексована, что не могла даже произнести такие слова, как «менструация» или «прокладка». Таким образом, Кэрол пришлось в назначенный срок самой открывать загадки женской анатомии. Случилось это в школьной раздевалке, когда Кэрол, выйдя из душа, имела несчастье начать не с ручейка, а прямо-таки с водопада. Мокрые ноги были забрызганы густыми кровяными выделениями. Кто — то издевочек закричал, Кэрол чуть не померла от унижения. Вечером мать, извиваясь как уж на сковороде, снабдила ее прокладками.

В Ланстефане Беверли поразилась невежеству Кэрол в вопросах женской физиологии. «Женское тело — это же чудо, — шептала Беверли ей на ушко, используя ее живой интерес в качестве аркана, чтобы затянуть петлю потуже. — Это постоянно изменяющийся, саморегулируемый механизм. Как маленький химический завод. Оно совсем не такое, как статичное и безжизненное мужское тело, которое никогда не меняется».

Той ночью в ее отделанной светлой вагонкой спальне обалдевшей от бесчисленных кружек растворимо- io кофе Кэрол приснилось, что она превратилась в огромный химкомбинат, похожий на фабрику недалеко от дома ее родителей в Доссете. Из влагалища торчала огромная изогнутая ганглия труб, некоторые выпускали шлейфы сухой ледяной пены, на других за защитной решеткой мигали лампочки сигнализации. Голова лежала на отшибе в речном песке; огромные ягодицы прижаты к цементной подушке. Маленькие мужчины в желтеньких касках разъезжали на желтых грузовичках и копошились вокруг ее ануса и влагалища. Кэрол проснулась от собственных воплей.

Впоследствии Беверли затащила ее на занятия женской ассоциации, проходившие в доме одной из активисток — милой и отзывчивой сокурсницы. Здесь студенток с неподдельным воодушевлением учили щупать свои груди, гениталии и даже засовывать пальцы внутрь, ближе к яичникам. Все это проделывалось для того, чтобы они могли оценить свою причастность к чуду женской физиологии. Кэрол научилась пальпировать грудь на предмет раковых опухолей и пользоваться ручным зеркальцем для поиска клеточной дисплазии, что исключало необходимость мужского участия в унизительном ритуале оттягивания и выскабливания.

Кэрол выдержала три занятия, но после прилюдного наложения припарки из шалфея и живого йогурта на большую воспаленную пихву перестала туда ходить. Не то чтобы Кэрол показалось, что, выставляя несчастную девицу напоказ, ей причиняют боль и унижение (хотя это как раз было очевидно), просто под воздействием какого-то атавистического порыва Кэрол внезапно с полной ясностью почувствовала, что такие вещи лучше оставлять в тени, где им и место.

Но ведь человеколюбивой, дружелюбной докторши, готовой принять холистический подход, у нее тоже не было. А вместо этого был доктор Флаэрти, местный участковый врач, у которого они с Дэном, как положено, зарегистрировали свои медицинские карты в первый месяц после их переезда на Масуэл — хилл.

Однажды Кэрол пришла к нему на прием по поводу постоянного сухого кашля. С первого взгляда, когда Флаэрти высунул из-за двери коротко остриженную с проплешинами репу, она решила, что этот доктор как раз для Дэна; он потащил ее в затхлое святилище своего кабинета, и тут Кэрол почувствовала, как от него разит. Во вторник в три часа дня. Разит так, будто его с головой искупали в коктейле из шерри сRe ту Martin. Флаэрти был пьяный в жопу. Бухой вдрибадан.

Он предпринял вялую попытку припутать Кэрол на осмотр груди, но прозвучало это настолько неубедительно, что ей не составило труда отказаться. Когда же она выходила из поликлиники, сжимая в кулаке рецепт на микстуру от кашля, старушка в приемной с иссушенным лицом и пронзительными глазками, облаченная, как монахиня, во все белое, но при этом больше походившая на сицилийскую сводню, посмотрела на нее так, будто она, Кэрол, лично ответственна за царящие вокруг беспорядок и зловоние.

Не стоит говорить, что к доктору Кэрол больше не ходила. Однако Дэна однажды отправила. Случилось это после того, как тот пропал на целых тридцать шесть часов кряду. Дерри, отвергнув туманные предположения в пользу более очевидных фактов, в итоге обнаружил его с прижатой к груди бутылкой «Ночного поезда» под железнодорожным мостом на станции Черинг-кросс.

С консультации Дэн принес два известия. Во-первых, доктор Флаэрти сообщил ему, что с ним произошел алкоголический провал, известный как синдром Корсакова. Во-вторых, Флаэрти убедил Дэна, что нет особых причин для беспокойства. «Мальчик мой, — прохрипел латаный-перелатаный старый дохтур, — нет у вас никаких проблем с алкоголем. Пациент не должен волноваться, пока он пьет не больше, чем его врач!» И он разразился злобным зловонным хохотом.

А ведь медицина — это современная религия, врачи — наши шаманы, обладающие тайным знанием и впитавшие необходимую мудрость и соответствующую мощь, чтобы приготовить отвар и, учитывая все предзнаменования, изгнать злых духов, терзающих наше тело или, что еще хуже, разум. Однако, если уверенность во всемогуществе медицины вас покинула и вы уже не ищете помощи у докторов, вы тут же оказываетесь в сумеречной зоне, на незнакомой территории, где с анатомией и болезнями как проявлениями распада случаются самые фантастичные, фантасмагорические пертурбации.

Следующие сорок восемь часов Кэрол вымучивала решение, пойти ей к Флаэрти или нет; или, может, позвонить Беверли и спросить у нее совета; или же вообще ничего не делать в надежде, что, чем бы там ни был этот хрящеватый отросток, он, в конце концов, как — нибудь да ссохнется, отвалится — короче, исчезнет сам по себе. И ее гениталии снова станут нетронутыми, гладкими, и радость от встречи с ними будет непреходящей, как это и было в течение нескольких коротких недель, с тех пор как она открыла для себя онанизм.

Кэрол могла гладить, кутаться в покрывало или баловаться с пылесосом, как вдруг в ее сознании возникал образ отростка. Ее взволнованные пальчики опять пускались в экспедицию, как будто супротив воли своей хозяйки. А отросток тут как тут. Возможно, взбудораженное воображение было тому виной, но всякий раз, когда ее пальчики нежно раздвигали губы, отросток казался чуть больше и чуть тверже.

Сорок восемь часов спустя Кэрол, несмотря на свою природную меланхолию, была не на шутку раздосадована. Она приняла решение, что утром либо позвонит Беверли, либо запишется к Флаэрти; не одно, так другое, а то и все сразу. Но одно событие поколебало ее уверенность и поставило крест на решении данного вопроса в обозримом будущем (что за избитое выражение! Как может будущее быть «обозримым», особенно если у тебя меж мягких бедер топорщится отвратительный отросток), событие, коренным образом изменившее жизнь Кэрол и Дэна. Вестником этих перемен стал Дэйв 2, глашатаем же оказалась мать Дэна.

Настало утро, и серенькая волна света накрыла лежащего на лестнице Дэна, подпиравшего щекой покрытую ковровой дорожкой ступеньку. Ссохшаяся в волосах блевотная масса стекла за воротник его модной кожаной куртки. Он принялся оплакивать свой ночной кошмар. Края воротника загнулись, образовав сыроватые желобки, и солоноватая жижа выходила через раструбы уже в виде кукурузных хлопьев. Кэрол не была бесчувственной, но и сопереживать особо тоже не умела. Она покрепче стянула на тонких плечах махровый халат и лениво отметила, что ведущий прогноза погоды с TV-AM, декадентское дитя, не появлявшееся на экране последние несколько месяцев, объявился в «Добром утре» на ВВС, теперь уже в костюме.

Дозваниваясь до матери, Дэн ревел в голос. После чего он клялся-божился Кэрол, что это последний раз — последний раз, когда он просит позвонить от его имени на работу, и последний раз, когда его поведение потребует такой меры.

— Я завязываю, Кэрол, — ревел он, ощупывая занемевшими пальцами край кухонного стола, как будто это была точка отсчета для новой трезвой жизни, которая вот-вот наступит. — Я попросил маму помочь мне. Я знал, она не растеряется. Она пошлет ко мне человечка, он приедет вечером. Его зовут Дэйв. Он отведет меня на какие-то занятия.

Весь день Дэн шатался по дому, подпирая трясущейся головой то дверные косяки, то спинки диванов. Боже, как же бесил Кэрол этот его жалкий вид! Никогда раньше, даже когда бывал навеселе, не вызывал он у нее такого отвращения. Он был так мерзок. И вот он сдается на милость своей матушке и просит о помощи. Все невероятно запущено, болезнь безудержно прогрессирует.

После обеда Кэрол отправилась в зоомагазин на Куадрэнт. Там всегда можно было купить свежих каракатиц. Она принесла домой одну для майны, другую — для австралийского попугая. Каракатица была белой, сухой, почти невесомой на руке, как высушенная кость. Она положила их в клетку сквозь прутья решетки. Птицы бесстрастно уставились на нее своими насекомоподобными зенками. Дэн подошел к ней сзади. Она почувствовала, как он уткнулся взъерошенной головой ей между лопаток. Она повела плечами и ушла на кухню. Там, в ожидании пока закипит чайник, она услышала, как Дэн опять рыдает в гостиной.

Фамилия у Дэйва 2 была Хоббс, и родители его до сих пор живут в Шептом-Моллет. Если бы ему не выпало великое счастье быть алкоголиком, он еще долго искал бы истинное свое призвание. Он мог бы стать религиозным кликушей, медиумом-шарлатаном, коммивояжером с чемоданчиком с двойным дном. Ибо таким человеком был Дэйв 2. Он стоял на пороге с улыбкой наготове и шуткой-прибауткой для несговорчивого клиента. Это был универсальный тип. Его можно было представить себе в любую эпоху в любой стране: вот, облаченный в тогу, он объясняет символ рыбы, а вот в гимнастерке с марксистским катехизисом в руке вдалбливает в головы сомнительные постулаты диалектического материализма в упрощенной популистской форме.

Однако, принимая во внимание исторический момент, в котором оказался Дэйв 2, благодаря хроническому алкоголизму он получил мандат Анонимных Алкоголиков. Догматы АА в общих чертах основывались на христианских заповедях, но были и некоторые остаточные яштения, как то: евангелическое иконоборчество и страсть к упрощенным ритуалам, которые в руках Дэйва 2 и ему подобных раздулись до истерии, подобной охоте на ведьм. Как верно отметил Уильям Джеймс, единственное средство от хронического алкоголизма — это религиозный фанатизм.

На этом месте старый пидороватый профессор остановился. Из внутреннего кармана он достал сигарилью Махават, из тех, что пользовались популярностью в середине семидесятых. Он вставил ее в свой розовый ротик и прикурил от позолоченной зажигалки Данхил.

Вся эта бутафория и ловкое изложение, которые, собственно, и составляли шоу, настолько соответствовали его мягкому самообладанию и утомительной обличительности, словно кружевами обрамлявшими его побасенку, что мне стало как-то даже слегка не по себе… Этот язвительный доходяга профессор со своей, в общем-то, забавной, хоть и едкой историей… Черт возьми, слишком он был хорош, слишком хорош, чтобы быть настоящим.

В купе погас свет, и мы опять встали на запасной линии, а по главной просвистел мимо Inter-City 125. В сгущавшихся сумерках мигал и переливался огонек сигарильи. Профессор прочистил горло, о твердое нёбо щелкнул сгусток мокроты, и он продолжил.

А вот какого мнения придерживался о себе Дэйв 2: «Мне крупно повезло, я — то, что называется, надеюсь, дамы простят мой французский — ебанько на всю голову. Да, и я счастлив быть ебанько. Вам интересно знать почему? Так я отвечу: потому что это привело меня к духовной жизни. К жизни духа. А почему ебанько? Да потому что, бывало, я напивался так, что обоссывался весь с ног до головы. Я был как невинное дитя. Абсолютно невинное. Ну чем не ебанько?»

И это еще цветочки. На самом деле, поведай я вам наиболее экстремальные эпизоды его алкоголического жития, вы, наверное, сказали бы, что, ограничься он обоссыванием собственной головы, это можно было бы расценить как вполне социально приемлемое поведение.

Потому как по сравнению с провалами памяти и, как следствие, потерей самоидентификации, которые пережил Дэйв 2, эскапады Дэна казались детскими шалостями.

Однажды у Дэйва 2 был такой продолжительный алкоголический провал, что за это время он успел записаться на службу в армию, пройти подготовку и был с позором уволен по причине чего? правильно — пьянства.

Если вам это кажется неправдоподобным, проведите вечер-другой в компании Дэйва 2 и его хроников, потому как они знают об алкоголизме и его проявлениях больше, чем целый институт экспертов, к тому же потравить байки — их любимое занятие. Они настолько болтливы, что вечер с ними тоскливее и нуднее, чем месяц на необитаемом острове с туристической группой до невозможности закомплексованных буржуазных француженок средних лет.

Но ни Дэн, ни Кэрол об этом не знали. Наоборот, с той самой минуты, когда он появился у них в доме на Мелроуз-менсьонз, оба были очарованы живостью и непосредственностью его характера; тем, как он разбивал вдребезги основы их представления о действительности как о континууме, который, по их убеждению, по консистенции не уступал самому лучшему по качеству бетону.

В семь вечера дверной звонок сделал «динь-дон». Дэйв 2 стоял в коридоре с распростертыми руками, отвисшей в широкой улыбке челюстью, копна соломенных волос расчесана на косой пробор так, что кончики челки касались воротника сверхпоношенной армейской куртки. Этот наряд был визитной карточкой Дэйва 2. Он называл его «моя униформа». Из разряда сегодня и ежедневно. Один отвисший карман был битком набит пачками Benson Hedges, другой обычно расходился по швам от книжки или нескольких книжек по саморегулированию или духовному развитию. Работы типа Почему я боюсь раскрыться? или Почему ты боишься раскрыться? или еще более прямолинейные Почему мы боимся?

И вот Дэйв 2, пригнувшись в прихожей под аккуратненьким бра, говорит Кэрол: «Дэйв, Дэйв Хоббз. Я пришел к… Дэну?» Он произнес имя, как будто не был до конца уверен, туда ли он попал, и его желтоватые глаза бросили на Кэрол как будто бы призывный взгляд. Как будто бы, потому что это был трюк, иллюзия. Дэйв 2 был, как минимум, на голову выше Кэрол, но постоянные упражнения в самоуничижении и полнейшем смирении развили в нем способность изменять собственный рост по желанию.

Дэйв 2, в свою очередь, видел перед собой худощавую молодую блондиночку, прямые волосы стянуты в хвост за лишенными мочек ушами. У нее была безупречная кожа с каким-то, правда, восковым налетом; талия как-то аномально выгнута, словно Кэрол представляла собой карточный стол, который вертикально складывают и ставят в чулан. Об этой встрече и первых впечатлениях Дэйв 2 позднее рассказывал: «Было очевидно, что она нуждается в помощи, что она дошла до личного Ватерлоо… она вся была какая-то блеклая, выжата как лимон, так ведь?» И тут он поворачивался к Кэрол, которая сидела возле него на одном из поставленных в кружок стульев, сияя белоснежной сорочкой, и она улыбалась всем в знак согласия.

Но когда она открыла ему дверь, до этого еще было несколько недель и предстояло еще несколько групповых занятий. А пока она пригласила его войти. Дэн куда-то свалил, чтобы приготовиться к встрече. Он до сих пор не избавился от подростковой неуклюжести, заставляющей робеть перед каждым новым знакомством. Дэйв 2, уютно пристроившись на кухне с чашкой растворимого кофе и сигареткой, вещал: «Он чудовищно молод, но уже хлебнул свое, Кэрол, дорогуша, это может стать для него поворотным моментом».

Дэйв 2 наклонился над кухонным столом и деликатно взял запястье Кэрол большим и указательным пальцами огромной, покрытой веснушками ручищи. Это был характерный для Дэйва 2 жест, и его, как обычно, сопровождал особый, еще более задушевный тон. Понизив бархатистый, проникновенный голос, он сказал: «Ты как будто вся не в себе, дорогая. Неудивительно, несладко тебе пришлось — жить с таким человеком».

Кэрол чуть не передернуло. Единственное, чего она хотела, — это чтобы его пальцы перестали сжимать ее запястье. Она сказала: «Да не знаю. Не так уж все и плохо». Но Дэйв 2 ответы типа «не так уж плохо» всерьез не воспринимал. Этот человек был твердо убежден, что слово «хорошо», например в сочетании «у меня все хорошо», — это всего лишь акроним, который расшифровывается как: Хронически Одинок Разбит Отчаянием Шиза Обуяла. И действительно, когда Дэн стал постоянным членом группы св. Симона и Дэйв 2 пристроил его оформлять плакаты, тот старательно выводил зажатым в тонких пальцах маркером расшифровку этой аббревиатуры. На одних интерпретацию писал шрифтом с засечками, на других — без. Все равно примерно тем же Дэн зарабатывал на жизнь.

Поэтому Дэйв 2 не оставил реплику Кэрол без внимания и поднажал: «Ты говоришь, дорогая, что не так уж все и плохо, но я вижу, что здесь-то у тебя болит». Дэйв 2 оторвал ручищу от запястья Кэрол и прижал ее к груди в районе сердца. Его огромный рябой подбородок и щеки исказились в гримасе, которая, очевидно, должна была восприниматься как выражение глубокой симпатии и даже сострадания… да, сострадания, и, не встретив никакого отпора со стороны Кэрол, он продолжал: «Я очень хорошо представляю, что ты чувствуешь. Я прошел через это — когда тебе абсолютно безразлична судьба человека, которого, как тебе казалось, ты любил. Абсолютно безразлична. Вот что с нами делает эта проклятая болезнь, милая моя…» Вот это было в точку. Даже Кэрол не смогла удержаться и прямо-таки содрогнулась от потрясающей точности душевного диагноза, навскидку поставленного Дэйвом 2. В момент создавшегося взаимопонимания Дэйв подцепил ногтем болячку ее безразличия, обнажив болезненную рану. Конечно же, едва ли можно предположить, что Дэйв 2 знал, что объектом ее настоящей и непрерывной тревоги был совсем не Дэн, и даже не их союз, а исключительно хрящеватый отросток, который сидел себе спокойненько в самой сердцевине между бедрами.

Растворимый кофе был выпит, и, когда вышел тоненький, завернутый в свой модный кожаный пиджак Дэн, предложение Дэйва 2 присоединиться к ним вызвало у Кэрол не более чем намек на сопротивление. Предполагалось, что во время их занятий в группе Анонимных Алкоголиков она будет ходить в заседавшую там же группу родственников алкоголиков — АнАлов, весьма гармонично сочетавшуюся с основной.

Атмосфера, царившая на занятиях АнАлов, стала откровением для Кэрол. Тут были близость и чувство общей цели, которые она испытала на себе при попытке повысить свою сознательность с Беверли в Ланстефане, но тут же были и социальные основы, и чувство организации, которые больше напоминали ей сельский кооператив ее отца.

Ее поразила откровенность этих кондовых англичан, которые, сидя в вязаных кофтах и плащах, в деловито-исповедальной манере описывали самые отвратительные сцены пьянства, сексуального насилия и бытовухи.

Высокая грустная дама в бежевом костюме, задыхаясь, торопливо повествовала о безумных надругательствах, которые ее муж, уволенный за пьянку моряк, проделывал над ее отверстиями при помощи различных твердых и стеклянных предметов, как то: пивные бутылки и тому подобное.

Средних лет педагог, интеллектуал с редеющей шевелюрой и бифокальными очками в роговой оправе, на славу постарался, чтобы ясно и по существу изложить подробнейшее досье, которое он заставил себя составить на собственную шестнадцатилетнюю дочь. Оно состояло из череды рвотных извержений, поливаний, опорожнений прямой кишки и добровольных половых актов, в которых она участвовала на глазах у своего обезумевшего от бессилия (в обоих смыслах) папаши.

Ни в этот вечер, ни в следующий, а лишь на третий раз Кэрол почувствовала себя достаточно раскрепощенной, чтобы представить собственную бледноватую и мягкую по сравнению с другими версию Дэновских приключений: как он блевал, как бормотал непристойности, как его шатало в подпитии. Особого возмущения подобные сцены не вызывали, однако описание Кэрол ее собственного мертвенного равнодушия, полнейшего безразличия и нежелания помогать Дэну в его беде было стопроцентно правдивым. Закончив говорить, или «делиться», так в группе называли эти свидетельства в пользу Правды, она оторвала взгляд от линолеума и увидела лошадиную физию Дэйва 2, который, выйдя из соседней комнаты, присоединился к группе и теперь смотрел на нее с неподдельной симпатией, приправленной восхищением и еще чем — то, что могло быть, но не было любовью.

За неделю Дэн и Кэрол посетили по шесть занятий каждый в своей группе, и оба чувствовали, как идеология Анонимных Алкоголиков просачивается в них, как формирует их жизни. В этих группах-близнецах было что-то очень обнадеживающее: обычные люди собирались на галерее старинной церкви, садились на поставленные в кружок металлические стулья с сиденьями цвета хаки. Группа АнАлов собиралась в отдельной комнате, предназначенной для воскресной школы, и, пока Кэрол грела уши рассказами об обыденных драках и содомии, ее выцветшие голубые глазки блуждали по стенам, завешанным детскими коллажами букв алфавита и прилепленными красной и золотой лентами наивными картинками на библейские сюжеты, — викарий постарался.

Они пили растворимый кофе и курили сигареты пачками; деловая активность группы, ограниченная составлением расписания дежурств по кофе и продаже брошюр, все же требовала неких функций казначея, именно эти простые рутинные обязанности и привлекли Кэрол. Что же касается катарсиса, достигаемого путем рассказа о самой сокровенной боли, страхе и желании в присутствии целой компании едва знакомых людей, Кэрол испытала и его, несмотря на то что ее терапевтический арсенал был сильно ограничен редким талантом к приспособленчеству.

Однако это не должно нас удивлять. Мы же знаем Кэрол именно такой. Мы и раньше отмечали ее склонность всегда идти по пути наименьшего сопротивления. Так давайте же оставим ей возможность спокойно исповедоваться, когда ей захочется. В конце концов, это может помочь ей с другой, более интимной и неотложной проблемой.

Пока Кэрол вписывалась в ситуацию, Дэн на свой манер — тихо и без эффектных выступлений — был занят тем же. Со дня пришествия Дэйва 2 и его первой встречи в св. Симоне Дэн не пил. Признать свое бессилие перед алкоголем — первое и основное утверждение члена АА — ему было совсем несложно. Еще со студенческих лет, проведенных в Стоурбридже, Дэн отчетливо ощущал, что его осознанная воля оставалась беспомощной марионеткой, безжизненно болтающейся на невидимых нитях, пока ее не оживит пиво Lamot. Это WD40го души текло из банки, и под узким лбом Дэна сгущалось молочно-белое облако. Через несколько часов из этого облака появлялся джинн, хихикающий старик, который и манипулировал марионеткой Дэном, дергая его то так, то эдак.

Как и Кэрол, Дэну было сложно говорить на занятиях АА. Однако, в отличие от нее, ему нечего было скрывать. Напротив, в Дэне между его невнятностью, комплексами и недалекостью умещалась добропорядочность, что, к счастью, является редким сочетанием, иначе мы скучали бы еще больше, чем теперь. Нет, Дэну попросту часто нечего было сказать. Однако, если в катарсисе не было необходимости, Дэн, по крайней мере, узнал, что алкоголизм — это болезнь. Болезнь со своей этиологией и патологией. Болезнь, признанная самим ВОЗом — Всемирной организацией здравоохранения. Болезнь, занесенная в справочник Observer… В АА ему сказали, что болезнь эта хроническая и неизлечимая, и это была безусловно отрицательная сторона. Положительная составляющая заключалась в том, что симптомы данной болезни можно полностью блокировать путем регулярного посещения занятий АА и строжайшего воздержания. Прежде чем эта Благая Весть дошла до Дэна, он и впрямь боялся, что его сознание, такое же хрупкое и податливое, как бумажные фигурки, которые он мастерил, вполне может оказаться на грани и самопроизвольно смяться в бумажный комок безумия.

Теперь у Дэна появились друзья, готовые оказать поддержку. Поддержка Дэйва 2 была настолько всеобъемлющей, что он сопровождал Дэна домой после занятий, чтобы и дальше наставлять его на путь истинный. К тому времени Кэрол обычно была уже дома — встречи АнАлов начинались и заканчивались на полчаса раньше АА, — и чайник уже стоял на плите. Тогда все трое садились за кухонный столик, чтобы выслушать очередную порцию догматов Дэйва 2, который вещал с нарочито естественной искренностью, характерной для англиканского священника в худшем его проявлении.

Жанр проповедей Дэйва 2 можно определить как благочестивые беседы. У него была целая колода псевдорелигиозных открыток, которые он распространял среди своих новых апологетов. Изображение на этих открытках могло быть, к примеру, следующее: милые щеночки в плетеной корзинке, а самый симпатичный повис на ручке. По низу шла надпись курсивом с завитушками, гласившая: «Вера не может быть истинной, пока ты за нее не держишься». На другой — играющие котята сцепились в клубок и лозунг: «Крепкие объятья — вот что нам нужно!». У Дэйва 2 были еще заламинированные формата А5 таблички с заповедями АА (Двенадцать Шагов и Двенадцать Традиций), или наиболее важные молитвы АА, типа: «Господь ниспослал мне смирение, чтобы я мог принять то, что не могу изменить… и т. д. и т. п.». Ну, вы понимаете. Все это он звонко метал на пластик кухонного стола, как жертвенную плоть, доказывающую правоту его шумных и нудных назиданий…

Голос профессора снова внезапно затих. Небольшую округлую тень над его головой пронзил луч света, осветив крылья каштановых волос, сглаживавших неровности его черепа. В свете ночника шевелюра стала блестеть и переливаться. Он встал и принялся ходить взад — вперед, рассекая крошечное пространство купе от двери к двери. Остановившись, он посмотрел на меня, узкоплечий, эндоморфный. Он был похож на грушу, которую нарядили в Turnbull Asser. Репа его, словно в аляповатой рамке, походила на подретушированную фотографию из Хайленда: гордый олень демонстрирует рога.

Профессор посмотрел на меня, и я впервые увидел в его глазах нечто большее, чем обычную игривость. Может, в них блеснула ненависть? Или, по крайней мере, тупая злость от пережитой когда-то или воображаемой боли и обиды. Он выпалил севшим голосом: «Ты никак ярлычок на меня собрался навесить, приятель? Хочешь выставить меня, навязать чужую роль, типа забавный персонаж, чудак, типаж!»

Все еще смотря на меня, он то ли присел на корточки, то ли опустился на колени в пространстве между сиденьями и стал внимательно рассматривать мой профиль, как будто пытаясь прийти к какому-то заключению. Осмотром он, очевидно, остался доволен и, наконец, выпрямился. Он снова сел напротив и возобновил свой рассказ в том же ровном и быстром тоне. Это потрясло меня больше, чем все остальное. Все, что он делал, казалось настолько заученным и показушным. По спине пробежал холодок от мысли, что я, возможно, не первый невольный слушатель, которого запаучил профессор, и не первый зритель этой низкопробной пьески. Кроме того, было еще само купе. Мизинец я бы за это не отдал, однако декорации каким-то образом менялись, будто некие призрачные, но оттого не менее умелые рабочие сцены продолжали выполнять свои обязанности. Сцена передвинулась ровно настолько, чтобы вместить профессора… Но, словно предвосхищая мое желание обдумать впечатления, он продолжил.

Достаточно будет сказать, что Дэйв 2 настолько закрепился в квартире, что досконально ознакомился с характерными особенностями держателя для туалетной бумаги и не раз бегал за кофе и сгущенным молоком для ночных посиделок.

Есть на свете люди, существование которых такое же двухмерное, как у героев бульварных романов. Вы знаете, о чем речь: книжонки за 25 пенсов в светло-голубых обложках, их можно вытащить из картонной коробки при входе в любой букинистический магазин. Вы садитесь в автобус, читаете первые несколько страниц, и вдруг вас поражает свинцовое ощущение ходульности образов. Захлопываете книжку, и перед вами предстают Дэн, Кэрол, а с ними и Дэйв 2.

Ни Гари с Барри, ни Джерри, ни Дэйв 1 не делали жизнь Дэна значительнее или интереснее; не было никакого взаимопроникновения, ничего, что могло послужить цементом для заострения углов его пресной бесцветной натуры. Его мать имела над ним безграничную власть. Как римский император, она могла послать легион для его усмирения, но по большей части предпочитала управлять им через прокуратора, психологического сатрапа, которого она посадила в самом центре его самосознания. А Кэрол? Ну, о ней-то мы знаем. На пробковой доске рядом с шуточными открытками Camden Lock стали появляться открытки от Дэйва 2.

Жизнь Кэрол и Дэна, таким образом, была в точности как литературное произведение: вымученное и выброшенное в открытое пространство. Они дрейфовали в вакууме, отрезанные от родителей, изолированные друг от друга. И поскольку другого проводника в корпускулярный мир социальных вращений у них не оставалось, они плыли по течению, пока оно было, притягиваясь как металлическая стружка к магниту.

Каждый вечер Кэрол и Дэн посещали занятия в своих группах и буквально расцветали на глазах. После занятий они торопились домой послушать дополнительно небольшую проповедь Дэйва 2, который пунктуально откланивался ровно в 23.10, чтобы успеть на последний автобус № 114, отправляющийся к северным оплотам Фрерн Барнет, где у него была квартирка в доме гостиничного типа.

У них и времени-то не было, чтобы наскучить друг другу. Они встречались, как соседи, проходя из спальни в ванную в банных халатах, как Рок Хадсон и Дорис Дэй, и уста их были запечатаны. Я мог бы даже сказать, что у Кэрол не было времени проверить, как там ее хрящеватый отросток. Я мог бы так сказать, и, несмотря на ваше вожделеющее сознание, вы даже обрадовались бы, не так ли? Но вам стало бы ясно, что я чего-то недоговариваю, не так ли? Ну, конечно, Кэрол успевала, точнее, находила время проверить, как поживает малютка-рычажок. Ведь, в сущности, это и был рычажок. В самые неожиданные моменты она чувствовала, как он раздвигает ее изнутри; сидела ли она в группе, слушая чью-то исповедь, или стояла у библиотечной конторки, потирая мохнатку о фанерную плиту, которая печально потрескивала, отклеившись от основания.

А разве можно забыть о туалетных историях? О таких вещах забывать нельзя. Иногда я чувствую, что мое тело — это сплошной извивающийся кишечник, полный запахов и едва прикрытый тонким слоем кожи. Ницше, как известно, буквально агонизировал в туалете. ВЕссе Homo он проклинал немецкую кухню за пиво с сосисками — пищу, цементирующую задний проход. Как и Гоголь, еще один бесполый невротик, он скитался по городам Северной Италии, ища спасение в пасте и спагетти — антиоксидантах, облегчающих пищеварение.

Но я отвлекся. Мы о туалете: обычные мочеиспускательные ощущения как-то притупились. Кэрол чувствовала, что струю что-то сдерживает, направляя изнутри в узкую воронку. Нагнувшись, она замечала пузырек плоти и капельку урины на нем. И тогда пальцы ее скручивались и замирали, как будто кисть насадили на вертел. Приходилось верить своим глазам — он никуда не делся. А теперь он еще и выпирал из-под губ. Она с трудом заставила себя обхватить его трясущимися пальцами — большим и указательным. В большом зеркале над раковиной она видела свое отражение — темный контур на фоне плитки цвета авокадо. Ноги широко раздвинуты, трусы, как лопасти пропеллера, между вывернутыми ступнями; в таком положении она потела и изворачивалась на пластиковой подкове унитаза, как на пыточном стуле.

Тем не менее она схватила его. И когда она почувствовала меж пальцами к тому времени уже мясистую личинку с хрящиком посредине, с ней что-то произошло. С одной стороны, бремя знания стало еще тяжелее, большая берцовая кость, сорвавшись с пиратского флага, вонзилась в ее жизнь, отделив обладательницу тайны от обшего стада. (Хотя можно с полной уверенностью сказать, что секрет этот для Кэрол был не более страшный, чем, скажем, адюльтер или умерщвленный плод.) Но, с другой стороны, точнее, прямо между ног, у нее торчал отросток. Личинка уже вполне себе выросла. И когда она, все еще со спущенными трусами, дрожа и сдерживая рвоту, вытащила его и прижала к шестидюймовой рулетке, ей невольно вспомнился ее брат Стивен, которого она несколько лет назад поймала затем же занятием. Воспоминание это она просто так отбросить не могла. Кроме того, личинка эта вовсе не была чем-то необычным; нечто подобное она встречала не раз, хотя и в абсолютно другом контексте.

«Понедельник, 9.45. Длина — 7 мм. Внешний вид: чем-то похож на вытянутый клитор, мешковатый, но внутри спрятан хрящик с нервным окончанием. Заметки: и действительно что-то вроде второго клитора».

«Вторник, 11.45. Длина — 8,5 мм. Внешний вид: как и вчера, только стал чуть больше и заметно выпирает из-под малых половых губ. Личинка как будто рвется к свету, в то время как клитор прячется под свой капюшончик. Заметки: увеличение длины на 1,5 мм не вполне правдоподобно. Настолько, что приходится усомниться в точности шестидюймовой рулетки оксфордского геометрического набора».

«Среда, 15.30 (в библиотечном туалете, оттого такая короткая запись). Длина — 10 мм. Внешний вид: мерзопакостный, у него появился глазок. Заметки: мне нехорошо, очень даже плохо».

Все эти записи Кэрол могла бы сделать, если бы потрудилась завести дневник и записывать в деталях каждый этап его развития. Конечно же, она и не подумала это сделать. Тем не менее ее отношение к этому странным образом укладывалось в отчет о чем-то само собой разумеющемся. Больше того, эти черты — практичность, даже прагматичность, — качества, которые однажды отметил в своем отчете учитель начальной школы, но которые она, насколько мне известно, раньше никогда не проявляла, — стали обнаруживаться в различных областях ее деятельности.

Дэну на работе дали задание спроектировать корпус для CD/видеомодуля. В четверг утром после своего первого занятия в АнАлах, Кэрол пошла в магазин стройтоваров в Вуд-Грине и купила все необходимое: листы фанеры, шурупы и электроотвертку. Работу нужно было сдать в субботу утром. Кроме того, по дороге Кэрол записалась на курсы вождения, что собиралась сделать уже давно.

В субботу утром, когда Дэн чертил специальным карандашом на разлинованной кальке корпус в разрезе, Кэрол что-то невнятно бормотала и судорожно поеживалась, лежа на постели. По телевизору показывали интервью с отцом Хулио Иглесиаса, видным испанским гинекологом, что и послужило толчком к ее последующим действиям. Еще в бессознанке, она расстегнула пуговицы ширинки и вытащила это. «Боже мой! Что я делаю? Я вытащила э/ио!» — возопило сознание. Она рыгнула, и на экране пошла реклама All Bran; появление этой в высшей степени обыденной принадлежности — полезных во всех отношениях кукурузных хлопьев — в данной ситуации было абсолютно непредвиденным и странным. Ища убежище, Кэрол скатилась с кровати на ковер. При движении оно потерлось о шероховатую ткань ее джинсов и слегка — слава богу, потому что, я думаю, большего она не вынесла бы, — напряглось.

Несмотря на только что перенесенное переживание, Кэрол оставила без внимания очередные потуги Дэна, остановившего ее на полпути в кухню. Она продолжала беспристрастно отшивать его весь оставшийся день. Различные участки ее сознания, обычно растянутые вдоль кривого, плохо освещенного коридора, начали отделяться друг от друга. Теперь они стали представлять собой обособленные кабинки вроде нашего купе, которое, конечно же, является частью поезда, но из него мы не можем попасть в другую часть этого же поезда. И в этом смысле, я полагаю, оно вовсе не является его частью…

Профессор сплел пухлые пальчики и обхватил фланелевое колено, вполне довольный своим софизмом. Когда я садился в поезд, то отчего-то не заметил, что состав очень старый, еще довоенный. По он был абсолютно прав. В купе был отдельный вход, и с другими частями поезда оно не сообщалось. Такие вагоны могли делать только в прежние времена, когда, по общему мнению, насилие и сексуальные домогательства существовали лишь в среде людей, неспособных купить билет на поезд. Едва я собрался обсудить этот курьезный пример Британского железнодорожного ханжества с профессором, как он тут же продолжил.

… У Кэрол была замедленная реакция на эмоциональные потрясения, в чем, собственно, и крылась причина ее невроза. И хотя ответная реакция сильно запаздывала, связь, безусловно, присутствовала, а неспособность объяснить толком, почему то или иное событие вызывало у нее слезы или заставляло сердиться, и была, если хотите, гарантией внешней уравновешенности.

То, что с ней произошло далее, — лучшее тому подтверждение. Вместе с отчуждением пришло осознание. Кэрол порхала во мраке вдоль гравиевой тропинки, ведущей к более освещенным участкам сознания. В одном из них она видела, как рассказывает о себе на собрании АнАлов; в другом — как вид этого вызывает у нее тошноту; в третьем она внимательно слушает Дэйва 2, в четвертом — отворачивается от Дэна. В темноте Кэрол увидела себя похожей на призрак, это было как неожиданное спасение — «бог из машины», она улыбнулась себе и прошла мимо.

Кэрол стала агрессивнее. Когда она проходила по Форчн-грин-роуд, какой-то маляр вытянул свой клюв и заценил ее, говоря по-простому, обтекаемые формы, она обернулась, плюнула, сказала: «Слизывай, козел», — и ушла, довольная собой. Дэн не заметил этой перемены, возможно, потому, что привык к ней. Привычка подавляет способность к рефлексии, а Дэн был человеком привычки, это было его основное качество. К тому же он, по правде говоря, никогда и не был женат на Кэрол, он жил с ее проекцией, сотканной из собственных фантастических представлений и безразличия, проявленного его матерью. («Она всего лишь маленькая простушка, но, честно говоря, на большее ему рассчитывать не приходится», — таков был отзыв Императрицы на известие о помолвке Дэна и Кэрол.)

Короче говоря, Дэн проснулся трезвый в прозрачном, холодном дневном свете, и припомнилось ему, как когда-то, давным-давно, еще до того, как они с Барри, Гари, Дерри, Джерри и Дэйвом 1 стали все время посвящать поискам и распитию пива Lamot, они получали массу удовольствия от игры в сквош и всех сопутствующих компанейских затей типа шутливых боев на полотенцах, ребяческой возни и бутылки ликера, передаваемой по кругу.

Первые четыре дня трезвости были для Дэна сущим адом. Он был настолько невежествен и наивен, что даже понятия не имел о физических симптомах алкогольной абстиненции. Ты потеешь, тебя мутит и тошнит, все это на фоне периферийных галлюцинаций — для Дэна это было полной неожиданностью. Кэрол ответила изгнанием потной личинки, в которую превратился Дэн, на диван в гостиную. Там он и залег. За низким лбом бушевали электроны, а когда он кашлял, его начинали преследовать видения: странные существа — женщины с яичками вместо глаз и мужчины с влагалищными ушами, — не обращая на него никакого внимания, толпились возле воображаемой барной стойки.

На пятый день он поднялся с дивана и отправился на работу. Если не считать покалывания в кончиках пальцев рук и ног — словно его четвертовали, и почившие конечности иной раз напоминали о себе призрачной болью, — он ровным счетом ничего не чувствовал. Даже неуемное желание выпить, похожее на писк застрявшей в голове летучей мыши, не преследовало Дэна. Он подчинил свою волю, отдал свою жизнь в руки более могущественные. По идеологии АА, это не обязательно должны быть руки Бога, это могла быть любая сила, более могущественная, чем ты сам, при условии, что сила эта не рассудочная или химическая, но высшая и милостивая. К сожалению, как ни старался Дэн не персонифицировать высшие силы, им управляющие, которые по случаю оказались мстительным Господом, они проявлялись сами собой. Внутреннему взору представлялась крупная женщина средних лет, уплетающая баттенбургский пирог.

И в сходстве с его матерью женщине этой отказать было никак нельзя.

Еще одна неделя пролетела в Мелроуз. Это выросло еще больше. Кэрол и Дэн продолжали двигаться своими непересекающимися курсами, встречаясь лишь в коротких перерывах между заседаниями групп и потом, после занятий, чтобы еще раз внять брату Дэйву.

Дэйв 2, и это стоит отметить, вел свою неповторимую игру. Потому что был наш Дэйв эмоциональным паразитом. Он не получал удовольствия непосредственно от близких, интимных отношений. Как какая-нибудь птичка с непристойно вытянутым клювом, высасывающая цветочный нектар, он получал ощутимое, сладковато-эротическое удовлетворение от выуживания сочных подробностей из проблемных ситуаций других людей. Для этих целей он добивался от каждой из сторон любой вверенной ему пары наивысшей, абсолютной степени доверительности. Когда подобные отношения налаживались, Дэйв 2 достигал состояния своей необычной нирваны.

Однако с Дэном и Кэрол все оказалось не так-то просто. Оба, безусловно, готовы были довериться ему полностью, но их признания не приносили никакого удовлетворения. Оба они весьма туманно рассказывали о своих обидах, тайных желаниях и горьких разочарованиях, никогда не уточняя, кто, где, зачем, когда и чем дело кончилось. А ведь именно этой горячей близости и вожделел Дэйв 2, и для этого он, как шпион-профессионал, принял решение подключить своего агента, для чего на десятый день рукоположения Кэрол он подкараулил ее возле св. Симона и представил Джине.

Джина лечилась от алкоголизма тут же, была старой жилистой хипповкой, затянутой в черную лайкру, и пахла пачулями с давно истекшим сроком годности. Старинная сообщница Дэйва 2, она страдала тем же синдромом дремлющего либидо и пристрастием к прелестям — воспользуемся неологизмом — психологического сопереживательного вуайеризма, сокращенно ПСВ.

Джина, покачиваясь и едва удерживаясь на невообразимых каблах, подошла к Кэрол, которая помогала раздавать кружки с растворимым кофе своим согруппникам АнАлам. Кэрол сразу поразил живот Джины, который выпячивался по бокам, будто под стретчевый топ ей засунули круглую подушку. Не менее живота Кэрол поразила весьма дерзкая прическа в этническом стиле: густые черные локоны были собраны в пучок на макушке, откуда свисали гирляндами в бисере из искусственного янтаря. Космический каскад прически делал ничем не примечательное лицо Джины абсолютно незабываемым.

— Привет, я Джина, — сказала она, прежде чем Дэйв 2 успел их представить. — Этот забулдыга рассказывал мне о вас. Я настояла, чтоб он нас познакомил, я тоже держу птичек.

Все три стрелы попали прямо в цель. Кэрол действительно любила своих птичек, а польстить ей, как и всякому, было несложно. Но главная уловка Джины — насмешливое обращение к Дэйву 2. По мере того как первый порыв новообращенной начал спадать, у Кэрол стали появляться большие сомнения относительно Дэйва 2. И хотя в насмешке этой, очевидно, не было ничего уничижительного, Кэрол явственно почувствовала легкий налет презрения.

Кэрол не пришлось особо уговаривать, и она тут же отправилась с Джиной к ней домой на Хэрроу — роуд. Путь не близкий, но Джина была на машине. Кэрол была вдвойне довольна, потому что поездка на машине давала повод обсудить ее любимую на тот момент тему — вождение. С тех пор как Кэрол пошла на курсы, у нее развился чрезмерный интерес ко всему, что касалось дорожного движения. У нее уже было два урока, и оба прошли более чем удовлетворительно. К концу второго инструктор настолько расслабился, что отпустил контрольные педали и дал ей спокойно рулить самой по Грин-лейнз. «Вы — прирожденный водитель», — сказал он Кэрол. И комплимент этот лишь на 80 процентов был обусловлен его туманным желанием добраться дотуда, где росло это.

Джина и Кэрол говорили о вождении всю дорогу до Хэрроу-роуд. А когда приехали, говорили о Кэрол и немного о самой Джине. Джина обхватила свои обтянутые чулками бугристые коленки и наклонилась вперед. По обе стороны от нее стояли низкие столики со всяким ветхим барахлом, в углу осыпалась палочка благовония. Лицо Джины сложилось во внимательную гримасу, чем-то даже напоминающую ушную раковину, и Кэрол уже ничего не оставалось, как выдать хотя бы примерную версию, похожую на правду… о том, что происходило между ней и Дэном, и, конечно же, ни слова об этом.

Но версия эта была не многим лучше той, которую уже выслушал Дэйв 2. Джине пришлось признать, что в качестве сеанса ПСВ допрос с пристрастием не привел к желаемым результатам. Вся суть ПСВ в том, чтобы создать в сознании практикующего картину наиболее интимных моментов в жизни объекта наблюдения. Искушенному мастеру ПСВ не нужно подсматривать за половым актом, он получает удовольствие уже от осознания того, что это происходит. Однако то, что рассказывала Кэрол, не приближало к заветному катарсису ни Дэйва 2, ни Джину. Напротив, когда кто-либо из них пытался создать зрительный образ интимной жизни Кэрол и Дэна, он представлялся таким же фанерно-двухмерным, как рисованные мультики.

Вернувшись домой, Кэрол обнаружила раскрасневшегося Дэна, тот сидел на кухне и читал местный рекламный листок. По дороге из св. Симона он заехал на партию в сквош с Дерри и теперь чувствовал приятное покалывание во всем теле. Дэйв 2 был вынужден раскланяться раньше обычного. С тех пор как они «пошли на поправку», Дэйв 2 впервые оставил Дэна и Кэрол без должного внимания. Дэн уже стал подумывать, не начало ли это конца теплой Дэйвовской о нем заботы, но под самый занавес занятий Дэйв 2 подошел к нему и обнял крепко, с чувством. Домой Дэн отправился с новым пылом. Объятья Дэйва 2 каким-то образом всколыхнули в нем волну чувственных воспоминаний: сплетенные конечности, раздвинутые ноги, вздохи, сладострастные звуки. Сексуальная память Дэна была настолько замутнена, что он с трудом понимал, то ли эти воспоминания настоящие, то ли это увиденные им половые сношения актеров, нанятых для сексуальных сцен по минимальной ставке, утвержденной Профсоюзом британских деятелей кино. Выражаясь мудрено и иносказательно, можно сказать, что объятья Дэйва 2 стали для Дэна ассоциативным тригером или курком.

— Иносказательность и заумность — это ведь ваш стиль, не так ли? Но вся эта иносказательность в итоге сводится к тому, чтобы запудрить мозги обычным добропорядочным людям. Залить их скользкими испражнениями своего воображения и потихоньку ввести свой извивающийся хрен, пока никто не видит! Запихнуть им промеж ног, пока они расслабленно трясутся в поезде! Или за разговором на вечеринке залезть им под юбку! Вы — демон, вот вы кто, гад ползучий, враг, насильник! Да-да, вот именно, насильник!.. Сука! Ебарь… Уф!..

В голосе профессора, как краска в воде, разливалась ярость. Послезвучие повисло в пыльном купе, я буквально осязал эти волны ненависти. Я остолбенел. Да так, что не мог оторвать взгляда от его выпученных глаз и судорожно подрагивающих губ. Я не мог произнести ни слова.

Профессор прямо на моих глазах изменил обличье, а вместе с ним изменился и сам характер его побасенки. Мне стало понятно, что история эта вовсе не анонимна и что она имеет непосредственное отношение к естеству самого профессора. Подтверждение моей гипотезы не заставило себя ждать; не прошло и минуты, как профессор, вместо того чтобы наброситься на меня и придушить или превратиться в бог весть кого, завершил свой рассказ, так же быстро проговаривая слова и в той же спокойной манере, как и начал. Оскорблять меня напрямую ему было неинтересно, во всяком случая, я так думал. Ему нужно было, чтобы я страдал вместе с Дэном и Кэрол.

Остаток вечера Дэн провел, развалившись в гостиной, за просмотром повтора Doogie Howser MD. Он съел пакет чипсов с новыми вкусовыми добавками: шницель с красной капустой. Кэрол наверху занималась тем же. Около одиннадцати тридцати он поднялся к своей двуспальной кровати. Он поцеловал Кэрол в щеку и сказал: «Спокойной ночи, любимая». Устроившись поудобнее, они одновременно повернулись и выключили ночники по бокам кровати, как в синхронном плавании.

Однако в какой-то момент посреди ночи они утратили состояние бессознательной гармонии. Кэрол, взявшая за привычку спать с крепко сжатыми ногами, оставляя свободной ближайшую к Дэну половину кровати, почувствовала, как его рука шарит между бедер, пробираясь к этому. Дэн сонным, но полным вожделения голосом шепнул ей на ухо: «Ты не против, если я прочищу духовочку?»

Кэрол напряглась. Нет, это не совсем верно, мне не удается подобрать точное слово, правильнее было бы сказать, что она застыла. На самом деле она сжалась до такого трескучего состояния, что, казалось, от нее можно было отломить кусочек. Что делать? Куда нацелилась рука Дэна? К ней или, может, к этому?

Для Кэрол было бы абсолютно в порядке вещей просто не обратить на Дэна внимания. Она знала, что эрекция его была как робкий надувной шарик, проткнуть который ничего не стоит. Кроме того, как бы ни вожделел Дэн, принудить ее он все равно не смог бы. Она могла снизойти до каких-то объяснений, но точно так же могла просто повернуться на другой бок. Вам это и нужно, не так ли? Вы хотите, чтобы Кэрол повернулась на другой бок. Едва ли вам не терпится увидеть именно эту мизансцену. Я очень сомневаюсь в ваших способностях к чистопробному ПСВ. Как и в том, что вы сможете спокойно отнестись к этим шорохам и приглушенным стонам, доносящимся из-под узорчатого покрывала. Слишком круто.

Слабенькая волна беспричинной радости захлестнула Кэрол, и она не повернулась-таки на другой бок. Она даже приняла вопрошающую руку Дэна в свою и направила к соску… Он принялся жадно насасывать ей ухо, будто, если мочку как следует простимулировать, она станет источником лактации. Он пыхтел, тыркался носом и поскуливал. Он закинул свою шелковистую ляжку ей на бедро, свободная рука схватилась за плечо, и он с потрясающей проворностью вскарабкался на нее, как матрос на мачту.

Но разве не так было всегда? Обратимся к прологу… Припоминаете те три сухих толчка, которые случайно задобрили Кэрол до состояния трепещущего оргазма и заставили ее пережить наименьшую из маленьких смертей. У Кэрол не было выбора, положение обязывало раздвинуть ноги. Так она и поступила, и, несмотря на то что низом живота Дэн давил ей на пах, она почувствовала, как оно вылезло из своего чехольчика и на этот раз заметно напряглось. К счастью, это напряженное ощущение — полное кровеносного значения — затмило внезапное вторжение Дэна.

И вот настало время проверки на вшивость. Он в последний раз прошлепал губами по ее мокрой шее, Кэрол повернулась на бок и уставилась на стакан воды с пленочкой пыли на ночном столике, понимая, что судьба ее может сейчас решиться. Почувствовал ли он это? Обратил ли внимание? Разве мог он проигнорировать тот факт, что оно упиралось прямо ему в лобок? Маленький сгусток плоти, младший брат, тайком притулившийся возле более зрелой особи.

Он ничего не заметил. И неудивительно. Ведь, кроме всего прочего, Дэн никогда не утруждал себя внимательным изучением паховой области Кэрол. Он ничего не знал о ее реальной форме. Для него эта Америка, этот новый материк всегда оставался terra incognita. Он знал, что пониже шерстяной диадемы, которая, впрочем, украшала Кэрол, у нее была дырка… но на этом его сведения заканчивались. Он тыркался в бесчувственную бездну. От полового акта он получал механические ощущения, так перезаряжают духовое ружье. Первые три удара — зачин, четыре — подкатил тележку, пять — и шарик в лунке.

Придерживаясь этого поверхностного и унизительного для акта сравнения с игрой в гольф, можно сказать, что именно так и провел свою партию Дэн. После чего он слез с нее опять же с чрезвычайной легкостью, положил влажноватую шевелюру на подушку, а обмякший отросток прижал к ее бедру. Он прошептал несколько нежностей в благодарность за то, что его слегка подоили, и отбыл в пучину одиночества.

Кэрол лежала в темноте. Мигал электронный будильник, Кэрол сверкала широко раскрытыми глазами. Более того, она ликовала. Именно ликовала, несмотря на неспособность осознать причину или даже смысл и значение своих эмоций. Ей было достаточно того, что она избежала разоблачения… Но на самом деле… сугубо между нами, я полагаю, причиной было то, что, когда оно напряглось, а Дэн лихорадочно сунулся в нее, Кэрол ответила ему тем же. Да! Она приподняла бедра, упершись ягодицами в упругие пружины матраца, не для того, чтобы прочувствовать, как он проскальзывает в ее смазанную скважину, а совсем наоборот. Она сама, Кэрол, запихнула ему на один всего лишь тайный момент. Вынув едва ли не сразу, она почувствовала себя — ах, каким неуловимым и в то же время явным было это чувство, — вознагражденной.

«Тянет утро руки, ноги (Полифем и Навсикая), Как орангутанг, проснувшись. С теплых простыней взлетает Корень колтунов иссохший. Разошлась и прорезь глаз, И овал, поросший зубом, Бедра выгнулись серпом…»

— Вот видите, чем дальше рассказываю, тем лучше стихи вспоминаются, — сказал профессор, обращаясь непосредственно ко мне, напрямую, и не только потому, что я был единственным его слушателем.

— Элиот, не правда ли? Ненавижу зануду. Злобный он был, отмороженная пуританская жопа. И баб боялся, не правда ли? Но чья пизда с зубами, тут не совсем понятно. Или, если задать этот вопрос, используя более современной идиому: кто кого натянул? Ебаный жиденыш Элиот! Об этом знают немногие, но вы-то в курсе, не так ли?

На следующий день Кэрол отправилась на свой третий урок вождения. А два дня спустя — на четвертый. К концу следующей недели ее инструктор, турок с Кипра, расправил усы ногтем большого пальца и подтвердил то, о чем она уже и сама подозревала. «Знаешь, красавица, тебе можешь уже экзамен сдавать, я так думаю!» Кэрол возликовала, но это было не то ликование проникновения, о котором мы уже говорили, скорее более будничное ощущение. Для Кэрол это ощущение совпало с острым осознанием твердо-механической природы причинно-следственных связей в этом мире, как то: нажми кнопку А, получишь результат Б.

Конечно, было бы абсурдом предположить, что Кэрол не подозревала об этом раньше, однако ее представление о собственном влиянии на данный пласт реальности никогда прежде не было так интуитивно отчетливо и приятно. Вела ли она школьный «мини», чистила ли чеснок, платила ли по карточке в магазине, Кэрол чувствовала прилив сил от каждого простейшего действия, она принимала статус потенциально эффективного агента, и каждое действие укрепляло ее, придавало ей форму.

Однако вместе с тем картинка стала искажаться, по мере того как крючки обыденных представлений Кэрол стали постепенно вылезать из петель ее самосознания. Наедине с собой, голая по пояс снизу, она стала танцевать перед зеркалом. Сначала она просто стояла, спустив штаны или приподняв юбку, и почти бессознательно принимала самые неожиданные позы. Однако чувствовать это, видеть, как постепенно открывается его истинное назначение, было так приятно, что вскоре она перешла буквально на балетные па.

Теперь оно было настолько длинным, что, переминаясь с ноги на ногу, она даже могла им покачивать; и, конечно же, за махом шел мах, и с каждым махом это напрягалось все сильнее.

Кэрол стояла перед большим зеркалом в дверце шкафа и размышляла о несоответствиях: оно выпирало из-под забрызганных волосками губ, и не было при нем мешочка, который, наверное, следовало бы иметь. Она присела на краешек кровати и пальцами обеих рук стала поигрывать с этим. Оно было уже, как минимум три, а может и пять сантиметров. Розовато-коричневый чехольчик оттягивался назад, открывая маленький гриб с сухим глазком посредине.

Это пенис, решила Кэрол.

— Женщина с пенисом в нашем обществе — это невероятно, не так ли? Я вас спрашиваю!

Профессор стал раздражительным, я сидел перед ним как ученик.

— Нет, полагаю, это не так.

— Значит, это не так. Отчего же вы так «полагаете»?

Поезд прогромыхал через полустанок. Я успел выхватить взглядом цветочную клумбу, толстого портера, покачивающуюся вывеску, и за окном снова стемнело.

— Что ж, я полагаю, все возрастающая эмансипация женщин на протяжении этого столетия определила — хотя бы в качестве метафоры — то, что они приобрели некоторые мужские характеристики.

— Половые характеристики? — В голосе его опять появилась неприятная нотка.

— Возможно. — Я постарался произнести это уклончиво, так, чтобы ему понравилось, с юмором. Но он шутить со мной не собирался.

— Я полагаю, ваши высказывания весьма банальны. Ошибка, которую молодые люди очень часто допускают в подобных вопросах. Случается, что их видение сексуального ландшафта сводится буквально к попытке стереть из виду горный массив гинекологии. Вы говорите о какой-то метафорической бабе с яйцами, я же толкую о ебаном пенисе, сраная твоя башка, и «ебаный» в данном случае атрибутов более чем уместный, потому что речь идет о хере, которым можно кого-нибудь выебать. Я говорю о твердом, упругом штыке в кровеносных сосудах, с багровой налитой головкой, выстреливающей в тебя молофьей, пуляющей жизнью, зарядами бытия! Боже, что за благородный вид! Насколько же компания мужчин предпочтительнее женского общества! Не так ли? Не так ли, я спрашиваю?

— Да, безусловно.

— Лишенная эротического подтекста связь между мужчинами, не правда ли? То, что родственные нам души называют братством.

— Да, да, я согласен.

— Чем меньше эротики, тем лучше, разве не так?

И он сопроводил эту уловку замаскированного под вопрос утверждения еще одним неприглядным поерзыванием, которое волной поднялось по позвоночнику от основания до кончиков ореховой шевелюры. Ирония была в том, что, по мере того как обличье его приобретало все больше двуполых характеристик, голос его крепчал и становился все глубже.

— Да, — ответил я, — чем меньше эротики, тем лучше.

— Вот именно. Носить эти кандалы, заставляющие кусать подушки, забивать себе голову всякой чепухой и топорщиться наши ширинки — это не для нас, не так ли, драгоценный вы мой?

— Так точно.

— Отлично! — Он хлопнул себя по ляжкам, как будто передернул затвор, и сказал: — Что ж, если вы готовы, я подведу итог.

Кэрол стала все больше предпочитать компанию собратьев-обладателей. Она ходила в пабы и пинтами поглощала пиво. Или обедала в липкой забегаловке, где, согнувшись над своим сэндвичем, с восхищением рассматривала непристойное граффити на музыкальном автомате. Естественно, она не чувствовала острой необходимости четко отождествлять себя по половому признаку с остальными завсегдатаями. Она вполне ясно представляла себе, что большинство мужчин не знали бы, как реагировать на человека, который может гонять лысого одной рукой и одновременно запускать пятерню в дыру себе же. Ах, как я люблю наш богатый англосаксонский словарь непристойностей, а вы?

В любом случае, это не тема для обсуждения, ведь Кэрол вовсе не считала себя мужчиной. Яркими половыми характеристиками она, собственно, никогда и не обладала. Нежный лепет оставлял ее равнодушной; мы были свидетелями, как Дэн пытался поваляться с ней в манной каше взаимных ублажений. Кэрол понимала, что пенис не сделал из нее мужчину, однако он сделал ее чуть свободнее от ощущения бесполости, ослабил суровые путы, отомкнул тяжелые замки девичьей подсознанки.

Теперь в магазин нижнего белья — патронов не жалеть! Кэрол выбрала небольшой бутик на Хай-роуд, где она могла быть уверена в помощи продавца-мужчины. Там она принялась взволнованно-заговорщически обсуждать, в чем ее Дэн мог бы выглядеть более соблазнительно. Ей даже не пришлось особо притворяться, так как бедра у малютки Дэна были почти такие же узкие, как ее талия.

На следующий день у нее уже был подходящий костюм для будуарных представлений. Она вставала так и эдак, поворачивалась, пританцовывала, но, к большой досаде своей, обнаруживала, что причиндал ее не мог заполнить даже самую малую нишу самых узеньких итальянских трусов. Она оттянула резинку и принялась играть с новеньким членом. Сжимая и разжимая ягодичные мышцы, она практически добилась внутреннего осязания и чувствовала, как развивается нечто, что, по всей видимости, должно стать новым мочеточным каналом. Кэрол с полной ясностью и без особых эмоций представила, как в ближайшем будущем сможет производить невероятные эффекты при мочеиспускании. Естественно, сама идея была только в зачаточном состоянии, однако она уже предвкушала радости весьма банального, но оттого не менее веселого мужского развлечения, а именно: направленного мочеиспускания. Однако, с другой стороны… не слишком хорошо там все развивается, чтобы получалось как надо… хотя, может, и получится.

Дэн тем временем изо всех сил старался держаться. Вновь оказавшись у начальства в фаворе, он готовился возглавить отдел корпоративного дизайна и регулярно лупил по мячам с Барри, а по вечерам отправлялся с Дэйвом 2 в св. Симон. Кроме того, он ездил на автобусе за город, где участвовал в выездных семинарах. Иногда Дэйв 2 составлял ему компанию, желая услышать откровения местечковых гуру, но чаще Дэн отправлялся один.

Дэн сообразил, что Дэйв 2 ненавязчиво подводит его к мысли о вступлении в братство АА, чтобы он занял самостоятельную, полноправную позицию. Дэн был практически уверен в этом, так как Дэйв 2 сказал однажды буквально следующее: «Дорогой Дэн, — прогремел он, — ты для меня как родной сын, и, возможно, для нас, алкоголиков на излечении, это слишком близкие отношения. Нам нужно отпустить друг друга. Тебе нужно встать на ноги, найти восприемника, как это сделал я». Здесь Дэйв 2 имел в виду обычай АА, следуя которому, члены с большим опытом трезвости завязывали в терапевтических целях близкие к идолопоклонническим отношения с недавними адептами — еще свежими бухариками.

Дэйв молча принял грядущую разлуку. Другого выбора у него не было, такой он был тряпкой. Но чуткое сердце, даже когда Дэйва 2 не было рядом хотя бы вечер, ныло, и он чувствовал себя покинутым.

— Не стоит проявлять излишней симпатии к Дэйву 2. Если вам показалось, что я недооценил Дэйва 2, неверно интерпретировал его действия, умышленно или же ненароком запутал вас, то вы глубоко заблуждаетесь. В этой истории нет никакого подвоха, как нет и подслушивающего, притаившегося в тени рассказчика. То, что я вам рассказываю, — чистая правда. Аллах Акбар, понимаете? Я — божий человек и глаголю божью правду. «Нет Бога, кроме Аллаха». — Профессор произнес эти исламские догмы, напевно модулируя, на манер муллы. После чего он вернулся к образу, который, должен признать, я же для него и обозначил, и спросил своего ученика: — Почему это кажется тавтологией? — Он тут же продолжил, отвечая на свой вопрос: — Если рассмотреть исламское понимание истории, мы обнаружим процесс социальной эволюции, аналогичный гегелевской концепции Мирового Духа. Однако, если для Гегеля Бог был скорее чем — то оставшимся позади, то для ислама Мировой Дух и сам Мир — это одно и то же. И тут мы получаем замкнутый космологический круг: в то время как прогресс собственным концом внедряется в социальную форму и меняет ее, он одновременно овладевает собою же сзади.

Нет, нет. Слушайте, как все было. Дэйв 2 уже запустил свои веснушчатые грабли в другое дело, которое, по его мнению, было намного сочнее, нежели брак Дэна и Кэрол. Девушка всего девятнадцати лет от роду преждевременно стала поглощать такое количество пива Lamot, что вскоре оказалась в св. Симоне с целым багажом весьма забавных и поучительных историй. Несколько недель ее трахал один из членов группы, бывший токарь из Уэльса, низкорослый, но чрезвычайно привлекательный парень. Вокруг этой истории поднялась большая шумиха, в кофейнях стали собираться враждующие партии, на которые немедленно разделилась группа, чтобы обвинять друг друга в нарушении терапевтических принципов, а то и в моральных преступлениях. Выслушивая мнения всех и каждого, Дэйв 2 пребывал в своей стихии. За эти версии он цеплялся, как за длиннющие нити, идущие от наспех заштопанных душевных ран. Дэйв 2 выжидал удобного момента, чтобы потянуть за эти нити.

А Кэрол? Наша малютка Кэрол, которая все еще посещает занятия АнАлов, но, к счастью, уже избавлена от пристального внимания команды ПСВ — Дэйва 2 и Джины, — как она? Кто знает? Кто способен провести четкую линию, чтобы обозначить, где плохое становится и вовсе невыносимым? И кто сможет проникнуть в сознание, которое и так не вполне устойчиво, а теперь еще оказалось под давлением сильного и тайного желания? Я говорю «тайного», но, по правде говоря, это не совсем то слово. То, что она чувствовала, было непросто выразить. И что, вы думаете, она предприняла?

Теперь, когда Кэрол вполне убедилась в своей власти над сознанием Дэна, она чувствовала однако, что его тело все еще может представлять некоторые проблемы. Поэтому она еще раз отправилась за пивом Lamot.

Есть особый тип заведений, торгующих спиртным на вынос: там всегда чисто, ни единого пятнышка, тем не менее они постоянно пропитаны сигаретным дымом, клубы которого неподвижно стоят в помещении, твердые, как высохшее собачье дерьмо. Хозяин в таких заведениях неизменно сидит, словно аршин проглотил, возле кассового аппарата с сигаретой в зубах, и можно легко себе представить, что останки его предшественника еще дымятся в оловянной пепельнице на прилавке.

Хозяин этот чаще всего одет в кардиган, волосы зачесаны назад, и состоит он в каком-нибудь Допотопном Ордене Древних Буйволов. Это мужчины определенных убеждений, чаще всего склонные к погоне за чем угодно, лишь бы оно шуршало и его можно было бы запихнуть в жилетный кармашек. Годы участия в парадах по случаю Дня поминовения закрепили прямую осанку, с другой стороны, летй зависти и горьких обид согнули им плечи. А последние декады с банкой Lamot проявились в лопнувших капиллярах по всему лицу. На таком лице часто возникает напряженное выражение, как будто это не лицо, а сжатый в болезненном несогласии кулак.

Таких людей безошибочно принимаешь за хозяина, так по-хозяйски они выглядят. Это и есть их цель. Им нужно, чтобы вы забыли, что над входом висит вывеска, выдающая принадлежность заведения к сети, и совершили непоправимую ошибку, спросив по-свойски, дескать, что там с бизнесом.

Вот подборка наиболее неудачных заходов:

1. «Как бизнес?»

2. «Тяга есть?»

3. «Не слишком бойко сегодня?»

4. «Опять никого?»

И так далее. Рука остается лежать на прилавке, а рот, не выпуская сигарету, открывается, и из него монотонно выливается утомительное перечисление неприятностей. Таким вот заведением и был ближайший от Дэна и Кэрол винник. Управляющий, некий мистер Уигинс, и его жена, которую тоже звали Кэрол (давайте называть ее Та-Кэрол, чтобы отличать от нашей), всегда были надежными союзниками в борьбе Дэна за право обильного потребления бухла. Тед Уигинс, бывало, даже сходил с возвышения возле кассы — подержать дверь, чтобы Дэн или Кэрол, нагруженные приметными сине-серебряными банками их любимого пойла, могли беспрепятственно выкатиться на улицу. Дэн редко появлялся один, чаще в компании Гари, Барри, Джерри Дерри или Дэйва, и в этом случае заведение могло лишиться половины запасов Dewars или White Horse.

В дополнение к обычной корзине в заведении предлагался широкий выбор дешевого алкоголя. Подобные напитки специально разливают — и производят — для алкоголиков: сладковатое пиво, сваренное в огромных стальных чанах где-нибудь в восточных графствах, филиппинское шерри с переклеенными этикетками, впитавший яды войны югославский рислинг и разнообразные сладкие вина из стран, где живется совсем несладко.

Этот сектор хранящего верность санитарии торгового помещения находился в ведении Той-Кэрол, то были ее владения. Тед сидел на постаменте, Та — Кэрол за некрашеной, но без единого пятнышка фанерной дверью. Когда кто-нибудь забредал в ее часть заведения, Та-Кэрол появлялась из-за двери, смотря на мир как пластмассовая собачонка-копилка, которую Тед ставил возле кассы в вечной погоне за двупенсовиком чаевых. Неопрятных алкоголиков, грязных, избитых, потенциально опасных — всех без разбора она выдворяла с абсолютной непреклонностью. «Убирайтесь вон, вам запрещено находиться в этом заведении, — визжала она. — Если я еще раз вас здесь увижу, позову полицию, а теперь проваливайте!» Казалось, она вот-вот добавит: «Здесь живут приличные люди, вам здесь делать нечего». Такая вот она была женщина.

На самом деле в Лондоне нет «приличных районов» в полном смысле этого слова. И даже здесь, на холмах, меж виллами начала XIX века с обветренной годами кирпичной кладкой и диковинными растениями типа чилийской араукарии, появлялись карманники, проходимцы, бродяги, а то и того хуже. Чудовищные старцы в спецовках одна поверх другой и ботинках, прилаженных к ступням нейлоновым буксировочным тросом. Молодые люди, взращенные на отборнейших семенах и регулярных воскурениях, умудрившиеся достичь совершеннолетия с множественными пробелами в сознании. Они парковали свои издыхающие микроавтобусы и изъеденные проказой караваны на пустыре возле заброшенной железнодорожной ветки и посасывали пиво Lamot. Таких не пускали.

С другой стороны, любого, кто, по мнению Той — Кэрол, выглядел хотя бы поверхностно прилично, она встречала распростертыми объятьями и бессовестным лопотанием, напоминающим монотонный звук волынки, выдуваемый сквозь пожелтевшие протезы.

Дэн уже давно стал прихожанином храма низкопробного кайфа Той-Кэрол. Она часто думала, как ей нравится этот молодой человек с такими разносторонними вкусами. Ведь Дэн пил все, что булькает, — от Chateau Haut Brian до Emu Export и обратно. Поэтому, не увидев его на четвертый день, Та — Кэрол даже озвучила свое беспокойство: «Отец, — сказала она, — этот милый парень, дизайнер, что-то его давно не видно». (Она всегда называла Теда Уигинса «отец», хотя единственным существом, которое они взрастили, был беспрестанно тявкающий йоркширский терьер, частенько гадивший на безупречно чистый линолеум.) Уигинс проворчал что-то неопределенное. Как и многие его союзники в кардиганах, Тед Уигинс не дал бы за Дэна и пузырька микстуры от кашля, однако пожертвовал бы целым ящиком сырных чипсов, чтобы оттарабасить в сраку его молоденькую стройную женушку.

Кэрол была способна навести мужчину на подобные мысли. Как я уже говорил, она обладала той странной и невзрачной привлекательностью английской провинциалки, которая, тем не менее, могла воодушевить даже буйвола в лице Теда Уигинса на дерзновенные мечты заткнуть своим чахлым отростком ее костистую промежность.

Однако беспокойство Той-Кэрол по поводу пропажи Дэна и ее тезки было куда более приземленным.

В месте, где сходящие на нет аристократические замашки нашли свое продолжение в заботе о здоровье, Дэны мира сего становились ее лучшими клиентами. Дайте ей алкоголика в макинтоше* приличном плаще или даже куртке расцветки «рыбья кость», и она будет счастлива много месяцев. Она, как старый наркот или иссохшая сводня, выманивала денежки и ублажала лестью присграстившихся к шерри вдов и сосущих бутылками вино клерков туристических агентств. Дэн же был ее самым многообещающим протеже.

Недели две спустя, когда Кэрол, по-видимому, случайно проходила мимо шалмана, Тед Уигинс затянул ее внутрь. «Сто лет вас не видел!» — прокричал он ей через приоткрытую, облепленную наклейками дверь, уж очень ему хотелось задержать это видение в плаще, купленном по читательским купонам «Мэйл он Сандэй». Она зашла и стала объяснять, что случилось. Та-Кэрол возникла из-за фанерной двери и, продвинувшись вплоть до круглого рекламного прилавка посреди торгового зала — крайнего предела своих владений, негодующе всплеснула руками, когда Кэрол сообщила им, что Дэн стал членом группы Анонимных Алкоголиков.

Та-Кэрол знала об АА все. Однако к организации этой она относилась исключительно как к конкуренту, не обращая ни малейшего внимания на ее догматы. Для Той-Кэрол АА лишь отнимали у нее жаждущие глотки, пересохшие и достойные того, чтоб их промочить.

Поэтому Та-Кэрол закрыла тонкогубый рот на замок, а наша Кэрол пошла себе дальше. Однако Та — Кэрол знала, что они еще вернутся. Она покрутила медный браслет на костлявом запястье и загадала желание.

Поэтому неудивительно, что для поисков пива Lamot Кэрол выбрала именно заведение Уигинсов. Сам поход туда по Форчен-грин-роуд через галерею магазинов «Квадрант» за два года проживания на Масвелл-хилл стал для нее уже привычкой. Тем временем бюро питейных услуг нисколько не изменилось, оно стояло на углу с прозрачным козырьком на обе стороны бульваров.

Сейчас, когда Кэрол входила с одной стороны, ее тезка выбежала с другой, преследуя пропитого мутанта. «Вон отсюда! — визжала старая ведьма. — И не возвращайся, если еще раз тебя увижу, позову полицию!» Мутант, пошатываясь, стоял на тротуаре и смотрел на нее с неясным выражением на лице, которое, однако, в считаные секунды приобрело черты полной невменяемости. Та-Кэрол схватила его под локоток и вытолкнула за дверь. Тут он собрался с мыслями и вполне осознанно и неспешно расстегнул ширинку.

Тем временем Кэрол стояла напротив Теда Уигинса. Оба не могли оторваться от сцены, происходящей за стеклянной витриной, как будто позади них работал проектор и они заплатили, чтобы на это посмотреть.

Кэрол, держа руку в кармане джинсов, небрежно облокотилась о прилавок и, хотя приобрела эту привычку совсем недавно, с похвальной резвостью овладела карманной наукой пощипывать, оттягивать и вообще держаться за свой член.

Мужчины любят это дело, не правда ли? Им нравится держаться. Как дети сосут палец, так они хватаются за гениталии. Оттягивание конца в его домике из 65-процентного хлопка само по себе не дает никакого сексуального ощущения, скорее они просто хотят, чтобы стрелка счетчика оборотов всегда указывала на состояние готовности в 10 ООО в мин. Так или иначе, но Тед Уигинс учуял возбуждение Кэрол, которое серьезно возросло, когда конвоируемый Той — Кэрол алкан вытащил прямо перед ней свое достоинство — подозрительное нечто с таким длинным и блестящим корнем, словно это был наконечник альпенштока, — и стал, испуская пар, ссать на осенний тротуар.

Уигинс времени даром не терял. Хотя потом он никогда не смог бы сказать, зачем он сделал это. Не секрет, что он любил, бывало, защупать зазевавшуюся дамочку, чаще всего какую-нибудь служанку-иностранку, но заправским приставалой он себя не считал, скорее энтузиастом. Возможно, это было от отчаяния, от осознания, что ему никогда не добиться от Кэрол ответа на сексуальные притязания, что он возбуждает ее даже меньше, чем это извращенное зрелище. Тем не менее, поскольку зрелище это стало возможным благодаря заведению, находящемуся под его руководством, он, видимо, решил, что ему тоже причитаются кое-какие дивиденды.

Он сошел с постамента и украдкой пристроился к Кэрол сзади. Конфликт на улице был далек от разрешения. Плещущая струя не вызвала в Той-Кэрол ни страха, ни отвращения, и она продолжила свою обличительную речь. Потрясенный дикарь покачивался и пытался удержаться на ногах под напором ее яростных словес, пока полукруг ядовитой ссаки не пометил витрину магазина и его штаны.

Тед Уигинс мягко пропихнул руку между теплыми джинсовыми трубами, обтягивающими бедра Кэрол, застыл, представляя себя на скамье подсудимых перед вынесением приговора, продвинулся чуть дальше и тут наткнулся на ее пенис…

Уигинс как раз намеревался пробраться в нее, после чего объявить, что это произошло по чистой случайности — что он столкнулся с ней, отчаявшись повлиять на ситуацию, разворачивающуюся на улице. Но последующие события определяла уже исключительно Кэрол и ее заострившиеся рефлексы. Почувствовав, что ее пенис в опасности, она схватила с прилавка бутылку Emva Cream, оставленную одним из запойных служащих пак-а-мака, и, обернувшись, угостила Теда Уигинса скользящим ударом в левую часть головы. Удар был такой силы, что бутылка срикошетила о стальную обшивку священного кассового аппарата, где блистательно разбилась вдребезги.

Вы, наверное, подумали, что этот неожиданный и мерзкий инцидент заставил Кэрол выскочить прочь, оставив ошарашенного Уигинса лежать на линолеуме, наблюдая звездочки в глазах. Но нет. Кэрол ощутила едва ли не осязаемый прилив хладнокровия и не двинулась с места. Звук разбивающейся бутылки был слышен и на улице, что дало возможность дикарю вырваться; пошатываясь и ударяясь о припаркованные автомобили, он улизнул к своим дружкам — приятелям. Та-Кэрол пулей влетела в магазин.

— Что, блин, здесь происходит? — воскликнула она, увидев своего бриллиантового (от бриллиантина) мужа на полу.

— Он ломанулся к вам через прилавок и грохнулся… — объяснила Кэрол, отчаянно стараясь привнести в свой голос нотку потрясения.

Обе женщины уставились на Уигинса, который, с трудом поднявшись на колени, потряхивал башкой, как старая овчарка.

Взгляды обеих Кэрол встретились над согнутым хребтом горе-виноторговца, и они посмотрели друг на друга как соучастницы. Это означало, что версия Кэрол принимается без уточнений и не оспаривается ни одной из заинтересованных сторон. В данный конкретный момент, имеется в виду.

— Уууф, еб твою, — сказал Уигинс.

Ничего страшного с ним не случилось. Во время Второй мировой ему на голову свалился ящик сухого молока Klim, когда он стоял на посту у складов военно-торговой службы в Эктоне. Тед Уигинс лишь вынул изо рта сигарету секунд на тридцать, такие вот они Уигинсы — твердолобое племя.

Когда Тед пришел в себя настолько, чтоб стоять, Та-Кэрол отправила его в травмопункт забинтовать рану в сопровождении худосочной продавщицы из соседнего магазина. Она, конечно, пошла бы и сама, да надо было следить за торговлей.

Той-Кэрол крупно повезло, когда она решила остаться, потому что, как только отбыл Тед, она совершила одну из самых выгодных продаж за всю свою жизнь. Кэрол порхала по шахматной доске линолеума от одного прилавка к другому, вставая на цыпочки или наклоняясь, чтобы достать бутылку или банку. На широком прилавке, который Та-Кэрол еше намывала смоченной «Фэрри» тряпкой, чтобы изничтожить сладкий запах неистовой победы, Кэрол аккуратно выставила целую батарею: сначала шел Pilsners — чешский, немецкий, австрийский и местного производства; затем эзотерика: датский Elefant, Wildbeeste из ЮАР, Simpatico andSoi из Мексики, пара бутылок нигерийского Gulder, несколько серебряных банок японского Sapporo с узким горлышком. Кэрол взяла даже упаковку четырех банок весьма темного пива Black Mambo, сваренного в Мавритании, которое, насколько помнила Та-Кэрол, не покупал еще никто. Поверх эзотерики Кэрол пирамидкой сложила продукцию, чья брендинговая политика была направлена на узкую, но плотную социальную прослойку между недавно пристрастившимися к алкоголю представителями национальных меньшинств и отъявленными бухариками-виртуозами. Пиво этой категории было липко-сладким, с двойным градусом, и называлось оно «Темное Основное» и «Святые небеса». Кэрол знала, что Дэну особенно нравилось то, что называлось «Премьер Класс». Его разливали в блестящие медные банки, расписанные поверху барочными герапьдическими эмблемами и доспехами. Ниже шел девиз английского королевского дома: Honi soil qui та/ у pense. Прежде чем вы задумаетесь, позвольте вас заверить, что изготовитель пойла не подозревал в этом даже оттенка иронии.

После эзотерики и жидкого успокоительного для бедных Кэрол обратилась к напиткам, с которыми была накоротке. Она пробежалась по воображаемой Вапгале, откуда, должно быть, происходит весь этот пантеон, так любимый служащими отделов маркетинга пивоваренных заводов, расположенных в восточных графствах. Из этой брендинговой сетки Кэрол вытянула зеленые банки Odin, ярко-оранжевого Wotan, переливающиеся розовато-лиловые бутылки Briinnhilde Brew, пластиковый кувшин пива Loki и, естественно, побольше пива Lamot.

Общий счет перевалил за 100 фунтов. Та-Кэрол озвучила его на кассовом аппарате, зазудел встроенный принтер и выплюнул лягушачий язык чека. Домой Кэрол отправилась на такси.

Благополучно добравшись до дома, Кэрол переодела забрызганные шерри джинсы и принялась припрятывать пивко. Она хотела не просто припрятать его, это было бы совсем несложно, так как в будние дни Дэн обращал внимание исключительно на вещи, лежащие на поверхности. Нет, Кэрол хотела, чтобы пиво не бросалось в глаза, но чтобы и обнаружить его не составляло труда. Она решила спрятать его так, чтобы, находясь в любой точке квартиры, стоило протянуть руку, как в ней оказывалась бутылка из того сказочного набора алкогольных напитков, который она приобрела. Цели своей она достигла с редким артистизмом.

Пиво спрятано, квартира прибрана. Кэрол взглянула на электронные часы в кухне — у нее еще оставалось два часа до того, как Дэн вернется с работы. Она достала из морозилки два стейка, положила их размораживаться на крышку плиты, поставила чайник и присела на одну из лакированных еловых скамеек, расставленных по периметру кухни. Она принялась разглядывать пробковую доску, зашпиленную открытками светского и религиозного содержания. Но теперь ни то ни другое не имело для нее значения. Кэрол чудилось, будто застывшую в этот тихий осенний денек квартиру загерметизировали и собираются отправить в Марианскую впадину — как батисферу, навсегда.

Вялая кисть Кэрол камбалой сползла к подолу платья. Она стала рассматривать свою руку, та почему-то казалась ей до нелепого случайным предметом, как будто это был браслет или наручные часы, которые она могла надевать или снимать по своему усмотрению. Электронные часы издавали еле уловимое жужжание. Рука скользнула под подол и рванула кайму на трусиках…

Поезд прогромыхал по небольшому мосту и снова снизил скорость. Я даже подумал было, что это вполне удобный момент, чтобы распрощаться с профессором. Меня нисколько не смущала идея дождаться следующего поезда на какой-нибудь сомнамбулической станции. Профессорские представления об ужасе не вызывали у меня аппетита, и я чувствовал, что, цитируя Roethke, он хочет придать своей грязной побасенке неуместный пафос. Не так уж я и жаждал узнать развязку. Мне хотелось, чтобы Дэн и Кэрол были мертвы, бездыханны, разобраны на составные части или, лучше даже, чтобы для начала их не собирали вовсе. Я встал, впервые после того как он заговорил, и немедленно почувствовал себя много лучше. Я был высокого роста, он — коротышка, и теперь, стоя над ним, я видел, что у него намечается лысина.

Своим движением я развеял сгущавшуюся атмосферу в купе. Пока я сидел, я был запуган, поглощен рассказом. Я уже стал уверять себя, что профессор-то сумасшедший, и даже ждал, что, когда я встану, он психанет, станет мне угрожать, однако тот сидел тихо. Поезд подошел к остановке, да и окно было наполовину открыто… Я высунулся в осязаемый теплый ночной воздух и нащупал ручку. Я уже было вышел из купе, как передо мной на путях показался обходчик. В руках он держал сигнальный фонарь, на котором горели сразу обе лампочки — зеленая и красная.

— На вашем месте я не стал бы здесь сходить, сэр… — У него был сильный уэльсский акцент и лошадиная физиономия. Репу его обрамляла похожая на кольцо Сатурна шапка рыжих волос. Он взглянул на меня честным, исполненным осознания своего долга взглядом и продолжил: — Поезд остановился, чтобы дозаправиться водой, вы отправитесь дальше, как только будет пар.

Не успел я переварить все эти анахронизмы, как меня дернули за куртку.

— Да ладно, садись! Я хочу рассказать тебе эту историю до конца.

Я уступил. Обходчик захлопнул дверцу купе, взвизгнул и затих свисток, и поезд двинулся сквозь облегающую тьму. Внутри меня произошел какой-то сдвиг. Мне показалось, что я что-то утратил, будто порвалась какая-то защитная мембрана. Я энергично замотал головой и почувствовал, как по щекам и бровям хлещут кончики волос. Все равно, когда я бухнулся обратно на плюш и дождался, пока осядут золотые пылинки на сетчатке глаза, я уже понимал, что у меня ничего не вышло. Я остался в этом купе, а профессор остался сидеть напротив.

— Даже не пытайся, — сказал он. Этот мутант читал мои мысли. — Ты, парень, трэйн-споттер в буквальном смысле этого слова. Ни больше ни меньше. Но тут ты сверзился с платформы, понимаешь. «Аляска» твоя порвана и замызгана, треники протерлись, блокнот ты свой потерял. Ты шатаешься по путям на станции Клэпхэм, которая, как тебе известно, самая большая транспортная развязка в Европе по части устного творчества. Если будешь неосторожен, тебя скосит какая-нибудь вагонная байка местного производства, перережет тебя пополам, отсовокупив в итоге твой рассказ от твоего же словесного портрета. Так-что-даже-не-пытайся.

— Чего не пытаться?

— Не пытайся опустить меня таким манером. Это недостойно, это просто дешево. Не надо впихивать мою действительность в пластмассовый бак для грязного белья и поспешно сбывать с рук. Я оставляю за собой право на неприсоединение — право быть одновременно и главным героем, и его антагонистом.

Голос профессора повышался вместе со скоростью поезда, он снова решил изолировать меня, поставить в тупик.

— «Путешествовать с надеждой веселее, чем приезжать». Не так ли? Ты не согласен? Я так в этом просто уверен. И о чем говорит эта цитата, не о том ли, что надежду как великую ценность можно применять в любой сфере жизни? Я также думаю, что в этой цитате… а кстати, кто это? Я что-то не припомню… содержится положительная оценка устного рассказа, верно? Она указывает на неоспоримые ценности дорожных историй. Естественно, у каждой истории должен быть конец, но хвост не может перевешивать тело. Я на самом деле с некоторым презрением отношусь к околичностям и искаженным образам современной… а ты нет? Я предпочитаю нечто более прямолинейное. Мне нравится, когда из истории я узнаю не больше и не меньше, чем рассчитывал рассказчик. Я не рвусь отыскивать скрытые смыслы, не пытаюсь соскоблить поверхностный слой, не делаю вид, будто обнаружил там некую психологическую подоплеку, которую сам же и подложил, тасуя смыслы и понятия, как фокусник — карты. Мне нравится черного называть черным… или Нигером, или черножопым ебырем-ублюдком, который тыркает своим здоровым, налитым кровью багровым штырем в кровоточащий, измученный, раскуроченный задний проход несчастной, нежной, как белый цветок, девчушки. Она такая мягкая, словно после первого причастия, ее одежда и белье пахнут лавандовыми подушечками, какие кладут в платяной шкаф. Боже, меня выворачивает от всего этого! Уф!

Я заметил, как он буквально проглотил подступивший рвотный позыв.

— Так что оставайтесь с нами до конца истории, что скажете, дорогуша? Дослушаешь, драгоценный ты мой, бриллиантовый? Ну, пожалуйста-пожалуйста! — Лицо престарелого младенца перекосилось нездоровой ухмылкой и разгладилось с автоматизмом заводной куклы. — Петушки леденцовые!

Не вставая со скамейки, Кэрол дернула за кайму и подтянула до талии весь купол подола. Блузка и исподнее, зажатые под плотными колготками, казались грибными пластинками в полупрозрачной банке с соленьями. Кэрол сняла колготки — отпустила их. На ней были Y-образные трусы, которые обтягивали лобок, однако мешочек, свисавший между ног, все еще не достиг сколько-нибудь внушительных размеров. Во всяком случае, так думала Кэрол, ловя свое нижепоясное отражение на блестящей поверхности тумбочки для музыкального центра, которую смастерил Дэн.

Кэрол пошаталась по комнатам в позиции бедра вместе, ступни врозь, ягодицы втянуты. Облокотившись о дверной косяк, она нанесла несколько ударов по воображаемому сопернику с тренерским добродушием. С улицы донесся грохот тяжелых баков на колесах с прахом окрестных домов, которые грузили на мусорный грузовик. Кэрол замерла. Может быть, подумалось ей, я должна пойти и показать им себя? В конце концов, мне нечего стыдиться, моей вины здесь нет. Кроме того, я могу показаться им привлекательной… Конечно же, каждый из них только и мечтал о том, чтобы найти такую женщину, женщину с таким маленьким отростком… чтобы чувствовать себя действительно как дома.

Трусы сползли к лодыжкам, и Кэрол осталась в чем мать родила. Она взяла свой малюсенький, розовато-коричневый ничтожный пенисок в ладошку, посмотрела на него и подумала: из-за чего весь сыр-борто? Но тут он стал разбухать, подкачиваться, резко увеличиваться в размерах. И что за чудесное то было зрелище! Никакой неуклюжести, он поднялся и вырос внезапно, но без механических рывков или топорных движений. Пенис вырос весь сразу, распустился как цветок в научно-популярных фильмах, и каждая часть его двигалась сообща, в гармоничном ансамбле. Он раскрылся и подставил себя солнцу. Он поднялся во весь свой небольшой рост, и мягкая кожа его стала тугой и бархатистой. А когда, биясь и пульсируя, показалась головка с капелькой семени в прорези глазка, Кэрол захлестнула волналикования. Она сжала ягодицы и качнулась на каблуках назад.

Некоторые полагают, что пенис — отвратительный отросток, запоздалая мысль, неудача Создателя. Они проводят сравнения между его висячей внешностью и аккуратным и лаконичным дизайном женской дыры. Типун им на язык, этим завистникам, ищущим недостатки. Мы-то знаем все про их обвисшие губы, китовые клиторы и непечатные запахи! У Кэрол был такой пенис! Я бы посвятил ему оду. Пенис сам по себе — штука очень мощная, крепкий корень, пропитанный жизненными соками…

— Стоп! Я кое-что уловил, парнишечка. Я чувствую, что, пока я пою гимны новому члену, ты думаешь в другом направлении… ты иначе интерпретируешь мои слова. Не так ли, дружок? Дачник ты мой… благовоспитанный!

Я стая бурно возражать.

— Отлично, потому что я очень надеюсь, что ты представляешь себе пенис Кэрол таким, какой он есть на самом деле. Надеюсь также, что ты не нагружаешь ее пенис ненужным символизмом и не предпринимаешь попыток встать на извилистый путь анализа данной истории своим слабеньким отсвечивающим умишком. Ты понимаешь, что, когда я говорю «отсвечивающий», я не имею в виду зеркально гладкий, не так ли, дорогуша? Так мог подумать только пидор. «Чтобы узнать, надо пронять», — пролепетал бы он слащаво. Вовсе нет. Иногда не знаешь, кто это, вплоть до того момента, когда горячая головка уже штурмует твой сухой сфинктер… так мне рассказывали во всяком случае.

Кэрол пробежалась пальцами по вздыбившемуся корню. Она снова очутилась в изразцовом патио своих фантазий. В каменной чаше играет фонтан, вокруг колонны с каннелюрами. Откуда-то доносится слабое треньканье испанской гитары. Из-за колонны, легко ступая в ботинках на каблуках, выходит стройная фигура в короткой черной куртке и облегающих брюках. Он умопомрачительно красив, черты лица выдают породу. Он берет Кэрол за руку и ведет к дивану, обитому тончайшим пакистанским шелком. И вот он начинает раздевать ее и раздевается сам, все время поглаживая ее гладкое тело красивыми длинными пальцами, медленно проводя по пенису, клитору, соскам, влагалищу.

Теперь Кэрол уже надрачивала вовсю. Одной рукой она оттягивала туда-сюда крайнюю плоть, другой залезла в дырку. Диван из мечты по форме соответствовал кушетке, которая стояла в спальне. И вот тут идальго принялся ее дрючить, ловко переходя от мягкого виляния к серии мощнейших свистящих вставок, которым, казалось, не будет конца. При каждом толчке он замирал, как кабинка на вершине американской горки, чтобы вновь с невероятной скоростью погрузиться в пылающую пихву. Оо! Оо-оо. Неплохо, правда? Но вот что я скажу тебе, жиденыш мой маленький: в промежности Кэрол творилось что-то неладное.

Она, конечно, согнулась и подобрала коленки и, лежа таким образом, откинулась навзничь на теплую обивку домашнего дивана и использовала его ворсистость, чтобы доставить себе еще больше удовольствия. Однако, кроме обоюдных толчков, было еще нечто неопределенное (хотя и саму обоюдность Кэрол открыла для себя вместе с радостями онанизма). Нет, здесь что-то не так. Червячок свернулся, цилиндр превратился в поршень. Пока сладкое трепетание достигало глубины ее чресл, Кэрол сообразила, что фачила сама, в то время как натягивали ее, что она была в своем идальго так же, как он был внутри нее.

Кэрол обильно кончила несколькими лужицами теплой молофьи. Брызнув из третьего глаза, она осела на наволочки, ковер, гладкие бедра. Она опустила карминовый ноготок в клейкую перламутровую жидкость и поднесла к губам. Ммм! Божественно. Солоноватая и в тоже время сладкая, а такой фактуры не смог бы добиться ни один из лучших и самых знаменитых поваров-соусников. Кэрол унесло.

Минуту или две она лежала пресыщенная и чудесно расслабленная, голова ее была чиста и пуста даже пуще прежнего. После чего она как ни в чем не бывало подтерлась куском туалетной бумаги. Натянула трусы, колготки и юбку, разложила кое-какие вещи по местам и села ждать мужа с работы.

— У Генри Джеймса было всего полперца. Об этом знают немногие. Бедняга потерял вторую половину, пытаясь догнать пожарную машину, когда работал в добровольной пожарной команде в своем родном Бостоне. Он споткнулся и упал под копыта, а встал уже абсолютно седым и наполовину лишенным мужского достоинства. Домой к выдающейся семье его отнесли на носилках. Его брат Вильям взглянул на бедного Генри. Он заметил кровавые подтеки на бедрах и потребовал у Господа, кем бы тот ни был, вернуть его брату полноценность. Понимаете, он молился за всех нас, он хорошо знал своего братца. Он знал, что теперь все, что мы можем ожидать, — это несколько толстых напыщенных романов, суррогатов пениса.

И так как бедняга Генри не мог теперь никого трахнуть, он решил затрахать нас всех своими змееподобными предложениями… которые раскручиваются в голове, как глисты, не имеющие ни начала ни конца.

Генри Джеймс и Михаил Бакунин, еще один великий скопец XIX столетия, приходят мне в голову. Бакунин на баррикадах 1848 года со шпагой в руке. Бакунин на учредительном съезде Первого Интернационала критикует президиум и навеки разобщает рабочее движение; в то же время человеку, стучащему кулаком по деревянной кафедре в доказательство своих убеждений, не хватало мужественности в самом непосредственном смысле этого слова. Die Lust der Zerstorung ist zugleiche eine schaffende Lust!Да, дорогой, конечно, так и есть. Ты сам прекрасно знаешь, что где-то здесь кроется каламбур, но я лучше подставлю жопу, чем буду искать его на ощупь… — выпьем?

Непонятно откуда в его руке появилась тонкая, обтянутая кожей фляжка, он дал ее мне. Его лицо сморщилось от притворного воодушевления, он снова пихнул мне фляжку, показывая, что хочет, чтобы я ее принял как навязанную взятку в карточной игре. Я взял флягу и поднес ко рту. Напиток на вкус отдавал какой-то растительностью и хлорофиллом, а по консистенции походил на манную кашу или мужское семя. Сделав глоток, я подавил рвотный позыв и вернул ему флягу.

— Необычный вкус, не правда ли? Называется, между прочим, кава. На Фиджи его готовят из каких — то корней. Действие его скорее седативное, нежели психотропное. Они считают, что напиток помогает им совершать подвиги, к примеру, ходить по горячим углям или протыкать пенисы крюками. Мы можем называть подобные действия идиотизмом или проявлять еще больший идиотизм, относясь к ним с глубоким почтением. Посмотрим, однако, как вы почувствуете себя минут через тридцать, возможно вы себе удивитесь.

В этом смысле Бакунину нечем было себя удивить. Ходили слухи, что отсутствующий орган был отрублен еще в детстве братом его друга в драке на игровой площадке, однако достоверности в этом вопросе никакой. Представьте себе, прожить всю жизнь без мужского достоинства, то есть быть полной противоположностью Кэрол, когда в мошне у вас практически совсем ничего нет. Такая, с позволения сказать, крайняя степень избыточности, когда там, где должен быть он, ничего, кроме пушка. Вы превращаетесь в самого настоящего плюшевого мишку, а во время полового акта вам ничего не остается, кроме как яростно тыркаться носом. Если честно, я считаю, что такие гнусные головорезы, как Генри и Микки, вполне заслужили, это был всего лишь немного запоздалый визит Mohel. Представляю себе, как они вместе, ну, вы понимаете, сидят в преисподней: Бакунин в бороде, Джеймс отсвечивает плешью. Над ними все насмехаются, шпыняют, опускают. У них столик в кафе ужасов на гнилостном берегу Стикса. Гигантские сперматозоиды, похожие на доисторических стрекоз, жужжат над ухом, их заставляют поглощать шпанскую мушку горстями под неусыпным оком моего старинного друга Геринга; возможно, к ним соглашается подсесть леди Чаттерлей, а время от времени присоединяется Piers Gaveston. Я, видите ли, настоящий кладезь пенисуальной фактологии, глубочайшая такая шахта, может быть, вам интересно послушать [1031 еще немного моей эзотерики? Dommage.

Тут профессор запнулся. Всего на полтона понизив голос, он позволил ему приблизиться к более приветливому и расслабленному звучанию. То и дело проскакивали нотки симпатии, отчего я чуть было не пришел к убеждению, что гневные выпады его — не более чем комедиантство: искусные декорации к чрезвычайно остроумной истории.

— Развитие рассказа — это отдельная тема, не так ли, мой малыш? Писатели утверждают, что сами толком не знают, что же будет дальше, что произойдет, когда очередной лист войдет под валик печатной машинки. То же самое, конечно же, происходит и в жизни. В жизни, в которой шансы, что произойдет хоть что-нибудь, и так до нелепости низки. И все равно, уже постфактум, нам непременно надо блеснуть, приукрасить дешевой мишурой наши бессмысленные переживания и бестолковые идеи, придать им видимость направления. Хотя в наши дни и мишура-то стала такая, что смотреть страшно, — сплошная кинематография. Промасленные стволы мозга, как поршни, выдавливают изнутри лицо какого — нибудь ближневосточного бездельника, развалившегося на дневном сеансе. Однако, при всем при›том то, что Кэрол готовится провернуть, — это чистое вдохновение.

Кэрол вся зудела от предвкушения. Ей нужно было убить еще три часа. Она скинула с себя одежду и подрочила еще и еще, пока ее гениталии не стали дряблыми от бесконечного натирания, и все равно было еще только 16.30.

Она поднялась по ступенькам в спальню пастельных тонов и открыла стенной шкаф, где висела их одежда: Дэна — справа, Кэрол — слева. Есть в этом что-то зловещее, не так ли? Она еще раз переоделась, но на этот раз использовала не только свои вещи, после чего мигом прошлась по ящикам Дэновского стола, где он хранил бумаги: паспорт, свидетельство о рождении и тому подобное.

Около пяти вечера Та-Кэрол заметила Дэна, идущего по Форчен-грин-роуд. Она узнала его по бейсболке, по узким плечам и этой его невероятной кожаной куртке с круглым воротником и накладными эполетами. Ей было жаль, что Дэн не заглянул в лавку, хотя бы просто поздороваться. Она не стала бы настаивать на покупке, ей всего лишь хотелось, чтоб он был немного приветливее с людьми. Она смотрела на его истонченную фигуру, пока та не скрылась из виду, когда он свернул на аллею между двумя домами, которая вела к заброшенной станции, где обитало сборище мутантов.

Примерно в четверть шестого Кэрол припарковала свой желтый «Форд-Фиеста» в переулке за Мелроуз-мэншэнз. Она взяла эту машину напрокат, и в салоне сильно пахло резиновым напольным ковриком.

Она поднялась домой и снова переоделась. Намереваясь сделать все резко, на автомате, она все-таки застыла возле зеркала, восхищенно разглядывая свои обнаженные формы. При виде своего пениса Кэрол впала в забытье, как будто бредила наяву, настолько его вид контрастировал с тем, что она чувствовала, будучи одетой. В данный момент она действовала как никогда решительно и целенаправленно, однако не имела никакого понятия, к чему это все приведет. Из топкой трясины выступал ее пробный камень, и пробовала она его регулярно и со всевозрастающим осознанием. В вялом состоянии он был примерно три дюйма длиной, однако это был отличный толстый перец. При эрекции же он удлинялся вдвое, хотя в объеме увеличивался недостаточно.

Но больше всего Кэрол поразили не размеры пениса и не его безграничные возможности, но его универсальная гибкость. Он был как новозеландский барашек. Вялый Кэрол могла без труда загибать, как хотела. Если не выкручивать и не царапать острыми ноготками, она могла согнуть его в дирижабль, мяч, нос, рог, придать ему бесчисленное количество форм. Заткнув его меж сжатых бедер, она посмотрела на себя, и ей почудилось, будто она снова вернулась к состоянию стопроцентной женщины. Ее передернуло, и она с облегчением выпустила его. Полувялым пенисом Кэрол могла даже подтрахивать себя чуть — чуть, разворачивая головку на 180 градусов и засовывая ее во влагалище. Однако это все были детские забавы, никакого серьезного удовольствия.

Подобно стареющей поп-звезде, Кэрол расставляла акценты в своем представлении бесчисленными сменами костюма. И вот, наконец, настал финал. Кэрол знала, что без аплодисментов не останется, и в последнем наряде было все, что должно заставить публику кричать «бис». И тем не менее, одеваясь к вечеру, Кэрол позволила себе с полной ясностью осознать, насколько целенаправленность и эффективность ее действий контрастируют со смутными и неоднозначными представлениями об окончательных намерениях. И не надо, пожалуйста, невнятного напыщенного лепета. Не было в сознании Кэрол никакого второго дна, никакого самообмана. Она просто — напросто не могла понять, к чему это все приведет. Она была как линза на фотокамере: наезд, крупный план подразумевает смазанный фон, и наоборот. Я думаю, что в жизни тоже так происходит. Редкий индивидуум может сохранить широту обзора, одновременно сосредоточиваясь на деталях. Очень редкий. На самом деле это такая редкость, что только глупый и неблагодарный мир, которым манипулируют участники тайного сговора, способен запятнать или очернить репутацию подобного человека. А под человеком мы подразумеваем мужчину, не так ли?

К тому времени как Дэн вернулся с работы домой, фокус был уже на среднем расстоянии, а ужин на плите.

— Что на ужин? — спросил он, клацая о пол наимоднейшим алюминиевым дипломатом.

— О, привет, дорогой, — ответила Кэрол.

Она сделала вид, будто не заметила, как он вошел, и, оторвавшись от плиты, поспешила наградить его страстным поцелуем в обвисшие губы.

Дэн тут же обратил внимание на ее наряд и парфюм. На ней был длинный передник с изображением обнаженной женской фигуры, однако он не мог скрыть ни туфель на шпильках, ни прозрачных чулок. Это было настолько ей несвойственно. Не то чтобы Кэрол пренебрегала своими супружескими обязанностями; по поводу постели и кухни ее не в чем было упрекнуть. Она была настолько окультурена, что, как бы ни презирала Дэна, она даже и подумать не могла о том, чтобы отказать ему в ужине. Однако сексапильные аксессуары и нескрываемое желание, особенно теперь, были большим сюрпризом.

— Че так? — спросил Дэн, присаживаясь с баноч- [Ю7] кой кока-колы из холодильника, чтобы прочесть очередную сплетню из мира шоу-бизнеса.

— Сегодня наша третья годовщина, дурашка, — ответила Кэрол, передвигаясь от плиты к холодильнику, от холодильника к столу в ритме вальса. — Я подумала, нам надо это отметить.

— Че еще за годовщина? Мы поженились в апреле, а теперь конец сентября.

— Да нет, не та годовщина, дурашка, три года с той ночи, когда мы встретились… годовщина нашей первой… ну, ты понимаешь.

Кэрол, как могла, постаралась зардеться, но дальше бледноватого тона, проступившего по краям макияжа, дело не пошло.

— Ах вот чего… — Дэну это удалось много лучше, он покраснел, как бурак, до самых корней волос.

Мы, безусловно, понимаем, что сексуальная бравада Дэна, все его «прочистить духовочку» и пьяные выступления в прошлом — это показное. На самом деле Дэн боялся этого до судорог. Он боялся, что не обладает тем, что нужно для удовлетворения женщины. Всякий раз, когда он забирался на Кэрол, входил в нее, влажнел и обвисал, он еще лежал какое-то время, чувствуя, как ее губы впиваются в его плоть, и тогда осознание своей мужской неполноценности приходило к нему. Вся область его гениталий погружалась в нечто, по ощущениям напоминающее пушистую тьму. Он пытался привлечь внимание своего члена, напрягая и расслабляя лобковые и ягодичные мышцы, однако они, казалось, были отключены. С его техническим складом ума Дэн представлял себе мышцы в виде стальных тросов, которые должны бы передавать импульс от движущей силы огромного стенобитного тарана, но вместо этого они провисали, а их истончившиеся концы болтались в воздухе.

И хотя Кэрол не замечала этих припадков, Дэн, бывало, даже глотал горькие слезы посткоитальной тоски. Он понимал, что должен сказатьей что-то, откровенно обсудить ус тройство сопряжения его чувств и пениса. Уже достаточно пересмотрено было передач, где в прямом эфире поднимались эти вопросы, так что с терминологией он был знаком, однако у него элементарно не хватало мужества начать. Настолько проще было заснуть. А что? Даже если он дождется еще одной эрекции, что из того? Минута-другая тазовых вращений, вялый галоп по бледным прелестям Кэрол… и еще большая немощь в итоге.

А теперь, когда Дэн пребывал «в процессе выздоровления», как это называлось у Анонимных Алкоголиков, его сексуальные желания, если их можно удостоить такого громкого имени, стали еще скуднее.

Дэйв 2 предупреждал, что в этой связи он может почувствовать себя чрезвычайно ранимым и сентиментальным, как маленький мальчик, потому что чувства, которые он подавлял алкоголем, нахлынут с новой силой. Эти чувства он должен был испытать в период пубертата, но преждевременно развеял их, вытеснил из своей психики не без участия пива Lamot.

В своих сексуальных чувствах Дэн всегда был ранимым и сентиментальным, как маленький мальчик. В то легендарное совокупление, когда ему случилось несколькими сухими толчками довести Кэрол до оргазма, он чуть не помер со страху. Хоть он и был пьян, стоны и вопли вызвали в нем неповторимое ощущение, что три его толчка причинили ей боль, повредили ее внутреннюю целостность. Ощущение это свелось к тому, что свой пенисок он на время стал воспринимать как громадный прибор, дубину, палку для наказаний.

Дэн гнал от себя эти мысли, в этом отвращении и заключалась ложь, повлиявшая на реальные обстоятельства. Видите ли, их с Кэрол отношения сложились трагически не в силу каких-либо неизбежных причин, но от недостатка общения. Она и представить себе не могла, что после той ночи на тонком матрасе в Стоурбридже Дэн сознательно избегал возможности довести ее до оргазма. Даже такая реакция (при том, что Кэрол кончала тихо как мышка) оскорбляла его пассивность.

И вот теперь, когда он поправлялся, вместо того чтобы наконец-то «проговорить» свои отношения, «честно и открыто» рассказать Кэрол о своих чувствах, Дэн молчал — его практически не отпускала одна из его самых безвкусных сексуальных фантазий. Больше всего он хотел, чтобы ему тихонько надрачивала теплым полотенцем его женщина — его же двойник с еще более усеченным эмоциональным планом. Чтобы возбудить его, ей не нужно было даже раздеваться. Дэн, надо отдать ему должное, примерял свою фантазию буквально на каждую даму из своей АА — группы (включая женщину квази-мешок с формальдегидным лицом), и, чувствуя это, они потихоньку сторонились и избегали его.

Хорошо еще, что Кэрол предусмотрительно запаслась шпанской мушкой, иначе вечер был бы испорчен. В магазине, где она покупала средство, мужчина в облегающей футболке оглядел ее, скосив усатую физиономию, после чего вздыбил грудные мышцы, как будто собрался вскормить ее тестостероном, и сделал довольно суровое предостережение, чтоб она не давала «ему» больше одной. Однако, смотря на Дэна со своих нынешних вздыбившихся позиций, Кэрол отчетливо ощущала его вялую ауру. Пока он ходил умываться, она сыпанула двух золотых мушек ему в кока-колу. Забавные штучки — иссохшие, красные с золотом, с крепко прижатыми к тельцу лапками и крылышками, — они как будто специально приготовились к вечному заточению в каком-нибудь мавзолее для насекомых. Вместо этого Кэрол растерла меж пальцев их головки, грудки и брюшки в порошок. Дэн вернулся из ванной и снова принялся пить коку большими глотками. Его мучила жажда — после работы он погонял с Барри шары.

Стейк, картошку с соусом и зеленый салат они съели в полной тишине. На столе между ними горела свечка, освещая их неспособность к общению. Дэн так и не удосужился заглянуть в худосочное декольте жены. Вместо этого он пролистал свежий выпуск Design Week, обращая больше внимания на картинки, чем на текст. Кэрол это не смущало, она сама была не особо разговорчива. Она сидела и пережевывала, прежде чем проглотить, каждый кусочек по сорок раз, с интересом ожидая, что будет дальше.

На самом деле, она была весьма озабочена, ее занимал пенис. После дневной дрочки она чувствовала какое-то оцепенение, ходила, как контуженная. Но теперь кровь пульсировала в ней снова. На Кэрол были весьма тугие атласные трусики, но даже сквозь них ее штырь дыбился, пытаясь растянуть сдерживающую его материю. Пока Кэрол готовила ужин, ей не раз пришлось отвернуться, чтобы Дэн не увидел чего не следовало. А когда отросток не рвался на волю, Кэрол посещали тревожные сомнения, чего это он там такой тихий — свернулся калачиком и лежит. Но ведь так бывает со всеми, у кого есть Петр Петухов, не так ли? Я хочу сказать, что временами даже весьма серьезные и занятые люди мысленно ощупывают его, желая убедиться, что с ним все в порядке. А он лежит там тихонечко, свернувшись в своей хлопчатой норке, что даже о нем забываешь, и вдруг — вспоминаешь! Какое откровение! Откровение без конца! Вечная история!

Кэрол пересолила картофель и заправку для салата. К концу ужина она добилась своего. Дэн оторвался от журнала и, откинув прядь со лба, сказал:

— Какого черта, опять хочется пить. Налей-ка еще колы.

— Прости, любимый, но это была последняя бутылка, — ответила Кэрол. И затем абсолютно невинно, как будто эта мысль случайно промелькнула у нее в голове, добавила: — А может, пивка?

Дэн уставился на нее. Отвел взгляд и потом уставился снова. В кухоньке стояла такая тишина, что можно было услышать, как за милю от дома кукарекает петух.

— Ты знаешь, что мне нельзя пива, Кэрол. И знаешь почему.

В голосе его не было язвительности и злобы, скорее усталость, и это был хороший знак.

— Ах да, прости, я запамятовала, так, на секундочку. Хотя, я подумала, одна бутылочка… может, ничего страшного?

Оох… Какая же она была умница, а? Она умела безошибочно всадить нож и повернуть его как следует. Сложно представить себе, чтобы она заблуждалась насчет реальной динамики алкоголизма мужа. Кроме всего прочего, она имела возможность изучать его вблизи довольно продолжительное время. Она знала, что собственная воля у Дэна отсутствует; знала, что свое право принимать решения он не задумываясь передавал тому из приближенных на данный момент людей, чья декларируемая жизненная позиция хотя бы смутно коррелировала с его желаниями. Чем же еще объяснить его тесную дружбу с едва различимыми Барри, Гари, Джерри, Дерри и Дэйвом 1 или скорость, с которой он завязывал отношения с зассанцем Дереком и ему подобными, или опять же Дэйвом 2?

С тех пор как они поженились, Кэрол, находясь в пределах досягаемости, брала на себя полную ответственность за основные деяния Дэна. Он отрекся от своих прав и даже не заметил этого. Кэрол вовсе не была доверенным сатрапом императрицы Бурфордской, она ведь даже не имела доступа к заветной кредитке. Ей достаточно было просто присутствовать… и, поскольку она хотела, чтобы Дэн выпил пива, что ж…

— Ну, да… я бы выпил бутылочку… но что я скажу в группе св. Симона? Что я скажу Дэйву 2? Они… они… верят в меня.

— Да, но я тоже верю в тебя, Дэн, и думаю, что одна-единственная бутылочка время от времени никому не повредит. К тому же они все время твердят, что отказаться от алкоголя можно только на день, а делать это нужно ежедневно. Но сегодня у нас с тобой особая годовщина, — после слова «особая» Кэрол сделала кокетливую паузу, — так, может, в этот день ты не станешь отказываться?

Вы видите, с какой легкостью она до основания [ИЗ] разрушила идеологический сад камней, возведенный Дэйвом 2 в небольшом, надо заметить, палисаднике Дэновского интеллекта! Это наглядно демонстрирует изменчивость и бесконечную податливость человеческого духа. Конечно же, помогла и соль, поддержавшая жажду, которую Дэн нагулял, пиная шары с Барри, помогла и шпанская мушка, которая уже начинала раздувать угольки в тощей промежности Дэна.

Кэрол плюхнула перед Дэном банку пива Lamot. Она была холодная как лед и покрыта пленочкой морозного конденсата. Кэрол достала баночку и для себя. Они выпили по банке, а потом еще по две.

Переместившись в гостиную, Дэн поставил свой реквием: Dire Straits. Они станцевали медленный танец, после чего с энтузиазмом набросились на остатки собранной Кэрол эклектичной коллекции. Дэн выпил бутылку Gulder, а потом две или три Pills. Он уже напился. Кэрол не забывала о своей роли и осторожно вела их обоих к цели. Две трети каждой бутылки она выливала в горшок с юккой. Она знала, что Дэн может выпить еще бутылок пять-шесть, пока полностью не вырубится, однако возбуждающее средство могло внести свои коррективы…

По мере того как Дэн напивался, им овладевало сладковатое чувство вины непонятно перед кем, он делался слезлив и сентиментален. Уже поддатый, он оросил плечо Кэрол слезами благодарности и жалости к себе. Она откупорила синюю бутылку густого сладковатого пива, сваренного крошечным, закрытым для непосвященных валлонским орденом. Дэн заглотнул ее молниеносно. Шпанская мушка поддерживала его в вертикальном положении. Хмельной туман пробило изумление, когда он почувствовал, как тоненький хуек его вытянулся и даже замахивается на продолжение банкета. Дэн удивился бы еще больше, если бы знал, что Кэрол чувствовала то же самое.

Из тумбы под аппаратуру, которую смастерил Дэн, неслось A Whiter Shade of Pale, скворец и попугай поглядывали из своих клеток. Кэрол оголила белое плечико из-под черного платьица. Дэн тут же обслюнявил его, но она сдержалась, и ее даже не передернуло. Рука потянулась к соску, неприятно ущипнула мертвенно-бледный ореол и стала сползать к промежности. Какое счастье, что она заткнула пенис в промежность. Пусть даже в таком положении упругий изгиб выпирал за пределы влагалища на полдюйма; растревоженные зельем, но заторможенные на периферии чувства Дэна не сообщили бы ему ничего необычного. Так и вышло: он прошлепал по ней руками, похожими на рыбу, задыхающуюся в поисках недостающей влаги, жидкости, в которой можно дышать.

Он запыхтел ей в ухо, и дыхание его было таким тяжелым и пенистым, что Кэрол представилось, как через ушную раковину к ней в мозг просачиваются толпы микроорганизмов. Она осталась довольна, когда его пальцы снова поползли вниз и принялись цепляться за бедра и ягодицы, как будто Дэн с трудом распаковывал целлофановую обертку какого-то крупного предмета.

Однако не стоит забывать… что распустила руки и Кэрол. Наманикюренными пальчиками она искала на теле Дэна точки силы и роднички чувственности. Они порхали по узким бокам, прихватывали за тощие бедра, мальчишечьи булочки и снова возвращались к лицу, все еще покрытому юношеским пушком. Кэрол толком не обдумывала, что должно произойти, она просто безвольно следовала инстинкту, но руки-то знали. Как хищники на охоте, они бродили, нарезали круги, замирали в засаде за грудной клеткой или тазовой костью и снова выскакивали, чтобы рыскать по двуполой стране. Руки Кэрол чувствовали покорность, податливую природу Дэновского тела. Добравшись до армированного воротничка, она, наконец, прогнусавила: «Пойдем наверх».

Проходя мимо низкого кофейного столика, который Кэрол задвинула под узкую ступеньку, Дэн протянул руку и стащил пластиковую упаковку с четырьмя знакомыми красно-желтыми цилиндрами, чтобы в последний раз испить пива Lamot.

В спальне она стала крутить пируэты. Платье полностью слетело с ее узких плеч, а она все крутилась и грубыми резкими движениями терла груди, бедра и лобок так, как она хотела, чтоб ее ласкали. Это было единственное, что она могла сделать, дабы пригнуть свой член, готовый вздыматься, как знамя, во славу ее неожиданной победы и обретенного суверенитета. Эдак она возбудилась.

Она пропустила меж ног обитый материей угол ночного столика и прижала промежность к акриловой поверхности радиобудильника. Она сидела зажатая, трепещущая, внутри нее бушевали цунами возбуждения — набирающий силу прибой и сокрушительная отбойная волна, — и смотрела, как Дэн, стреноженный собственными портками, шатался, вместо того чтобы раздеваться, и в итоге рухнул набок, треснувшись башкой о дощатые жалюзи стенного шкафа.

При виде его ребристого тельца, сложенного возле ребристой дверцы Кэрол обуяло странное чувство нежности и еще более странная жажда обладать им. Она вскочила и подняла его за плечи, подняла как ребенка, и бросила на кровать, как был, с ногами, спутанными одеждой.

Незнакомое доселе возбуждение, шок, который он испытал, звонко треснувшись выпуклым затылком о стену, все это счастливо уберегло Дэна от ощущения зловещей силы, с которой был совершен этот бросок. Так всплыли все просмотренные Кэрол по Миру Спорта бои и бессознательно усвоенные бойцовские приемы.

Теперь Кэрол не теряла времени попусту. Она проворно стащила с Дэна туфли на липучках, хэбэшные штаны, облегающие трусы, он даже «мама» не успел сказать. Хотя на тот момент Дэн едва ли был способен говорить. Глаза его чуть ли не вылезли из орбит, и непонятно было, на кого он смотрит: на Кэрол или, может, на свою мать? Голова свалилась набок, в поникших уголках слабого рта пузырились слюни и Lamot.

Дэн едва заметил, как она возбудила его, но, когда она вошла в него, этого он не заметить не мог. Такой большой, горячий и твердый был у нее прибор. А его анус, хоть и подсмазанный слегка, все еще был зажат подавленным подсознанием и закупорен непрекращающимися в течение долгих лет занятиями по самоудовлетворению в туалете. Она надавила и проткнула его сфинктер, порвав один из мышечных сегментов.

Но постойте! Чур! Каково все это было ей? Это, безусловно, немаловажно. Хуй-то с ним, он лицо страдательное, пустая бутылка, чистое поле, в котором может разгореться великая битва, но Кэрол? Что ж… ну не прекрасна ли она? Как благоразумно и, я бы сказал, красиво она поступила, прикрыв свой штырь шелковисто-красными кусочками плоти. Теперь она могла, сорвав завесу, открыть свой фантастический трепещущий пенис, чтобы тот, как баллистическая ракета, взмыл из шахты сквозь приоткрытые створки бедер.

Как она обогнула кровать! На долгие мгновения сохраняя осанку благородного неистовства! Она сорвала бюстгальтер, чтоб тощие груди болтались свободно. Тсс! Они уже совсем не тощие, едва выпуклые, увенчанные блеклым ореолом. Теперь она чувствует под ними твердые блюдца грудных мышц, она вскидывает руки над головой, и безукоризненной формы двуглавые мышцы поднимаются вверх.

Внизу «Путники в грозу» пробирались сквозь позвякивающий дождь, плавно переходя с рыси на галоп. Взгляд Кэрол заскользил по разбросанным на стеклянной поверхности туалетного столика баночкам и гигиеническим палочкам, но остановился на переливающемся неоном баллончике Дэновского геля для волос. Ярко-красные ноготки потянулись за ним…

…Дэн почувствовал, как в его задний проход Остро-колючие пальцы утрамбовывают какую-то клейко-вязкую массу. Кэрол покрыла его, на мгновение коснувшись грудью его спины, после чего поднялась на вытянутых руках, прицелилась по искривленной оси позвоночника, и ох… так мягко ввела своей пенис куда следует.

Она прочувствовала его призматическую конструкцию, его штыре-валоподобность. Тугое неприятие сжимавшегося очка Дэна чувствовалось не меньше, но, несмотря и именно поэтому, Кэрол толкала дальше. Ее час настал, она чувствовала: это есть подтверждение ее истинной сущности… Нелепо, не правда ли, даже предполагать, что способность выебать Дэна и реальное в него проникновение каким-то образом показывают агрессивность Кэрол, демонстрируют ее насилие… Нелепо, но верно. Ну же, давайте смотреть правде в глаза. Если вы дадите человеку заряженный пистолет и покажете цель — контур, очертания человека, — он выстрелит в него, не правда ли? Предполагать иной исход было бы наивно. В конечном счете это не тот случай, когда хвост виляет собакой, здесь скорее собака и есть хвост, и наоборот. А если вы с этим не согласитесь, это будет означать только одно: у вас между ног ничегошеньки нет — ни щели, ни прибора, ничего, кроме мягкой кожаной складки, которой заросла рана после операции.

Поезд остановился в тоннеле, и, хотя я не был уверен на 100 %, по учащенному дыханию и тому, как его голос а-ля Киплинг стал срываться и вибрировать, я начал подозревать, что профессор занялся онанизмом.

Хррясь! Позднее, запихнув туда же ректальный термометр и взяв всевозможные мазки и анализы крови, патологоанатом сделал более или менее правдоподобное заявление прессе. Он сказал, что Дэн едва ли был способен воспринимать происходящее и почил, слава богу, в неведении. Уровень алкоголя в крови был слишком высок, к тому же любой из нанесенных ему черепно-мозговых травм достаточно было, чтоб он потерял сознание… Брехня! Полнейший бред! На самом деле он соображал и все чувствовал. Каждый пескоструйный толчок, разрывающий нежные кровяные капилляры, каждый шлепок узкого лба о еловое изголовье кровати, каждый стон, вырывающийся из грудной клетки, когда диафрагму, как кожух гармоники, поджимало брюхо. А таких толчков и ударов было много, ведь Кэрол была молодой женщиной в расцвете сил. А как нам известно, молодых женщин этого типа очень сложно ввести в состояние сексуального возбуждения, но, возбудив однажды, без самых энергичных качелей удовлетворить их чрезвычайно сложно.

Она могла остановиться на входе… плавно выйти… и продолжить с новой силой. Она уже не понимала, кого наяривает, ощущение новейшего члена стерлось, она перестала осознавать последствия, ведь с каждым толчком его череп бился о деревянную панель. Вместо того весь мир… да что там, вся вселенная сосредоточилась в пульсирующем звоне цепи, тснья которой то растягивались, то с дребезгом ниспадали, в этом спазматическом извержении белой личинки из жилистого кокона.

Она кончила даже не со свистом — с грохотом, ее оцепеневшие гениталии последний раз влепились в кашеобразную массу Дэновской задницы, ее тонкая грудная клетка, соски, заостренные как дротики для дартса, выстрелили, вся она подалась вперед, будто чтобы порвать грудью финишную ленточку, и затихла. Затихла, огляделась и увидела: Дэна, похожего на невинного тупого теленка, его остановившийся взгляд, расколотый череп, из которого вытекали серые потроха, и цветастую наволочку, по которой уже растекалась сероватая кашица.

Кэрол вытянула себя из того, что еще недавно было Дэном, и огляделась в поисках полотенца, чтобы вытереться. Стоя на лестничной площадке, она подпоясывала халат, когда — дин-дон — в дверь позвонили. Она спустилась на полпролета и перегнулась через перила. В холле было темно, но с того места, где она стояла, подсвеченный из прихожей достаточно четко вырисовывался характерно скособоченный силуэт Дэйва 2.

Умирая, Дэн опорожнил свои кишки, и пусть это будет небольшим утешением, но он тоже испытал свой пустяковенький оргазмик, и это так мило, не правда ли? Как я уже говорил, патологоанатом был небольшого ума человек и способностями к логическому мышлению не обладал, однако давайте отдадим ему должное: что вы могли бы предсказать, будь у вас такие же смутные предзнаменования? В анальном отверстии трупа было обнаружено два типа семени… одно из которых соответствовало его собственному… и действительно, одно из них должно было принадлежать ему.

— Я знаю, о чем вы думаете, но, боюсь, мне придется заставить вас подождать, если вы, конечно, не против и будете так милы. — На слове «милы» профессор сделал акцент, дважды щелкнув большим ножом — бабочкой, который он вытащил из внутреннего кармана пиджака. Он повертел его то так, то эдак, будто желая поймать «зайчика» на акулью морду длинного лезвия. После чего, взглянув поверх него на меня, сказал: — В сложившейся ситуации нет места демократическому решению, мальчик мой. И тем не менее, чтобы вы не устали от этой дискуссии, я счастлив представить вам собственную версию гильотины.

Он положил нож на сиденье рядом с пухлой ляжкой, как будто дальнейшие объяснения были излишни. Я сидел тихо и впитывал, постигал весь ужас ситуации. Ибо, когда все уже сказано и совершено, нет в подлунном мире ничего хуже, чем осознание собственной глупости.

— Меня поражает, что далеко не всем приходит на ум сделать нечто подобное при виде кондитерского шприца, не так ли? Они настолько кровожадны, эти шприцы, увенчанные глазком залупы. Это логически обусловленный, возможно, даже жизненно необходимый прибор для впрыскивания семени одного человека в тело другого. В любом случае, именно так думала Кэрол, открывая второй ящик кухонного стола, чтобы достать это приспособление, лежавшее между поваренной книгой и деревянной колотушкой, прижатое сверху забытыми вилками для фондю и шампурами в виде небольших сабель. Но я уже опережаю события.

Дэйв 2 нисколько не удивился, когда дверь распахнулась и перед ним предстала Кэрол в махровом халате поверх ночной рубашки.

— А, Дэйв, привет, — сказал она.

— Я вот только что с собрания в Колчестере, — сказал он и потряс в подтверждение этого факта пакетом с агитлитературой.

— Заходи, заходи, я только чайник поставлю.

Дэйв 2 уселся за стойку, а Кэрол принялась крутиться по кухне, готовя кофе. Дэйв 2 объяснил, что он пришел к Дэну по делу. В следующие выходные в св. Симоне будет благотворительный базар в пользу организации, и Дэйв 2 хотел, чтобы Дэн нарисовал плакаты.

— Он, наверное, поехал на занятия сразу после работы, — рассеяно ответила Кэрол, растирая последнюю из трех золотистых мушек в кружку Дэйву 2.

Дальнейшее особого труда не представляло. Для начала они просто поговорили как старые добрые друзья. Никогда еще Кэрол так не раскрывалась перед Дэйвом, никогда не говорила с ним так честно, так эмоционально. Вот если бы она и раньше была такой! Сколько удовольствия доставила бы она ему и Джине. Вот она, тихонько всхлипывая, выкладывает свои разочарования, рассказывает о равнодушии, постигшем их с Дэном брак. Дэйв 2 просто не мог не приобнять ее покровительственно за плечи. Она уткнулась носом в зловонную расщелину между поношенным воротником рубахи цвета хаки и дряблой шеей цвета хаки. «О, Дэйв», — вздохнула она.

В джинсовой промежности Дэйва 2 что-то зашебуршало. Его толстый, кряжистый член закололо как затекшую ногу. Это было похоже на сеанс автоматической дойки. Они даже не сдвинулись со своих мест на сосновой скамейке — так и сидели рядышком, обняв друг друга за плечи. Дэйв 2 никогда не был на 100 % уверен в происходящем, и в свете последующих событий это нисколько не удивительно. Мы имеем в виду и последующие события, и, конечно, его историю, полную, как мы уже говорили, самых невероятных провалов.

Он даже не касался ее пихвы или хера. Он лишь пощипывал рыжими пальцами ее набухшие соски, пока она маневрировала пластиковым стаканчиком возле его пузырящегося дышла. У него еще толком не встал, а он уже кончил. Таков был эффект воздействия афродизиака на мужчину, чьим сексуальным идолом была Дженни Эгаттер из Railway Children. Он чувствовал, как рука Кэрол умело теребит его перец и коки, в движениях ее чувствовались уверенность и осведомленность. Кончил он обильно, семени было столько, что несколько капель перелетели стаканчик и попали на линолеум. И когда Кэрол убиралась, этих пятнышек она не заметила. Но это ничего, потому что следственная группа полицейского участка Грин — Форчен (два люмпен-детектива и косоглазый судебный эксперт) тоже их не заметила.

Вжик — спертый воздух купе рассекло лезвие ножа, ежик и снова вжик. Профессор начинал дирижировать финал.

— Чужая душа — потемки, не так ли, еврейчик? Опаньки, вот я и раскрылся. Я уже сказал, что я о тебе знаю, верно? Однако волноваться нечего. Пойми, тут ничего личного, всего лишь маленькое расовое предубеждение, я выступаю не против индивидуума, а против народа. Так или иначе, ты абсолютно прав, если подозреваешь наличие некоей связи между моим тщательно взвешенным мнением относительно семитов и этим чудесным рассказом, который посчастливилось услышать твоим заполненным мерзкой талмудической жижей ушам. Тебе важно знать, что чувствовал Дэйв 2, что чувствовал Дэн. Тебе следует знать это, потому что это как раз то, что вы любите делать с людьми, нетакли? Нетакли, я спрашиваю? Вы хватаете по ночам христианских детишек лет шести-семи, увозите их в свои синагоги и там раздеваете догола, разве не так? Одурманенных… или ты не хочешь это признать? И чего вы только в них не пихаете! Прежде всего, конечно же, свои херы — лоснящиеся жирные жидовские перцы и прочие гнусности — ритуальные свечи, свитки. Ты станешь это отрицать… станешь?

— Нет.

— Ты не станешь этого отрицать?

— А зачем?

Он набросился на меня мгновенно. И конечно же, его пухлое тело, мягкое и немощное на вид, было таким только на вид. Он оказался крепким, сильным, напряженным. Он схватил меня за горло, надавил коленом в пах. Прижал острие ножа к глотке настолько, что оно прокололо кожу и проступила капелька крови. Моя способность к сопротивлению — омерзительный паук, сидящий в засаде, — унеслась на тонких ножках, оставив сознание цепляться за любой выступ на отвратительно гладкой поверхности сложившейся ситуации. И что оно могло предложить? Ничего, кроме крестьянского совета замученного тела.

Когда вам к горлу приставляют нож, шевелиться нельзя, самое главное — это не шевелиться. Вас могут резануть инстинктивно или неправильно интерпретировав малейшее ваше движение, так что зарубите себе на носу — не шевелиться вообще!!!

Вблизи лицо профессора, казалось, мутировало. Я понял, что оно — часть моего умственного затмения, коллапса второй степени. И как будто специально, чтобы подчеркнуть этот эффект, оказать ему визуальную поддержку, мое зрение тоже дало сбой. Оно перестало передавать стереоскопический сигнал. Контуры и формы изменялись в зависимости от того, каким из овальных экранов я щелкал в данный момент. Тонкие вытравленные морщинки, которые я уже приметил, теперь обернулись в сетку, которая сдерживала, не давала развалиться аморфным чертам. Иначе лицо грозило обернуться чем-то совсем другим.

Итак, мы можем с определенной долей убежденности сказать, что Дэйва 2 выпотрошили, унизили, пошатнули его принципы и провели через всю квартиру за пенис, как собачонку на поводке. Кэрол, наловчившись манипулировать людьми, и его заставила выпить, в один миг перечеркнув пять лет трезвости. Она попеременно то смеялась над ним, то надрачивала. А потом, когда он сидел уже поддатый в окружении пустых банок, она с силой врезала ему по затылку колотушкой для мяса.

Он переместил свой вес так, чтобы частично облокотиться об окно. Нож он по-прежнему прижимая к моему горлу, однако другой рукой, оторвавшись от глотки, он потянулся к своей ширинке.

Какое изящество! Тоненький юноша, затолканный в багажник желтой, взятой напрокат машины. Его обнаружили возле заброшенной железнодорожной ветки… он выглядел таким умиротворенным с запекшейся дырой в голове. Для начала копы не смогли отказать себе в удовольствии учинить допрос с пристрастием изможденным бродягам. Однако довольно скоро Дэна опознали как молодого человека, который взял эту машину напрокат еще днем. После чего пазл начал складываться стремительно… в квартире они нашли Дэйва 2 все еще без сознания… в остывшей заднице Дэна обнаружили семя… они сопоставили факты и… полное совпадение! А тут еще нарисовалась Та-Кэрол и сообщила, что еще днем она видела, как Дэн направлялся к лагерю бродяг.

Бедный Дэйв 2. Конечно же, он стал жертвой обстоятельств, хотя, с другой стороны… хе-хе, раньше надо было думать и принести в жертву свою крайнюю плоть. Хотя в этом вопросе нам всем следует соблюдать осторожность, не так ли?

Он стал нащупывать ширинку, чтобы раздвинуть фланелево-хлопковые губы.

Я не сомневаюсь, что Дэйв нашел применение себе и в тюрьме. Он даже организовал группу АА среди других заключенных по статье 43. Я полагаю, это пример невероятной силы убеждения. Естественно, то, что он натворил, вызывало в нем ужас и отвращение, однако в какой-то мере это же был не он. То есть он, но в состоянии алкогольного провала, когда он едва ли мог отвечать за свои действия…

— Ну, а вы, что? — довольно дерзко прохрипел я впервые с тех пор, как он напал на меня. Это был мой первый рывок к спасению. Мог ли я ударить его побольнее, туда, в его мягкую профессорскую подбрюшину? — Вы — то отвечаете за свои действия?

— Ода, полностью, без каких-либо оговорок. Мое присутствие и самообладание всеобъемлющи. Я могу презреть все ваши представления и инсинуации, любые намеки насчет того даже, что я люблю делать в уединении, да-да, в святом уединении собственного жилища.

Вам следовало бы сообразить, что человек, переживший подобное блистательно неповторимое и полное превращение, должен быть весьма расположен к театральным перевоплощениям и в дальнейшем.

Он оторвался от меня, встал и, улыбаясь, закрыл нож — бабочку.

— Я полагаю, применять силу, — сказал он, — более нет необходимости.

Возможно, я был под воздействием кавы, а может, просто в шоке, но он был абсолютно прав. Я чувствовал себя как прокисшее молоко, все мои конечности превратились в бесполезные сгустки сукровицы, я не мог двинуться с места, даже если бы захотел. Профессор с угрожающей деловитостью передвигался по купе взад — вперед. Всякий раз, когда он проходил мимо меня, передо мной мелькала открытая рана его ширинки. Да сколько их у него, неужели две?

Он сел, развязал шнурки и посмотрел на меня почти что недоуменно — в тот момент создалось впечатление, будто ручки в студии стал крутить совсем другой звукорежиссер, — голос приобрел другой тембр и новый акцент, как если бы в магнитофон вставили новую пленку. Тон стал приторно-сладким, перенасыщенным слюняво-сахарным чувством единения.

— Кто-то, может, скажет, что мое сексуальное самоощущение большого значения не имеет. — Он потряс ногой, и башмак упал на пол. Носки на нем были в шотландскую клетку. — В конце концов, я всего лишь странный гибрид, неспособный к воспроизводству, генетический тупик. — Он снова встал, расстегнул пояс и спустил штаны. Увидев провисшие кальсоны, я уже не удивился. — Как я уже рассказывал, я пытался делать это сам с собой, однако результаты оставляли желать лучшего… — Он вылез из своего твидового пиджака и повесил его на специальный крючок, снял галстук, одной рукой придерживая узел, как мальчик или неопытный мужчина. Он даже покраснел от натуги. Кроме того, он, возможно, стеснялся раздеваться вот так, на людях. — … выкидыш за выкидышем, и каждый мой окровавленный недоносок как будто провоцировал меня на следующее фиаско.

Однако исподнее он снимал точно как женщина, скрестив руки и схватившись спереди за края.

И вот когда он снял кальсоны, ослабил подвязки и снял их вместе с клетчатыми носками, когда он встал передо мной в чем мать родила, меня пронзило чувство глубокого сострадания к профессору, к Кэрол. Ведь на самом деле никаких черт низкопробной привлекательности, которыми он наделил свое вымышленное альтер эго, у него не было. (Важно, чтобы вы понимали: этот термин я использую не из желания оскорбить, а исключительно в целях употребления максимального количества возможных эпитетов, пригодных для описания его внешности.) Это была собака. Он был из тех женщин с телом средних лет мужчины, ведущего малоподвижный сидячий образ жизни. Плоские тарелки грудей — пирожки на кухонном столе — с нарывами сосков, грозящих вывернуться вовнутрь, стоит только нажать на них. Плоские бедра, изогнутая голень, это была пародия на женские формы. Он снова сел и, раздвинув колени, оставил меня лицом к лицу с существом вопроса. На бархатистом плюше лежало здоровое коричневатое сокровище — все в сосудах и венозных шишечках, больше всего похожее на сучковатый обрубок старого дуба. Он выскакивал из расщелины влагалища, как струя зерна из дырки в мешке. Я с удивлением рассматривал, как эта трансформация повлияла на состояние влагалищных губ. Кожа их загрубела и увяла, они практически срослись с корнем пениса, как некогда модная комбинация пуловера с подшитой снизу футболкой.

И вот что самое странное, в ретроспективе поразившее меня больше всего за время, проведенное с профессором, — такой вот факт: ничего вызывающего особую тревогу в его гениталиях не было, во всяком случае, ни ужаса, ни угрозы они не внушали. Мне показалось абсолютно естественным собственное желание взять его в рот, почувствовать твердь головки, бьющейся о нёбо, и толстый штырь, пульсирующий меж губ, и, в конце концов, я провел языком по мягкому профессорскому пузу. Несмотря на мужскую фигуру, тело его по ощущениям больше походило на женское. Мягкой спине даже в возбужденном состоянии недоставало упругости мужской мускулатуры. А его дыхание — когда он поднял меня с колен, оттянул от промежности и нагнулся для поцелуя — отдавало ванильной эссенцией детства. То было дыхание невинности, доброты, дыхание доверчивое и неиспорченное.

Он поцеловал меня и раздел, а потом — изнасиловал.

Да, он изнасиловал меня. В наши дни в обществе победившего плюрализма редко кто способен вот так просто говорить об этом, однако он не только изнасиловал, он обесчестил меня. Он поносил меня на чем свет стоит, злобно и напыщенно кричал, бормотал и выплевывал самую гнусную брань из той мерзкой мешанины бессвязных обвинений, которой он уже обмазал свой рассказ: против евреев, интеллектуалов, модернистов, психоанализа.

Для него, понятно, это изнасилование имело решающее значение. Я чувствовал, что, проталкиваясь в меня, профессор старался втиснуться в реальность, как в переполненный вагон метро.

— Подожди, — сказал он и крепко поцеловал меня. Язык его вошел в мой рот так же просто, как леденец. — Я хочу сделать тебе то же.

Ион встал передомной на колени — отблагодарить. Он покрыл поцелуями мою одежду, проводя языком по швам, пуговицам и молнии. Я безумно возбудился, буквально до обморока. Но, добравшись до моего пениса, он, вместо того чтобы целовать, лизать и сосать, его укусил. Тяпнул со всей силы и воспользовался моим положением — я был стреножен одеждой, — чтобы выкинуть свои козыри, повторить свою историю с Дэном. Он резко перевернул меня и вставил мне в зад.

— Кто-сказал-что-молния-не-бъет-дважды-в — одно-и-то-же-место-а!? — С каждым толчком он выдавливал по слову. Он имел меня, теперь в этом не было никаких сомнений. Этого я и хотел, разве не так, я прямо-таки напрашивался. — Жидок ты ебаный! Грязный еврейчик! Гомик пейсастый! Пидор ты гнойный! Не нравится тебе Англия? Мои ценности тебе не подходят? Тебе не по вкусу несгибаемая уверенность и прямота моего хрена? Ты-хочешь-все-перестроить?

Я уже решил, что он хочет перестроить меня, но он не сделал этого. Я думал, что закончу свое существование так же, как его первый муж, но в этот раз он не стал работать так жестко. Он просто оглушил меня несколькими звонкими ударами по ушам, поскоблил-побрил-порезал мне спину и плечи своим ножичком. А когда кончил, бросил меня. Дверь купе закрылась, повернувшись на гигантских петлях. По-особому живительный, прохладный, пропахший дизельным топливом воздух одного из лондонских вокзалов быстро вытеснил духоту купе и эманации последних нескольких часов.

Я с трудом поднялся на четвереньки, икнул с привкусом желчи, встал, натянул трусы и штаны и поплелся к двери. По платформе двигались потоки сошедших с поезда пассажиров. Сложно было представить, что никто не взглянул сюда, не заметил, как выходит профессор. Я высунулся из купе, опершись о ступеньку, и — вот он, пожалуйста, выступает, красавец, вышагивает себе спокойненько, и походка у него такая жеманная и кряжистая, какую при случае я бы ему и приписал.

Пошел ли я в полицию? Выдал ли, проболтался? Нет, скажу я тебе, милый читатель. А ты пошел бы? Вместо этого я уплатил 10 пенсов и отправился в отделанный плиткой гробик «временного туалета». В узкой кабине я стер остатки спермы с бедер и промежности бумагой, которая больше походила на оберточную, чем на туалетную. А потом, стоя возле раковины, я плескал воду на онемевшее лицо, и вдруг в функциональной анонимности неприбранного общественного туалета мне почудилась комната для допросов.

Я представил себе детектива констебля и его напарника — семейные мужчины с мыслями о хлебе насущном — и как их лица становятся болезненно-бледными по мере того, как я в подробностях повествую о своей связи с профессором, как они покачивают кочанами, слушая, как он совратил и дезориентировал меня.

Правда, сынок, ты так одеваешься. Я хочу сказать, чего ты еще ждал, когда выдвигался в такую ночку один, в таком прикиде и с такими выкрутасами? Я не пытаюсь отговорить тебя дать этому делу ход, к тому же, налицо эти вещественные улики, однако, думаю, ты должен быть готов к тому, что скажут люди. Я-то считаю, что они будут вынуждены признать, что ты сам напросился. На самом деле ты сам хотел, чтобы кто-нибудь тебя отделал. Я бы пошел еще дальше, сказав, что ты не отказался бы и от присутствия зрителей. Ну, конечно, теперь тебе неприятно думать об этом, ты чувствуешь, что тебя поимели. Правда, брось, дорогуша. Так ведь всегда получается, когда сидишь как мудак и слушаешь всякую херню — кок-н-булл.

Мистер Булл, крупный, крепко сбитый молодой человек, проснувшись однажды утром, обнаружил, что за время сна он приобрел еще один первичный половой признак, а именно влагалище.

Влагалище это запряталось в мягкую, с канатиками сухожилий по бокам впадину под левым коленом. Булл, вероятно, до поры до времени мог бы и не заметить этой перемены, если бы не его привычка ощупывать все закоулки и расщелины своего тела перед тем, как встать.

Итак, Булл, замерев в позиции «упражнение велосипед», с пуховым одеялом, обернутым вокруг промежности и паха как раздувшаяся набедренная повязка, почувствовал, к чему он прикоснулся, и ощутил прикосновение своей руки. Рука взлетела к груди, к заросшим вздыбившимися волосами соскам, соскользнула в грудину, чтобы, как горнолыжник, снова подняться на великолепно раскатанный холм живота.

О чем же думал Булл, когда проверял свое оборудование перед ежедневным стартом? Да так, в общем-то, ни о чем. Бодрствовал ли он, был ли в постели не один, Булл был человеком неуверенным, заблудшей душой. Он часто морщил широкий лоб, пытаясь сосредоточиться, но мысли, словно пожилые физкультурники, страдающие артритом, все волочились куда — то, пошатываясь, обматывали друг друга, делали ложные выпады и вроде готовы уже были образовать стройную комбинацию, но в результате так ни к чему толком и не приходили. Сопутствующее процессу напряжение приводило к тому, что грубые (но правильные) черты его лица стягивались друг к другу, создавая отталкивающую конфигурацию. Однако в свете туго натянутого лондонского весеннего утра Булл не думал вовсе. Вместо этого он попытался окунуться обратно в пучину сна: он подныривал снова и снова в надежде, что песок его сознания покроет волна забытья; в итоге же остался лежать на скрипучем матрасе, а покой и умиротворение с плеском отхлынули вдаль.

Булл потеребил себя, повернулся на спину, широкую и белую, и приготовился вздрочнуть. Большие руки высвободились из-под пухового одеяла и продолжили стаскивать его с кровати, пока одеяло не свалилось на ковер. Пальцы потянулись к бедрам, помассировали их, дальше, к коленям — согнуть, проверить чашечки и обратно к ягодицам — отдубасить как отбойным молотком. Влагалище, это злокозненное образование, прорвав кордон реальности вопреки всем законам, выбрало именно этот момент, чтобы подмигнуть Буллу, слегка коснувшись его левого запястья.

И тут он вскочил, сознание его возопило от невозможного несоответствия: взгляд выхватил отвалившуюся под окном штукатурку, из сырого пятна сочилась струйка известкового раствора, а он… а у него… это… такое на теле. Или, может, уже в самом теле? Сказать с уверенностью он не мог. Он знал только одно: в коленной впадине, в ее мягкой незащищенной плоти было нечто. Это могла быть рана от прорвавшей матрац пружины, которая уже успела зарубцеваться, или же бубон, или карбункул, выросший за ночь до чудовищных размеров.

Что бы там ни было, Булл понял, что не может просто так переминаться на линолеуме с одной вспотевшей ступни на другую, что он должен еще раз потрогать это. Это нечто, что бы то ни было, зудело, и он ни в коем случае не должен был, но и не мог не почесать его, привет из параллельной реальности.

Булл будто не своей рукой потрогал это, но прикосновение стало ощущением. Нечто обладало определенным рельефом и по форме напоминало овал, оно протянулось примерно на четыре дюйма от самого изгиба коленной впадины и до подъема его пухлой икры. Булл чувствовал, что в ране или карбункуле была расщелина, внутри нее нащупывались складки и было обнадеживающе сухо. Однако, и теперь он отдавал себе в этом отчет, повреждение было безусловно серьезным, потому что, какие бы он ни делал движения — приседания, наклоны или же безумные извороты в попытке увидеть это, — внутри него бушевали волны невероятных ощущений.

Он чувствовал, как что-то разлипается и трется глубоко в его плоти, нечто внутри его тела было как будто разрезано пополам…

Неуверенно ступая, Булл подошел к поблескивавшему поверх бумажных в розочку обоев зеркалу в человеческий рост, оперся о него спиной и взглянул через плечо вниз. На него, прищурив свой циклопов глаз, смотрело влагалище, но не успел он рассмотреть его повнимательнее, как его обильно вытошнило. Кружки дважды перебродившего пива, в котором алкоголь уже давно снова превратился в сахар, полились из него одна за другой. Кубометры, хлещущие изо рта Булла, разбивались о линолеум и расходились волнами, неся на гребне комочки пыли, пуха, волос.

Я болен, подумал Булл. И болен серьезно. У меня расстройство. Огромный бубон в коленной впадине. Надо сходить к врачу. Меня тошнит, значит, инфекция уже проникла в кровь.

Натянув штаны, он прошел по коридору в ванную, где совершил в сокращенном варианте свой обычный туалет. После чего схватил окаменевшую тряпку, скомканную в изгибе отходящей от раковины канализационной трубы.

Булл вытер пол, оделся и, хотя и не собирался сразу ехать в офис, надел-таки отутюженные брюки, рубашку, пиджак и галстук. Он пожалел, что из — за раны не смог как следует помыться, зато с маниакальной аккуратностью выскоблил бритвой свое розовое лицо.

Булл вернулся в прихожую, подошел к табурету под старину, на котором примостился телефон, и позвонил в поликлинику, где работал его доктор.

— Медицинский центр «Гров», — прощебетала женщина на другом конце линии. В голосе ее звучал автоматизм, присущий людям, в чьей должностной инструкции среди прочего указана обязанность «беспрерывно повторять».

— Соедините, пожалуйста, с отделением Андерсена, — попросил Булл.

— Соединя-я-я-ю… — Голос женщины резко оборвал зуммер другой линии, но Булл все еще слышал, как она принимала звонки на коммутаторе. Еще как минимум четыре раза она произнесла «Медицинский центр Гров» и «соединя-я-я-ю…», пока ответ не прервал тревожное ожидание.

— Отделение Андерсена, — произнес женский голос, почти не отличающийся от предыдущего.

— Мне нужен доктор Маргулис, — сказал Булл, — можно записаться к нему на сегодня?

— О-о-о, — пропела трубка, — навряд ли, а завтра он на неделю уезжает на слет медиков.

— Как это, — занервничал Булл, — что это за слет такой?

— Ну, это вроде соревнований. — Девушка «проявляла внимание». Она серьезно отнеслась к инструкции Комитета по здравоохранению, в которой от всех служащих требовалось видеть в пациентах Минздрава жизнеспособных налогоплательщиков, а не тунеядцев-алкоголиков, ипохондриков или пристрастившихся к валиуму амеб, какими они, собственно, и являлись. — Команды врачей из различных медицинских центров нашего округа собираются в загородном лагере недалеко от Винкантона, где участвуют в специально разработанных интерактивных конкурсах, чтобы получить более полное представление о новых реформах.

— Значит, доктор Маргулис действительно туда поедет? — Булл присел на корточки возле телефона в полумраке прихожей, рука его снова поползла вниз по бедру к неуместной расщелине. Через габардин штанов он ощутил прикосновение губы, пальцы замерли и отступили.

— Да-да, он очень хочет поехать… Но, подождите минутку. Отменили визит на полдесятого. Вы сможете приехать сейчас?

— Буду минут через двадцать.

— Фамилию, пожалуйста.

— Булл.

— Имя?

— Джон.

Булл повесил трубку и перезвонил в офис. Стажер из Австралии записал, что он опоздает без объяснения причин.

Булл закрыл входную дверь на два замка, остановился возле подъезда и осмотрелся. Его квартира располагалась над галереей магазинов на Ист-Финчли-роуд. Магазинчики были в стиле 30-х, красного кирпича, богато залитые поверху белой обмазкой. Но если фасады этих заведений демонстрировали степенную согласованность (жилищному комитету ценой невероятных усилий до сих пор удавалось блокировать любые кричащие или мигающие вывески), то во дворе ее даже близко не было. Пандус, ведущий к булловской квартире, едва скрывал ряды огромных баков на трехколесных тележках с бытовыми и коммерческими отходами. Отсюда выстраивалась вереница лавочек и лавочников, один из которых уже вышел на свет божий и устанавливал съемные перила у входа в подземную торговую зону.

Булл взглянул на газовщика, на методистскую церковь красного кирпича, возвышавшуюся над крышами предместья, вдохнул весенний воздух. Он почувствовал себя необычайно ранимым, что отнес за счет этой то ли раны, то ли ожога.

Однако Булл не позволил этому чувству овладеть собой; в конце концов, он мужчина, он всегда знает, что делает, ему надо поторапливаться. Поэтому он сел в авто, вырулил из ряда припаркованных машин и отправился в сторону Арчуэя.

Итак, давайте на время оставим нашего главного героя. Он уже на пути к своему Аустерлицу. Ему уже не выбраться из стереоскопической зоны, где одного смещения угла достаточно, чтобы свободная воля уступила место предопределению. Оставим же Булла наслаждаться последним утром Геракла, пока направленный внутрь взрыв фарса не изогнул его в дугу. И обратим наше внимание на Хайгейт-хилл, туда, где в переплетеньи улиц стоит Медицинский центр «Гров».

В доме, расположенном на одной из прилегающих улиц, жена Алана Маргулиса Наоми готовила ребенку завтрак. Весь процесс, впрочем, заключался в том, чтобы залить кипятком из электрочайника серый порошок питательной смеси в пластиковой миске. Неизвестно почему, однако это несложное действие наполнило ее голову металлической вибрацией отчаяния.

Младенец был пристегнут к стульчику, как профессиональный верхолаз карабинами и оранжевыми рифлеными ремнями. Взглянув на пухленькое личико дочери с приплюснутыми щечками и расширяющимися ноздрями, Наоми вдруг увидела в ней маленького шустрого гуманоида, пришельца из других миров.

Малышка же смотрела на Наоми с искренним и блаженным изумлением. Она была в том возрасте (около четырнадцати месяцев), когда каждый день воспринимается как триумф преемственности. Ребенок поражался тому, что примерно одни и те же предметы похожих цветов находятся там же, где и вчера. И более того, дитя было ужасно радо (хотя и сбито с толку), что актеры, играющие ее родителей, опять вспомнили полученные ими роли.

— Ну что, малышка, — сказала Наоми, приближаясь к детскому стульчику со швейцарскими хлопьями в одной руке и двумя ложками — в другой. Одну чайную ложечку она дала Сесиль, другой стала наворачивать сама. С хлопьями они разделались быстро. Чтобы покормить ребенка, Наоми приходилось стоять, так как муж ее, доктор, занимал весь край большого стола некрашеного дерева — главного предмета на кухне Маргулисов. Наоми знала, что лучше его не трогать. Алан часто бывал раздражителен по утрам. Малейшая оплошность могла его спровоцировать, он мог завестись с пол-оборота и начать делать весьма оскорбительные замечания.

Наоми никак не могла сосредоточиться. С самого утра она чувствовала себя отвратно, смотреть, как ребенок лепит из клейкой бежевой массы пирожки, не было никаких сил. Но и рассеянный вид мужа радости не вызывал. И хотя все, кто знал Алана Маргулиса, признавали за ним харизму и считали его мужчиной сексуально привлекательным, с того места, где стояла Наоми, в проборе его гладких волос были видны бурые и белые крупинки перхоти. Кроме того, она с ужасом осознала, что затылок Алана такой плоский, что кажется совсем незащищенным — эту особенность она отмечала и раньше, но только тактильно. От макушки до того места, где волосы ниспадали на воротник, шла практически вертикальная прямая.

Наоми поежилась. Доктор шуршал газетой. «Мм… ммммм», — пробурчал он в знак личного согласия с прочитанным. Ох уж эти его рассеянные, притворные, смущенные звуки! Она подумала о необычной неуклюжести мужа. Она так бросалась в глаза, как будто он только что вернулся из старомодного швейцарского колледжа. Уж лучше сидеть напротив, на дальнем краю стола, и покачивать высокий детский стульчик. Лишь бы казаться рассеянной. Этим Наоми и занималась.

Если смотреть сидя, Маргулис был даже привлекателен. Длинный тонкий нос, широкие темные брови, слегка навыкат, но очень приятного оттенка карие глаза и рот как у женщины. Кожа мраморного оттенка, а пальцы, подбородок, мочки ушей — все было конусообразным. Стройный, энергичный, он носил немодную прическу — длинные волосы, собранные в пучок на затылке. Он всегда пребывал в движении, даже сейчас. Наоми слышала, как креповые подошвы шлепают по красной плитке кухонного пола, пальцами одной руки он выдавал барабанное соло по столешнице.

Алан почувствовал, что она смотрит на него. Он взглянул ей прямо в глаза, очень мило улыбнулся и сказал:

— Может, позовем на вечер нянечку? Могли бы поужинать где-нибудь и в киношку сходить. Что скажешь?

О, он все еще любит меня! Волны радости забились в груди Наоми. Как мало мне все-таки нужно, подумала она, и тут же стала презирать себя за малодушие.

Алан захлопнул тяжелую входную дверь, да так, что задребезжали вставленные в нее цветные окошечки. Он расправил плечи и пешком отправился в Медицинский центр «Гров», до которого было метров полтораста.

Алана Маргулиса можно было назвать мужчиной добросовестным. Это как минимум треть пути, ведущего к святости. Добросовестные мужчины (да и женщины этой породы), достигшие такого статуса, зачастую слышат что-то вроде легкого шелеста, а если сосредоточиться как следует, могут почти что расслышать бесконечно повторяемое: «О, да ведь он святой!»

Алан Маргулис был терапевтом и действительно заботился о своих пациентах. Его профессиональный рост был достаточно быстр, чтобы удержать цинизм и отчуждение, танцующие на задних лапках перед искусством врачевания. В свои тридцать два он был одним из претендентов на место главврача, которое освободится, когда старый доктор Фортис уйдет на пенсию; неудивительно, что он проявлял такое внимание к своим пациентам, ведь они что есть сил трудились на его благо. По любому поводу, надо и не надо, они восклицали: «Ах, как он добр, этот доктор Маргулис!» — произнося это с таким выражением, что любой, кто это слышал, непременно понимал: речь идет о самом что ни на есть Добром Докторе.

И не будем забывать о наиважнейшей моральной и эмоциональной основе бытия, я имею в виду семейную жизнь. Мы уже наблюдали Алана Маргулиса дома. Не очень-то приятное зрелище. И в самом деле хвалиться нечем: эгоист, деспот, мужчина недобрый и двуличный. И в то же время добросовестный, болезненно добросовестный, что Наоми могла, без сомнения, подтвердить. Ну кто, в конце концов, кроме Алана, стал бы читать ей книжку с того места, где она остановилась, пока ее выворачивало в первое утро жуткой интоксикации?

Алан энергично шагал, его конусообразное тело, облаченное в мешковатый темный костюм, весьма, как ему казалось, модный, кренилось и подпрыгивало в резком солнечном свете, пробивавшемся сквозь несущиеся над Арчуэй-хиллом облака. Если бы Алан выглянул из окаменевшего окопа улицы, то увидел бы железный мост, пересекавший линию Арчуэй — роуд. Он знал, что многие пытались свести счеты с жизнью, прыгая с моста. Врач «скорой помощи» из Уиттингтона, знакомый Алана, рассказывал, что у упавших на асфальт бедра вонзались в желудок, как выпущенные из арбалета стрелы. И это еще если ему повезло, и его на полном ходу не сбила проезжавшая машина. Алан представил себе этих несчастных, утрамбованных в асфальт, и лицо его затуманилось грустью и подсветилось состраданием. Короче, неподдельное сопереживание. И так до тех пор, пока тихий голосок не прошептал ему на ухо: «Он — святой».

Алан остановился и убрал длинную прядь волос, выбившуюся из-за уха. «Я не должен все время думать об этом». Слова эти выстукивались в его голове как на печатной машинке, появляясь крупным планом перед внутренним взором. «В чем-то я действительно стараюсь быть добрым и бескорыстным, но бывает, что веду себя как самовлюбленный эгоист, типичный мужчина. У меня есть слабости и серьезные недостатки, — говорил он себе. — Слишком многое я себе позволяю, а все потому, что слишком привержен своей жизненной программе заботы и добросовестности.

Вышесказанное Маргулисом относилось к его склонности гульнуть на стороне. За последнее время на съемных квартирах студенток-практиканток, работавших в «Грове» медсестрами, произошло аж два совокупления. До того у него был более затяжной роман (а точнее, на протяжении всей беременности Наоми) с неуравновешенной скульпторшей из Майда — Вэйл. Из строительных материалов — шлакобетонных блоков и т. п. — Сибил создавала истуканов будто бы с острова Пасхи и активно отсасывала Алану, на что Наоми могла решиться только от случая к случаю.

Алан как бы мысленно произносил заклинания, то были преждевременные попытки повлиять на вопрос о собственной канонизации. Признавая свои ошибки, он надеялся избежать обвинений в лицемерии и самовлюбленности. Даже для себя он не мог определить четкие правила по поводу адюльтера, слишком уж он увлекался этим делом. Сибил и студентки-практикантки уже в прошлом, и тут секс с Наоми стал неприятно попахивать. Запах поселился если не в укромных уголках тела Наоми, то уж точно в сознании Алана.

Отрывая свое худосочное тело от ее торса, распластанного под воздействием его толчков на ортопедическом матрасе, Алан не столько ощущал запах ее тела, сколько некий обоняемый оттенок, отвратительный нюанс.

Одним из пациентов Алана был владелец местного питейного заведения, бетонной коробки, зажатой между скоростных дорог. Попасть в паб можно было только по залитым мочой подземным переходам. На широких костяшках его рук были татуировки: на одной руке — «Ненависть», «Безразличие» — на другой. Когда жена циничного хозяина бывала беременна, что случалось нередко, он говорил про нее: «Воспроизводит». «Она опять воспроизводит», — уныло сообщая он, поудобнее пристраивая свое крупное туловище на трехногом стуле светлого дерева, которое Алан предлагал пациентам.

Именно это выражение, ассоциируясь с оттенком неприятного запаха, замкнуло круг воспоминаний и аудит морального состояния Алана. О Боже, подумал он, конечно же, нет, не может она…

После чего он сменил издержки обоняния на новые, похожие на пахнущие лавандой мягкие ароматические подушечки. Он представил влагалища, внутри которых потрескивали влажные электрические заряды неги, груди, упругие и гладкие, как теплая галька, соски, напряженные настолько, что каждое прикосновение вызывает «аах»; и от этого — волнообразные покачивания в трусах, рывки, и вот поднялся парус нижнего белья.

Вот к чему привело Алана пристрастие к порнографическим капризам собственного воображения. Отъявленный гурман, он пробирался сквозь бархатные губки к атласным, проскользнув через них к шелковым и, наконец, к теплым, живым, влажным губам. Ну что он мог с собой поделать? Он был достаточно взрослым женатым мужчиной и знал, что человеческое тело может растягиваться и сокращаться, может зачинать и разрешаться бременем, иссыхать и расцветать снова, оно может даже кишеть насекомыми — особенно после зимовки в Арктике, — вмерзшее в ледяную глыбу.

Именно эта зрелость более, чем профессиональный статус, не позволяла ему безболезненно углубиться в свои фантазии, наглядно демонстрируя всю их абсурдность. При этом, вот вам, пожалуйста, в двадцати шагах от работы в полном забытьи он жадно созерцает теплое молодое лоно. Лоно, сквозь которое едва ли будет проталкиваться головка новорожденного. Ароматное лоно, аккуратно запакованное в чистый лен, обрамленный искусной девичьей вышивкой. Все это в окружении плоского животика, округлых бедер, чулок на подвязках.

_ У-у-уф, — невольно простонал Маргулис и сквозь крутящиеся двери вломился в холл Медицинского центра «Гров».

Там уже сидел Булл и ждал его.

Булл улучшил заявленное время на дорогу до поликлиники более чем на четыре минуты. Для начала он прошмыгнул по Восточному Финчли, мчась как сумасшедший, но, остановившись на пересечении Хай-роуд и Грэйт-Норт-роуд перед пешеходным переходом возле элитного приюта для кошек, он снова дотронулся до этого и едва не потерял сознание.

Поймав это ощущение, Булл, возможно, и не сильно расстроился, в конце концов, он знал, что это никуда не делось, но то, что он обнаружил, очнувшись, было ужасно. Дело в том, что в новой среде влагалище принимало другое обличье, совершая новые болезненные мутации.

Данная ситуация, когда Булл, задрав штанину, провел рукой вверх по икре, чуть не решила исход игры. Булл, хотя и не был ловеласом, однако знал не понаслышке, что и куда вставлялось, и на этом поприще имел успехи. Так вот, складывалось впечатление, будто влагалище посредством единственного к нему прикосновения под штаниной пробралось в сознание и внушило, что оно уже освоилось, стало привычной и неотъемлемой частью тела. Однако для Булла ощущение это было абсолютно неприемлемым. Признать, что у тебя под коленкой пизда, стоя в 9.10 утра на светофоре возле самого престижного в Лондоне приюта для домашних животных, означало бы зайти слишком далеко на пути извращения, нарушить естественный порядок вещей.

Поэтому Булл воспринял labia majora и mons veneris как набухшие от жидкости мешочки. Боже, это ожог, немедленно решил он. Чудовищный ожог, в котором уже началось заражение. Основываясь на новой гипотезе, Булл стал искать причину, выворачивать свои протухшие мозги на предмет вчерашнего вечера. После работы он встретился со своими приятелями по регби в Центре отдыха «Брикстон». Каждый вторник они играли там в мини-футбол, чтобы размяться перед матчами.

Булл показал энергичную игру и сильно вспотел, напрягая свое белое, грубо срубленное тело. Может, он прислонился к горячей трубе в раздевалке? Бывает, когда сильно устанешь после физической нагрузки, мозг захлестывают потоки эндорфинов и энцефалинов, да так, что даже сильной боли можешь и не почувствовать. Да, но не такой же. Булл вздрогнул, когда до него дошло, что влагалище снова подмигнуло, сжав на секунду плотную ткань его штанов. А после игры? Что было потом? Они пошли в «Атлантик», что на набережной Колд-харбор, где сидели старики с Карибских островов и стучали костяшками домино. Булл проглотил пару-тройку кружек и перекусил. Могло там что-нибудь случиться? Булл припомнить не смог.

И потом. Тем вечером ему еще предстояло поработать. Буллу крупно не повезло: он был обозревателем рубрики «Эстрада» в анонсовом журнале Get Out!

Эту работу он ненавидел всем сердцем. Он стал работать в журнале после того, как вернулся из США, когда американский футбол и бейсбол входили в моду в Лондоне. Булл много и успешно писал о них и других спортивных событиях. В Get Out!его взяли на должность спортивного обозревателя.

Однако спустя неделю в редакции случилось ЧП. Эстрадный обозреватель умер при исполнении, в деле были замешаны французский канатоходец и семь живых угрей (один был объят пламенем). Издатель, он же главный редактор журнала, эстет по натуре, глубоко презирал «здоровяков», как он их называл. Перед тем как начать издавать журнал, он, в частности, занимался рекламой чрезвычайно успешной линии мужской парфюмерии Harold Acton. Он сократил спортивную рубрику до полполосы и перекинул Булла на эстраду.

Вот и получалось, что предыдущим вечером Булл в который уже раз сидел в никудышном баре на отшибе, созерцая ковер с недоэшеровским узором, в то время как ипотечный брокер из Грайс-Таррок, облаченный в одни лишь кожаные с леопардовым узором бикини, рассказывал анекдоты про… влагалища.

«Грубо, но смешно», «дерзко, неожиданно, без обиняков», «не для ханжей или уличных моралистов». Такими эпитетами наградила пресса эту новую звезду, взошедшую на комедийном небосводе. Хотя бы только потому, что конкуренты уже высказали свое мнение, Булл вынужден был пойти и посмотреть на него, как раньше он был вынужден смотреть на многих ему подобных.

— А знаете что-оо-о! Зна-аете что-оо-о!», — раззадоривал Разза Роб аудиторию. Он издавал гнусавые звуки, дергаясь то и дело в непотребном шимми, отчего волосатое тельце его выглядело еще более непристойно. — А знаете, что стало с гинекологом, которому пришлось осматривать самую большую в мире пизду?

— Да! Да! Да! — россыпью неслось из поддавшей, местами агрессивной публики.

— Покинув приемную, она посвятила его в рыцари! — На это последовал неровный перезвон смеха. Разза был воодушевлен, его наполняла уверенность, необходимая, чтобы проталкивать свое сатирическое искусство в массы. — А про армейского гинеколога, у которого рука застряла в пизде жены командующего? Хотите знать, что стало с ним? Хотите?

То там, то здесь снова послышались крики. Похоже, влагалище как предмет для хохм приковало внимание публики значительно крепче, нежели предыдущие шутки Разза Роба о говне, ссаках, блевотине.

— А зна-а-ете что-оо-о! — Он вытягивал из незамысловатого рефрена все, что можно, подчеркивая каждый слог свинцовой вибрацией неестественно широкого (с коляску из супермаркета) таза. Клочок пятнистой ткани, которому не посчастливилось прикрывать его гениталии, при этом яростно вращался.

— А я вам скажу. Его демобилизовали по состоянию здоровья!

Публика взорвалась хохотом. Булл пошел в бар за следующей кружкой. А потом еще за одной, и еще за одной, и даже еще за одной. И так до тех пор, пока он уже перестал замечать Раззу Роба, который никак не мог оставить влагалища в покое. Публика впитывала их с жадностью (подобный каламбур пришелся бы им по вкусу). Изнуренные клерки и их подружки из бухгалтерии черпали в вагинальных шуточках какое-то сладостное вдохновение. Они подбадривали Раззу Роба, пока сами не стали рыдать от смеха и в подмышках на нейлоновых сорочках не нарисовался полумесяц горячего пота облегчения.

Сам Булл предпочитал легкую комедию, однако, как и любой человек, был подвержен влиянию окружения. В определенных обстоятельствах Булл, как всякий мужчина, вполне мог посмеяться над хорошей шуткой на тему женских гениталий. Даже особая атмосфера этого заведения с забрызганной блестками сценой два на два и зеркальным шаром не могла придать этому «действу» такое тягостное ощущение. Нет, Булл вполне мог вписаться в подобную ситуацию — в свободное время.

Булл не был чужд спорту, он играл в регби за любительский клуб. Бывший питомец второстепенной во всех отношениях государственной школы, Булл был крепким центральным нападающим и выделялся энергичными, невозмутимыми, ритмичными толчками как в борьбе за мяч, так и на линии. После матча он использовал ту же тактику в забитых до отказа пивных, чтобы донести от стойки пенящиеся кружки Pilsner. Алкоголь искрился в жидкости кристаллическим блеском, позаимствованным у сахара, которым он был еще совсем недавно.

Булл не имел ничего против пиздошуточек в свободное время, но на службе выслушивать их становилось неприятной обязанностью. Булл радовался, что не позвал с собой Дженифер, внештатную корреспондентку из Get Out! в которой был заинтересован. Она бы Раззу Роба уж точно не одобрила.

Наконец Булл собрался было уходить. К тому времени в крошечном баре уже отовсюду слышалось бессильное хихиканье. Разза Роб очень не любил, когда кто-нибудь уходил до окончания его пиздопредставления. И конечно же, он не мог не знать Булла, чьи запорно тугие и бесчувственные рецензии, перегруженные ненужными спортивными аналогиями, были постоянным источником негодования коллег по артистическому цеху. Разза Роб никогда прежде не видел Булла, однако описание его внешности имело хождение в определенных кругах. Не так много в Лондоне эстрадных обозревателей, тем более таких крупных мужчин, с щеткой рыжеватых волос и не скрывающим эмоций белесым лицом.

— Эй! Там! — провизжал Разза Роб, чей голос достиг почти нюрнбергского напряжения. Булл был непоколебим, он не обернулся. — Да, ты! — Разза тыкал пальцем в широкую удаляющуюся спину Булла. Кое — кто из аудитории уже рассматривал Булла как возможную подсадную утку для продолжения шоу. — А как называется мужик с пиздой под коленкой? — Нестройный хор «как?» растекся по бару.

Булл почувствовал, как от стыда напряглись кончики ушей. Ему оставалось пройти меж одинаково лысых парней в рубашках в шотландскую клетку с накладными карманами — и все, он свободен, один в городской ночи.

— Хуй его знает, но на безрыбье и рак — рыба, верно, мужик?

Разза передразнивал слегка монотонный с претензией на аристократичность акцент Булла, стоя на коленях и восторженно вибрируя. Он распушил клочковатые волосы и принялся как мог изображать половой акт. Аудитор-практикант из компании «Годстоун» от такого возбуждения лишилась чувств. Ее чинзано пролился, на юбке проступило огромное пятно. Булл уже почти бегом выбрался на улицу.

Теперь Булл в общих чертах восстановил события, однако выпитое пиво смазало отпечаток на коре головного мозга, и самая важная подробность так и не прояснилась. Кому придет в голову утверждать, что Разза Роб, как какой-нибудь распоясавшийся маг, наколдовал Буллу влагалище? Нашептал магическое заклятие, усиливающее и без того избыточную и весьма запутанную сексуальность обоих, кому в голову придет такое? Это же притянуто за уши, но при этом другого объяснения нет. Какой смысл вживлять первому встречному влагалище под коленку? Может, после такого злодеяния наступает прозрение, как в сказке про Железного Ганса, или Разза просто хотел подружиться, как малышка Дороти? Нет. Пусть это будет просто данность, понятная только нам. И еще лучше, если ее поймет Булл, неуверенный в себе, стеснительный Булл, приспосабливающийся Булл, на долю которого выпало пережить это противоестественное для природы превращение.

Клаксоны завопили прямо в голове — это Булл уставился невидящим взором на потрескавшийся бетонный бордюр, огораживающий парковку возле элитного приюта для кошек. Он резко отпустил сцепление, и машина тут же заглохла. Потребовалось несколько секунд, чтобы снова завести мотор, Булл весь вспотел, но сознание не прояснилось. Проезжая мимо сквера, он все еще пытался восстановить в памяти тот момент вчерашнего вечера, когда можно было предположить, что он был пьян настолько, что не заметил, как обжег ногу.

Может, это какой-нибудь обиженный деятель эстрады? Серьезность, с которой Булл обдумывал эту возможность, наглядно демонстрирует, насколько разверзшиеся лоскуты мутировавшей плоти, воспринятые им как ожог, вывели из равновесия его рассудок. Когда я сидел в «Тонне Сланца», слушал проклятого Раззу, кто-то мог пройтись по икре и под коленкой раскаленным паяльником или этим, как его, кипятильником…

Однако, даже проанализировав эту версию и постаравшись припомнить, не прислонялся ли он к горячей батарее или перегретой выхлопной трубе, Булл понял, что рационального объяснения тому, что случилось с его ногой, ему не найти. Нажимая на сцепление, он еще раз убедился, что ожог оставил на ноге весьма глубокую рану. Эпицентр сверхъестественных ощущений находился сантиметрах в десяти вверх по наклонной от подколенной впадины и странным образом резонировал с дрожащей коленной чашечкой.

Булл отжал сцепление, прочувствовав вновь невероятную глубину ожога. Его древний Mini Cooper подпрыгнул на вершине холма и помчался вниз по карману к развязке на Арчуэй. Виадук, известный как Мост самоубийц, плевать хотел на небеса и стоял, крепко сцепившись с лондонской грешной землей. Поднявшись из клубка викторианских улиц, оставшихся внизу и ждущих впереди, Булл уже мог различить сложную конструкцию пирамидальной крыши медицинского центра.

— Доброе утро, — поприветствовал Маргулис Булла и секретаршу.

— Доброе, — хором ответили они.

Маргулис остановился, изучая их лица, стараясь понять, слышали ли они его несдержанное восклицание, но различил лишь тревогу, обуревающую Булла, и скуку, завладевшую секретаршей.

— На полдесятого вы вроде не записывались? — бросил он Буллу, которого знал достаточно хорошо, чтобы обойтись без церемоний.

— Пациент отменил свой визит, доктор, — вмешалась секретарша. — Мистер Гастон сказал, что у него такие боли, что он не в состоянии явиться на прием. Позвонить ему?

— Да, да, конечно, скажите, что, если Хелен Мейер ему не поможет, вечером я приеду. — Маргулис устало покачал головой. В вычурном жесте явно угадывались забота и раздражение, но такое раздражение, которое занятой человек может себе позволить, давая понять, что под ним скрывается еще большая озабоченность. Он улыбнулся Буллу и произнес: — Когда будете готовы, пожалуйста, заходите, вы знаете, где мой кабинет. — Одарив улыбкой Булла и секретаршу, он скрылся за двустворчатыми дверьми.

Булл на мгновение задержался на обитой пенопластом скамейке. Он наслаждался чувством облегчения, которое пришло, как только он понял, что его вот — вот излечат, что этой «штукой» на ноге скоро займутся: вырежут, прижгут, зашьют, короче, избавят от нее тем или иным способом.

Затем он поднялся, бросил на журнальный столик «Кантри лайф» без обложки, где уже подыскивал себе санаторий посимпатичнее, и, кивнув секретарше, проследовал за доктором.

Крыша Медицинского центра «Гров» по форме напоминала пирамиду, внутри же здание было почти круглым. Регистратура, административная служба, перевязочные и процедурные комнаты находились в центре здания, по радиусам располагались кабинеты различных специалистов и терапевтов, работавших в двух отделениях поликлиники. На двери каждого кабинета висела небольшая табличка с именем его обитателя. Прежде чем остановиться перед надписью: «Доктор Маргулис», Булл прошел мимо Херста, Махерджи, Фортиса, Амброуза и Ковальковского. Он постучал. «Входите», — сказал Маргулис. Булл вошел.

Доктор сидел за столом светлого дерева, четко вписанным в неправильный угол кабинета. За ним виднелась стеклянная проекция в виде полураскрытого веера, служившая кабинету окном. Вся комната напоминала формой веер, дальняя стена составляла сектор внешнего круга здания, внутренняя шла по окружности коридора. Напротив стола располагалась смотровая кушетка с приделанной к стенке шелестящей пластиковой ширмой. В кабинете доктора Маргулиса окружали привычные всем предметы, свидетельствующие о личных и профессиональных достижениях.

Пока Булл усаживался на трехногий стул, Маргулис листал его историю болезни. Булл уставился на детские глиняные фигурки, разбросанные по столу, похожие на доисторических каменных идолов в миниатюре. Однако фигурки эти занимали только зрение, мысли же его сконцентрировались, скорее даже зациклились, на ощущениях под коленкой.

— Ну что, Джон, опять температура? — спросил Маргулис, просматривая записи. Булл был вполне здоровым молодым человеком, если бы не хронический насморк, причиной которому была не врожденная предрасположенность, а тяжелый кулак одного из «Старых Мальтузианцев», которым тот смял ему носовую перегородку во время благотворительного матча.

— Нет, нет, доктор, — ответил Булл. — Совсем не то. У меня на ноге какая-то рана или ожог.

— Если это рана или ожог, вам поможет кто-нибудь из сестер.

— Но дело в том, доктор… — Булл почувствовал то же смутное раздражение, что посетило его во время разговора с секретаршей, — … что я даже не могу сказать, рана это или ожог.

Маргулис вскинул брови и впервые посмотрел на Булла. Алану нравился этот парень; года четыре назад, когда он устроился в «Гров», Булл стал одним из его первых пациентов. Болел он редко, а если и случалось прихворнуть, то никогда не ныл и не жаловался. Он почтительно выслушивал диагноз Алана и дословно следовал его предписаниям. Алан считал Булла простым и добрым, в сущности, малым, любителем регби, чья открытость контрастировала с его невротичной самопоглощенностью и претенциозной интеллектуальностью. Ему никогда не приходилось вписывать в его историю болезни проклятое слово «психосоматический». Однако все когда-нибудь случается в первый раз.

— Ну, хорошо, дружище, залезайте на смотровой стол, посмотрим, что там у вас.

Булл сделал, что было велено. Он сел на смотровой стол и скинул мокасины, после чего подтянул ноги и положил большую рыжеволосую голову на белую одноразовую салфеточку.

— Штаны, наверное, тоже надо снять.

Из стерильного ящика Маргулис вытащил пару двухмерных резиновых перчаток неестественно телесного цвета. Булл повозился с эластичным поясом и спустил тщательно выглаженные штаны со стрелкой до колен и ниже.

Проделывая все это, Буллу пришлось сгруппироваться и поджать ягодицы, при этом он абсолютно случайно принял то же положение, что и утром, когда впервые почувствовал влагалище. О Боже, подумал Булл, надеюсь, ничего серьезного. Однако другая трусливая его частичка втайне надеялась, что ситуация достаточно серьезна. Застрахован он был по полной и готов был пойти на что угодно… да, на что угодно, лишь бы не писать рецензии на эстрадные представления хотя бы несколько недель.

Смутные очертания Маргулиса, убирающего волосы за уши характерным движением большого и указательного пальцев, маячили где-то на периферии его зрения. Потом Булл почувствовал, как Маргулис принялся за его левое бедро, медленно пальпируя плоть аккуратными бесстрастными движениями.

Булл напрягся и впервые за свои тридцать с чем — то лет пережил то, что называется состоянием крайней тревожности. Чувство это отличалась от того страха, который он испытывал, когда кто-нибудь трогал его вне интимного контекста или ему приходилось раздеваться перед незнакомцами. Втайне он страшился, что пенис его набухнет и, взяв под козырек, выкатится во исполнение прямых обязанностей. Большего конфуза, нежели непроизвольная эрекция, Булл и представить себе не мог, особенно если это случится в присутствии такого человека, как Маргулис.

Однако ужас, который он испытывал, был другого свойства. Больше возможности выставиться на всеобщее обозрение он боялся вторжения в собственное тело. Нога казалась ему мягкой, съежившейся и очень уязвимой. Ему вдруг захотелось закричать, чтобы Маргулис осматривал его особенно осторожно, что движения должны быть твердыми и спокойными, но язык его пересох и прилип к нижнему нёбу.

Тем временем Маргулис, осматривая ногу, делал замечания вслух, но как будто бы для себя. Это был излюбленный метод Маргулиса. Вне зависимости от того осматривал ли он больного на предмет заболевания раком или простудой, гангреной или гонореей, Маргулис любил делать то, что называл «преподать ситуацию в нужном контексте». Маргулис не считал себя доктором, обладающим всеобъемлющими знаниями, нет, так далеко он не заходил, однако был убежден, что травму или недомогание нужно лечить исходя из того, в какой части тела они появились, если речь не идет о поражении всего организма.

— Повернитесь, пожалуйста… мда-а-а-а. Большая ягодичная мышца выражена весьма отчетливо, — бубнил он, тыкая резиновым пальцем в белую мякоть ягодиц Булла, другой рукой ухватив толстой змеей извивавшуюся вокруг бедра мышцу.

И вдруг тишина. Бормотания оборвались, как будто к лицу Маргулиса прижали смоченную в эфире салфетку, руки, скользнув по бедру, опустились.

Булл ждал. Ждал долго. Но кроме тяжелого, слегка прерывистого дыхания Маргулиса, ничего не было слышно. Булл лежал не шелохнувшись, готовый принять вердикт врача, и, конечно же, молился, чтоб у него не встал. Он пристально рассматривал похожие на миниатюрные сталактиты сгустки штукатурки, образовавшиеся на небольших выступах стены.

Маргулис, конечно же, узрел влагалище, что и привело к столь внезапной тишине. Он охватил взглядом широкую, крепкую, в рыжеватом пушке ногу своего пациента и увидел то, что скрывалось под коленкой.

Две вещи в равной степени сразили Маргулиса наповал в ту секунду, когда он уставился на булловскую щель: первое — это то, что у нее отсутствовали лобковые волосы, если не считать ворсистого хохолка в области холма Венеры, не отличавшегося, впрочем, от остального волосяного покрова ног; и второе — щель эта, вписавшись в коленную впадину, не производила впечатления непрошеного гостя, напротив, казалось, будто в рамках весьма ограниченного пространства организм Булла был специально подготовлен и полностью соответствовал условиям для появления нового отверстия.

По обе стороны впадины под натиском гребня новой лобковой кости выпирали два толстых сухожилия. Верхняя мышца икры четко раздваивалась, освобождая место для входа во влагалище, тогда как сама впадина стала выпуклой от возникшего там холма, и клитор уже высовывался из-под самого его краешка.

Для человека, обладающего всеобъемлющим представлением о человеческой анатомии, каким, безусловно, являлся Маргулис, это было ошеломляющее зрелище. Это принесло облегчение, так как означало, что первые несколько секунд тотального неверия миновали и мысли закрутились не вокруг «как» и «почему» в теле Булла очутилось влагалище, но сконцентрировались на технических деталях, а именно: хорошо ли оно устроено или же это всего лишь жалкое подобие, сродни пенисообразной картофелине, а не функциональный половой орган.

Маргулису действительно стало дурно. Что правда, то правда. Он стал делать глубокие вдохи, перед мысленным взором проносились изображения генитальных аномалий из медицинской литературы. Но буквально через несколько секунд он взял себя в руки. И помогли ему в этом два одновременно возникших и далеко идущих решения — решения, которые, по крайне мере в сознании Алана, отличали его от других терапевтов, которые могли оказаться в такой весьма необычной ситуации. Решения эти отображали исключительность данного феномена, открывшегося ему и только ему.

Первое — сохранить контроль над Буллом как над пациентом, а не передавать его в руки гинеколога. Второе — на время утаить от Булла правду о его влагалище. Маргулис не сомневался, что возникновение влагалища можно объяснить, он был ученым до мозга костей и искренне верил в возможность постичь все сущее и объяснить причины и следствия. Маргулис интуитивно понимал, что, пока он не познает тайну появления влагалища, осознание этого факта может привести пациента к серьезным расстройствам. К тому же, сообщив ему, он поступил бы, как минимум, недобросовестно.

— Что там, доктор? — Глубокий грудной голос Булла прозвучал странно и флегматично.

— Видите ли… Джон… Вы оказались правы в обоих случаях… — слова благодарно слетали с уст Маргулиса, как будто он забыл текст, а суфлер его выручил.

— Что вы имеете в виду?

— Что у вас там действительно неприятная рана, и при этом еще довольно серьезный ожог.

— Я так и думал! Я так и знал! Хуже всего, что я чувствую, как мне разворотило внутри всю ногу. Это… словно я мутировал.

— Сильно болит? — Голос Маргулиса источал заботу. Теперь он стоял над Буллом и смотрел на его широкую веснушчатую спину.

— Болит? Ну да… конечно, болит… — Голос Булла затих, и озадаченное выражение появилось на его лице.

Каким нужно быть дураком, чтобы задавать такие вопросы, подумал он. Однако теперь, когда Булла подвигли проанализировать ощущения, которые он испытывал с тех пор, как обнаружил эту травму, говоря по совести, он не назвал бы их болезненными. По сути, это больше походило на повышенную до крайней степени чувствительность, на неврологические сигналы, очень странные, в которых сочеталось как внутреннее, так и внешнее восприятие; ощущения прикосновения и желания прикоснуться.

— Итак, Джон, опишите, пожалуйста, ваши боли, — сказал Маргулис.

Голос его опять прозвучал к югу от Булла, его голова снова скрылась за поросшей волосками коленкой. Однако Маргулис не мог сосредоточиться на бессвязном ответе Булла, увлеченный внутренней борьбой, он уже почти примирился с этой штукой. Он задал этот вопрос автоматически, проявился условный рефлекс врача.

Ногтевыми фалангами больших пальцев он мягко раздвинул внешние половые губы, при этом внутренние тоже немножко разошлись. Кожа внутри влагалища была блестящей и жемчужно розовой. Из-под мясного капюшончика на краю отверстия бодро выглядывал клитор. Маргулис пригляделся к сияющей плоти, и… чтобы устоять на ногах, ему пришлось опереться о бедро пациента. Интересно. Уретра отсутствовала… и… небезосновательно, подумалось ему. Маргулис изо всех сил пытался дать себе хоть какое — нибудь логическое объяснение. Удивительно, но, несмотря на свой возраст, Булл был девственницей. Устье влагалища заполняли мясистые стенки, все как положено.

— Такая беззащитная, сырая и очень чувствительная…

— Что-что? — виновато отозвался Маргулис.

— Когда трется о штанину, доктор. — В голосе Булла опять появились жалобные нотки.

Но Маргулис этого не слышал, он опять принялся с интересом рассматривать влагалище. Воистину это была прелестнейшая из всех мохнаток, которые ему когда-либо приходилось видеть… Что такое! Маргулис одернул себя — это отступление от профессиональной этики. Черт побери, уж он-то насмотрелся всякого, но чтоб восторгаться дырками, будучи на работе, — такого еще не бывало. Теперь-то что? Это уже просто никуда не годится.

Однако влагалище Булла действительно было хо- [165] рошеньким. Прямо-таки вместилище чудес. Губки что надо, расходятся идеально. Жемчужно-розовый цвет внутри искусно растворялся на фоне веснушчатой ноги. Губы не морщили, клитор не болтался… В этот момент Маргулис изучал нервное оснащение влагалища, прощупывая шпателем стенки губ, клитор и то, что должно было быть второй промежностью и обозначалось полоской коричневатой сморщенной кожи на изгибе икры. По легким судорогам, пробегавшим по ноге Булла, которые он чувствовал ладонью, и более глубоким толчкам, ощущавшимся в его брюшной полости, Маргулис пришел к выводу, что все работает как надо.

«Как надо!» — Маргулис подчеркнул свою мысль невинным пощипыванием булловского клитора, или, во всяком случае, он хотел представить его невинным, хотя в самом желании этом таился корень самообмана. Именно с этого невинного подшучивания все и началось. С этого момента любые действия нашего Доброго Доктора были равносильны срубанию древа познания под корень, и все потому, что Маргулис утратил профессионализм, позволив своим пристрастиям влиять на суждения. Он больше не заботился о благе своего пациента.

Конечно же, у Маргулиса в запасе было полно аргументов и опровержений, чтобы притупить осознание этого факта. С присущей ему индифферентностью он снял резиновые перчатки и направился к столу. Булл остался лежать ничком, только повернул голову.

— И что, доктор?

— Ну что, Джон, все не так плохо, как вам кажется.

Внутри коленной чашечки должен находиться вход в матку; даже когда он упражнялся в утешениях, профессиональное сознание Маргулиса продолжало конструировать внутреннюю карту нового полового органа.

— Там, как вы и говорили, ожог и рана. И честно говоря, я просто представить себе не могу, как они могли появиться.

Маргулис сел за белый стол и принялся что-то писать на листке поверх булловской карточки. Это успокоило Булла, чей взгляд все еще блуждал по оштукатуренной стене, больше, нежели все предыдущие действия Маргулиса. Именно так и должен вести себя настоящий доктор: пока пациент лежит как дурак раздетый, он сумным видом преспокойно пишет что — то ручкой.

Однако то, что писал сейчас Маргулис, наверняка заставило бы Булла усомниться в здравом уме Доброго Доктора. Ручка выводила узоры, делала ложные выпады, покрывая бумагу характерными закорючками докторского почерка. «Пизда, пизда, пизда, пизда, пизда…» — писал он. Прекрасные карие глаза его уставились невидящим взором в аквамариновый блеск репродукции Моне, неуклюже пришпиленной на стенку поверх кушетки.

— Ну-с, теперь, пожалуй, надо перевязать эту вашу рану или ожог. — Маргулис вышел из оцепенения и стал собирать по кабинету эластичный бинт, липкую ленту, валики, ножницы и бутылку дистиллированной воды. По мере того как Маргулис своими тонкими пальцами аккуратно обрабатывал влагалище, Буллу становилось все лучше и лучше.

Маргулис не был полностью уверен в том, что он [167] делал. Он хотел так закамуфлировать влагалище, чтобы Булл не догадался, что это такое на самом деле. Он смазал его дистиллированной водой, чтобы у Булла создалось впечатление, будто он ее продезинфицировал. Затем всю поверхность коленной впадины намазал вазелином; затем кусочками липкой ленты скрепил вместе половые губы и все туго забиновал.

Глядя на Булла, он, петля за петлей, с большим искусством накладывал бинт. После каждой петли он просил Булла пошевелить ногой и спрашивал, удобно ли ему. Булл чувствовал себя все более непринужденно, наслаждаясь той чудесной легкостью, которую ощущаешь, когда получаешь надлежащее лечение. Когда он, наконец, соскочил с кушетки и натянул штаны, то чувствовал себя почти нормально. Он навернул пару кругов по кабинету. Глубоко внутри ноги все еще что-то терлось и разлипапось, однако непосредственно поверхностные ощущения, которые так его ужасали, смягчились, стали приглушенными.

— Теперь послушайте меня, Джон. — Маргулис снова сел за стол и писал теперь что-то на рецептурном бланке. — Я сделал повязку, потому что доверять это сестрам что здесь, что в Уиттингтоне я не могу. Вот вам рецепт.

— А постельный режим, доктор? — Перспектива эта была для Булла весьма заманчива. Болезненное жжение в животе и звенящая с похмелья голова так мучали его, что желание принять горизонтальное положение затмило воздействие коварного влагалища.

— Нет, думаю, это необязательно. Я могу назначить вам короткий рабочий день, но в вашем случае движение даже полезно.

Как ни озадачен был Булл, доверял он Маргулису безоговорочно. И с чего бы ему не доверять? Откуда ему знать, что параллельная вселенная извращенного расчета уже возникла в сознании Маргулиса? Как он мог догадаться, что первоочередная задача Маргулиса была не позволить ему, Буллу, узнать о своем влагалище, пока он, Маргулис, не успел… им… что? Ага, так вот где загвоздка. Маргулис уже что-то задумал. Он «лечил» Булла с цинизмом, подобным тому, с которым фон Риббентроп сговаривался с Молотовым. Вспомнив о Гиппократе, Маргулис превратился в немую подпись под актом клятвопреступления.

Сжимая в пухлой руке рецепт, Булл стоял в аптеке. Перед ним за своей ежедневной дозой метадона стояли два наркота. Они отошли, но, остановившись у рекламной вертушки, принялись жадно всасывать сладковатую микстуру. В одном углу аптеки какой — то шизофреник спорил с затянутым в нейлон продавцом по поводу «девственности» пилочки для ногтей; в другом двое тощих подростков с бритыми, отливающими голубым головами, как у обладателей стригущего лишая, неприятно пощелкивая перебирали губную помаду на выставочном стенде.

Аптекарь вытолкнул из окошка баночку валиума на край прилавка и с легким недоумением уставился на Булла. Этот молодой человек не был похож на тех, кто нуждается в успокоительном. Он больше походил на эдакого рубаху-парня, из тех, что добродушны до тошноты, а поддав, затевают идиотские игры.

Булл взял таблетки, даже не удосужившись прочитать этикетку. Взял сдачу и рецепт. Заметив пришибленно-деревянное выражение на лице Булла, аптекарь почувствовал себя знахарем, способным при помощи приворотного зелья и снадобий изменять настроение людей на расстоянии. Что было недалеко от истины, ведь Булл понятия не имел, что такое диазепам. Он-то думал, что Маргулис выписал ему антибиотики.

В поисках парковки Булл покрутился вокруг отеля «Линкольн», дважды столкнувшись с одним и тем же плешивым и воинственным таксистом. В итоге он нашел временное пристанище и приютился на Грэйзинн-роуд, ведущей к офису Get Out! Весенний день прояснился, тучи умчались в сторону Свенингена, оставив Лондон ярким и неприкрытым под сводом высокого синего неба.

Осторожно поднимаясь по лестнице, Булл чувствовал, как липкая лента цепляется за волосы на ноге, которые вот-вот уже станут лобковыми. Булл шел по разделенной перегородками большой конторе Get Out! мимо неряшливых, заваленных бумагами столов и бурчал «приветы» разным сослуживцам. Все они либо прихлебывали кофе из пластиковых стаканчиков, закинув ноги на стол, либо, сгорбившись и завязнув в пучине своих мониторов, клацали по клавиатуре.

Булл уселся за свой стол, щелкнул кнопкой компьютера и, пока тот разогревался и приходил в себя, начал уже сочинять в уме рецензию на Раззу Роба.

Как уже было сказано, по своим склонностям Булл был спортивным обозревателем. На самом деле (хотя к нашей истории это никакого отношения не имеет) о спорте он писал весьма недурно. Описывая спортивные события, он смотрел на них не поверхностным взглядом журналиста, мечтающего о писательской карьере, но с проницательной беспристрастностью потенциального спортсмена-профессионала. И журналистом-то он стал, чтобы быть ближе к людям, которыми восхищался, — спортсменам. Он неплохо играл в регби, но никогда не строил иллюзий, что мог бы стать профессионалом. Таким образом, его спортивные комментарии были отмечены тонким пониманием и живостью изложения, сочетание которых придавали его письму качества поистине выдающиеся. Вот, например:

«Проделав невиданный кульбит, на пределе физических возможностей Гугенхайм принял мяч и, не останавливаясь, без видимого напряжения повел его к воротам противника. Обойдя всех защитников, он с редким артистизмом отправил мяч в верхний левый угол». Таким было живое и проникновенное описание ключевого момента в матче между командами Wigan и Filey RFC.

При этом, с другой стороны, и мы уже отмечали это, его рецензии на эстрадные номера ужасно портили тяжеловесные метафоры и аналогии из спортивной жизни. Таким вот образом:

«"Дьявольские Жонглеры" так и не вышли за рамки своих "сценических опытов" в "Диораме". Неуклюжие блокировки и хаотичность, характерные для их движения по сцене, наводят на мысль о том, что срежессировал их безвременно ушедший Бобби Робсон в запоздалой попытке снова ввести в английский футбол показавшее свою несостоятельность построение 4-3-3».

От редактора статья обычно приходила с беспощадно вымаранными пассажами, которые уступали место самым незамысловатым выражениям. Булл чувствовап себя закованным в цепи каторжником, которого заставляют выкапывать ямы и снова забрасывать их землей без всякой цели. Его неспособность писать об эстраде только прогрессировала, как и его ненависть к легкому жанру: всякого рода кабаре, юмористам, экспериментальным труппам и другим представлениям, рассчитанным на небольшую аудиторию.

Булл по-прежнему все так же страстно любил спорт. Единственное, что он опасался пропустить из — за своей травмы, — это мини-тур по курортам южного побережья в составе команды любительской лиги Wallingford Wonderers.

Булл играл за Wallingford Wonderers практически с тех пор, как окончил школу (не считая того периода, когда жил в США). Клуб номинально был связан с его школой, но полезных игроков находили через друзей и знакомых. Большая часть приятелей Булла были игроками Wonderers. То были крупные парни — маркетологи, страховые агенты, оттенок космополитизма добавляли дантист или держатель лавки.

Больше всего в Wonderers Буллу нравилось, что команда эта представляла собой вполне сносный вариант небольшого регби-клуба. Выпивать выпивали, но не подсиживали, обнимались, но до содомии не доходило. В сущности, для всех членов команды это было продолжением их студенческих лет. Раз в году команда отправлялась играть в свою альма-матер, что было самым ярким событием сезона.

Как ни старался Булл, ему было сложно сосредоточиться на содержательном разносе Раззы Роба. Он стучал по клавиатуре, на экране появлялись буквы, а потом курсор съедал их снова и снова. Перед его глазами маячила картинка с чистым, покрытым зеленым дерном полем. Он чувствовал ту всеобъемлющую, наполненную адреналином радость, которую всегда испытывал среди своих товарищей по команде, когда они стояли в чистой еще форме и, сомкнув ряды, ждали первого вбрасывания. По ноге его пробежала восхитительная судорога, как будто он уперся бутсой в дерн, стараясь найти нужное положение для свободного удара.

Ощущение это напомнило Буллу о ране. Что-то он совсем размечтался. Расслабился, как под кайфом. Валиум сделал свое дело. Вот так, умиротворенный седативом, Булл и проработал весь день.

В обед Булл пошел с коллегами опрокинуть по стаканчику. Один из них, заметив, что тот хромает, спросил: «Что, Джон, потянул ногу на тренировке?» «Да нет, — внезапно засмущавшись, ответил Булл, — это так, ничего особенного».

Маргулис сел в пропахший грузовой лифт, чтобы спуститься в больничный подвал. Пахло мертвыми предками и обедами, на которых они председательствовали. В подвале давил низкий потолок, и непосредственно за дверями лифта линолеум на полу начинал расходиться, образуя островки с неровными берегами, будто поверхность здесь была подвержена титаническим сдвигам. Служитель с лицом средневекового крестьянина — морщинистый, весь в бородавках и носом, как у Сирано, — отвел Маргулиса туда, где хранились закрытые фонды, и отпер ему железную клетку.

Маргулис с ходу налетел на настольную лампу, стоявшую на небольшой металлической парте, и пошел бродить меж полок, всматриваясь в корешки толстых медицинских справочников и журнальных подшивок в переплете, вытаскивая то один, то другой фолиант.

У Маргулиса был обеденный перерыв. После ухода Булла Маргулис провел в своем кабинете несколько непростых часов. Он прямо-таки физически чувствовал, как этика и сдержанность вытекают из его головы, словно вода из ванной. Различные соображения и аргументы ходили кругами под его измученным челом, пока не исчезали, громко журча и булькая. Только чтобы уступить место новым соображениям и аргументам.

Совесть подсказывала Алану, что он поступает неправильно. Совершает большую ошибку, которая может серьезно опорочить его репутацию как кандидата на канонизацию.

Здравый смысл тоже говорил Алану, что когда к тебе в кабинет приходит мужчина с влагалищем под коленкой, то первое, что ты должен сделать, чтобы не повредить свою психику и психику пациента, — это рассказать об этом кому-нибудь еще. Аномалия становится нормой путем включения ее в мир других людей. Если этого не сделать, она окажется в тени зловещей инакости.

Однако проблема заключалась вот в чем: Алан уже начал действовать по драматической схеме предательства. Его любовные связи открыли бездну, разделяющую то, что о нем знали окружающие, и то, что он знал про себя сам. И вот в эту бездну и попал Булл… со своей пиздой. А что еще хуже для Булла, он ее практически заполнил.

Алан не понимал причину, однако чем больше он думал о том, как помочь своему пациенту, тем боль- me сугубо ненаучных образов Булла заполняли его воображение.

Булл был такой ранимый, такой доверчивый. Что — то такое жалобно-нежное было в его крупном лице и выражении искреннего и полнейшего недоумения. Он очень даже ничего… Многим женщинам нравятся хорошо сложенные мужчины, особенно с тучной основательностью, присущей игрокам в регби.

А влагалище! Что за отверстие! Как редко видят в нем эстетическое наслаждение. Мужчины смущенно бегут его плотской реальности. Они могут лизать его, пихать в него, но крайне редко смотрят на него подолгу и с любовью. Они предпочитают видеть его глазами ребенка, как потайную дверцу, за которой находится комнатка, полная сладостей.

Может, это потому, что оттуда появляются дети? — размышлял Алан, поигрывая глиняными фигурками, в ожидании, пока очередной замученный артритик приползет из регистратуры. Несмотря на хваленый интеллект, внутренний диалог у Алана был весьма скудный и даже неприятный. Может, это очередной вывих мужской психики по части комплекса девственница-шлюха? Мы не можем признать видимое существование пизды потому, что это означало бы признать мочеиспускание, месячные и окровавленные головки нарождающихся младенцев?

Конечно же, Алан был не настолько зашорен, чтобы не знать о существовании массы порножурналов, чьи страницы буквально ломились от фотографий всевозможныхдырок. Пизды, нарисованные с невероятной точностью, налепленные на страницу, когда шелковистая щель и обрамляющие ее заросли разглаживались, как долина реки, сфотографированная с самолета… Однако он был достаточно восприимчив, чтобы понять, что цель подобных фотографий не в том, чтобы показать красоту этих женщин… а в том, чтобы унизить их, выставить напоказ.

Подобные мечтания осаждали Алана беспрестанно. И даже когда они, казалось, уже принимали умозрительный, рефлективный оборот, шли в направлении, которое могло бы вывести его из физиологического лабиринта, где он блуждал, его тут же снова накрывало волной похоти. Волной, которая выставляла анатомию Булла в совсем ином свете: розоватая, трепещущая, налитая, невероятно сексапильная…

…Алан видел, как Булл раздевается догола в полосатой тени жалюзи — как Ричард Гир в «Американском жиголо». Он красиво выгнул крепкую ногу, как метатель диска, выставляя свою подколенную впадину на обозрение безмолвному вуайеру. Его новый лобок спрятан в небольшом мешочке, что-то вроде моно-трусиков. По краям торчат завитки волос. Алан видел прямо перед собой… эти губы, подведенные мягким блеском шелка.

Именно для того чтобы избавиться от этих видений — гнусных плодов взаимооплодотворения его сексуальной фантазии и генитальной аномалии Булла, — и отправился Алан не на обед, а в библиотеку местного отделения для практикантов.

Сестры в регистратуре, видя, как Алан покидает «Гров» с утомленным озабоченным видом, засудачили меж собой. «Ты погляди, — сказала черная, расширяющаяся книзу Глория, которая только что пришла на смену, — мужик работает как каторжный. А? Он и вправду прям как святой».

В голове святого кишели химеры, пока он добирался до центра города. Образы супружеской жизни органа и органиста представали в самых сюрреалистических и причудливых сочетаниях. Но в подвале библиотеки в закрытом хранилище он почувствовал облегчение. Когда кошмары в голове отступили, и взгляд сосредоточился на страницах, Алан принялся перелистывать «Журнал аномальной физиологии».

Выцветшие полутона или того хуже — раскрашенные фотографии в искаженной цветовой гамме демонстрировали фантастическое изобилие всевозможных физиологических нарушений: мужчина позирует обнаженным, смущенно выкатил белый животик, рука на спинке кухонного стула, на груди — настоящий палимпсест сосков, одни налезают на другие, некоторые величиной с сосиску. Другой подставил голову под объектив: в дюреровских завитках ушной раковины примостился обрывок пениса. Грушеподобная, то есть обыкновенная до ужаса женщина, обнажила для съемок главного порноснимка свои двухъярусные влагалища.

Это еще не все. Далеко не все. Алан перелистывал страницу за страницей. Он достал с полки классическую работу Николсона «Мутации половых органов». В студенческие годы Алана те, кому удавалось заполучить эту книгу, сдавали ее напрокат. Он положил ее рядом с журналом и сравнил причудливые аномалии с еще более страшными искажениями природы. У Николсона сиамские близнецы застыли в вечном акте каннилингуса, рот одного прирос к пизде другого едва заметной трубочкой плоти. Из совершенно обыкновенного мужского члена под прямым углом рос другой совершенно обыкновенный мужской член. У молодой женщины, вполне привлекательной по меркам узколобой английской провинции, вырос клитор с кленовый лист.

Однако сколько бы страниц он ни перевернул, сколько бы ни впитал в себя этой фантасмагории плоти, ничего даже приблизительно похожего на историю Булла он не находил. Безусловно, там было множество гермафродитов, однако их влагалища — жалкие подобия — неизменно располагались рядом с пенисами. Таких, как Булл, с великолепным, прекрасно развитым влагалищем, хоть и появившимся в абсолютно неожиданном месте, не было. И более того, прочитав текст Николсона, Алан обнаружил несколько совершенно безумных историй генитальных аномалий, но ни одна из них даже отдаленно не напоминала рождение нового органа как у Булла.

Множество девочек, утверждал Николсон, достигнув пубертата, переживали такой всплеск тестостеронов, что их клиторы вытягивало в члены, а из щели провисали яйца. Однако о мальчиках такого не скажешь. Если от рождения влагалище им не досталось, то и впоследствии появиться ему было неоткуда. И действительно, это вполне соответствует нашему интуитивному пониманию вопроса. Ведь мужская физиология статична и безжизненна; обойденная метаболизмом, она не реагирует на лунные циклы, и жуткие гормональные потоки, бушующие в женских формах, ей незнакомы.

Алан с мрачной решимостью захлопнул книгу, позвал хранителя, чтобы тот закрыл библиотеку, и поднялся на вонючем лифте на поверхность Лондона.

Вместо того чтобы спровоцировать катарсис, поход в библиотеку лишь усугубил положение Алана.

Образы Булла не оставляли его, это было похоже на расстройство воображения. Во время вечернего приема Алан заметил, что едва может сконцентрироваться на том, что говорят ему пациенты. (Бедный доктор Маргулис, думали они, он совсем заработался, он такой добросовестный.)

Когда рабочий день кончился, Алан взял саквояж для домашних визитов и отправился домой. На кухне Наоми кормила ребенка, как и утром, когда он уходил на работу. Алан положил одну свою красивую кисть на щеку Наоми, другую на детскую щечку, поцеловал обеих и сказал, что любит их. Вопиющий контраст между гротескными образами, заполнявшими его сознание в течение целого дня, и здравой обыденностью этой сцены вдруг поразил его, оглушил как обухом по голове. У него едва хватило сил не уткнуться в каштановые волосы жены и не выдать ей все подчистую, всхлипывая, в точеное ушко. Но все же хватило. Алан знал, что первая помощь, оказанная им сегодня утром, — не более чем временная мера. Ясность насчет того, как он может помочь Буллу, отсутствовала, однако он знал, что должен повидать его и сделать хоть что-нибудь.

— Я вызвала нянечку, — сказала Наоми, — она придет около восьми.

— Отлично, — отозвался Алан не рассеяно, как обычно, но с искренним чувством.

Он обладал способностью сразу включаться в общение; в такие моменты Наоми казалось, что у них очень близкие отношения, что теперь он с ней и только с ней. Тут он вспомнил пациента, вместо которого утром явился Булл. Подвернулся удобный момент, и он сказал:

— Мне только нужно будет заскочить к одному пациенту на Арчуэй.

Наоми удивилась и немного расстроилась.

— Я не знала, что у тебя есть пациенты на Арчуэй.

— Есть один старикашка. Его зовут Гастон. Строго говоря, он не на моем участке, но никого, кроме меня, он почему-то видеть не желает.

— Ты надолго? — спросила Наоми.

Алан взглянул на часы — было шесть тридцать.

— Если потороплюсь, к восьми поспею обратно. Мне, может быть, придется прочистить ему кисту.

— Ты уже неделю не укладывал Сесиль…

— Знаю, знаю, дорогая. На выходных я буду укладывать вас обеих.

И с этим он ушел. Поскорей за дверь, пока Наоми, его законная супруга, не посягнула на вошедшее уже в привычку пренебрежение.

Образ дочери продержался перед мысленным взором Алана чуть дольше — пока он не нашел на парковке свою машину и не завел мотор. Образ этот он использовал, как и многие двуличные и одержимые мужчины, чтобы подменить совесть чувством вины.

Алан вырулил со своей заставленной стандартными домами улицы на Хай-роуд и поспешил к пациенту на дом, однако под этой спешкой таилось желание, в котором Алан едва ли мог себе признаться. Дорога на север, к дому мистера Гастона вела в те края, где, как ему было известно, жил Булл.

Булл сидел в душном полумраке своей спальни. По Ист-Финчли-хай-роуд время от времени проносились тягачи, громыхая прицепами на резиновых желобах возле пешеходных переходов.

Булл притомился, его подташнивало. К концу рабочего дня он уже думал, не поехать ли ему обратно к Маргулису в поликлинику. Вдруг у него аллергия на антибиотики? Но, поразмыслив, решил, что лучше не беспокоить Доброго Доктора. Он примет снотворное, а если наутро ему не станет лучше, он снова пойдет на прием. В любом случае, Алан сказал ему зайти в ближайшие два дня, чтобы сестра сделала перевязку. Но дело в том, что перевязка уже начинала его беспокоить. Неудобное положение раны помешало Маргулису забинтовать ее ровными кольцами. Вместо этого он попытался прикрыть ее, обвязав колено крест-накрест. Даже будучи больным и находясь под действием таблеток, Булл сохранял жизнеспособность. В течение дня его мясистая нога пребывала в постоянном движении, отчего повязка частично сместилась; и ощущение восхитительной прохлады, которое он испытал в поликлинике, когда рану промыли дистиллированной водой и смазали вазелином, сперва сошло на нет, а потом и вовсе переросло в раздражение.

Булл помнил, что нужно принять еще одну таблетку, но ему все как-то не вставалось: он сидел напротив окна, вытянув ногу, и смотрел на статую пятнистого оленя, венчавшую портик паба «Пятнистый олень». Может, пойти, выпить? — раздумывал Булл. В этот вечер он был одинок, измотан. Булл находился еще в том возрасте, когда болезнь вызывает в памяти образы людей, которые проявляли заботу и доброту. Ему захотелось, чтобы его мама была рядом, перевязала рану и приготовила ужин.

Однако даже мысль об алкоголе вызывала тошноту. И как в таком состоянии идти в паб? Булл представил себе интерьер «Пятнистого оленя»: темно, густой от едкого дыма воздух, вокруг подпирая стены стоят ожиревшие мужчины в костюмах. И когда вертушка двери поворачивается, чтобы впустить Булла, они смотрят на него мертвыми глазами, провожают, пока он идет по залатанным коврам, раздевают его взглядом…

Эврика! Я чувствую себя чрезвычайно уязвимым! Осознав это, Булл испытал потрясение. Как будто я потерял одну из основных составляющих моей натуры. Может, это из-за раны? Ах этот ужасный вечер, да, вчера я действительно был подавлен…

На самом деле Булла расстроило не выступление Раззы Роба; поскольку его грела мысль, что в следующем выпуске Get Our/появится блистательная и без обиняков разгромная рецензия на его шоу, он не уделял особого внимания выкрутасам Раззы. Однако, когда днем он сидел в офисе и, пришибленный валиумом и поглощенный мыслями о ноге, выжимал из себя текст, за его плечом показался редактор.

Первое, что заметил Булл, был сильный запах Cellini Per L 'Uomo — один из ароматов линии духов и туалетной воды Harold Acton. Редактор истово верил в саморекламу. После одеколонной волны, имеющей много общего с обонятельной версией Fernet Branca, синяя оправа редакторских очков замаячила на периферии зрения. Он просмотрел двадцать строчек черновой версии, мерцающей на экране булловского компьютера.

— Мм, Джон, мм, — наконец выдавил он, — эта рецензия на Раззу Роба… она вроде как в номер не пойдет.

Реакция Булла была нетипично резкой.

— Это еще почему?

— Дело в том, что Дженифер, мм… написала материал о Раззе Робе, и там вроде как и про его шоу есть.

— Что?! — Булл не верил своим ушам. — Этот деятель и на пятьсот знаков не потянет, не говоря уже о материале. Он тупой, неприличный, грубый и абсолютно несмешной! — Булл откинулся на спинку вертящегося стула и повернулся лицом к редактору — тот аж зажмурился.

— Весьма возможно, Джон, однако о нем все говорят. Именно такого рода представления сейчас входят в моду. И тебе известно, что наше дело — не наставлять своих читателей, а описывать то, что им нравится. Мы не можем говорить им, что делать следует, а что — нет.

Булл застонал. Это было излюбленное выраженьице редактора. Он даже включил его в «Основные задачи» журнала Get Out! которые в виде ламинированных карточек с пятью пунктами раздали лишенным вдохновения приунывшим писакам. Афоризм, стоящий под номером 3, гласил: «Не предписывать, но описывать. Искусство — это зеркало жизни». Редактор, кроме всего прочего, считал себя приверженцем Стендаля. Он назвал своего сына Джулианом, а его пони — Сорель.

Как только редактор вышел, Булл сразу стал звонить Дженифер. Она регулярно писала в Get Out! но в штате не состояла, кроме того, переспала с Буллом несколько раз. Значение этому придавал Булл, но не Дженифер. Интимная близость для нее была что для некоторых — жареный арахис: они поглощают его импульсивно, остановиться не могут и чем больше едят, тем меньше получают удовольствия.

Набирая ее номер, Булл вспоминал трехнедельной давности пьяный вечер, когда Дженифер согласилась пойти к нему домой. Провисшей кровати она решительно предпочла кухонный пол. Она была сверху. Лежа на спине, Булл созерцал желтоватый нарост из жира и крошек, образовавший под газовой плитой соплеобразный карниз, в то время как Дженифер, крепкой ходовой частью, состоящей из щели-зада-бедер, молотила его сверху. Своим влагалищем она зажала бедный булловский пенис, как стискивают излишне крепким рукопожатием новичка масонской ложи. Лишенное подбородка лицо то приближалось, то удалялось с размеренностью робота на конвейере.

— Алло?

— Дженифер, это Джон, — ответил Булл.

— Джон?

— Джон Булл.

— Джон Булл? Это что, шутка?

Булл занервничал:

— Нет, это не шутка. Мы знакомы, я пишу рецензии на кабаре в журнале Get Out!

— Ах, Джон, ну конечно. Прости! Замечталась, понимаешь, и все такое.

— Что «такое»?

— Ну… сам знаешь что.

Булл представил себе Дженифер с ее задницей, бедрами, U-образной мохнаткой и плоским животиком, упакованным в облегающие велосипедные шорты. Ее безволосые лодыжки напоминали коричневые и симметричные колонны толстых мебельных ножек в стиле 50-х, а твердые маленькие груди опоясывал какой-нибудь синтетический бандаж-патронташ. А вокруг на артистично заляпанных половицах ее студии валялось «все такое» — барахло, о котором, собственно, и речь. Чего тут только не было! Туфли на платформе и платья с золотым отливом, страусиные перья и киноафиши, бутылки пачули и чилимы, пресс — карты и обложки пластинок, гитары и барабаны из козлиной кожи, хула-хупы и спиритические карты, компакт-диски и плакаты концертов, хайратники и напульсники, барабанные палочки и летающие тарелки. Весь культурный слой, слежавшийся за сорок лет молодежной поп-культуры… вещички Дженифер.

Во всяком случае, Булл представлял себе это именно так. На самом же деле студия Дженифер была минималистской в соответствии с современными представлениями о стиле. Ведь Дженифер была одной из тех потерянных дам за тридцать, что тратят массу времени и сил на восприятие всех новомодных поветрий и молодежных культов, будь они даже мертворожденными. В представлении людей, подобных Дженифер, культурная история была коротка, как капот мини-кара. Для них каждая новая волна подростковой моды на каких-нибудь плясунов-певунов по важности сравнима с падением Древнего Рима или экспансией Российской империи при Петре Великом.

И хотя Булл видел ее только в высоких рибоках и велосипедных шортах Мегсх цвета трескового филе, интуитивно он понимал, что это всего лишь последнее воплощение того, что первоначально было чувихой в расшитой деревенской рубахе и перуанском пончо.

В особенной гладкости обнаженного тела Дженифер запечатлелись все эпохи в их расцветете и упадке — казалось, будто кожа выдублена изнутри. Волосы же, теперь вьющиеся пасторальными локонами, так часто бывали покрашены, химически завиты и прошли за все эти годы такое немыслимое количество всевозможных процедур, что на ощупь походили на сладкую вату из металлической стружки. Во время их занятий так называемой любовью Булл старался не гладить ее по голове — боялся порезаться.

Булл вовсе не считал себя уродом, хотя, не будем лукавить, и красавцем писаным он тоже не был (по крайне мере, не кисти Тициана или Давида, сошел бы если только за голландского бюргера, что присел по-большому в углу брейгелевского полотна), и, тем не менее, когда дело касалось секса, его охватывала необоримая робость. В особенности когда требовалась чувственная гибкость для создания каких-либо уз близости с женщиной и нужно было вписываться в пружинистый тяни-толкай влечения (и отвращения). Именно эта робость и заставляла его искать Дженифер мира сего. Индивидуумов с траченной молью половой принадлежностью, чья сексуальность подорвана уже необратимо. Почему, отчего? Невроз? Давление социума? Поди узнай.

Таким образом, тактильное воспоминание острой стружки ее жестких волос, которая впивалась в мягкие перепонки меж его пальцев, вызвала в большой груди Булла волну теплых чувств. Как жаль, что я так мало для нее значу, тогда как для меня она единственная среди всех женщин… И почему она предала меня с этой заметкой про Раззу Роба? Этот вопрос мучал его, как заноза. Она должна понимать, что это в моей компетенции. Даже если бы статью надо было написать, правильно было бы, если бы ее заказал я.

— Дженифер. — Она совершала очередное па из кабуки, стоя на лакированных дощечках. Все ее вещички поглотила бездонная ретроантресоль. — Скажи, ты уже написала этот материал про Раззу Роба?

— Ну, я написала кусок рецензии, но в четверг вечером я беру у него интервью, тогда у меня и по объему все срастется.

— Знаешь, я ведь был вчера на его шоу… — Булл запнулся.

Он почуял конфликт. С одной стороны, ему казалось необходимым высказаться насчет Раззы Роба. В конце концов, был затронут вопрос его честности, его журналистской позиции. Однако Булл чувствовал себя виноватым, он запятнал себя таким липким и потому присущим всем желанием нравиться. Сам факт, что Дженифер писала материал про Раззу Роба, мог означать, что она уже построила некую эстетическую конструкцию, в рамках которой пиздошуточки Раззы Роба считались хорошим вкусом и вписывались, как замковый камень, в свод арки. Булл не хотел, чтобы Дженифер отвернулась от него. Он желал, чтобы елозанье по линолеуму имело продолжение, чтобы снова совершались неожиданные геологические открытия, когда взгляд, скользя по полу, украдкой выхватывает крошки, пух, капли варенья и тому подобные залежи.

— Неужели? — Казалось, Дженифер была даже довольна. В ее голосе чувствовалось то ли порицание, то ли особый восторг, Булл толком не мог разобрать. И дальше: — Я ходила на него… так-с… в прошлый понедельник, что ли. Да, наверное. Так-с, на семинар по кристаллографии я ходила во вторник… — Она едва не сникла, бормотание стало похоже на пробуждение древесного духа мамбо-джамбо, который в данный период составлял важный аспект ее мировоззрений. Однако, к удивлению Булла, она овладела собой и внятно произнесла: — Точно, в понедельник. Он выступал в «Кочане капусты», а юмористы у них только по понедельникам. Ну не чудо ли он?! — метнула она, как гранату, свое восхищение.

— Ну, уж во всяком случае, он пользуется успехом, — попятился Булл в надежде, что ослышался.

— Вот именно. — Он все расслышал верно. Она продолжила: — Своим шоу он раздвигает рамки жанра. Он прокладывает дорогу сквозь тупик британской комедии.

Так, понял Булл, это цитата из недописанного материала.

— Но, Дженифер, — он старался, чтоб его слова звучали примирительно, будто у него уже сложилось свое мнение, но под влиянием сильного аргумента он готов его изменить, — его выступление — это непристойность за непристойностью, и больше ничего.

— Что уж там, — загоготала Дженифер, как заправский весельчак из гольф-клуба. — Это пиздошуточка за пиздошуточкой, и каждая еще более дерзко вагинальная, чем предыдущая.

— Но, Дженифер, это же всего лишь косные предрассудки, порочащие женщину. Он же апеллирует к животным страхам и предубеждениям своих зрителей.

— Ну и что зрители?

— А что зрители?

— Им что, не нравится?

— Да вроде нравится, — сдался Булл. В глубине души ему вовсе не хотелось затевать этот спор.

— А что насчет состава аудитории? Там были только мужчины или женщины тоже присутствовали?

— Были и женщины.

— И что, они смеялись?

— Ну да, смеялись. Но, может быть, смеялись они оттого, что им пришлось приспособиться к тем мерзким предубеждениям, которые исповедуют мужчины?

— Булл, не будь идиотом. Ты такой отсталый. Люди стали намного искушеннее, чем ты полагаешь. Разза не юморист, он — иронист. Возможно, ты этого не заметил. — Про себя Булл процедил сквозь зубы: «Уж ты-то заметила». — Все эти пиздошуточки не более чем шутки про пизду. Это не шутки про женщин. К женщинам они не имеют никакого отношения. Разза высекает архетип пизды из женщины и выставляет на всеобщее обозрение, чтоб все видели и понимали, что это не более чем фикция — пустышка, на которую люди проецируют свои извращенные представления. В конце концов, что есть нора без земли, в которой она вырыта?

Опять цитата из статьи, сообразил Булл. И он был прав. Именно эта фраза слово в слово еще поблескивала влажно на LCD-экране лэп-топа, стоявшего на японском напольном матраце в соседней комнате.

— Но это же… это… — барахтался Булл и злился на себя, что не смог найти ответа на пустяковую загадку.

— Ровным счетом ничего, занавес. Ничего. Ммм… Да нет, мне кажется, он просто чудо. И такой сексуальный… — Сексуальный? — подумал Булл. С эдаким тазом размером с тележку из супермаркета? С этими налитыми силиконом и все равно тонкими, как икры, ляжками? Отвратительными узловатыми коленками, которые болтались, как древесные грибы на молодом стволе. Булл ужаснулся. — Полагаю, он очень далеко пойдет. Я бы даже поставила на это свою журналистскую репутацию.

Ирония? Эта женщина не понимала значение этого слова.

Булл, к его чести, нашел, что ответить:

— Думаю, ты просто неправильно его оцениваешь, Дженифер. Подожди, пока не возьмешь у него интервью. Ты наверняка увидишь, что это не более чем человечек с потешной физиономией и комплексом неполноценности, который в школе смешил однокашников, чтобы его не задирали и не унижали. Теперь он решил, что настало его время. Пойди поговори с ним. Буду крайне удивлен, если он вообще сможет хоть как-то объяснить концепцию своего выступления. Я так думаю, он решил, что чем дольше будет отпускать шуточки на тему женских гениталий, тем больше у него шансов наложить свои грязные ручонки на живые, так сказать, примеры.

Он пожалел о сказанном, не успев закрыть рот.

— Может, это твой подход, — отрезала Дженифер. — Ты проецируешь свои мысли на других.

«Проецировать» — это было одно из ее модных словечек. Во время своего затянувшегося пребывания на диких психотерапевтических брегах она каким-то образом усвоила мысль, что любые потенциально нагруженные и богато декорированные комментарии суть «явления непременно субъективные и саморазоблачительные. На вечеринках уже никто не удивлялся ее язвительному бормотанию: «Да он проецирует», когда кто-нибудь произносил нечто абсолютно лишенное повседневного психопатологического контекста, как, например: «Да и не говори, в этом бывшем Советском Союзе сам черт ногу сломит».

— Возможно, так оно и есть. — Булл ненавидел себя за это подобострастие. Сколь бы зажатой неврозами ни была сексуальность Дженифер, для него внутренние части ее бедер, искусно подчеркнутые велосипедными шортами филейные углубления и выступы были пределом желаний. В этот момент он сравнивал ее буйный галоп на его члене, словно то был оседланный ею в степи бизон, со своими мечтательными поглаживаниями. — Ты же знаешь, я не так искушен в этих делах, как ты. Меня всегда поражают твои меткие и точные определения. — Это беззастенчивое жополизство сработало. То ли она заурчала, то ли начались помехи на линии. Закончив последнюю фразу, он услышал, что урчание уже переросло в отчетливое хихиканье. Он продолжил: — Ты должна научить меня. Ты знаешь, какой я невежда относительно всего, что касается театра, а следовательно, и жизни.

Она снова хихикнула:

— Что это ты говоришь такое, Булл?

— Я просто подумал… Я подумал, может, поужинаем вместе? После твоего интервью с Раззой. Я хочу, чтобы ты максимально широко объяснила мне свое видение его творчества.

— На этой неделе точно ничего не получится, у меня дел невпроворот. Надо сдавать материал, сроки поджимают.

— А в выходные?

И снова Булл пожалел, как только пустил этот бумажный кораблик в телефонный пруд. В эти выходные «Странники» отправлялись в мини-турне. Были запланированы четыре матча — с пятницы по понедельник. Они играли со всеми командами Воскресной лиги с южного побережья. Встречи должны состояться в Бексхилле-на-море, Роттингдине, Брайтоне и Шорхеме. Ни за что на свете Булл не пропустил бы этот тур. Весенняя свежесть, животная радость нестесненного движения и весь пакет прелестей, подсоленный и взбитый морским бризом. Что может быть лучше?

— Ну-у, не знаю. — Очевидно, у нее есть более перспективное предложение, подумал Булл, но его еще не подтвердили. — Позвони мне в субботу утром, посмотрим, как карта ляжет.

«Посмотрим, как карта ляжет». Эта фраза из телефонного разговора вспомнилась Буллу теперь, когда он вглядывался в ночь, спустившуюся на предместье. Однако это такой же эвфемизм, как и его «ужин», так заслуживает ли он большего? И все равно, отчего он так настойчиво добивается Дженифер? Ведь она, по правде говоря, дура. Ее фанатичное следование моде, ее из пятых рук дилетантские суждения, которые она выдавала за собственную жизненную философию. Булл знал, что у нее были другие мужчины, и немало, а может, и женщины тоже. Это чувствовалось в том, как ее дубленая кожа покрывалась мурашками, когда она отрабатывала свой очередной утилитарный оргазм. На ощупь ее кожа становилась похожа на облицовочный камень лондонских памятников. Памятников, поверхность которых была отполирована руками бесчисленных туристов.

И тем не менее Булл боялся, что Дженифер откажет. Он опасался, что его выпады были недостаточно резкими и глубоко проникающими, чтобы удовлетворить ее. Его беспокоило, что круги, которые он вычерчивал ее грудями, вовсе не были единственным в своем роде подлинником — слишком явственно проглядывало в его движениях практическое секс-руко водство, которое он изучил. Булл хотел окончить полный курс сухопрожаренного секса с Дженифер. Плюс ко всему в этот вечер добавилось еще это ноющее беспокойство и уязвимость, ощущение, что он по собственной небрежности подставил себя с этой неприятной раной.

Широкая ладонь Булла потерла холм повязки. В этот же момент молодой головорез запустил фейерверк на парковке возле современной церкви Конгрегации в двух кварталах от дома Булла. Отблески желто-белого света затуманили окно до непроницаемости. Когда прояснилось, на сетчатке глаза, как после яркой вспышки, из клочков соткалась и всплыла некая фигура. Человек стоял напротив магазина замороженных продуктов Budgen и глядел на окна булловской квартиры, как будто он здесь бывал, но где именно и когда, припомнить уже не мог. Это был Алан Маргулис.

Алан приехал с юга через Арчуэй-тауэр, мимо больницы Уиттинггон, со стороны Хайгейт-Виллидж. Он твердо намеревался поехать к мистеру Гастону и сделать ему дренаж кисты. Гастон, учитель французского на пенсии, жил как раз в Хайгейте. День-деньской лежал он на диване в своем коттеджике с обувную коробку и вонял. Тело его, запакованное в твид, пораженное разлитием желчи, сторожили замусоленные и пожелтевшие бумажные обложки Editions Gal- limard.

В спинной впадине у Гастона росла огромная киста. У кисты, похоже, был свой жизненный цикл, абсолютно не связанный с метаболизмом Гастона. Сколько бы Алан или сиделка Гастона Хелен Мейер ни прочищали кисту, в течение 36 часов она набухала снова. Алану часто казалось, что отвратительный мешок паразитирует на нескончаемых запасах язвительности и подлости, скопившихся у его хозяина.

Итак, Алан твердо намеревался прочистить кисту. А потом, если будет время, проехать еще пару миль до Ист-Финчли, посмотреть, не нужно ли Буллу сменить повязку. Ничего большего он сделать не может, принимая во внимание, что… завтра он отправляется на выездной семинар Министерства здравоохранения в Уинкантон!

— Бляха муха, еб твою! — выругался Алан и резко повернул руль. Машина завибрировала и зажужжала, как гигантский камертон. — Булл пойдет на перевязку, пока меня не будет, и все — игра закончена!

Даже не притормозив, Алан проехал мимо коттеджика мистера Гастона. Вписавшись на скорости в крутой поворот, он направился в Ист-Финчли. На левое плечо Алана сел чертенок, на правое — ангелок. На правое плечо чертенка сел ангелок поменьше, а на левое — другой дьяволенок. С ангелом произошло то же самое, и пошло-поехало. Так сводилась к бесконечности мораль Алана Маргулиса: крупномасштабное ренессансное полотно, где ангелы и серафимы, демоны, сатиры и прочие духи, уменьшаясь, громоздились друг на друга, и череда их тянулась, уходя вдаль.

Видите, у Алана в наличии был уже весь набор. Он уже сговорился с чертовой матрешкой драматической иронии. За ним водились грешки, а своей жене и дочке он отвел место в арьергарде эмоциональных баталий. Он исполнительный — да. Ответственный — да. Добросовестный — да. Я никогда не проявлю неуважения к своей жене, частенько думал он, рассматривая округлую промежность Сибил, в то время как скульпторша водила губами вверх-вниз по его красивому конусообразному члену. Я люблю свою жену, говорил он себе с заученной непринужденностью, и бедра его шлепали о ягодицы Сибил. Не раз, подняв глаза, замечал он, как из темного садика смотрят на него пустыми глазницами идолы с острова Пасхи, и с каждым его толчком на лицах их все явственнее проявлялось зловещее древнее бесстыдство.

Однако сможет ли он ощущать то же самое, когда станет умело, под правильным углом пихать в подколенную впадину Булла? Не в Сибил, а в Булла?

Вот! Она снова была открыта. Он сорвал с нее повязку. Она была влажной, сопревшей, подгнившей, как старый пирожок с мясом, завернутый в грязный носок. Сможет ли он снова промыть и спрятать ее?

Алан нырнул под железнодорожный виадук и взглянул на статую индейца, украшающую станцию подземки Ист-Финчли. Индеец застыл навеки, целясь из лука в сторону станции Хайгейт. А что, если стрела полетит? — думал Алан. Спустит тетиву и выстрелит? А что, если самонаводящийся на ахиллесово сухожилие снаряд попадет в обрамленную сухожилиями впадину?

На данном этапе необходимо четкое осознание простого и очевидного факта — Алан грешил чистейшей пробы высокомерием. Полагая, что вуайеризм, садомазохизм, содомия и другие, в сущности, безвредные причуды не более (или менее) чем доказательство отсутствия чувства юмора и самоиронии у тех, кто их практикует, Алан сбился с пути. Его шварценеггерообразная чувственность оставила в прошлом уже и возбуждающие средства, и пип-шоу, и штаны с ширинкой на заду, и кровосмесительные связи. Оставила в прошлом и рвалась тепрь к своему апогею — к этой булловской штуковине.

Она довела Алана до звероподобного состояния, отбросила к гомоэротизму пубертата. Он остановился на перекрестке и поежился, бедра его в широких спортивных шортах ходили ходуном. На расстоянии тридцати ярдов от него Булл отрабатывал прицельные удары. Алан так хотел походить на Булла — сердечного, доступного, принятого везде и всюду. Он готов на все, лишь бы быть таким, как Булл.

Алан заложил длинные пряди волос за уши. Когда он выезжал из дома, ему не было холодно, а теперь он дрожал. Из багажника вместе с чемоданчиком для осмотров на дому он вытащил твидовое в елочку пальто, одел его и застегнулся. Он вышел из машины, встал на тротуаре и посмотрел на дом через дорогу, в окно булловской квартиры, в ожидании, когда все начнется.

— Вы бы зашли, — сказал Булл.

Алан уже помахал ему снизу и поднялся по лестнице до квартиры. Стоя в дверях, Булл впервые заметил, что он, как минимум, на голову выше Маргулиса.

Смотря, как Булл, наклонив голову, идет по коридору, Алан думал совсем о другом: он мне нравится,›то правда. Но я не пидор, черт побери, не пидор я.

Булл выглядел неопрятным, что вовсе на него не походило. Добравшись до дома, он снял пиджак, ботинки и носки и так и слонялся по мрачной квартире в мягких тапочках. Из-под широкого пояса вылезли концы рубахи и слоновьими ушами свисали по бокам.

Они прошли в гостиную, которая была полностью занята экстравагантным кофейным столиком. Стол был квадратным, но со стеклянным шесть футов в диаметре кратером посередине. Вокруг стояли кубические пуфы, очевидно, из того же гарнитура, обитые винилом отвратительного карамельного оттенка.

Они неуклюже помялись при входе, как будто кофейный столик был здесь главным, и после слишком долгой паузы Маргулис сказал:

— Я подумал, Джон, что лучше будет заехать взглянуть на повязку.

Алан проявлял сверхзаботу. Булл же, против обыкновения, стал подозрителен.

— Вы бы лучше позвонили, меня могло не быть дома.

— Ну, я подумал, что вы будете… — Маргулиса осенило: — А вы приняли таблетки?

Булл тяжело опустился в клочковатое кресло, провел большущей лапой по рыжей брови.

— С утра я принял несколько, но меня стало подташнивать, поэтому больше я не принимал.

В позе Булла было столько патетики. Столько невинности в сдвинутых коленках, как будто он хотел скрыть свое сокровище от посторонних глаз. Алан понял, что должен сказать ему это прямо сейчас.

— Джон, я прописал вам эти таблетки не просто так.

— Не сомневаюсь.

— Нет, это не то, что вы думаете. Я дал вам их, потому что считаю, что вам нужно успокоительное.

— Успокоительное? Зачем?

— Потому что под коленкой у вас, Джон, не рана и не ожог.

Булл сделал круговое движение глазами, как будто соображая. Правильные черты его лица сморщились к центру, и получился некрасивый узел — он начинал понимать. Маргулис услышал надтреснутый голос:

— Это рак, верно?

Алан чувствовал такую власть над своим протеже, настолько уверенно управлял ситуацией, так искусно проворачивал это странное обольщение, что не удержался и захохотал. Грубый гогот вытолкнул его из кресла, и, стоя, он покачивался и хихикал, потешаясь над мрачными опасениями несчастного обозревателя рубрики «Эстрада». В конце концов, успокоившись, он сказал:

— Нет, Джон. Это не раковая опухоль, это вовсе не опухоль. Где тут у вас зеркало в человеческий рост, я хочу кое-что вам показать.

Булл повел Алана в спальню. Доктор был возбужден до экзальтации. Вот это будет стриптиз — всем стриптизам стриптиз. Развитие сексуальных фантазий по сценарию «Плейбоя» казалось ему таким глупым и банальным. Зато вот это — реальная штука. Алану снова представились несочетаемые цвета и увядшие формы из фолианта Николсона, но теперь уже в привычных кружевах и оборочках. Вот это и возбуждает его по-настоящему!

Наоми Маргулис впустила в дом нянечку — иностранную студентку, чье лицо в свете прихожей блестело покрытыми корочкой прыщами.

— Он поехал прочистить кисту мистеру Гастону, — сказала Наоми. Она была так расстроена, что даже не стала затруднять себя какими-либо пояснениями к этой фразе. — Понятия не имею, куда он пропал.

Алан и Булл вошли в спальню. Булл щелкнул выключателем. Ситцевый абажур сверкнул, как неодобрительный взгляд квартирной хозяйки. По неприбранной кровати была разбросана одежда. На полу лежал мяч для регби рядом со сваленной в кучу спортивной экипировкой. В недоразвитом эркере стоял небольшой книжный шкаф, забитый старыми номерами Wisden и спортивными журналами. Алан сказал: «Скидывайте штаны, Джон». Боже! Как ему все это нравилось!

Булл расстегнул эластичный ремень и спустил брюки по округлым бедрам. Скинув мягкие тапочки, он стал стаскивать штанины, переминаясь с ноги на ногу. И вот он уже стоит перед Аланом в коротких трусах-плавках, смотрит на него, моргает.

Алан поставил его спиной к большому зеркалу, точно так же, как Булл стоял утром этого странного дня. Алан прикасался к ноге мягко и умело, однако на полсекунды дольше, чем следовало, задерживал пальцы, что Булл заметил. Алан вынул булавки и принялся снимать крепления повязки. Петля за петлей, моток за мотком сворачивал он бинт. Раздевая Булла, Алан чувствовал, что теперь-то он делает нечто по-настоящему сексуальное, на грани, а может и за ней.

Ничего подобного он не чувствовал с тех пор, как в возрасте одиннадцати лет со своим школьным дружком по фамилии Соломоне они резвились, раздевшись догола, среди карликовых кедров в садике возле дома Соломонсов. Запутавшись конечностями, они рухнули наземь, белые и тонкие, как побеги, и Соломоне прикоснулся к дрожащему перчику Алана, отчего тот, затрепетав, кончил впервые в жизни. Из Алана брызнула жидкость, еще лишенная сперматозоидов и прозрачная, как дистиллированная вода.

Гомосексуальная фаза у Алана не затянулась. Соломоне же дослужился до директора «туристской» гостиницы в 90 коек в Сиднее, и до Алана доходили слухи, будто он был замешан в торговле наркотиками. Все это казалось таким далеким от Хендона.

Однако в этот вечер даже Ист-Финчли был весьма удален от Хендона. Упал последний моток бинта, и Алан снова увидел ее. Она была еще красивее, чем та, что запечатлелась в его памяти. Еще более совершенной. В ней была симметричность мандалы, при этом она была живая, поблескивала и двигалась в разных направлениях. Алан зафиксировал тучную ногу Булла, чтобы ее было хорошо видно в зеркале.

— Теперь посмотрите через плечо, Джон. Вам видно?

Булл все отлично видел.

— Что это у меня, доктор?

— Это вагина, Джон. У вас выросла вагина.

Булл отреагировал еще более непосредственно и неистово, чем ожидал добросовестный, заботливый Алан Маргулис.

Крупный рыжий мужчина со стоном опустился на колени. Из его не лишенного чувственности рта стали вырываться клокочущие резкие звуки. Затем он выпрямился и вытянул к зеркалу роковую конечность, полуприсев как для броска. Алану достало невозмутимости, чтобы подметить, что мышцы ноги, когда она напряглась, отчетливо проступили, во всей красе демонстрируя вторжение чуждой женской биологии. Окружение вагины, промежность, холм и паховая кость настолько аккуратно были вписаны в очертания конечности, что общий эффект был сюрреалистичным — ну прямо-таки Дали или Ман Рэй.

Булл вывернул шею и пронзил отражение долгим взглядом. В зеркале он также мог увидеть сейчас нестандартное отверстие с выступающим, несмотря на укромность его расположения, рельефом. Таращился и Алан. Стенания становились все громче. Алан принялся бормотать всякие глупости тихим молитвенным голосом: заверения, утешения, прогнозы возможного лечения, основанные на подтасованных выборках фиктивных случаев успешной терапии, собранных в «Журнале аномальной физиологии» Николсона, и тому подобную чепуху. Стенания и бормотания перебивали друг друга, настоящее сражение на полистироловом пространстве, в то время как глаза обоих мужчин были сфокусированы на уже раскрывшихся губах булловской вагины.

Вместе они изучали, как устроено отверстие. Сухая гладкая кожа подколенной впадины перетекала в пластинчатые бороздки вульвы. Откуда-то из глубины мясистой груди Булла послышалось невнятное хрюканье. Он вскочил на ноги, упал на кровать, вскочил снова. С книжной полки скинул на пол толстые тома статистики соревнований по крикету. Он выкручивался, кидался и отскакивал от стен, от Алана, от дверного косяка и, наконец, с воплем выбежал в коридор.

Булл все видел. Булл все понял. Понял чувство уязвимости, которое беспокоило его весь день, понял, отчего так сложно ему было проанализировать ощущения, которые в нем вызывала рана или ожог; понял, почему в поликлинике Алан вел себя так необычно. Но хуже всего, много хуже было то, что Булл понял о себе нечто настолько глубокое и болезненное, чего он всегда стыдился.

Бедный, бедный Булл. Вот он стоит, обняв урчащий холодильник, а вот уже бьется головой о сломанный термостат. С тихим ржанием он проскакал туда-сюда по коридору, вдребезги распинав телефон и псевдоантикварный табурет. Стоя в оранжевой гостиной, он сетовал пятнистому оленю, как будто то был древний скандинавский идол, лесной божок со стволом вместо хера, и способен был восстановить его в мужских правах.

Когда же Булл обратился к своей памяти и из стыдливого румянца в раздевалках, недосказанности, тоски по близости, эмоциональным контактам, из бесчисленных точечных воспоминаний стал вырисовываться беглый набросок его латентной женственности, Алан уже был рядом. Он понимающе выслушивал и сопереживал, в то время как задыхающийся интеллект Булла, как маленький глохнущий моторчик, изо всех сил бился, стараясь осмыслить свою теперешнюю индивидуальность.

Дома Наоми Маргулис стояла на лестничной площадке. Дитя слипшимся от сна ротиком прижималось ко все учащеннее пульсирующей вене на шее матери. Наоми отослала нянечку домой. Как только Сесиль заснет, она позвонит Хелен Мейер. Может быть, сестра-сиделка знает, что случилось с ее мужем. Раньше он такого себе никогда не позволял.

Булл втиснулся в асимметричный угол под лестницей, ведущей к соседям сверху. Алан стоял рядом. Булл сел на корточки в щель под пластиковой кухонной столешницей, оставленную для стиральной машины, которую он так и не сподобился купить. Алан присел рядом. Булл упаковался в узкий проем между шкафом и стеной в запятнанной семенем темноте второй спальни. Алан припарковался рядом.

Оба начинали понимать, что, прячась в этих странных закоулках булловской квартиры, они на самом деле сталкиваются с чем-то мистическим и совершенно ни на что не похожим, что было в их новых отношениях. И в каденции медленно затихающей истерики Булла уже предвосхищалась новая потеря собственного я, новая petit mort.

Первое прикосновение случилось, когда Булл, вытянувшись во весь рост, лежал вдоль плинтуса небольшой шестифутовой прихожей между ванной, кухней и входной дверью. То была картина полного бессилия. Повседневная рубашка MS в мелкую полоску скомкалась на спине, белые хлопковые трусы дыбились на плоских ягодицах. Красивой узкой кистью Алан описал вокруг него полукруг. Он встал на колени, как будто поглаживая кошку. В зените полукруга рука Алана коснулась поясницы Булла. Тот напрягся, но ни кричать, ни сопротивляться не стал… О, жестокий обманщик! Уж Маргулис-то знал, что в состоянии полнейшего упадка, в горе, которое он пережил, больше всего на свете Булл мог желать только сухого и уверенного прикосновения доктора.

Но очень скоро Алан прилег рядом с Буллом. Вытянулся во весь рост. Губы искали упругого тепла булловской шеи, руки обвили спину и пробежались по груди до самой талии. Красивый нос заострился, ноздри утончились до прозрачности и стали расширяться, втягивая сильные, мясные и обнадеживающе маскулинные ароматы Булла. Запах пота Булла, едкий, как урина, и более глубокие, почти деревенские благоухания пищеварения и разложения. Однако наравне с обычным душком Алан различил какой-то неестественно рыбный и при этом фланелево-мягкий оттенок. Это было похоже на лавандовый мешочек, оставленный в морской тине. То был обонятельный намек на женскую природу Булла, его скорее внутреннюю, нежели внешнюю сущность.

Когда Алан вошел в Булла, голова его уткнулась промеж крепких, поросших мышцей лопаток форварда. Булл согнул ногу в колене, удобно поднятая голень пришлась Алану в промежность. Даже лежа на полу в таком неудобном положении, Алан мог пошарить левой рукой. Смог подергать неожиданно тонкий хер Булла, обширное пузо, комариные укусы сосков.

Алан был в восторге. Булл стал для него олицетворением Женщины. Сначала истерика, потом робкая капитуляция. Что может быть более женственным? Алану они представлялись пережившей крушение парой, которая теперь совокупляется на обломках в отчаянном желании подтвердить сам факт своего существования. А его нога! Как прекрасно она терлась об Алана, округляясь с каждым его толчком!

Девственница Алану попалась впервые, целок в его жизни точно не было. Он боялся, что Буллу будет очень больно, что будет много крови и она запачкает разбросанную, скомканную под елозящими телами одежду. Алан хотел, чтобы первый раз у Булла был невероятно, неповторимо хорош. Алан чувствовал — тут либо пан, либо пропал. С такой мощной потенцией и всеобъемлющей сексуальностью Булл мог стать очень разборчив в партнерах.

Алан смочил подушечки пальцев слюной и просунул между разведенных уже губ. Одним пальцем он легонько ткнул во влагалище, ища девственную плеву. Другим исследовал скользкий вал клитора. К Алану вернулась уверенность. Дыхание Булла стало глубокими ритмичным, и каждый вдох шел из самой глубины диафрагмы. Алан взялся за свой пенис и засунул в Булла сначала только головку. Булл ухнул. Алан подержал его там, то напрягая, то расслабляя, чтобы Булл попривык к этому ощущению. И тут он засадил. На всю длину. То был роковой выпад.

Ведь так все и бывает, не правда ли? Как говорил Реймонд Чандлер: «Первый поцелуй — как динамит, второй — уже обыденность, а потом просто берешь и раздеваешь ее». Именно так с Аланом и происходило раньше, даже в продолжительных романах, как с Сибил, пока Наоми была беременна. Нет, секс с Сибил, конечно, все еще доставлял Алану удовольствие, однако на уровне глубинного восприятия страсть к ней умерла, как только ее паховая кость стукнулась о его и он понял, что теперь-то они запаяны по-настоящему. Алан был мужчиной одного раза. Не то чтобы он был неразборчив. Возможно, для всех так было бы даже лучше. Скорее, чувственный эгоизм каждый «последний» раз окутывал его золотым ореолом самолюбования, что позволяло поддерживать «отношения», которые оправдывали эти случки в течение месяцев и, как минимум в двух случаях, нескольких лет.

Однако, перепихиваясь с подружками, Алан проникался горьким осознанием, что скучная и безжизненная сексуальность его похожа на старую марионетку серийного производства с облупившейся краской и истертыми нитками.

И теперь, конечно, все было как всегда. Помидоры затвердели, припухли и выдали мощную струю, и сразу после оргазма Булл уже стал для Алана обузой. Он почувствовал ответственность — двойную, тройную ответственность. У него интрижка с мужчиной, у которого под коленкой выросла пизда. Хуже того, этот мужчина был его пациентом. Его, по меньшей мере, выгонят с работы… Нет, Алан даже представить себе не мог официальных санкций, которые могли быть применены к нему за подобное поведение, возможно, публичная кастрация министром здравоохранения подошла бы. Все еще лежа, уткнувшись смазливой физиономией в веснушчатую спину Булла, Алан представлял, как блестят на солнце кирасиры королевских гвардейцев-кавалеристов из Уайтхолла. Внутренним обонянием он почувствовал запах Givenchy, исходящий от ароматной щечки министра здравоохранения, когда она приблизилась к трепещущему полуголому Алану, крепко-накрепко привязанному к памятнику Неизвестному солдату. На фоне зеленых ручек садового секатора, который министр держала в вытянутой руке, тускло блеснуло обручальное кольцо. В это время внутренний слух уловил ужасно громкий и угрожающий звук сжимаемого министром секатора — вжик, вжик.

Булл пошевелился под Аланом. Алан почувствовал, как смазанный и обмякший пенис его легко выскочил из подколенной впадины. Булл перекатился по запыленной траншее коридора и уставился ошалевшим честным взглядом, утяжеленным ужасом понимания, в карие, заслуживающие доверия глаза своего соблазнителя. Оба изо всех сил старались изобразить нежность в своих пристальных взглядах.

А что же чувствовал Булл? Что это для него значило? Устыдитесь даже мысли задавать такие вопросы. Должно же оставаться хоть что-то святое. Есть вещи, которые нельзя препарировать и подвергать тщательному осмотру. И тем не менее, справедливо будет сказать, что то был сокрушительный опыт. Булл чувствовал, что его изнасиловали, оклеветали, соблазнили, обманули, подчинили чужой воле, поймали в ловушку и не отпускают. Его способность действовать словно удалили хирургическим способом. Впервые в жизни он почувствовал, что его самоощущение как некоего нацеленного на определенный результат автомата, выступающего на мировой сцене, теперь полностью искажено теплой трансцендентной волной. Это, должно быть, как религиозное озарение, думал Булл, прижимаясь телячьей щекой к двойной розетке. Будь он более сведущ в подобных вещах, то немедленно присвоил бы своему влагалищу статус стигмата. И в таком случае это странное повествование могло бы принять совершенно иной оборот.

Булла припечатало сразу двумя оргазмами. Первый случился, когда Алан засадил в него очередной раз, второй — от точных и выразительных движений, которые Алан производил с его членом. Несмотря на различную природу этих ощущений, они каким-то образом слились в единое целое, как проливы Скагеррак и Каттегат в булловской Ютландии.

К сожалению, приходится признать, что, хотя Булл и принял было это чувство за новую любовь, в глубине души он понимал, что это облаченная в дорогие одежды зависимость. Поскольку Алан был всего лишь представителем, а не организацией в целом.

Покончив с любовью, мужчины встали, привели себя в порядок и принялись тщательно убирать квартиру. Алан собрал части разбитого телефона, присел на корточки и, обеими руками сжимая аппарат, набрал номер Хелен Мейер. К тому времени уже было почти десять вечера. Домашняя сиделка передала, что жена Аслана беспокоится. Алан объяснил, что ему пришлось срочно навестить другого пациента. О Булле он не упомянул. Пациента Булла больше не существовало. Это ухищрение было отнюдь не лишним, Мейер была чрезвычайно болтлива. Алан попросил ее позвонить Наоми, извиниться от его имени и сказать, что он скоро приедет домой.

Когда Алан повесил трубку, в коридоре над ним возвышался Булл. Горевшая над его головой лампочка превратила рыжие волосы в огненный ореол.

— Мы еще увидимся? — смущенно, чуть ли не краснея, спросил Булл.

— Джон, завтра я должен ехать на этот загородный семинар, будь он неладен.

— Я знаю, мне еще утром сказали в приемной.

— Это в Сомерсете. С пятницы по понедельник. Хотя, возможно, мне удастся выбраться в Лондон на один вечер, скажем в пятницу? — Алан уже строил лживые планы с проворностью опытного прелюбодея.

— В пятницу вечером меня не будет в Лондоне. Я буду в Бексхилле-на-море. Мы едем на мини-турнир по регби, — сдержано сказал Булл. В его голосе уже слышалось болезненное раздражение зависимой стороны, чьи личные интересы обычно не учитываются.

— Турнир по регби. Интересно. Отличная идея, Джон, это отвлечет тебя от мыслей об этом… — Голос Алана стих, и оба призадумались «об этом». — Вот что, — сообразил Алан, — я смогу приехать в Бекс — хилл из Уинкантона и обернуться за вечер. Где тебя можно будет найти?

Булл подумал секунду.

— В павильоне де ла Ворр есть большой бар. Там и встретимся. Он на набережной, его все знают. Жди меня там в восемь вечера.

Они постояли, чувствуя себя неловко. Они договорились о первом рандеву.

— Ну, тогда до пятницы, — сказал Алан.

— До пятницы, — кивнул Булл.

Они пожали друг другу руки, и Алан ушел, прикрыв дверь с особой осторожностью, как будто боясь разбудить ребенка.

К утру киста мистера Гастона выросла настолько, что имелись все основания утверждать, что она стала значительно жизнеспособнее своего хозяина и что прочищать каждый вечер нужно уже не ее, а мистера Гастона.

Когда на следующее утро Алан шел на работу, первое, что ему вспомнилось, — это его объяснение с Наоми. Как убедительно он все разложил по полочкам, не упустив ни одной детали. И тем не менее в глубине души он понимал, что ключ к успешному адюльтерному обману — это четко выверенная система, определенный порядок. Предыдущая ночь не вписывалась в эту систему, таким образом, зерно сомнения — какой бы вопиющей ни была логика его объяснений во множестве других контекстов — запало в честную душу Наоми.

В те два часа развратной связи — сравнимых с выходом в открытый космос — Алан начал свое путешествие по территории сумерек.

Наоми ушла из дома раньше мужа. По опрятной, заставленной викторианскими особняками с террасами улочке она покатила коляску с Сесиль в детсад при медицинском центре. В соответствующем окне каждого дома висел соответствующий плакат, призывающий принять участие в той или иной кампании, однако в то утро Наоми не обращала на них внимания. В другой день она бы подумала примерно следующее: вот, пожалуйста, здоровое свидетельство истинного плюрализма в обществе — а в общественно-политической жизни Наоми весьма активно участвовала.

Только вот послать ей хотелось куда подальше эту жизнь в это сумрачное лондонское утро. У Лондона есть такая особенность (и Наоми теперь знала об этом) превращать весну в осень, как в телевизоре, увеличив контрастность и изменив настройки прозрачности воздуха. Живая изгородь взметнулась, как привязанный ослик на живодерне, и грязные брызги оросили ее щеку и пластиковую защитную крышку коляски Сесиль.

Наоми почувствовала приступ тошноты. Ей тут же стало понятно, что тошнит ее потому, что она, без сомнений, беременна. Или, может, причина в чем-то другом? Ну… пожалуйста!

В детском саду младенцы и малыши постарше слипались перепачканными ореховым маслом ручками в единый кишащий рой и кружили по дезинфицированному полу, попрошайничая и завывая сиреной взаимных обвинений. Наоми кинула Сесиль в пасть многоголовому существу, которое резвилось среди размалеванных красками листов, и присоединилась к другим родителям.

Мамаши и единственный отец сидели на маленьких стульчиках и попивали чай из цветных пластиковых стаканчиков. Мамаши говорили о детях, об их недугах, о своих болячках, как будто бы само присутствие под крышей медицинского центра заставляло их особенно явственно ощущать податливое заразе, несовершенное тело. Отец сидел рядом, однако придерживался своей тактики поведения. Тело трубочиста было запаковано в поношенную джинсу, рядом с тяжелыми ботинками лежал мешок с противогазом. Поминутно поднося ко рту щепотку табака, он закладывал ее за потемневшую, спрятанную в бороду губу. Наоми обратила внимание, что он читает в «Гардиан» рубрику «Общество» с таким видом, будто он к нему — обществу — никоим образом не принадлежит.

Наоми была с ним едва знакома. Известно было, что он детский психолог в клинике «Гратон» и специализируется на трудных детях от года. Наоми и Сесиль как-то встретили их с Гектором — его сынишкой — на улице. Двухгодовалый малыш смущенно прижался к витрине банка, а разъяренный папаша пугал прохожих воплями. «Это еще что такое! — орал детский психолог. — Я этого не потерплю!» Он высыпал содержимое детской сумочки на мостовую и, кружась в исступлении, разбрасывал подгузники, салфетки, крем с календулой и т. п. Наоми была счастлива проскочить мимо незамеченной.

Обычно Наоми любила поговорить с мамашами и отцом об одной из бесчисленных групп взаимопомощи, в которых многие из них чем-то занимались. Однако в то утро разговор зашел о варикозном расширении вен, об измученных кишках и холмистом ландшафте анусов; о колокольном звоне в голове, вызванном скачками давления, спровоцированными, в свою очередь, прыжками кота; ну и, конечно, о нескончаемых насморках и простудах. В пластиковых стаканчиках плескался чай. Наоми отхлебнула и почувствовала, как чаек потек по пищеводу. «Четыре раза за ночь, — сказала Гэйл Хатчинсон где-то слева от Наоми, — и с каждым разом все больше и жестче». Пронеслась легкая волна вздохов, а Наоми встала и нетвердым шагом вышла из кухни. В туалете с миниатюрными перегородками, где двери едва доходили до груди, Наоми нагнулась, и из нее одно за другим вышли яйцо, вафли, хлопья и чай.

Она немного постояла, посмотрела на получившийся супец, как будто, прежде чем отправиться в недавно приватизированную канализацию, желудочная слизь и ниточки слюны могли преобразиться в провидческую картину ее будущего. Их с Аланом будущего.

Атан стоял на светофоре возле станции метро «Риджентс-парк» в своем черном «Ситроене ХМ 3.0SEi». Для совестливого терапевта даже слишком, но на средство передвижения Сверхчеловека, которым он так недавно стал, машина, конечно, не тянула.

Над задним стеклом росли три толстенькие, покрытые резиной антенны. По ободку машины энергично мигали огоньки. На сиденье, обитом черным вельветом, лежал черный дипломат. На черном резиновом коврике лежала черная же медицинская сумка. К торпеде был прикреплен тонкий, как вафля, черный мобильный телефон с бросающейся в глаза консолью подсвеченных зеленым кнопок. На облаченных в черные джинсы коленях лежал пакет с информационными материалами для участников семинара медицинских работников. Бумаги, сложенные в папке веером, выглядели очень привлекательно, но Алан их не читал, он внимательно следил за светофором, оценивая вес, объем и потенциальную скорость фыркающих вокруг автомобилей. Его мысли были заняты вчерашним извращенным актом и теперешними расчетами. И все это под гудящие басы и мощные удары черной музыки, несущейся из восьми черных ромбовидных колонок.

Зажегся зеленый, и Алан нажал на акселератор, почти физически ощутив податливость мошного двигателя. Он на полной скорости понесся сквозь потоки машин, меняя полосы, ускоряя, притормаживая, обгоняя вплотную целые вереницы. Так, словно исполняя сольный номер, он пролетел по прямой всю Мэрилбон-роуд сквозь пять зеленых светофоров подряд и поднялся на холодную вершину эстакады Вестуэй.

Когда машина черным клином подняла его над морщинистой кожей города, Алан возликовал. Перед ним эстакада описывала синусоиду и устремлялась на запад. Потоки весеннего дождя хлестани по стеклу, однако порывы ветра, их направлявшие, не сбивали с курса ни на миллиметр.

Поднимаясь твердо и уверенно, погружаясь в нее, Апан впервые заметил, что линия эстакады образует контур гигантской женщины. Головой была надземная круговая развязка в районе Уайт-Сити, откуда рукой тянулась ветка автострады, заканчивавшаяся виадуком на Шеферд-Буш. Другая рука, перекинутая через голову, была согнута в трехполосном локте и кистью упиралась в Актон, Длинный изгиб спины тянулся, огибая Ноттинг-хилл, пока забетонированный ручеек не разделял его надвое, образовывая гузку. Тонкая нога свисала, как будто намереваясь нахально пнуть Паддингтон, вторая же, небрежно положенная на другую, твердо стояла на Мэрилбон-роуд.

В данный момент машина Алана, подобно гигантскому вибратору, направлялась прямо к эстакадной пихве. Алану понравилась идея войти в лоно женской фигуры со скоростью 170 лошадиных сил. Он чувствовал себя замечательно. Когда Алан погрузился в замощенную щебнем утробу, стрелка переливающегося цифрового спидометра «Ситроена» уже колебалась в районе 100 миль.

Вот где он разгулялся! Он почувствовал, что, наконец, понял структурную матрицу своей жизни. Он покорил вершины медицины, а вместе с ними и моральные вершины. Он женился на красивой и преданной женщине, у них родилась обожаемая черноглазая малышка с модным французским именем. Он сладострастно пронзал богемную скульпторшу и ядреных медицинских работниц. И вот теперь главный приз! Величайший синтез его эмпирических опытов: Булл. Булл-мужчина, Булл-женщина, Булл-пизда… Но можно ли ему доверять? Пораженный внезапным сомнением, Алан отдернул ногу от педали газа. Машину повело, и он чуть не столкнулся боком с грузовым фургоном.

Остаток пути до Уинкантона был отмечен метаниями между радостным ликованием и полным раскаяния страхом. Понимание, что интрижка с Буллом может плохо кончиться, почему-то разом усиливало чувство вины перед Наоми и Сесиль. Они на время перестали быть статистами, элементами декораций в его театре теней, его частном кинематографе. Наоборот, они стали ужасающе четко очерченными личностями со своими чувствами, скучными, дурацкими душонками, за которых он, будто он не сверхчеловек, а тряпка, чувствовал себя ответственным.

Теперь все сосредоточилось на следующем рандеву с Буллом. Все дороги его чувств вели в Бексхиллна-море.

Булл заснул сном праведно оттраханного, низко примяв измученные пружины матраца. Во сне Булл принимал весьма артистичные позы и смотрелся как барельеф. Одна рука отброшена назад, другая вбок, прямо как эстакада Вестуэй. Временами его веки подергивались игрой бессознательного, и он похныкивал, прижимая к мягкой груди воображаемый мяч для регби. Иногда в глубоком сне ноги как одержимые начинали крутить воображаемые педали и сгибались так, что оба его половых органа оказывались в непосредственной близости друг от друга.

Мигающая подсветка, освещавшая по ночам рога пятнистого оленя на фронтоне «Пятнистого оленя» давно уже перегорела, и сквозь сетчатые занавески сочился бледный рассвет, когда Булла разбудил треск и звон телефона в прихожей. Он выругался и грубо откинул одеяло, как будто оно ворвалось в квартиру и набросилось на него спящего.

Булл прошлепал по коридору, ударяясь о стены, и присел на корточки возле чертовой звонилки.

— Алло? Джон? Надеюсь, я тебя не разбудил? — Это был его шеф, бесплодный эстет, который издавал журнал Get Out! и, что еще хуже, пытался его редактировать.

— Мм… нет. В общем… да. Все равно я собирался вставать.

Его обычная застенчивость еще больше, нежели сам факт его существования, заставила его поверить в реальность происходящего. Какое-то время это послужило крепостной стеной, но не успел он вытащить бируши, как воспоминания вчерашего вечера стали заполнять голову.

— Я звоню, чтобы справиться о твоем здоровье. Ребята говорили, что позавчера у тебя случилась какая-то травма и с работы ты ушел прямо-таки зеленый. Мне ты ничего не сказал… — это был упрек, — …надеюсь, ничего серьезного?

— Да нет, ерунда. (У меня пизда под коленкой.) Все в порядке. (Я схожу с ума.) Скоро буду. (А что еще делать мужчине, если не идти на работу?)

— Ну и отлично. Очень приятно слышать. Я как раз хотел с тобой переговорить. Ничего особенного, так, поболтать просто.

«Поболтать о чем?» — удивлялся Булл, направляясь в ванную. О чем-то конкретном? Если действительно ничего особенного, то почему он не выложил все по телефону. Он дернул за шнурок, и над раковиной вспыхнул свет. Открыв кожаный карман джентльменского дорожного набора (который подарила ему мама на Рождество четыре года назад), он достал зеркальце, наклонился и засунул голову между колен. Застыв в таком положении, Булл, казалось, вот-вот боднет банный коврик. Направив как следует зеркальце, он стал разглядывать свое влагалище. За ночь оно выросло!

Еще вчера тонкие рыжие волосы на икре сбивались в едва заметный завиток над холмом Венеры, теперь они стали длиннее и толще, и явно выраженный пучок уже начинал образовывать треугольник. Коричневая, похожая на молнию полоска сморщенной плоти пониже влагалища, в которой Алан безошибочно распознал промежность, теперь заросла волосами, как запущенная просека.

В итоге Булл пришел к верному заключению: был ли тому причиной сексуальный контакт с Аланом или нет, влагалище заметно выросло и развилось.

Выпрямившись, он почувствовал себя более зрелым, повзрослевшим. В конце концов, если у парня на несчастной культе выросла бархотка, улитка, старая добрая мохнатка, это еще не повод сбрасывать его со счетов. Многие из его однокашников по Маркхамс-колледжу показали себя на этом поприще. Еще на прошлой неделе Булл прочел в газете статью о парне, который был на два года старше него. Сейчас он, конечно, уже взрослый мужчина, но, судя по аморальному поведению и той непреклонности, с которой он проявлял свою сексуальность через агрессию и насилие, в душе он, несомненно, оставался пацаном. Так вот, парень этот успешно одолел провинциальную бюрократическую лестницу и стал директором собеса или чего-то в этом роде; писали, что он отплясывал вокруг костра (газовой горелки с искусственными бревнами посередине), выл и прыгал козлом, вовсю содомировал и в итоге придушил гарротой нескольких подростков, предварительно одурманив их приправленным белладонной крепчайшим сидром. Это было нашумевшее дело, которое нельзя было обойти «комментарием».

Да тот же Титтимус, дружок и одногодка Булла, пошел по скользким дорожкам Брайтона, где, расположившись со своим черным бойфрендом Дювалье, они измывались друг над другом и изгадили всю домашнюю утварь. При этом Титтимус имел наглость ежегодно посещать встречи выпускников Маркхамса на острове Грэйн. И был принят! Вместе с Дювалье, в одинаковых блейзерах с золотыми пуговицами, со значками крикет-клуба графства Суссекс на нагрудных карманах. Абсурд, нелепость, но так все и было. В мире, где социальные и сексуальные характеристики перемешаны и заправлены, как овощи в салате, разве не мог Булл так или иначе рассчитывать на признание своей «особенности»?

Задумчивость, как всегда у Булла, сопровождалась рукоблудием. Вспоминая о Титтимусе, он обнаружил, что мягкими движениями исследует блестящую мякоть клитора, истерзанный краешек эрогенной плоти, по которой Маргулис во время их соития в коридоре прошелся бегло и грубо. Булл быстро обнаружил, что клитору его нужны не отрывистые нажатия — как будто затраханный менеджер средней руки дрочит кнопку лифта, — но мягкое, дразнящее поглаживание. Прикосновение, в котором было бы больше предчувствия, нежели собственно действия.

Булл сел на корточки, поцарапавшись о потрескавшийся меламин обшивки ванны. Мастурбировал он усердно и на поверхности, и внутри. Его пальцы изгибались, погружались и ныряли, широкое чело затуманилось, глаза остекленели.

В этот раз Булл кончил с обалденным чувством, сравнимым со звоном литавр, — не то что барабанное постукивание вчера вечером. Пораженный, лежал он на вязаном овальном коврике, и новое прозрение посетило его. Мастурбация спровоцировала начало процесса самоопределения. Булл ощущал свою уязвимость, однако такой тесной и естественной связи с миром он никогда еще не чувствовал. Как будто в чертах очевидно непостижимой новейшей сексуальной формы он, тем не менее, смог различить истины более важные, нежели те, что нисходили на него ранее.

Но, подойдя к машине, припаркованной на окаймленных мхом бетонных плитах двора, Булл пал духом. Он был одет в обычный офисный костюм, состоящий из клубного пиджака, чистой рубашки, хорошо отутюженных брюк и мокасин. Единственное, на что он пошел ради своего влагалища, — тщательно вытер его и запаковал в длиннющий гольф. Теперь выпуклости внутренности машины поплыли, и она бесстыдно зевнула на него открытой дверцей. Буллу стало дурно, и он шлепнулся головой вниз на передние сиденья. Уф! Виниловое покрытие сидений было иссечено рифлеными полосками, отчего создавалось впечатление, будто он упал на нечто похожее на пилу. Булл снова вздохнул и сглотнул.

То, что Булл ездил на «Фольксвагене», ему не помогло. Округлые формы, бамперы, напоминающие ягодицы, и похожий на женскую грудь капот теперь определяли его в половом отношении значительно больше, чем когда-либо в социальном. Даже придя в себя и установив автоматический режим вождения по Лондону, при котором сознание погружается в транс, а дыхание нормализуется, Булл так до конца и не оклемался.

Двери, окна, подъезды гаражей, подземные тоннели, даже автобусная парковка — все отзывалось в нем мощным резонансом образов. Это же все пизды! — воскликнул про себя Булл. Перед глазами мелькали обтекаемые отверстия приборной панели, бесконечное множество входов и выходов, встречавшихся ему на пути. Все эти подъезды, ворота, дверные проемы… Большая часть Лондона, как теперь вдруг заметил Булл, была покрыта мелкой сетью тоннелей. И в этом свете размышления арт-критика Get Out! который определял архитектурный строй Лондона как «фаллический», были очевидным бредом. Шпили храмов, монументы героям войны, башни с часами, небоскребы — будь то брутализм, пуризм или конструктивизм, неважно, да тот же бедняга Нельсон, — все они были не к месту, абсолютно никчемные, лишние хоботы. Настоящая жизнь города протекала через квинтиллион влагалищ. Город представлял собой громадный кусок эмментальского сыра, и прохождение по его дыркам вызывало и эротическое возбуждение, и страсть к обжорству.

Потрясение было настолько сильным, что Булл едва смог как следует вырулить, когда дело дошло до парковки. В офис Get Out!он не вошел, а скорее ввалился. Непонятно как спланированный, заставленный перегородками офис, расположившийся на втором этаже ничем не примечательного здания на Грэйз-инн-роуд, приобрел, как показалось Буллу, зловещую ауру. Однако понять, был ли тому причиной его новый вагиноцентричный взгляд или что-то другое, некое напряженное ожидание перемен, когда место как будто предвещает что-то, он не мог.

Так оно и было. Столкнувшись лицом к лицу с издателем в его похожем на аквариум кабинете, Булл был дружелюбно, но без лишних проволочек уволен.

— Мы не собираемся возобновлять спортивную колонку, — сказал издатель. Он потер бровь батистовым платком, смоченным одеколоном собственного производства, хотя температура воздуха едва ли к этому обязывала. — А как ты сам частенько говорил, про эстраду ты писать не нанимался.

Булл хранил молчание. Он уставился на кожаный шов на подъеме туфли и изо всех сил пытался игнорировать сексуальное содержание этого образа. Издатель думал, что Булл заартачится.

— Ну, конечно, вместо уведомления я выпишу тебе солидное выходное пособие… — Булл продолжал гнуть свою линию — он размышлял над несоответствием будуарного запаха в кабинете рабочей атмосфере, которую издатель пытался поддержать, разложив на огромном столе неровные кипы ни о чем не говорящих обложек и гранок. — Допустим, зарплата за два месяца… — Булл даже не пошевелился. — Ну, ладно, пусть будет за три. Откровенно говоря, это чертовски неплохо, принимая во внимание, что ты не проработал здесь и года.

Неожиданно для себя Булл заговорил:

— Не понимаю, как можно вот так взять и вычеркнуть материалы о спорте. В любом городе парки и пустыри в любое время дня и ночи битком набиты людьми, гоняющими мяч в одиночку и между собой…

Издатель уставился на Булла с непростым выражением на лице.

— Послушай, Джон, — в его голосе появились новые нотки, — давай-ка ты пойдешь и освободишь рабочее место. Нам же не нужны сцены, верно?

Пассивный и податливый Булл позволил вытолкать себя из офиса Get Out! Все свои офисные пожитки — несколько выпусков Wisdens, кое-какие бумаги, островной талисман, компьютерные диски — он свалил в картонную коробку. Перед бывшими коллегами ему удалось изобразить полное безразличие. Те, в свою очередь, нашептывали ему: «Не повезло, старина Джон», втайне благодаря Великого Бога Трудоустройства, что на этот раз слили не их.

Сам издатель придерживал для него дверь и, когда Булл уже влился в уличную толпу, пропел вслед: — «Конечно, Джон, мы с удовольствием рассмотрим любые варианты внештатного сотрудничества». Булл едва расслышал его слова. Мускусный запах от прижатой к носу коробки щекотал ноздри. Булл еще глубже погрузился в созерцание реальности, в которой заботы и жалкие оправдания издателя были пустой суходрочкой. Булл был так погружен в себя, что даже не удосужился спросить, кто же сменит его на месте эстрадного обозревателя Get Out!

Где-то неподалеку от Уинкантона в старой армейской палатке, поставленной посреди поля, Алан Маргулис стоял на коленях. Над сбившимися в кучу терапевтами, числом около тридцати, навис огромный серо-зеленый тент из прорезиненного брезента.

В поле стояли еще три точно такие же палатки. Все они были укомплектованы медиками, и в центре каждой на шесте развевался вымпел Минздрава. По приезде на место Алану выдали папку, карту, значок, компас для спортивного ориентирования и в соответствии с новой инструкцией Минздрава оранжевую ветровку с большой черной надписью на спине: ПАРАМ ЕД И К.

Алан чувствовал себя подавленно, он скучал. Он — то думал, что учебный семинар — это нечто вроде свободных занятий на свежем воздухе, в ходе которых практикующие терапевты сами будут разрабатывать стратегии овладения и усвоения нового законодательства. Он не удосужился прочитать информационную брошюру, а тут обнаружилось, что заправляют всем так называемые «помощники» — нудные бюрократы, которые в этой бойскаутской атмосфере чувствовали себя как дома. И вот теперь один из них призывал к вниманию свою дружину докторов.

— Леди и джентльмены, пожалуйста, минутку внимания! — При этом он постукивал компасом по стоящей позади белой доске. Вялая болтовня стихла, печатные материалы и чашки опустились, тридцать нестандартных причесок качнулись в его сторону. — Мы собрались здесь, чтобы провести выходные в занятиях и тренировках. Я знаю, что все вы люди занятые и ваша работа требует от вас полной отдачи. Поэтому я не прошу вас слишком заострять внимание на том, в какой форме будут проходить наши занятия, а попрошу вас довериться мне и моим друзьям-помощникам, мы позаботимся об этой стороне вопроса. Смею утверждать, что если вы с головой окунетесь в занятия, которые мы для вас разработали, то, когда вы столкнетесь с трудностями новой системы, результат будет налицо. — С этими словами помощник со щелчком снял с маркера колпачок и повернулся к белой доске.

Алан заметил, что с предсказуемостью, уже набившей оскомину, на спине его оранжевой ветровки красовалась надпись: ПОМОЩНИК.

Помощник начал, демонстрируя отсутствие навыка рисовать на доске план, постоянно заглядывая в инструкцию, открытую на соответствующей странице. Неумение помощника пользоваться доской, в какой-то мере было даже закономерно, подумал Алан. Как он ни старался, ему никак не удавалось уместить на доске надписи на карте, которую он рисовал. Если он писал «Весенняя роща», то слово «роща» заканчивалось вертикально, и буквы, как паралитики, по — паучьи карабкались вниз по краю доски. Помощник стал натужно кряхтеть, и иногда издаваемые им звуки совпадали со скрипом маркера. Терапевты начинали проявлять нетерпение. Алан уже заметил немало знакомых лиц, включая Херста и Махержи из своего отделения. Однако больше всего его порадовала встреча с Кришной Найполом, его однокашником по мединституту. Таких, как Кришна, Алан называл «злобный докторишка». Он был известен тем, что выписывал сомнительные рецепты друзьям и занимался сексом (по крайней мере будучи практикантом) на скользком покрытии только что вымытого операционного стола.

Каждый год на той или иной докторской попойке Алан случайно встречался с Кришной и наслаждался его обществом, однако с некоторым чувством вины, ведь Найпол был кем угодно, только не добросовестным доктором. Алан завидовал его ироничной отстраненности и часто жалел, что не обладает таким циничным взглядом на жизнь. Он даже представить себе не мог, чтобы Найпола беспокоила толстовская одержимость нравственностью, преследовавшая Алана в молодые годы. Его жизнь Д. Б. (до Булла).

А теперь? Что ж, Найпол весьма удивился бы, узнай он об отклонении от правил, которое Алан недавно допустил. В прошлом Алан слегка надменно отклонял предложения Найпола повеселиться вместе. Но теперь, ощущая, как мокрый вельвет натирает колени и запах доносится до его четко очерченных ноздрей, Алан подумал, а почему бы и нет, уверенный, что даже в такой дыре, как Уинкантон, Кришна найдет нужное местечко.

Безработный Булл бродил по Лондону, воспринимая теперь по-другому городской ландшафт. Он бродил весь день, ошеломленный, подавленный, отрешенный, не зная, что его психическое состояние обусловлено неестественной химической реакцией, понять которую, как и смириться с происходящим, у него не было ни малейшей надежды. В печени его пульсирующие трубки микроскопического комбината содрогались от неожиданной команды на выработку чудовищного количества неприемлемых гормонов. Узлы и нити генетической информации запутывались в невероятные геометрические узоры, напоминающие раковые завитки, и вращались в красных потоках, образующих кровообращение нашего героя.

Время от времени Булл заходил в близлежащий отель или фаст-фуд и вежливо просил разрешения воспользоваться туалетом. Когда пожарная дверь на недвусмысленном поршне захлопывалась за ним, Булл складывался вдвое, и сочетание бушевавших прогестерона и эстрогена вызывало дикую рвоту. Не успевал он вытереть желчь с подбородка, как его снова кидало в кабинку. Здесь, зажатый в четырех стенах, он принимал позу, которая выглядела как чрезвычайно неудачный прием из арсенала некоего боевого искусства, и тщательно исследовал свое влагалище.

Всякий раз оно изменялось, оно росло. Или, если сказать точнее, оно взрослело. На нем теперь была шапочка взъерошенных волос, немного скособоченная, и рыжий пух походил на волосы, что росли у Булла на голове. Оставшиеся после соития с Аланом следы крови, молофьи и вагинальных выделений привели Булла в смятение… в том-то и беда, что это было не отторжение, а скорее принятие.

А в ноге, четко очерченной под неоновой лампой, отсвечивающей от пластмассовой стенки кабинки, Булл чувствовал и внутренние изменения: сдвиги, мышечный рост, зловещие приготовления.

Еще до полудня, когда Булл шел по замощенному полю и по розовым щекам его бил моросящий дождик, он почувствовал, что для депрессии, как ни странно, нет особых причин. Он просто не мог понять, отчего он так несчастлив. Алан был известен как самый добрый и совестливый человек — что еще Булл мог ждать от любовника? Принимая во внимание теперешний статус их отношений, было бы немного преждевременно давить на Алана, чтобы тот ушел от жены, но и это придет в свое время, хоть и не без желчи и слез… Ну а с работой что? Он люто ненавидел этот таблоид и возненавидел эстраду. С его стороны слишком протестовать было бы лицемерием. Раньше, будучи внештатником, он вполне прилично зарабатывал, сможет и теперь. Так что ж за гребанные слезы, что за гудящее напряжение? Ноги, похоже, промокли насквозь до лодыжек, нажми — и кожа побелеет с розовым ореолом вокруг пальца. И всякий раз, когда он смотрел на них, губы влагалища были раздвинуты, будто в подтверждение.

Булла все еще заклинивало на входах и выходах. Шатаясь бесцельно, как и прежде, Булл заметил разбитое окно и понял, что с ним случилось примерно то же самое. Своим толстым перцем Алан вдребезги разбил его застекленную плеву, устроил извращенный погром.

Пройдя мимо Швейцарского центра, Булл понял, что ноги несут его к больнице кожных заболеваний Св. Джона. Окна пустого, заброшенного здания были заколочены. Однако больше всего Булла поразили причудливые лепные узоры, увенчивавшие многоярусный фасад старой больницы. Что за нездоровая ирония, подумал он, приманивать больных крендельками, недвусмысленно напоминающими продукты распада кожного покрова. Узоры чем-то напоминали его влагалище; сравнение это ужаснуло Булла. Изо всех сил стараясь сохранить равновесие, он прислонился к витрине ресторана «Розовое дерево», но тут же отскочил — за стеклом, покачиваясь, висели несколько связок фирменного блюда: копченой утки. Оранжевое мясо и раздвинутые согнутые конечности напомнили ему о Дженифер. Отрубленные головы и жалкий вид распростертых тушек заставили его задуматься о себе. Он не смог удержаться и, зайдя, попросил разрешения воспользоваться туалетом.

Дверь простонала, в полумраке древних светильников потявкивали китайские голоса, позвякивали цинковые короба, стучали по тушам уток отбивные молотки — хрясь! Булл окинул взглядом убогий ватерклозет. Над щербатой раковиной наклейка: «Непитьевая вода»; патина на цементных стыках плитки, когда-то плетеный, растрепавшийся нейлоновый шнур, служивший ручкой сливного бочка; и, наконец, ржавчина, проступавшая красными островами на всех металлических частях: трубах, раковине и даже петлях незакрывающейся двери.

Нога показалось Буллу чужой. Оголив ее, он ставил ногу то так, то эдак. Хотя он был не в лучшей форме, разбит и измотан, у него хватало силы воли (черт возьми, в конце концов, этот парень получил «золото» на турнире герцога Эдинбургского, излазил с рюкзаком всю Катскилскую гряду и на конкурсе по самообороне, организованном в рамках пресс-конференции ведущего поставщика товаров «Сделай сам», занял первое место) с медицинским хладнокровием отслеживать процесс мутации собственного организма.

В далеко не идеальных чертах Булла таилась та врожденная порядочность, наличие которой делало его хорошим товарищем по несчастью, если вас захватили в заложники где-нибудь в Бейруте. Можно было представить себе, как сдержанно его родители дают интервью на лужайке возле своего дома. А потом становятся резкими и строптивыми и, осуждая политику правительства, начинают собственную кампанию по освобождению сына, сидя на кухне своего особнячка.

Сынок их тем временем поддерживал бы дух заложников рассказами о хитроумных уловках, к которым прибегали «Странники» на своем пути. Такие истории, рассказанные при других обстоятельствах, не вызвали бы у этих людей (американских академиков, итальянских фотожурналистов, членов дипломатических миссий и т. п.) ничего, кроме отвращения. Но здесь, к югу от Зеленой линии, где тоненькая известковая струйка и капающая вода подчеркивали весь ужас их положения, эти люди будут смеяться, смеяться и смеяться. После освобождения они, мигая от света, будут кричать: «Это все Булл! Это он, его уверенность, сила воли и больше всего неподражаемое чувство юмора помогли нам выжить!»

Так он привел себя в чувство. Он взглянул прямо на свои новые гениталии, оценил степень углубления, покраснения и женской привлекательности. Но вот на Пиккадилли бедного Булла захватило и потрясло еще одно видение. Витрина спортивного магазина вплотную примыкала к аптечной, за сплошным стеклом которой располагался стенд с рекламой колготок и прочего женского снаряжения. В другой выставлялось снаряжение для игры в регби. В аптечной витрине красивый изгиб карамельного цвета пластмассовой ноги был обтянут блестяще-гладким материалом, прикоснуться к которому было бы блаженством. Вокруг нее, небрежно разбросанные, словно после торопливого страстного свидания, валялись на бархатной драпировке чулки и колготки, чьи соблазнительные оттенки создавали чувственный коллаж.

И хотя соседняя витрина была более сдержанной и мужественной, в ней тоже красовалась пластмассовая нога. По усеченной женской конечности взгляд неумолимо скользил к тому месту, где четко обрезанное бедро должно примыкать к мягкой и ароматной промежности; мужская же нога была как будто цельной, напряженной. Одетая в сверкающий бутс, скрывающий акриловую пену, она пинала мяч, приклеенный на самый его кончик. Создавалось впечатление, будто ногу эту ампутировали в тот момент, когда она била по мячу, направляя его поверх офисных зданий и универмагов в сторону Клабленда. Вокруг ноги были разложены бандажи, носки, подвязки, ремни, футболки, шорты и еще носки — и все это на имитирующем траву искусственном покрытии.

Какая же из них моя? — подумал Булл, переводя взгляд с одной витрины на другую, вверх по женской ножке и вниз по мужской. «Кто я?» — простонал бывший ведущий колонки «Эстрада», и проходившие мимо американские туристы, только что выкатившиеся из нового филиала магазина «Барбери», притормозили за его спиной поинтересоваться, не относилось ли его восклицание к какому-нибудь исключительно выгодному предложению.

Приложив некоторые усилия, он отошел от витрин и сделал несколько приобретений: прокладки на каждый день, тампоны и витамины — в аптеке; бандаж и две повязки для волос — в спортивном.

Однако, несмотря на решительное и как будто здравое осознание двойственности своей природы, в промозглый послеобеденный час Булл снова зарыдал, на этот раз возле станции «Кингз-Кросс». Прислонившись к витрине кондитерской, он наблюдал за водоворотом людской массы. Бомжи и наркоты собирались в кружки — островки общения в бесконечном пассажиропотоке. Грязные небеса поплевывали весенним дождем. Булл все вздыхал и бормотал что-то, осознавая, насколько одинок он в этом мире. Отрезанный от всех, он никому не мог признаться в своей истинной природе. Как же он мог позволить Алану соблазнить себя? Если бы этого не случилось, он мог бы обратиться Куда Следует. Булл был убежден, что не один он оказался в таком затруднительном положении. Наверняка в этом великом плюралистическом обществе где-нибудь да есть группа взаимопомощи для таких, как он, какие-нибудь Анонимные Влагалища.

Булл не обращал внимания на шлюх, те, однако, не упустили его из виду. Стоя в обтягивающих розовых мини-юбках и сапогах на пластмассовых шпильках, они дрожали от холода и определяли коммерческую ценность проходящих мимо особей мужского пола. Булл выглядел как вполне возможный вариант. В конце концов, слезы могли быть и преждевременным раскаянием, чувством вины, настигшим его еще до того, когда что-то произошло.

Рамона еще издалека заприметила Булла. Она/он почуял, что Булл его/ее клиент. Он/она все еще поддерживал/а беседу с Гейл и Лероем, но думал/а уже о другом.

— Шерри раздобыла бабки. Точно! Сучка должна мне, так что раскумаримся! — Сказав это, Гейл присосалась к пластиковой бутылке темного пива. Легкий ветерок шевелил ее разноцветные колтуны вокруг потертого лба.

— Ни черта ты из нее не вытянешь, девуля. Бери клиента. Заработаешь, я тебя проставлю. Разве я тебя когда-нибудь обламывал? — Лерой надулся от важности. Своим статусом сутенера он гордился не меньше, чем иной гордился бы депутатским мандатом.

Рамоне все это надоело. Он/она отделилась от компании и профланировала в сторону Булла.

— Кого ищем, дорогуша? — спросила Рамона с изысканной интонацией служащей гостиницы.

— Простите? — От удивления Булл наморщил широкий лоб.

— Ну, компанию ищешь? — Обычно, услышав в ответ смущенный голос потенциального клиента, Рамона отказывалась от дальнейших притязаний. Суета, какие-то объяснения, ей/ему это было нужно меньше всего. Однако тут он/она не отступила. Что — то жалостливо-трогательное было в этом огромном мужике, одетом в блейзер и серые слаксы. Что касается Булла, то горе и одиночество лишили его тех крох уличной мудрости, которыми он обладал.

— Компанию? Простите, я не совсем понимаю, о чем вы.

— У меня есть комнатка, дорогуша, тут, неподалеку, в двух шагах. Мы могли бы познакомиться.

Привычный момент предложения себя прошел на этот раз легче, чем могла ожидать Рамона. Он/она столько раз предчувствовала безоговорочный отказ потенциальных клиентов, которым достаточно было посмотреть на его/ее угловатое, слишком грубое лицо и синие тени, сгущающиеся уже в эту пору, чтобы в ужасе отпрянуть.

Однако Булл почему-то не отскочил. Он разглядел в Рамоне ее/его сущность и тут же почуял возможность найти в нем/ней союзника.

— Так, говорите, недалеко?

— Да, тут, сразу за углом, любимый. Давай пройдемся, че стоять-то без толку. — Рамона запахнула полы своего когда-то модного плаща из черного бархата и театрально поежилась.

— Знаете… мне, вообще-то, не нужно… ну, понимаете… мне просто…

— Нужно с кем-то поговорить. Понимаю, любимый, тут стесняться нечего.

Когда Булл и Рамона проходили мимо станции метро, они уже смотрелись как много лет прожившие вместе супруги. Повернув за угол, они исчезли в направлении Каледониан-роуд.

После горячего душа Алан почувствовал себя намного лучше. Во время послеобеденных занятий он ужасно промок и замерз. Он даже подозревал, что может простудиться, ведь если для инфекции и есть что-либо привлекательнее больничной палаты, то это, конечно, сборище терапевтов.

Алан, естественно, стал лидером команды по спортивному ориентированию, в которую его определил вежливый и безразличный помощник. Лидировать Алану было легко. На самом деле, если такую возможность ему не давать, он очень скоро терял всякий интерес к происходящему. Медики, товарищи по команде, почувствовав это, уступили, просто чтобы он не раздражался.

Задания дня вертелись вокруг необходимости избегать бюрократической казуистики при проведении реформ в системе здравоохранения. Терапевтов разделили по группам, каждая из которых должна была достичь условленного места назначения, чтобы осуществить прием «символических» пациентов. Пациентов же (в действительности это были небольшие мотки разноцветной бечевки) необходимо было доставить в надлежащую «больницу» (в действительности небольшую рощицу на отшибе). По пути группе предоставлялась масса возможностей либо увеличить свой бюджет на стационарное лечение, либо увеличить время, которое пациенты проведут в очереди на больничную койку, застряв в бюрократической трясине (в данном случае настоящее болото).

В оранжевых накидках шли доктора, сжимая в руках карты и компасы. Им повезло, у них был Алан. По крайней мере, под его руководством им удалось доставить всех «пациентов» в нужные «больницы» еще до темноты. Другим группам повезло значительно меньше, и они бродили по пересеченной местности Сомерсета до глубокой ночи. Пришлось посылать за ними помощников, вооруженных мощными фонарями. У одного пожилого терапевта случился даже легкий приступ, и пейнт-бол, проходивший на следующий день, ему пришлось пропустить.

Душ, хоть и горячий, стекал все той же унылой струйкой, с которой Алану приходилось смиряться в провинциальных дешевых гостиницах. И все же он обрадовался, обнаружив, что Кришну тоже поселили к миссис Критчлей. Теперь ему нужно только быстренько позвонить Наоми, и они с Кришной будут свободны весь вечер.

Алан наткнулся на Кришну в извилистом коридорчике заведения. Хитрый докторишка был начищен до блеска, глазки оживленно бегали. Еще днем на ориентировании Кришна посинел от холода и стал почти как его всеблагостный тезка. Однако теперь, согревшись и принарядившись, Найпол был готов к вечеру грязных наслаждений. И чем грязнее, тем лучше.

В десять минут девятого два доктора вышли из пансиона миссис Критчлей на Ист-стрит. Хозяйка снабдила их американским ключом на петле из садовой веревки на случай, если их увлекут яркие огни Уинкантона и они захотят вернуться после десяти, когда она запирается на ночь. Однако уже к половине девятого они исчерпали все развлекательные возможности городка.

В пабах собирались настолько колоритные в своей обособленности компании, что при входе Алану и Кришне казалось, что это живые картины из местного краеведческого музея. В «Белом олене» сидели благовоспитанные алкоголики и потягивали сладкие вина и джин с тоником без газа; в «Единороге» тусовались сельские мясные головы — куроебы со своими грязными подружками, пухлыми девчонками, затянутыми в умопомрачительно узкие вареные джинсы. Алан и Кришна посидели в обоих заведениях ровно столько, чтобы выпить по полкружки, сдерживая волны враждебности, исходившие от обеих групп. После чего они пересекли широкую Хай — стрит, прошли под башней с часами, вокруг которой собрался небольшой кружок несовершеннолетних приверженцев бухла; пацаны матерно ругались, пристроившись на рулях своих мопедов.

— The jeunesse doree, — съязвил Кришна, пародируя оксфордский акцент.

— Ты чего там, черножопый? — мгновенно, как брошенная финка, вернулось из середины кружка.

Медики-нацмены поспешили убраться, весь их снобизм временно поглотил страх.

В «Пегом Зуйке» уинкантонское отделение MENSA проводило ежемесячную встречу. Алан и Кришна помыкались возле барной стойки, подслушивая чрезвычайно претенциозные дидактические беседы. Они уныло потягивали скотч.

— Я-то думал, у тебя есть тут какие-нибудь наводки, — протяжно высказался Алан. Слева от него хрупкая женщина, вся в твиде, долдонила об этрусских наскальных рисунках. — Здесь все затхло, мертво.

Кришна зафыркал, смеясь.

— Да уж, это тебе не Бангкок. Однако, если нам нужен легкий экшн, один мой знакомый, Джеймс Пул, рекомендовал обратиться к некоему персонажу, которого он здесь знает…

— Так чего же ты молчал? Мог бы избавить нас от этого нудного ползанья по пабам.

— Ну-у-у… — Кришна стал растягивать слова, как змей-искуситель. — Я подумал, что тебе это местечко покажется немного эксцентричным.

Он облокотился о стойку, смуглой изящной рукой потянулся к ширинке, где аккуратно, с любовью поправил смуглые изящные гениталии, спрятавшиеся за темным полотном изящного костюма. Алан тут же вспомнил про Булла, и сама мысль, что Кришна Найпол в четверг вечером, находясь в Уинкантоне, может предложить ему нечто по эксцентричности хотя бы отдаленно сравнимое с этим, вызвала у него невольный смешок.

— Думаю, я это переживу, Кришна. — Алан перевел свой смех в гнусное хихиканье..

— О'кей, если ты готов, тогда пошли. — Он хлопнул стаканом с виски по стойке и подал знак хозяину с пушистыми баками. — Простите, вы не знаете, где здесь сейчас можно поужинать?

— Дайте-ка подумать… — начал хозяин, вид которого говорил, что он едва ли на это способен. — В «Белом олене» кормят, но заказы принимают до девяти. Так что вам, наверное, лучше отправиться в «Йовиль».

— А как же это новое место? — послышалось из компании MENSA, это был покладистый клерк, когда-то он перевел роман Джона Jle Карре на эсперанто.

— А, ну да. — Это подтолкнуло память хозяина. — Если вам такие места по душе, есть тут одно свежее вроде греческое местечко на Белл-лейн.

— Подходит, — сказал Кришна, — а как найти Белл-лейн?

Им рассказали, как доехать, и они вышли. Алан был заинтригован.

— Ты говорил, что этот парень. Пул, рассказы вал тебе про это место, зачем ты устроил этот цирк?

— Прикрытие, Алан, прикрытие. В таких местах приходится работать под прикрытием.

И они резко стартанули по мокрой мостовой провинциального городишки.

Греческое местечко оказалось кебаб-баром Тересия. В витрине накручивала жирные пируэты сальная палка кебаба. Место решительно ничем не отличалось от тысяч таких же. На прилавке стояли тазики с маринадами. За хаотичными рядами, над прилавком, висел лайтбокс с фотографиями приправленных гарниром неперевариваемых блюд. Сквозь богато украшенную лепниной арку Алан увидел несколько столиков, накрытых клетчатыми клеенками, за которыми никто не сидел. Возле окошка навынос стояла парочка клиентов — белесые, как опарыши, девицы, которых они вроде как видели в «Единороге». Они мусолили сухие колбаски, и тут вошли доктора.

Сев в углу, они заказали ужин самому Тересию. Патрон в белой майке был настолько грудастым, что Алан мысленно поставил ему диагноз: гермафродит. Однако еда была на удивление вкусной. Алан и Кришна умяли порядком фаршированных виноградных листьев и залили их двумя лимонными бутылочками отличной рецины. От кебаба Тересия они отказались. Им объяснили, что там «мужчина снизу, женщин сверху, и шампур сквозь них проходит». Во время ужина им удалось избежать внимающих взглядов грудастого хозяина.

Тересий принес им чашечки густого греческого кофе. Кришна отвалился от стола с довольным вздохом.

— Ну, что ж, мы поели, теперь, полагаю, нам надо поебаться, — сказал он, потягивая кофе.

— Поебаться? С кем? — Пораженный Алан сделал рукой круг, в который попали пухлый владетель и жуткие девицы, которые все еще торчали здесь.

Кришна заговорщически придвинулся к Алану, интонации интеллигентного человека переливались нечистым восторженным предвосхищением.

— Пул говорил, что за этим Тересием скрывается больше, чем может показаться на первый взгляд. Алан, это только фасад.

— Фасад? Фасад чего?

— Одной из крупнейших точек порнографии и проституции на юго-западе.

— Да ну! — не без скепсиса воскликнул Алан.

Он уже был готов к сцене, когда Кришна знаком подозвал Тересия.

— Я друг мистера Пула. — Это имя Кришна произнес как пароль.

— А, миста Пул. — Грек, похоже, готов был подыграть. — Миста Пул мой хороший друг. А друзья миста Пула — мои друзья. Джентлемены хочут выпить ракш?

— С огромным удовольствием. — Кришна уже раздувался от гордости за успех своих подпольных связей. — А еще нам бы не помешала компания на ночь.

— Компания? Ну, конечно. Один быть — совсем плохо, я так думаю. Мы всегда хотеть вместе быть, жить полный жизнь. В Греции мы так и делаем, вот. Полный жизнь живем!

Тересий так разошелся, что Алан решил, что он вот-вот начнет приплясывать, потряхивая большими сиськами в желтых пределах кебаб-бара. Вместо этого Тересий вытащил стул, с пыльной барной полки принес бутылку ракии и присоединился к их похотливому тайному обществу.

Уже через два часа Алану энергично, но без энтузиазма отсасывали в отдельной комнатке для мусоропровода пансиона миссис Критчлей. Работала одна из подружек куроебов, что торчали в кебаб-баре. Кришна, который был холост и, похоже, не боялся Медицинского совета, протащил свою шлюшку в номер покувыркаться на нейлоновых простынях. Алан же, сотрясаясь от неестественной силы желания, сполна заплатил за этот печальный опыт. Даже мысль о презрении, которым он окатит Кришну на следующее утро, не смогла нейтрализовать зудящую боль в плоском затылке, елозящем по пескоструйной стене, о которую ему пришлось опереться.

«Мням, мням, мням», — заглатывала барышня. Взглянув на темные корни ее вытравленных перекисью волос, Алан подумал, что не только не помнит ее имени, но не может даже примерно восстановить черты ее лица. Как только она расстегнула ширинку и принялась за дело, сознание его заполонили образы Булла.

Несколькими часами ранее Булл по-приятельски распивал чай с Рамоной — проституткой-транссексуалом. Она рассказала ему свою необычную историю, ничего подобного Булл раньше не слышал.

— Папаня мой, он сварщиком был на верфях. Завод Свон Хантер на Версайд. Так больше всего он хотел, чтоб и я тем же занялась. — Говоря это, Рамона примостилась в уголке затхлой комнатушки и принялась разливать кипяток из электрочайника в разнокалиберные чашки.

Булл невольно отметил по-мужски угловатую мускулатуру, заигравшую на икрах и бедрах Рамоны. У этого транссексуала, подумалось ему, идеальное телосложение для первоклассного крайнего нападающего в регби.

Рамона передала Буллу чашку и села рядом на шаткую кроватку. Он/она продолжил/а свой рассказ:

— Помню, ребенком мать все время таскала меня на верфи. Нас туда не пускали, говорили, что для детей это слишком опасно, так, ну вот, поэтому она только показывала мне пальцем. Издалека видно было только маленькую фигурку, она карабкалась по огромному борту, ну, или там, по килю. А мы все смотрели, и тут вдруг целый салют из искр — это варили, значит. И мать говорила мне: «Смотри, сынок, это твой папа. Когда-нибудь и ты станешь сварщиком, как он».

— Ну и как, стал? — спросил Булл.

— Ну да, я пошел в училище, получил разряд и поступил на верфи в тот самый день, когда они получили свой последний заказ. Это был огромный грязнущий нефтеналивной танкер. Назывался «Анубис». Я на нем поработала, наварила все швы на кормовой палубе. И вот однажды сижу я на судне, на самой верхотуре, смотрю на устье реки, и тут вдруг до меня доходит, что я вроде как хочу стать женщиной.

— То есть никогда раньше тебе это в голову не приходило? — недоверчиво спросил Булл. По данному вопросу он прочел массу журнальных статей.

— Не-а, никогда. Я знаю, так редко бывает, но такова правда. До того дня я был простым веселым пацаном, дрался, ебался, ни о чем таком не думал. И тут меня ни с того ни с сего посетили все эти, ну, как его, нежные чуйства. Ну вот, я поехал в Лондон, и скоро все уже было на мази. Для таких, как я, единственный способ заработать на уколы и операцию сам знаешь какой.

Рамона устало вздохнула и сделала большой глоток чаю. Уголком глаза Булл заметил, как вместе с чашкой морщинистый кадык бывшего сварщика поднялся и опустился по здоровой глотке. По правде говоря, Рамона — самый неподходящий кандидат на роль женщины, какой только можно себе вообразить. Даже более неподходящий, чем я, подумал Булл. В ее лице безраздельно доминировали мужские черты. Он/она походил на ковбоя из комиксов, только еще с крупным римским носом. Густая светлая шевелюра, начесанная в каскады по обе стороны бледной скуластой физиономии, лишь усугубляла впечатление: Рамона — монстр или же представитель некоего нового третьего пола.

Однако Рамона была дружелюбна, кроме того, он/она не доставала Булла ни деньгами, ни требованиями их показать. А вдруг он/она сможет принять меня таким, какой я есть, подумал Булл с надеждой.

— Ну и как продвигается это… ну, ты понимаешь…

— Перемена пола? — нисколько не смутившись, подхватила Рамона. — Полным ходом, приятель. Знаю, по мне не скажешь. Врачи говорят, это все, что со мной можно сделать. Лажа, конечно, но ничего не попишешь.

— Но ты же… то есть, я думал, что…

— Ну да, я тоже думала, приятель, что мне поколят гормоны и мое тело станет женским. Но получила я всего только женскую оболочку. Хочешь покажу? Бесплатно.

Рамона вскочила с постели и принялась раздеваться. Все, что она сказала, оказалось правдой. У нее были груди и даже поверхностный слой подкожного жира, однако все это лишь пародировало женские формы, так как под ними слишком явственно угадывалась крепкая мускулатура сварщика из Версайда, которым Рамона должна была стать.

Прежний Булл ужаснулся бы при виде голого транссексуала. Но теперь? Сухой карманчик вывернутого внутрь пениса — ничто по сравнению с его новым приобретением.

— Хочешь, можешь потрогать. — Рамона поперла на Булла искусственным влагалищем, тот отпрянул. — Ничего смешного, я тебе скажу. Они вырезали кровеносные сосуды, все, что было, а кожу засунули внутрь. Но ни клитора, ничего похожего у меня нет. С тех пор обычный секс перестал для меня существовать. Все равно клиенты чаще всего предпочитают жопу. Мою жопу, так-то вот.

— Вот как? — Булл чувствовал себя, словно священник на исповеди.

— Ну д-к. Это в основном католики — итальянцы, всякие другие. Это, наверное, как-то связано с их религией, фиг ее знает. В общем и целом подобломалась я немножко.

Гигантская псевдоженщина злобно глянула на свое влагалище, как будто это был огромный кабачок, который, тем не менее, не занял призового места на сельскохозяйственной выставке. Булл почувствовал, что настал его час.

— Знаешь, Рамона, а ведь я не совсем такой, как все. — И сказав это, Булл еще раз с ужасом осознал, что нога его принадлежит противоположному полу, у нее свой странный метаболизм, она отвратна, уязвима, похотлива.

— Что это значит, приятель?

— Ну, это сложно сказать… я боюсь, ты испугаешься…

— Вот что я тебе скажу, приятель: я тут на Кроссе работаю уже пятый год и, думаю, видела уже практически все. По этой части ничего навороченнее меня, вроде как еще не придумали.

Эти слова воодушевили Булла. Он встал, испытывая чувство уязвимости, не это, новое, а то, что было раньше, когда он раздевался в приемной Маргулиса, скинул штаны и повернулся к Рамоне задом.

На долгие мгновения в комнате повисла тишина. И тут Рамона закричала. И крик ее походил на гигантскую судовую сирену. Она кричала в полную силу своех легких. Кричала долго, протяжно, без продыху, да так громко, что Булл слышал его/ее, завернув за угол Каледониан-роуд, что в добрых трехстах ярдах от комнатушки проститутки. А бежал он так, будто в его руках был мяч, который должен принести победу его команде.

«Странники» погрузились в микроавтобус и покатили по трассе А22 по направлению к Бексхиллуна-море. В дороге парни весело подшучивали друг над другом и распевали солдатские песни. Ты можешь удивиться, добрый мой читатель (а может, удивишься и ты — злобный и безнравственный читатель), однако Булл горланил песни громче всех и охотно ввязывался в словесные потасовки. Товарищи по команде были поражены его веселым расположением духа, и многие отнесли это на счет его увольнения, больше похожего на демобилизацию, — так достала его эта ужасная работа в журнале Get Out!

Однако в действительности, как нам известно, все было куда страннее и запутаннее. Буллу казалось, что он нашел новую точку равновесия, новое понимание собственной натуры. Добравшись до дома, он сразу сообразил, почему при виде его влагалища Рамона завопила. Он понял, что это за незнакомые, безымянные напряжение и тревога, которые давили на него в течение всего дня. У него начинались месячные.

И неудивительно, что он купил в аптеке прокладки и феминакс — его женское подсознательное предвидело это. Стоя в оранжевом свете общественного туалета, он стер коричневые пятна со своей икры и наложил прокладку, а сверху приладил бандаж, соорудив таким образом смехотворное подобие женских моно-трусиков. Получилась как раз та конструкция, которая так возбуждала воображение Алана Маргулиса на заре их странной связи.

Несмотря на спазмы желудка, беспокоившие Булла ночью, наутро он был полон решимости. Он порвет с Маргулисом! Навсегда. Он станет таким, как прежде. А что, если ему придется скрывать влагалище до конца дней своих? Что ж, он и жениться никогда не сможет? Он допускал это и принимал все как есть. Вот достойный выход из положения: оставить свои неприглядные особенности при себе, не обременяя ими совершенный мир.

Булл перепел и перешутил практически всех. Микроавтобус катил через потрясающую зелень ясного дня посреди английской весны, и все пассажиры чувствовали радостное предвкушение предстоящего матча.

В раздевалке Булл особенно внимательно следил за своим тылом. Хотя линию поведения он продумал заранее. Наколенник — обычный для спортсмена атрибут — скрывал аккуратно уложенную конструкцию из прокладки и бандажа. На случай, если и этого будет недостаточно, Булл надел особо длинные гольфы и особо тугую подвязку на левую ногу. Никто из товарищей по команде ничего не заподозрил. Его объяснение про «неприятную рану» было принято без дальнейших обсуждений.

Матч завершился потрясающим успехом. На восемьдесят второй минуте гости вышли вперед благодаря замечательному трехочковому проходу. Гол забил Булл.

В пылу драки за мяч он оказался посреди напряженной толпы здоровенных мужиков. Плечи его упирались с одной стороны в плечи соперников, с другой — терлись о костистые ключицы Микки Минто, хукера «Странников», родом с Мальты. Тут выбросили мяч, и он полетел как раз через то место, куда рвался Булл, прижав свое большое ухо к большому уху соперника так, что они соединились, как детали Лeгo. Резким ударом бутсы Булл на время вывел из строя противника (тот аж взвыл от несправедливости), другим он отправил мяч левому нападающему Дуги Макбету, который мощно и стремительно рванул по левому флангу. Однако не успел он пробежать и десяти ярдов, как его свалила свора «Бексхиллских медведей», но, прежде чем упасть, он успел сбросить мяч Буллу, который бежал следом во главе атаки «Странников».

Булл прижал теплый мяч к груди. Счет был сорок два — сорок. Вокруг стойки ворот «Медведей» с криком летали чайки. Булл видел, как за ними на зеленых морских волнах играет солнце. Поле «Медведей» располагалось на меловом обрыве высоко над Каналом. Хрупкая прозрачность дня оттеняла непоколебимую твердость его решения, и Булл почувствовал, что вот-вот взлетит, оторвется от земли и воспарит над защитниками, которые в считаные секунды после передачи нарисовались между ним и воротами.

Булл сделал ложный выпад, провел еще один обманный маневр, вытянул широкую ладонь — твердую и холодную, как замороженный цыпленок, — перед выжидающими лицами защитников. Булл почувствовал, будто на его бутсы поставили турбокомпрессоры. Он взмыл над торфяным полем. Ему вдогонку кричали: «Туда его, Джон!», «Вынеси их!», «Джон! Мне!». Булл словно не слышал. Ясно было, что это его звездный миг. Он видел, как защитники попятились будто в замедленной съемке. Ему казалось, что они побежали от него, а затем подпрыгнули, чтобы с благодарностью подставить свои опухшие лица под его ладонь, подобно золотушным, тянущимся к руке короля. То было мгновение благословенной легкости.

А когда он, наконец, пересек линию, Булл понял, что должен принять решение. Показав такую фантастическую скорость, может, он должен перепрыгнуть, к примеру, через тех замученных пубертатом парней — болельщиков и обратно? То говорил его Канал. Говорил напрямую с новым руслом. Глубоко внутри, под носком, бандажом и прокладкой, Булл испытал сильное ощущение. Похоже, каналы разговаривали меж собой, выясняя возможности урегулирования и даже альянса.

Тем не менее Булл прыгать не стал. Он красиво свернул — чуть поднырнув, как яхта на волне, — слегка извернулся, чтобы избежать последнего преследователя, и в итоге уложил мяч прямо на газончик между стойками ворот.

Вопреки обычаю, на этот раз Тоусер Бриджес, капитан «Странников», позволил Булл перекинуть мяч через планку (раньше он особо удачными ударами не отличался). Взрыхлить бутсой землю — именно этого с таким нетерпением ждал Булл эти два долгих, темных пиздорванских дня в Лондоне. То была свободная игра мышц и молодецкой силы, которую Булл противопоставил фальшивым убеждениям Дженифер и бледному эстетству своего бывшего босса… Ах! Но что-то не сработало. Даже когда мяч взмыл и перелетел через планку, в чем, впрочем, уже ни у кого не было сомйений, в глубине души Булл понимал, что регби может развлечь его, но не в состоянии перечеркнуть то, что произошло между ним и Аланом Маргулисом. Игра не может заполнить собой разверзшуюся половую бездну.

Поэтому после матча Булл лишь принял несколько поздравительных пинт и довольно скоро улизнул от своих товарищей по команде. Он был доволен принятым решением, никогда еще его так не угнетала и самоуверенность, их не вызывающая сомнений мужественность.

Булл шел по улицам Бексхилла, направляясь в сторону набережной к павильону де ла Ворр на рандеву со своим любовником.

Алан провел еще один утомительный день на выездном семинаре. Погода улучшилась, но на этот день помощники приготовили еще более дурацкие упражнения, чем в предыдущий. Теперь это были ролевые игры. Терапевты по очереди должны были принимать роль пациентов и разыгрывать их тревоги и разочарования.

Алану достало честности признаться себе, что в этой ролевой игре обнаруживалась неприятная параллель с мизансценой про доктора и пациента, которую он недавно разыграл с Буллом. Но, как мы уже прежде отмечали, ирония Алана уже давно стала такой необузданной, что в ее жерновах буквально все перемалывалось в муку. И тем не менее в течение дня образ Булла не покидал его, а «веселье» предыдущей ночи казалось лишь чудовищным компромиссом.

Раньше я таким не был, думал Алан. В конце концов, у меня есть гордость. Весело оттарабасить визжащую сестричку в какой-нибудь студии в Чизвике и выдать в рот проституирующей подружке отставного сутенера возле мусоропровода в дешевой гостинице — в конце концов, большая разница. Конечно, всему виной эта история с Буллом. Хотя, может быть, он хочет вернуться в общество нормальных людей не меньше чем я, подумал Алан, и в его памяти воскрес образ Булла, когда он впервые увидел его генитальную аномалию. Именно это могло бы сделать ему имя и научную репутацию, как сиамские близнецы в состоянии вечного куннилингуса прославили Николсона. В противном случае… возможно… возможно… Возможно, что? Возможно, милосерднее было бы убить Булла. Алан не мог еще сформулировать эту мысль, и, тем не менее, она лежала в глубине его сознания, и от нее было тяжко, как от плохо переваренной пищи.

Такие мысли посещали Маргулиса, действовал же он иначе. В телефонном разговоре с Наоми он темнил больше обычного; при этом тщательнее воспроизводил образ любимой дочурки, вспоминал, как она сладко лепечет, как будто все это каким-то образом могло вытянуть его из гнусной тины безумия. В конце дня Алан ускользнул от Кришны Найпола. Грязный докторишка не насытился приключениями прошлой ночи и во время перерыва на чай с бутербродами предложил Алану еще раз отправиться в заведение Тересия.

Алан поехал в Уинкантон и второпях переоделся в гостинице. Если он отправится немедля, к восьми тридцати он поспеет в Бексхилл.

Дженифер и Разза Роб сидели друг напротив друга, их разделял небольшой участок концентрированного зеленого света. Дженифер отодвинула тарелку и удовлетворенно вздохнула.

— Ммм, — сказала она, — Разза, это что-то невероятное. Без рецепта я от вас не уйду. Никогда не думала, что из орехов и грибов можно приготовить такое изысканное блюдо.

— Тут грибы, миндаль и трюфели. А сверху добавляете свежий шпинат и рикотту на мелкой терке.

В голосе Раззы слышалось не раздражение от поспешной похвальбы и досужих восторгов по поводу его кухни, но противоречивое желание открыть непосвященному тайну, которое становилось тем сильнее, чем менее искушенным был его собеседник.

— Я вообще не ожидала, что мне предложат обед, тем более такой роскошный. Люди, которых я приглашаю на интервью, обычно рассчитывают, что я их накормлю обедом. И вообще, как вы узнали, что я вегетарианка?

Разза сделал таинственный жест:

— Человек, способный так тонко понимать мое искусство, едва ли станет питаться телами мертвых животных.

Дженифер взглянула на Раззу Роба с искренним восхищением. Все шло так, как она и предполагала. Квартира в малопривлекательной муниципальной многоэтажке обернулась святилищем высокой культуры. За обшарпанной фанерной дверью этот малообщительный ипотечный брокер создал храм авангарда.

Сильнее всего Дженифер поразило полное несоответствие между сценическим образом Раззы Роба — подчеркнуто агрессивным зубоскалом, выкрикивающим непристойности, одолеваемым опасной, безответной похотью, — и тем спокойным, почти изысканным мужчиной, который впустил ее в дом.

На нем теперь не было покрытого блестками бандажа, одежда осенних бежево-коричневых тонов, лицо вне сцены было серьезным и задумчивым. Под жужжание диктофона он сплетал пальцы и глубоко и серьезно задумывался над каждым заданным Дженифер вопросом.

— Я бы сказал, что «возмущение» или «отвращение» в действительности существуют только в сознании зрителя, и было бы глупо пытаться просто взять и выделить все, что провоцирует подобные чувства. Кроме того, область сознания, которая наблюдает и оценивает подобные «сюжеты», сама хронически нагружена полным боевым снаряжением посторонних факторов.

Это то же самое, как если бы мы попробовали сделать точные измерения с помощью теодолита, при этом и мы, и объект измерения находились бы в постоянном движении. — Такой афоризм Разза Роб выдал в ответ на чуть более прямой вопрос Дженифер: «Скажите, Разза, как вы считаете, правы ли критики, говоря, что ваши нижепоясные шуточки вульгарны и грубы?»

Несмотря на сложные задачки, которые задавал ей этот дуайен непристойности, Дженифер не могла полностью сосредоточиться на словах Раззы и все время отвлекалась на великолепное убранство его квартиры. Потрясающе, как такую живопырку, где входная дверь ведет прямо на кухню, а комнаты идут по стороне тесного коридора, Разза Роб умудрился наполнить ощущением легкости и воздушности, создать атмосферу эстетического оптимизма. Стены, отметила Дженифер, были обтянуты стального цвета дерюгой, такую она бы выбрала для своего дома…

Нет, не то. Неправда все это. Хорошо, если б оно так все и было. Но тогда это был бы другой, более правильный мир.

— Ну и че, у тебя ебырь-то постоянный есть? — спросил Разза Роб.

Но вместо того чтобы ответить на вопрос, Дженифер как завороженная смотрела на рукава его пуловера, которые барахтались в лужице кетчупа, занимавшей половину его овального блюда.

— А знаете, здесь же дают вилки, — сказала Дженифер. Она так и не решила, что ужаснее: смотреть, как он ест, или отводить взгляд, зная, что он там делает.

— Вилки — перцы насаживать, ты это хочешь сказать? Её, её, её, её.

То, что гогот нижепоясного юмориста имел такую отчетливую половую окраску, показалось ей вполне уместным.

— Послушайте, Разза, я пришла, чтобы взять у вас интервью, так что давайте говорить о вашем шоу, а не о моей сексуальной жизни.

— А, ну да, но, понимаешь, тут ведь такое дело… ну, как это, я ведь типа шучу-то в основном про мохнатки, так? А у тебя вроде как… ну, есть эта…

— Мохнатка у меня есть. Ну и что из этого? — Но тут до Дженифер дошло, на что намекал этот свиноподобный шут.

— А, понимаю. Вы хотите сказать, что между наличием у меня гениталий и существованием вашего шоу имеется сложная неразрывная связь. И более того, сами пиздошуточки, то есть нижепоясной юмор, вне зависимости от его природы или происхождения имеет вполне достойную культурную мотивацию, так как помогает придать некую форму тому, что в противном случае было бы полностью искажено фаллоцентрическим дискурсом? Вы это имеете в виду?

— Ну, да, вроде, типа того.

Разза Роб злобно оглядел мясной ресторан. Какие бы грубости ни бросал он этой женщине в лицо, все они отскакивали от нее и повисали в воздухе, после чего она брала и лепила из них чудовищные разглагольствования. Она все время отрывалась от еды, чтобы накарябать часть из них в свой блокнотик.

Разза Роб разочаровал Дженифер, но и вполовину не так сильно, как она разочаровала Раззу Роба. Феликс Бронлоу, агент Раззы, готовил его к интервью: «Ты просто закидывай их своими пиздошуточками. Особенно женщин. Женщины в глубине души терпеть их не могут. А журналистки — эти ненавидят их больше всего. Помни — репутация у тебя должна быть сомнительная. Не забывай об этом. Чем больше людей ты обломаешь, тем лучше».

Однако Дженифер вовсе не собиралась огорчаться из-за какого-то сопливого ипотечного брокера из Грэйс-Таррок, который к тому же настоял на встрече в закусочной на Майл-энд-роуд. Но она же обозреватель рубрики «Эстрада» самого продаваемого в Лондоне журнала о развлечениях Get Out! Нет, она возьмет этот мусор и обратит его в золото. Ради этого она была готова даже польстить уродцу. Если будет надо для дела.

Разза снова попытался разыграть свой гамбит:

— А знаешь, зачем женщинам ноги?

Булл и Алан сидели друг напротив друга за игровым футбольным автоматом. Под стеклянной столешницей шныряли маленькие телевизионные игроки. Это был единственный столик, который смогла заполучить наша парочка в большом баре павильона де ла Ворр, все остальные были заняты. В огромном модернистском здании отеля проходила конференция, и участники толпились в просторном, как взлетная палуба авианосца, холле. Они стояли неровными рядами вдоль застекленной галереи лицом к морю и вглядывались в волны. Булл и Алан пили неважнецкое местное пиво, оба сгорали от вожделения.

— Я так больше не могу. — Алан стиснул кружку в руке (с длинными ухоженными пальцами, как уже было отмечено). По игровому столу расплескалось пиво, и на поле случился так себе спецэффект. — Я чувствую себя ужасно виноватым. Я изменяю жене, я пренебрегаю врачебной этикой, я нарушаю клятву, а самое главное — я использую тебя…

— Используешь меня? Как это ты меня используешь?

Булл снова был недоволен. Ему пришлось ждать Алана полчаса. За это время он успел убрать еще пару пинт в дополнение к тем двум, которые он заглотил с друзьями по команде сразу после матча. В итоге поддал он достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно. Он даже не стал дожидаться ответа Алана. Он поднялся и отправился в туалет. Он нес свое крупное тело спортсмена через архипелаг столиков, как будто сопровождал пьяного друга.

В туалете Булл вытащил свой кряжистый член и стал с чувством ссать. Он был похож на пожарного, заливающего рыхлой пеной очаг химического возгорания. При этом он внимательно рассматривал гениталии, данные ему при рождении. Рассматривал озадаченно, как будто видел впервые. Но почему, скажите, в последнее время я совсем не обращал внимания на него? Последнее слово он подчеркнул, встряхнув насухо и упаковав вялый прибор. И то была правда. С тех пор как с Буллом приключилась эта невероятная метаморфоза, он совершенно забыл о своем непосредственно мужском атрибуте.

Действительно, когда он занимался любовью с [2551 Аланом, присутствовала некая членостимуляция, однако отношение к пенетрации она имела безоговорочно второстепенное. Его пенис элегантно уступил место, как стареющая дива, которая представляет свою преемницу страстным поклонникам в Лa Скала. Они вместе исполняют какую-нибудь финальную арию, после чего пожилая дама откланивается и покидает сцену.

О Боже, а что, если мой перец засохнет и отвалится? — думал Булл, плеская теплой водой на озабоченную физиономию. Нечто подобное он видел, когда кастрировали баранов. Основание мошонки туго перевязывали резиновой лентой, со временем мешочек темнел, а потом отваливался. Да, не хотелось бы так уж… Пиво, плескавшееся в голове, поддерживало его на плаву. Даже самые кошмарные мутации его половой системы он способен был воспринимать с долей иронии. Он вернулся к Алану и, будучи поддатым, быстро переключился и… затрепетал от желания.

Алан посмотрел на него и заложил за уши пряди прямых волос. Лицо его было напряжено от осознания той ужасной правды, с которой им приходится, именно приходится, мириться. Исчез Сверхчеловек, так славно вдохновлявший его по дороге в Уинкантон, пропал любовник Сибил, испарился Добрый Доктор, кандидат в святые. Алан уже думал пойти к главврачу, старику Фортису, и признаться ему во всем. Терапевт с такой практикой, как Фортис, за многие годы должен был повидать немало странных штук. Влагалище Булла и реакция, которую оно вызвало в Алане. Нарушение профессиональной этики. Ему, наверное, приходилось слышать истории и побезумнее… или нет?

Возможно, тогда ему придется отправиться с Фортисом к вышестоящему начальству. К директору клиники уж точно, а может, и к самому министру. Алан допускал, что его могут лишить практики в клинике «Гров» и что его шансы на продвижение будут приближены к нулю. Но неужели на этом его карьера должна обязательно закончиться? В конце концов, на дворе девяностые, а не двадцатые. В наши дни с куда большим пониманием относятся к слабостям плоти. Может, ему позволят уйти без шума. Наоми, конечно, тоже придется все рассказать, но она женщина просвещенная. Она участвовала в кампании по защите прав гомосексуалистов… Может статься, откровенный рассказ о его поведении с Буллом окажется необходимым толчком к оживлению их поникших, сугубо брачных сексуальных отношений?

Но тут на другом конце игрового стола снова замаячило веснушчатое лицо Булла. Он раскраснелся от пива, и сосуды расширились, как бывает от физических нагрузок или их предвкушения. Хлопать на него глазами было все равно что хлопать ему же в ладоши — что в лоб, что по лбу. И тут Алан снова испытал всю животную притягательность этого запретного плода. Он вспомнил тугую, состоящую из множества компонентов невообразимую сексуальную привлекательность его последнего совокупления с Буллом. Решительность его покинула. Она сникла, пригнулась, съежилась и растаяла, как брошенный в огонь пакетик из-под чипсов.

Через полчаса двое мужчин упали в объятья друг друга в номере пять пансиона «Анкастер» (собственность миссис Терви). Миссис Терви удивилась, что Булл так рано вернулся из павильона де ла Ворр. Она абсолютно верно пометила его как игрока в регби и полагала, что вечером он будет крепко бухать и до рассвета не вернется. Кроме того, ее удивило и даже вызвало некоторое подозрение присутствие Алана, который меньше всего походил на игрока в регби. Но она вполне успокоилась, когда мужчины спросили, нет ли у нее колоды карт и не могла бы она ее одолжить. Колода нашлась. И доска для криббиджа тоже. Мужчины были довольны чрезвычайно — хозяйка тоже. Она уже двадцать лет содержала пансион и не знала ни одного игрока в криббидж, заподозренного в аморальном поведении.

Так и прошел этот долгий уикенд. Днем Булл играл в регби, а ночью занимался любовью с Аланом. Под утро Алан гнал свой большой черный автомобиль через светлеющие поля и леса Южной Англии в Уинкантон. Смуглое красивое лицо его стало еще темнее, под ясными глазами проступили фиолетовые тени. Он был на грани нервного срыва, но остановиться уже не мог.

В субботу вечером они встретились в укромном баре «Старый корабль» на набережной в Брайтоне. Когда Алан вошел, Булл, позабыв стыд, ревел над стаканом шерри. Алану пришлось двадцать минут уговаривать его, чтобы он рассказал, в чем дело.

— Матч шел как нельзя лучше. Дэйв Джиллис с ходу забил два гола, и пару атак мы перехватили, просто навалившись толпой. Я, наверно, ни о чем не думал, я опоздал в раздевалку и долго не мог найти выход на поле. Вся команда была уже в сборе. Думаю, я просто не успел проверить свой наколенник…

Команды встали в стойку на вбрасывание. Булл почувствовал, как голова центрального нападающего Джиллиса уперлась ему в бедро, услышал шумное «уф» Машера Мотрона, восьмого номера «Странников», который втиснул голову меж окаменевших ляжек нападающих первого ряда. Шестнадцать мужчин уперлись друг в друга, шестнадцать пар глаз рассматривали газон в ожидании вбрасывания, тридцать две ноги подергивались от напряжения, тридцать две бутсы готовы были взрезать поле.

— Алан, это было ужасно. Раньше я об этом никогда не задумывался. Я никогда не воспринимал борьбу за мяч как сексуальное проявление, а ведь так оно и есть. То есть куча мужчин, все обнимаются, все в состоянии напряжения. А потом в толпу влетает мяч, как… как… — Булл не мог подобрать слов, но Алан уловил его мысль. — Короче, при вбрасывании мяч попал прямо мне под ногу, я со всей силы ударил по нему правой и тут почувствовал, как у меня сползает наколенник…

Булл в ужасе посмотрел вниз. Бандаж валялся в грязи. Подколенная впадина была обнажена полностью. Зажатый в таком положении посреди схватки за мяч, он не мог двинуться с места. И тем не менее он смог оглянуться и увидеть искаженное ужасом лицо Машера Мортона, восьмого номера «Странников». Буллу не пришлось гадать, что именно увидел там Машер.

— И что ты сделал? — шепотом, одними губами спросил Алан.

— А что я мог? — отрезал Булл, и Алану стало ясно, что часть вины его любовник склонен перекладывать на него. — Пришлось приладить бандаж на место, натянуть наколенник и играть до финального свистка.

— А Мортон? Он что, ничего не сказал?

Во всей этой истории был один счастливый момент. Мортон крепко бухал. В принципе в «Странниках» он был бухарик номер один. Он имел склонность смешивать напитки в невероятные заворот-кишечные комбинации: портвейн с джином, бурбон с вермутом, пиво с водкой. Мортон видел булловское влагалище, однако тем же утром на рассвете он видел, как некий оборотень пытался украсть его нижнее белье. Мортон был поражен. Он удалился в раздевалку с мыслью, не пора ли уже и подзавязать.

Когда после матча в душевой собралась вся команда, над ним стали добродушно подшучивать. «Машер говорит, что видел пизду под коленкой у Булла. Ха — ха-ха!» «Вчера ты опять принял один за всех, а, Машер?» «Покажи ж нам свою мохнатку, Джон, старина!» Непристойностям не было конца. Булл удалился шокированный, однако тайна его осталась неприкосновенной.

— Не знаю, буду ли я играть завтра. Они могут вспомнить. Меня уже спрашивают, почему я не тусуюсь по вечерам. Понимаешь, это на меня не похоже. Обычно я очень общительный, веселюсь вместе со всеми.

Однако это был еще не конец. И пока Алан вытягивал из Булла остатки его печальной истории, он все явственнее понимал, насколько его отношения с Буллом стали похожи на его же брак. Когда Наоми из-за чего-то расстраивалась, случалось то же самое. Алану приходилось подолгу вызывать ее на откровенность, издавать правильные сочувственные шумы, прежде чем она выкладывала ему то пустячное происшествие, какое-нибудь непредвиденное затруднение, которое заставило ее лить потоки слез.

— Ужасный был день! — Булл снова разнылся. Верхняя губа его неприятно поблескивала капелькой сопли, покрасневшие маленькие свинячьи глазки впечатление не улучшали. — Когда ты уехал сегодня утром, я позвонил своей подружке в Лондон. Я хотел договориться сходить с ней куда-нибудь сегодня вечером…

— И она отказала? — не удержался Алан.

В голосе Булла зазвучал металл.

— Что ты хочешь этим сказать? Что я не могу нравиться женщинам? Ты это хочешь сказать?

— Да нет же, успокойся, Джон. Конечно же, я не имел в виду ничего подобного. Просто нужно соразмерять возможности, хорошенького понемногу.

— Да ладно, я думаю, тебе и об этом можно рассказать. В конце концов, у меня больше и нет никого…

И Булл пошел рассказывать, как Дженифер отказала ему, да вдобавок еще как бы вскользь, а на самом деле намеренно, упомянула, что она заняла место Булла на его прежней работе. Кроме того, она весьма прозрачно намекнула, что именно благодаря ее вмешательству Булла уволили. Булла выпотрошили по полной программе. Однако Алан не слушал рассказы о Дженифер, о работе, об их неистовых напольных совокуплениях, об ее идиотских взглядах и покровительстве Раззы Роба. Из всего вышесказанного он вычленил лишь одну фразу. Фразу, которую Булл имел неосторожность произнести: «В конце концов, у меня больше и нет никого…»

Эти слова застряли у Алана в голове. И оставались там, когда он на рассвете гнал по прибрежному шоссе по дороге в Саутгемптон. Потому что он знал: это правда. Булл рассказал ему о своих родителях, которые, выйдя на пенсию, переехали в Португалию, чтобы встретить старость за игрой в гольф на Альгарве. И как однажды, вылезая из тележки с клюшками для гольфа, его отец нашел свой конец. Как он споткнулся, покатился по безупречно зеленому газону под горку, дернулся раз-другой в агонии и умер в канавке. Булл почти не общался с матерью, она вышла замуж за председателя клуба. Ни братьев, ни сестер у него не было.

Мое слово против его слова — вот что вертелось в голове у Алана. Ухоженными пальцами он принялся выстукивать ритм этой речевки по рулю. Слово мое против слова его — больше тут нет ничего. Если он проболтается, я буду все отрицать. Зачем сверхчеловеку погибать от злого фатума, да еще так! Я должен быть выше этого, преодолеть это.

И хотя он еще раз разделил с Буллом ложе в отеле «Краун» в Шорхеме, мысли его уже были далеко. А когда они расстались и поодиночке отправились обратно в Лондон, в намерения Алана уже не входили какие-либо встречи с Буллом. Даже испытывая приступ острой душевной боли, и не однажды, а всякий раз, когда проходил мимо спортивного магазина, или игрового поля, или видел мальчугана, возвращающегося из школы, за плечами которого вздувался от перепачканной формы спортивный рюкзак, он не давал слабины. Свою страсть Алан воспринимал без иллюзий: королевна прыщавого порно, вырядившаяся в фальшивый и пышный наряд любви.

Обыденная история, скажете вы, эта печальная история Булла. Бедняга Булл. Поматросили и бросили. Ничто не ново под солнцем, наш чувственный красный карлик уж видел все. Мы растем в болезненном предвкушении любви, романтической страсти. С самонадеянной радостью мы ощущаем уникальность своих чувств в бескрайнем эмоциональном потоке. Однако в этом и состоит чудовищная насмешка — со временем именно этот бескрайний поток начинает казаться нам утомительной галиматьей, скучной чудовищной бессмыслицей. Мы живем, оградив себя холодной стеной деланой вежливости, присущей обитателям мегаполисов: «Не спорю, ты интересный человек»; кажется, мы телепатическим лучом выхватываем товарищей по несчастью, у которых единственные в своем роде страхи и надежды и даже некая проницательность. «Но только не сегодня, пожалуйста! Отзынь!»

Итак, в свете всего вышесказанного можем ли мы винить Алана? Или, если выразиться точнее, станем ли мы утруждать себя обвинениями в его адрес? Станем ли мы сожалеть о Кришне Найполе, который, после отъезда Булла и Алана в Лондон, так и не выбрался из силка полиморфных извращений хозяина кебаб-бара в Уинкантоне? В неоновом свете морозильной камеры на плиточном полу ерзал и подрагивал трехслойный секс-бутерброд. Внизу распластался белый пудинг подружки куроеба, которая отсасывала у Алана. По ней, как горячая подливка по сливочному мороженому, растекалось вскормленное на птичьем зерне тело Тересия. Сверху, корчась в безумии и страхе, извивался и скакал на широкой греческой спине порочный доктор, больше всего походивший на сатира, кем он, очевидно, и являлся. А может, и нет. Ведь вместе с разочарованием, о котором шла речь выше, мы выбросили за борт и способность судить отношения других людей. В этом мире, где все безумны, но никто не виноват, всем отлично известно, что перст указующий рано или поздно обернется назад.

И давайте, прошу вас, без отвращения посмотрим на сцену возвращения: в понедельник вечером Алан вошел в дом с террасами, который называл своим. Конечно же, его еще мучит тревога, он еще должен сообщить о своем решении Буллу. Он понимает, что за этим последует тяжелый период, когда Булл, который все-таки вроде как журналист, раскроет свой большой рот. Но Алан знает: он в состоянии вынести все это, потому что, в сущности, он человек семейный. Смотрите, как он открывает дверь ключом, задвигает черный дипломат за вешалку в прихожей. А вот и Сесиль топает ему навстречу на пухленьких ножках. Алан сгребает ее в объятья и целует в липкую щечку. А вот и Наоми, она преданно смотрит на мужа. На плечах полотенце — она только что из ванной, от нее приятно пахнет. Они все приятно пахнут и жмутся друг к другу. Наоми решает, что теперь самое время сказать Алану, что она снова беременна.

Булл и «Странники» выпивали на прощанье в придорожном ресторанчике. Зажатый меж пластмассовых перегородок и игральным автоматом, оперативная память которого была много больше и эффективнее, чем у содержателя заведения, Булл пытался спасти хотя бы что-нибудь от его отношений с товарищами по команде.

— Меня и вправду подкосило это увольнение, — уже в энный раз говорил он Дэйву Джиллису. — Сейчас спад, и найти халтуру совсем непросто.

— Да знаю, Джон, знаю, — раздраженно отвечал Джиллис. После того как Булл вел себя в этом минитурне, он предпочел бы, чтоб его вообще выкинули из команды. В конце концов, в любительском регби общение с товарищами по команде не менее важно, чем сами матчи. У Джиллиса Булл всегда вызывал подозрения. Уж слишком он был добренький, открытый да дружелюбный. Джиллис нисколько бы не удивился, узнай он, что Булл — пидор. — Но где тебя черти носили? Мы отлично проводили время. Это, пожалуй, самое успешное турне из всех, что мы смогли припомнить, а ты каждый вечер куда-то съебывал после пары кружек.

— Да, че уж, Дэйв, придется мне кое в чем сознаться. Я тут познакомился с одной пташкой. (Буллу невероятно легко удалось мысленно поменять на Алане одежду и побрить ему ноги. Получилась весьма соблазнительная дамочка). Ну и, в общем, замужем она.

Джиллис даже удивился, что у него отлегло.

— Так чего ж ты молчал? Черт возьми, как будто мы не понимаем! Эй! Парни! Малютка Джон нашел тут запретный плод на стороне. Вот почему он срывался куда-то все турне.

Призванные к вниманию «Странники» дружно загоготали. Крупные, уверенные мужчины в блейзерах. Булла принялись нахваливать за его атлетизм, за то, что, протрахавшись всю ночь, он еще на поле выдавал столько результативных подборов и подач. Его похлопывали по спине и дубасили по плечу. Булла снова окутали густые пары мужского братства, и он почувствовал себя жуликом и монстром. Еще пару часов он не мог уехать в Лондон.

Дорога была ужасно утомительной. После выпивки, регби и перекошенного секса, которым он занимался с Аланом последние три ночи напролет, Булл едва выполз из метро, поднялся по улице и с большим трудом вскарабкался по лестнице домой. Пошатываясь, он ввалился в квартиру, прошлепал по коридору в спальню и бухнулся на кровать. Раздеваться не было сил. Он ждал забытья.

Но оно не приходило. Булл чувствовал, как в животике плещется пиво. Наверное, надо пойти отлить перед сном, подумал он, и поднялся с кровати. Уже стоя, он почувствовал, как тяжесть в животе сменяется тошнотой. Он дернул по коридору, но не успел добежать до ванной, как рвота хлынула изо рта. Булл подтирал ее, опустившись на колени, и размышлял, отчего это его тошнит. В пабе он выпил пинт пять — шесть, не больше, в любом случае, не столько, чтобы блевать. И тут подкралась разгадка, оставив приоткрытой дверь в тот мир, ту скрытую его природу, существование которой он с таким успехом отрицал последние несколько часов.

Теперь он знал, что причина тошноты вертелась вокруг других частей его тела, тех органов, на которые пиво не имело никакого влияния.

Булл разделся и снова встал в полный рост у того зеркала, где все началось, изогнувшись, чтобы получше рассмотреть свое влагалище и все, что вокруг. Булл хорошо понимал, что нога его теперь представляла собой отдельную биологическую единицу. Месячные, начавшиеся в каморке Рамоны, прекратились через 24 часа. В тот вечер, когда Булл встретился с Аланом в павильоне де ла Ворр, он добавил смущения, сообщив, что «у него красный день календаря», когда они спешно стягивали с себя одежду в тесных пределах пятого номера. Сама мысль, что у Булла могут быть месячные, вызвала у Алана смех, даже когда ему показали засохшие и затвердевшие клочья ваты. Он весьма подробно объяснил Буллу, что его влагалище являлось независимым органом, лишенным естественного окружения. Он указал Буллу на полное отсутствие уретры и на то, что влагалище, как цилиндр двигателя, закупоренный сверху, заканчивалось коленной чашечкой.

Действительно, с прошлого четверга Булл не чувствовал той необъяснимой дрожи, которая сотрясала его предыдущие два дня. Он решил, что его биология вышла из-под влияния луны, что, собственно, и произошло. Однако какое высокомерие проявил Алан: он предпочел наслаждение и даже не удосужился применить свои знания! Стоило ему лишь поверхностно осмотреть вульву, подмешать каплю дела в бочку потехи, чтобы ему все открылось. А дело было в том, что женский мини-организм булловской ноги работал в полном объеме. Он был весь сжат и перекошен, как у карлицы, и тем не менее работал он идеально. У Булла была шейка матки, яичники, трубы. Лоно, в конце концов, которое, когда до него дошло, что спазмы в икре, возможно, имели иное происхождение, нежели мышечное переутомление, стало разбухать, выказывая биологическую перегруженность.

В следующую минуту Булл уже сидел за рулем своей машины. В Западном Хемпстеде открыта круглосуточная аптека, где он сможет купить тест на беременность.

Булл скорчился в узком пределе туалетной кабинки, и лицо его исказилось, как в зеркале смеха, когда голубенький раствор в пластиковой мензурке стал ярко-розовым.

Вот так. Соблазнили, оговорили, обрюхатили и в кусты. Вот теперь-то и пришло время Алану Маргулису проявить свою добросовестность. Настал час вложить Доброму Доктору деньги (а это должно было стоить кучу денег, если, конечно, он не решился бы сделать все самостоятельно) туда, куда он так недавно и так сладостно прикладывался устами. Вернувшись в машину, Булл с бешеной силой вцепился в руль. Он чувствовал, что легко мог бы вырвать его из рулевой колонки и выбросить в окно, если бы ему не надо было ехать к своему обидчику.

Булл знал, где живет Алан. Дурачина, он упомянул свой адрес походя, когда однажды ночью они валялись и вяло обсуждали падение стоимости закладных и кризис процентной ставки. И вот Булл быстро добрался туда, припарковался и спрятался за бирючиной, растущей в крошечном садике перед входом, так, чтобы видеть, что происходит в кухне, а его бы оттуда видно не было. Он заглянул меж полосок жалюзи и увидел своего любовника и его жену — свою соперницу.

Они пили шампанское. У Алана всегда была припасена бутылочка в морозилке на случай особо приятного сюрприза, это был как раз тот случай. Они с Наоми всегда говорили, что хотят завести большую семью. Они прекрасно осознавали, что, даже если миру не нужно так много детей, планете необходимы дети, воспитанные такими добросовестными и преданными людьми. И так как очевидно было, что они принадлежат именно к таким людям, на них лежало вроде как некое обязательство превысить в этом аспекте средний показатель.

И с этой новой жизнью Алан мог начать все сначала и для себя. Он поднял бокал и выпил за Наоми, впрочем, как и за себя. (Мы уже говорили об ужасных внутренних монологах, которые имел обыкновение произносить Алан. Это был отличный повод для подобного словоизлияния.) Перед взором счастливого отца мелькали еще странные видения, но постепенно они размывались. Он знал, что со временем, когда он совладает с яростью Булла, они исчезнут вовсе. Он внимательно рассматривал приятные черты своей доброй женушки. Так вот откуда у нее этот яичный запашок. И тут Алан понял, что теперь, когда он узнал о ее беременности, его физическое отвращение ослабло. Он даже мог представить, как они занимаются любовью. Может быть, даже очень скоро. Может, сразу, как только допьют шампанское.

Спрятавшийся в садике Булл видел все. Он покачнулся — правую ногу свела судорога, а в левой неприятно набухло. По пухлым щекам его текли горячие слезы. Жгучий румянец опалил его лицо вплоть до рыжих корней волос. Он видел, как они улыбаются друг другу, как обнимаются, как целуются, как пьют шампанское. Ну откуда он мог знать, наблюдая эту трагически немую сцену, что это отнюдь не обычный вечер в семье Маргулисов. Значит, Алан наврал ему и про свой брак! Он говорил, что там все кончено, что к своей жене он ничего не чувствует, что, если бы не возможные последствия на работе, он бы съехал оттуда и стал жить с Буллом. И вот он кутит тут, и в глазах его мелькает тот самый огонек, который не раз уж видел Булл. Тот взгляд, за которым следовал псевдодеревенский акцент Алана, говорящего Буллу: «Ну, дорогуша, оборачивайся, што ли».

Булл пригнулся и выскочил из садика. Он был опозорен, ему было стыдно. Оказавшись на темной улице, он встал в полный рост и взглянул наверх, в сторону Арчуэй. Дуга тянулась через ночь. Единственный пролет обещал сладостное облегчение. Мост самоубийц.

Он припарковался на близлежащей улице и взошел на мост. Под ним электрические огни омывали Лондон низким напряжением. Свет был такой тусклый, что громадные размеры города казались неправдоподобными. Булл слышал его отдаленный рев, шелест ночи, последний вздох.

Перенести такое предательство он был не в силах. Все остальное, даже жуткую мысль о предстоящей слоновой болезни беременности, он был бы в состоянии вынести — но не предательство. Он не желал больше жить в мире, в котором находили убежище такие двуличные особы. Он схватился за старые бронзовые перила и приготовился перепрыгнуть их одним махом, как опытный прыгун с шестом (в конце концов, он действительно был неплохой атлет). Он был готов к встрече с ним или с ней. С тем, кто сыграл с ним эту злую шутку, кого он мог назвать своим создателем.

Но Булл не убил себя. Вместо этого он нашел на дне своего платяного шкафа отчаянно немодные штаны — бананы и, пряча в них беременную ногу, отлетел в Сан-Франциско.

Там, на Заливе, где даже солнце светит так, что недоверие отступает, и живут люди, более привычные к разного рода странностям, Булл выносил дитя их с Аланом любви. Родился мальчик, и Булл, склонный к номинативному атавизму, окрестил его Епископалиан.

Непомерные счета из клиники и еще более умопомрачительные суммы за молчание — все это более чем неожиданно полностью покрыл специальный страховой полис для игроков в регби. Это доказывает, что статистики страховых компаний сегодня работают по призванию — занимаются своим делом.

Если будете когда-нибудь проходить мимо парка «Армз Кардифф» — не то чтоб это было крайне оживленное место, — загляните в магазинчик спорттоваров, там еще продают сувениры — вещи знаменитостей. Вас встретит крупный рыжеватый мужчина, и, даже если вы вполне ясно дадите понять, что ничего покупать не собираетесь, рядом с этим простым обаятельным человеком с открытым честным лицом вы почувствуете себя как дома.

Даже не будучи валлийцем, Булл прижился, и местные считали его своим. Его спортивный энтузиазм и любовь к великой игре никогда не подвергались сомнению. Отсутствие матери, правда, вызвало кое-какие пересуды в спортивных кругах, когда он переехал в Кардифф. Но спустя несколько лет его крупный, смуглый и очень симпатичный сын Кеннет стал всеобщим любимцем и заводилой среди местных ребят.